Винченцо Инченцо
#РОМЕОИДЖУЛЬЕТТА В ДВУХТЫСЯЧНЫХ 43 секунды любви

В комнате стало темно, и белая поверхность компьютерного корпуса дышит человеческим пульсом, как кружок молока в зеркале от только что поставленной чашки. В этом холодном металлическом ящике, между материнской платой и процессором управления, несколько часов назад я зажал сердце, которое всё ещё кровоточило. Я сделал это для нас.

Ромео: – Ромео
СТАРТ/ Это окно – Восток, а Джульетта – это солнце.

Загрузить/ Через сорок три секунды

Джульетта, прекрасное создание, в нашей жизни есть фрагмент времени, который абсолютно мертв. Это время, которое требуется компьютеру для включения. Время, когда мы неподвижно стоим перед экраном, который постепенно окрашивается, и живем без веса, не имея возможности делать ничего, кроме как ждать.

Это время слишком долгое, чтобы его игнорировать, и слишком короткое, чтобы его не забыть.

Я верю в интуицию, Джульетта, и люблю давать волю своему разуму, даже когда логика говорит против него.

Ты когда-нибудь измеряла время, необходимое компьютеру для включения? Это 43 секунды.

Задумывалась ли ты когда-нибудь, сколько дел можно сделать за то время, что мы оставляем его неиспользованным?

Эти секунды – самая драгоценная кровь, особенно сейчас, когда Система забрала все время, которое у нас было раньше, и использует его исключительно для своих производственных императивов и иллюзорных обещаний.

За эти сорок три секунды я нашел трещину, чтобы вырваться из этого изгнания и вернуться к дыханию жизни, природе, любви, сексу и искусству. Для нашего существования нет других границ, кроме тех, в которые мы его заключили.

Мы можем дать свет мертвым вещам. Подумай об этом. Волновые движения

в воздухе могут стать звуками; плавающие частицы могут стать запахами.

Это случилось на рассвете много дней назад. В невинном свете этой комнаты, теперь такой виноватой, я думал о том, как вернуть море потерянных секунд с помощью бокала сверхъестественного терпения. Я собрался в попытке побыть в мире бесплатно в течение очень долгих мгновений, тех мгновений, которые никто никогда не предполагал использовать и которым мы все позволяем ускользнуть. Каждый день, скрупулезно, я бы улавливал то мертвое время, которое проходит от щелчка включения компьютера до полной загрузки иконок на рабочем столе, и я бы превратил его в жизнь, впиваясь зубами в жилы мгновений, которые Система еще не загрязнила.

Я бы играл, вспоминал, придумывал, любил. Я бы избежал смерти, которую они нам навязывают, и не потерял бы право удивляться.

Полет всегда рождается из восприятия боли и потребности вновь обрести любовь. Полет – это не бояться отключиться от сети и позволить своему разуму блуждать в неизвестных землях.

Я выдернул вилку, Джульетта, для самого невероятного путешествия.

Переместить / Система

Из этого окна всё кажется неподвластным времени. Когда включается компьютер, я вижу фрагменты машин, беззвучно поворачивающих за угол.

Я жду. Центральная панель ворот закрывает тела прохожих на тротуаре. Я вижу только их обувь, и по этой обуви я чувствую времена года. Я видел, как легкие сандалии знаменуют наступление лета, а крепкие кожаные ботинки, храбро выдерживают зимние лужи. Белые парусиновые кроссовки заранее нашептывали мне цвета и ароматы весны. Обувь рассказывает.

Этот двор представляет собой идеальный шестиугольник. Большие терракотовые горшки у входа, расположенные на шести ступенях лестниц, пристально наблюдают друг за другом, как безмолвные стражи; пропитанные смогом лавровые листья выживают среди мусора и окурков, забыв о природе, их кожа огрубела от послеобеденного безразличия.

Иногда молчание бывает упрямым. Летом, с открытым окном, я могу различить смыв унитазов, несколько дрелей, разрывающих воздух, щебетание соседей на проводах их интимного и бесстыдного белья.

Белые спутниковые тарелки поднимаются одна на другую, присваивая себе права в небе от имени своих хозяев.

Пропеллеры внешних корпусов кондиционеров вгрызаются в стены в этом остатке голубого цвета, вклинивающемся между зданиями, последний Эдем мира, погруженного в скуку.

Я никогда не видел, чтобы дети играли; они заняты в своих домах, перед экраном, который постоянно включен.

Дальше я помню: есть сад, где собаки мочатся и пасутся на запахи; небольшой бар, потом строительный магазин, школа, жизнь.

Вот что дает мне окно в этом моем изгнании: изношенную штукатурку и асфальтовые лохмотья. Но в этом маленьком горизонте я слежу за тобой сорок три секунды каждый день.

Все мое время свободы в эти двухтысячных посвящено тебе, Джульетта. Твои глаза Востока говорят мне о далеком мире, который так отличается от моего собственного.

Я вижу, как ты выходишь из подъезда, всегда торопясь, зажав сумку в руке, чтобы положить в неё ключи, а твои волосы бегут обнаженными навстречу миру. Я думаю о том, что под пристальными взглядами людей ты отличаешься от всех остальных.

Кто знает, сколько раз ты ускоряешь шаг потому, что кто-то на улице бросает тебе в спину привычную гнусную фразу: «Извини, у тебя есть минутка?»

В своих бесплодных речах люди всегда безответственно упускают время: извини, у тебя есть время, если я найду немного времени, я тебе позвоню, время идет, удели время времени…

Время… время … время – алиби для всех, для всего. Во имя времени мы ждем, прощаем, терпим, мстим. В идее времени правительства управляют надеждами людей, отцы обманывают себя благодарностью своих детей, все мы верим в скоротечность боли, какой бы ужасной она ни была.

Если бы мы только знали, что такое время. Если бы мы только знали, как его осознавать, как рассуждать о нем, как чувствовать его.

Я снова вижу себя ребенком, со сросшимися бровями и выбритыми наголо волосами; в школе-интернате каждые двадцать дней приставляли бритву к затылку, фиксируя меня, ставя на стул под большим потолочным окном. Я смотрел в сторону окна с колотым стеклом, выходящего во двор, чтобы не видеть, как мои черные локоны падают на засаленную плитку с цветами.

По другую сторону непрозрачного стекла, на игровой площадке, мои одноклассники весело бегали за мячом; они кричали в поту, возбужденные борьбой.

Расстояние между мной и другими детьми безжалостно увеличилось с первого дня, когда мама оставила меня у ворот школы с рюкзаком, который она нашла в подвале; во время переклички я наблюдал за остальными, у них была дизайнерская одежда и элегантные кожаные рюкзаки. Они собрались в небольшую группу и смеялись между собой, указывая на мой рюкзак и поношенную обувь на моих ногах.

В грохоте трапезной, после футбольного матча, одноклассники метались между столами, счастливые и взволнованные, с защитными щитками в руках, в потных и грязных рубашках, в тисках еще живой энергии; они давали друг другу большие толчки и громко смеялись, тщетно призываемые к порядку дворником, который прошел, проклиная тряпку на пороге.

Из тени своего стыда я восхищался ими – они были уверенными, сильными, детьми мира, бегущие быстрее меня. Сыновья нужного времени.

Я всегда загорался мгновением позже, Джульетта. Когда мои одноклассники собрались вместе, чтобы организовать вечеринку по случаю окончания учебного года, я пришел на мгновение позже, и для меня не нашлось места в спектакле. Когда я набрался смелости и подошел к Саре, молодой медсестре, у выхода из часовни школы-интерната, я появился через мгновение после того, как ворота закрылись, оставив меня дрожащим и пустым в этом темном коридоре.

Когда-то в Рождество героин забрал моего брата Меркуцио, я прибыл мгновением позже, когда все мои угрызения совести были напрасны.

Мгновение спустя – то же самое, что никогда.

Моя жизнь – это постоянная погоня за тем, чтобы вернуть этот момент, который все и вся украли у меня. Завтра, как и каждый день, все начнется сначала. В половине пятого в домах включат электричество. Загорится фонарь во дворе, возобновится гудение холодильника, и снова засветятся лампочки на всех выключателях. Они продолжают говорить нам, что отключение электричества в ночное время необходимо для хорошего управления энергопотреблением, учитывая сложную экономическую ситуацию в стране.

Дьявольская гонка технологий централизовала власть и способствовала созданию контролируемого общества, хотя и скрытно; они не только говорят нам, как одеваться, что есть или что читать, но и что любить, чем болеть, о чем плакать.

Мир становится все более одинаковым для всех. Анонимные и абстрактные, мы потеряли всякий человеческий смысл.

Когда ночью отключают электричество, в дальнем углу потолка загорается крошечная зеленая лампочка, похожая на сигнализацию от взлома. Она есть в каждом доме. Нам говорят, что это аварийный датчик, но никто не доверяет этому свету и никто не оспаривает его; никто не преодолевает порог страха, который он подпитывает. Страх скрытого контроля, страх перед Богом или самим собой, страх перед нашим самым глубоким страхом.

Возможно, этот проклятый свет – ничто, простое ожидание, возможно, это конечный пункт наших молитв, муки, от которых не избавиться, окончательный предел нашей выносливости.

Я включу компьютер и введу свой код ровно в пять тридцать. Всё будет идти как обычно.

5:30 утра: включение питания.

5:30:43: компьютер готов; введите код.

Я не помню, когда и как все это началось. Сегодня мы не занимаемся внутренним переосмыслением и никуда не направляемся. Сегодня мы не помним. Система передает идею о том, что то, что существовало, может быть полностью отринуто. Чем больше мы видим, тем меньше мы видим.

имя: Ромео

Ты даже не знаешь, кто я, чудесное создание.

Как и остальные художники, я живу в своем состоянии, вынужденный целый день работать за компьютером в стенах своего дома. Он преподносился как дар технологии, а вместо этого – смерть. Мы были изгнаны, или нас изгнали, я не помню. Наши клетки – это звенья, нет необходимости в цепях или средневековых прутьях. Даже будучи детьми, мы не думаем ни о чем другом, кроме как о наборе текста.

Происхождение неисправностей сложно отследить. Мы сами наслаждались этим, как бедные глупые Улиссы сети, потерпевшие кораблекрушение крушение в Facebook, Twitter, Instagram; сеть практически вернула нам утраченную смелость и любопытство, которые мы потеряли, и позволяет нам предлагать миру тот образ себя, который мы хотим; это она делает нас живой частью огромных групп друзей, заставляет нас участвовать во всевозможных мероприятиях. Она информирует нас, обучает нас, продает нам вещи. Как вчера мы обставляли наши квартиры, так сегодня мы обставляем наши виртуальные пространства.

Сегодня те, кто хотят знать, что происходит на улице, должны идти домой; те, кто хотят с кем-то познакомиться, должны замкнуться в себе и печатать. В сети любовь и дружба приручаются к изоляции, заменяя поцелуи и ласки тегами и html-кодами.

Но это иллюзия. Мы больше не общаемся, Джульетта.

Случайность – это роскошь, которую мы больше не можем себе позволить; новые программы корректируют судьбу, определяют ее, решают наши привязанности, теоретизируют совместимость. Наши сотовые телефоны – это сумасшедшие сейсмографы, сигнализирующие вокруг нас о возможной жизни, которая является дочерью двоичных вычислений, инженерной серендипичности.

раздел: переводы художественного послания.

Я работаю в разделе «Переводы художественного послания», перевожу лирические тексты всех времен и народов. Перевод означает девитализацию. Это операция «облегчения смысла». Постоянно, в каждый момент дня, на мой компьютер приходят тексты, по которым нужно провести девитализацию.

Система знает, что искусство опасно и его нельзя недооценивать. Тот, кто чувствует, что мир сейчас заходит в тупик, может захотеть оглянуться назад и найти в искусстве оружие восстания. Таким образом, мы стерилизуем пьесы, симфонии и книги. Мы высасываем первоначальную кровь из шедевров, чтобы привить им безвредную жидкость Новой Жизни. Позитивные ценности, приглашения к удовольствию, благополучию вместо бытия.

Никаких ограничений, никакого насилия, только постепенное ослабление восприимчивости вкуса, памяти и знаний в обмен на большое сиюминутное удовлетворение.

Последняя обсерватория, с которой всё ещё можно увидеть жизнь, рушится.

Все артисты сейчас работают в Системе. Чтобы не исчезнуть с площади, была проведена адаптация. Обязательный призыв при слишком большом количестве добровольцев.

В других помещениях, других зданий, в других городах, другие компьютеры, в этот самый момент исправляют картины, подшивают книги, пересобирают фильмы в соответствии с преобладающей логикой.

Манипуляции с изображениями изменили чувствительность икон. Идентичность, виртуальность и воспроизводимость рисуют новую парадигму знания.

Всё контролируется в сети, и оригинала больше не существует: ни выставок, ни библиотек, ни кинотеатров, ни стадионов. Видео теперь требует единственную точку наблюдения.

Нет постоянства и, следовательно, нет опыта; всё текуче, без тела; игра, эмблема ручных навыков и физической силы, растворилась. Посредники исчезли, а вместе с ними и товары.

Приходит искусство евнуха. Жизнь евнуха ждёт его.

Итак, моя Джульетта, я стою перед этим электронным квадратом, который гудит весь день. Моё внимание должно быть постоянным, даже мои физиологические потребности осуществляются при включенном компьютере; я не могу прекратить работу, за мной всегда кто-то наблюдает.

Каждый из нас занимался самонаблюдением, отслеживанием самого себя. Это компьютеризированное архивирование каждого нашего повседневного действия, которое должно повторяться более или менее зеркально. Это компьютерное архивирование каждого нашего ежедневного действия, которое должно быть повторено более или менее в зеркальном отражении. Цель состоит в том, чтобы максимально использовать результаты работы и свести к нулю те части, которые Система считает дисперсионными.

Моя ссылка, «Мантуя Ромео», – это старый ПК Pentium 4.

Но я, чудесное создание, нашел щель, чтобы выбраться.

пароль: балкон.

Да, балкон. То, что находится в подвешенном состоянии и не имеет места, что больше не является землей и еще не является небом. Где двое молодых людей обещали друг другу любовь, скрытую от всех врагов. Где Ромео поклялся быть ценой небытия. Так я назвал эти сорок три секунды, этот трепет стрелки на циферблате, когда Система не может нас контролировать.

Вот куда я хочу привести тебя. Именно здесь я хочу обратиться к тебе.

Связанный / Одиночество китов

Думаю, ты заметила, что я тайком наблюдаю за тобой на рассвете через запотевшее стекло моего окна.

Успокаивающие тени балконов и голубые отблески телевизоров обрамляют твои нежные жесты. Такое великолепие заставило бы другие звезды исчезнуть, как дневной свет заставляет исчезнуть лампу.

Более интимный и горький свет рисует твой профиль на маленьком бетонном стеклянном окошке в ванной комнате. И вот ты появляешься в своей спальне, на кровати, надевая тяжелые носки, ножками крутишь педали в воздухе. Ты позволяешь своим волосам соскользнуть на бок, когда кусаешь цветочную резинку для волос.

Есть красивые женщины, которые знают, что они красивы, и это обедняет их. Ты, Джульетта, игнорируешь свою красоту, красота выпадает из твоих рук, пока ты рассеянно играешь с прядью волос за ухом или складываешь кухонные полотенца над раковиной.

Как затаившийся пользователь, подключенный к чату, который просто слушает в темноте, в течение сорока трех секунд я участвую в приятном диалоге между тобой и вещами. Мое безмолвное существование дышит в апноэ, под дождевым потолком мои пульсации робко шепчутся о запотевшее стекло окна. Комната за моей спиной погружается в темное и теплое оцепенение. Затем, подобно подводному течению тёмного моря, оно отступает, оставляя меня на краю пропасти, в то время как компьютер загружает данные с асинхронным гудением. Нежный мост любви пересекает двор к тебе в индиго времени, которого не существует. Весь двор поглощен вашим образом: сушащееся белье, провода антенн, горшки на балконах – все исчезает в тебе. В полумраке все дворы мира сходятся на твоём лице, и мы остаемся одни. Я, лишенный мира, и ты со всем миром внутри тебя.

Мое желание – это отчаявшаяся ночная птица, ломающая свои крылья о рану света. В этой комнате, которая теперь является моей камерой, я чувствую, как жизнь проходит по моему позвоночнику, и я не сдерживаю слёз. Каждый рассвет я выбираю твоё тело, твоё лицо, твою грацию.

Ты гасишь свет в комнате, и этот твой последний образ впивается ногтями в мое сердце, оставляя свой теплый отпечаток внутри меня.

Я бы хотел прижать тебя к себе, защитить, подарить тебе ту нежность, которую я никогда не получал.

Когда начинается день, ты ложишься спать, а я чувствую, как астма жизни распространяется по моей груди, очень сладкая и бесконечная боль, которая выходит на поверхность и накаляет моё одиночество.

Потому что мы все одиноки. Ты тоже одинока, Джульетта. И ты не можешь почувствовать любовь Ромео.

Наше одиночество – это одиночество китов. Как и мы, эти чудесные млекопитающие пытаются передать друг другу любовь, но их ультразвуковые сигналы сбиваются и теряются в воздухе и воде, загрязненной тысячами магнитных волн и бесконечными акустическими кодами; знаешь ли ты, что, полагая, что они больше не нужны, они позволяют себе умереть?

Джульетта, Ромео не хочет умирать.

Папка / Луна Магритта

Монах Лоренцо верит в это.  Он убежден, что я могу спасти себя сам. Он говорит, что велика та добродетель, которая заключена в травах, растениях, камнях и их сокровенных качествах.

Я пытаюсь отвлечься, жидкость от инъекции, заполняющая вену, причиняет мне боль от боли, на глаза наворачиваются слезы. Монах Лоренцо открывает окно; меня охватывает страх, что всё, что существует снаружи, исчезнет, что, поток воздуха унесёт видение тебя, как если бы твоё присутствие было частью стекла, застрявшего внутри рамы, а горячее моё дыхание нарисовало его на поверхности. Я ненавижу улыбки монаха Лоренцо, которые выступают на его лице только для того, чтобы приукрасить ложные надежды.

«Становится лучше, определенно, становится лучше». Лучше, чем что? Гематологические показатели говорят сами за себя. Если уровень гемоглобина не падает до значений от 7,5 г/дл и 9 г/дл, или количество нейтрофилов не достигает значений от 0,75 x 109/1 и 1,0 x 109/1, суточная доза Ретровира не может быть уменьшена. Короче говоря, мой костный мозг не восстанавливается.

Монах Лоренцо с силой двигает эти холодные провода, которые являются моими ногами, поднимает меня, заставляет пить таинственные зелья. Он говорит быстро, шепотом.

Официальная медицина больше не понимает меня; я вверяю свою жизнь этому монаху и его ядам.

Начинается массаж – единственное время, когда я могу отрешиться от себя; я чувствую себя изнеженным, умиротворенным. Пока монах Лоренцо здесь, враг, как дьявол на пороге церкви, не сможет продвинуться вперед. Дьявол. В коридорах интерната он маскировался под иезуита. У него был синий галстук директора, густые щетинистые усы смотрителя, волосатые родинки, как у матери настоятельницы.

Я вижу себя со спины в общежитии интерната, стоящим на коленях перед изголовьем кровати и читающим вечерние молитвы. Двухъярусные кровати, пол, выложенный плиткой, этот кислотный желтоватый свет. Я прищурился, чтобы определить местонахождение сердца в моей груди, как поле силы, стремящееся к величайшему Божьему приёму. «Я не попаду в ад, – повторял я про себя, – я не попаду в ад!» Свет в комнате внезапно померк, и чьи-то тяжелые ботинки ушли вместе с моим спокойствием. Комплиментарные голоса и зловещие улыбки перескакивали между кроватями, скрип пружин, шелест простыней в темноте множились; Тебальдо, старший из мальчиков интерната, заставлял меня совершать акт мастурбации каждый вечер, угрожая вилкой, украденной из трапезной; я пытался думать о своей руке как о чем-то другом, кроме себя, в то время как я ускорял это навязчивое движение вверх и вниз по его органу.

Я с тревогой следил за учащением его дыхания, на слух запоминая удары наизусть, пока крючковатый нос Тебальдо указывал на потолок в поисках концентрации, которая даст ему последний толчок для взрыва наслаждения. Он подул нижней губой на свой ржавый хохолок и напряг все нервы, злобно положив руку на мою руку, чтобы улучшить движение и управлять напряженным моментом эякуляции. Много ночей, повторяя это действие, я думал, как хорошо было бы засыпать без страха и о том, каково будет его семяизвержение. Это жидкое, смешанное и плотное тепло, вторгшееся в мою ладонь, в отвращении и дискомфорте, было моим освобождением до следующей ночи. В ночь, когда они обнаружили нас, наказали обоих. Тебальдо больше не удовлетворялся тем, что он всегда просил от меня, и хотел, чтобы я взял его член в рот. Я уронил стул и кувшин с водой, чтобы привлечь внимание надзирателей. Они вывели нас в нижнем белье из общежития, на первом этаже, под большую лестницу, ведущую на верхние этажи.

«Вставай!» – прокричал директор. Чрезмерно идеальная козлиная бородка и беспокойная челка, остановленная жиром, внушали ужас. Его голос был таким же резким, как и его злобный профиль. Он постоянно призывал учителей отдавать предпочтение науке, цифрам и порядку, и не возиться с дьяволом литературы.

Я помню день одиночного заключения в темноте подвала после того, как меня поймали за игрой на пианино в восьмиугольной комнате без разрешения. Они закрыли мне руки крышкой, кричали на меня, что я здесь, чтобы начать научные исследования, а не заниматься легкомыслием. Они жестоко ориентировали мою учебу, борясь с моими художественными устремлениями.

Взгляд директора теперь был прикован к точке за моим лицом, где в его глазах накапливались напряжение и ненависть. Я пытался перевести взгляд на себя, умоляя его о пощаде. Под этой лестницей больше не было ничего человеческого. Как акула, уже почуявшая запах крови, директор медленно кружил вокруг меня, пряча орудие наказания за спиной; его садизм никуда не спешил. Это ожидание причиняло боль; оно давало мне время подумать о боли, которую мне придется пережить.

Первый удар металлического прута пронесся по моей спине, как поток раскаленного свинца, и, хотя я был готов принять его, почувствовал, что вены в моей голове взорвались.

«Позор, позор!» – закричал он своим едким голосом, который отскакивал от пустых стен комнаты.

Второй удар рассек мне ухо и вонзился в щеку с такой силой, что на долгие мгновения лишил меня слуха; я читал крики режиссера между зубами, как в немом кино; он кипел от злости и потерял от усилий безупречную прядь хохолка, которая теперь плясала на его разъяренных бровях. «Свинья! Свинья!»

Третий удар хлестнул меня по бедрам, и я почувствовал, что палочка осталась в моей плоти; жгучие слезы хлынули мне в рот, и с земли я увидел, что плечо моей рубашки пропиталось от крови.

Я чувствовал больше; внизу я невольно возвращался к жизни. Толпа вокруг меня становилась все ближе. Последующие удары усиливались с истерической жестокостью, но я уже не слышал их, теперь я был глух к своему кричащему телу; в конце дортуара я увидел молодого иезуита со скрещенными руками в перчатках, возможно, надеющегося на кровь причем, что каждый удар будет последним. Я позаимствовал его взгляд, чтобы выглянуть из себя и отчаянно пытаться отстраниться от этой боли и печали.

У меня несколько дней держалась высокая температура. Внимание педагогов и психологов всё плотнее охватывало меня, меня систематически допрашивали, давали дополнительные задания и часы, наблюдали за мной. Но пока все следили за моей спиной, я также чувствовал себя защищенным от возможного возмездия со стороны Тебальдо и его друзей, от зла и дьявола. Как и в этот момент, дьявол не продвигался вперёд.

Я выглядываю наружу; твои окна закрыты. Где будешь ты, моя Джульетта, которая не знает, что она моя.

До того, как ты появилась в моих сорока трех секундах свободы, я боролся изо всех сил, чтобы не быть раздавленным, пока у меня не выросли крылья, те крылья, которые теперь позволяют мне взлететь на твой балкон.

Ты не представляешь, сколько жизни я придумал, чтобы не умереть.

Каракули, вздох, рифма.  Они не были просто наивной сатирой. Полёт начался без моего ведома.

Неосознанно я восстанавливал жизнь. Жизнь, возникающая из немыслимого, из безумной перспективы, как луна в «Белой странице» Магритта, которая выходит перед деревом, а не за ним, на естественном месте небесного фона.

Эти несколько секунд, в течение которых жесткий диск обрабатывает и выводит информацию на монитор, стали временем для небольших забот о моем здоровье: ложка меда, немного гибкости, благотворный массаж третьего глаза, той точки в середине лба, та часть моего тела, которую ласкала Розалина.

Розалина была молодой матерью с чувственных и бедных пляжей Бразилии. Она была репатриирована, как и все нежелательные люди. Она также была нежеланной, предназначенной для бесконечного путешествия всех тех, чья родная культура была стерта Системой и отринута новой культурой.

Как Монтекки и Капулетти Система разделила нас на одобренных и отвергнутых.

Я встретил её в первый же вечер, когда покинул школу-интернат. Мученичество после стольких лет закончилось.

Моя диссертация по анатомическим трактатам Декарта стала концом утомительного и нежелательного путешествия; от классических медицинских текстов Галена, Мондино, Авиценны вплоть до самых смелых современных теорий, мышцы, нервы, кровеносные сосуды, органы, связи и подвижность были моим хлебом насущным.

Я знал всё о человеческом теле и ничего не знал о себе.

На протяжении многих лет в беспокойстве, которое поддерживало меня, я прятал в набивке матраса все мои творческие амбиции: рисунки, музыкальные идеи, стихи.

Они узнали и сожгли всё.

Ворота колледжа медленно закрылись за мной, скрипнув всеми своими ржавыми шарнирами, и я оказался на улице. После грохота наступила тишина. Мой брат Меркуцио ждал меня на выходе. Он крепко обнял меня, а потом сказал, что ему нужно бежать и мы увидимся позже.

В моем кармане лежали деньги, которые я заработал на нескольких диссертациях, заказанных моими одноклассниками.

Я бродил по городу в ленивой полудреме; это был мой первый день свободы, и у меня не было желания возвращаться домой.

Свежий воздух смыл закат, и облака стали лиловыми и пурпурными. Опустились ставни на витринах магазинов, и настроение людей испарилось.

Контейнеры были переполнены мусором; грязные и тенистые аллеи чувственно ласкали мой затылок и ноги, после стольких жестоких и асептических гигиенических процедур.

Моча, а не ладан, тряпки, а не священные одеяния.

Темное небытие мягко засасывало меня, как в детстве, когда я отпускал руку матери в супермаркете и тайком, в агонии очень сильного возбуждения, пробирался под юбки манекенов, чтобы узнать пол женщин.

Я сказал себе: «Я доберусь до той заброшенной карусели, а потом вернусь»; но я несколько раз менял свою цель; резкий и нежный запах жизни пронизывал меня, что-то божественно человеческое, в котором я хотел бы навсегда потеряться; в то время как послеполуденное солнце болезненно исчезало из моей плоти в облегчении благословенных слез, я был жив; последний фонарь, мёртвые пути станции, пригородные переулки, набитые viados, пока я не заблудился, как, возможно, хотел. Разбитая и предчувствующая луна смотрела на меня с трепетом; тайное объявление дождя размыло последний рой автомобильных огней. Ни один ветер до сих пор не вызывал во мне таких искренних эмоций. Я колыхался между занавесками вечера.

Другие занавески заполонили мое детство. Я помню исповедальню XVII века в школе-интернате, тяжелую красную ткань и решетку, которая искажала лицо моего исповедника.

От этого допроса, который раздавался в нескольких сантиметрах от моего лица, исходил тошнотворный гнилостный запах; на доске или на коленях инструмент всегда был один и тот же: воспитание в страхе. Да, Джульетта, страх.

До конца изнурительной учебы, похвалы и завершения моего религиозного образования, не было другого императива.

До того вечера.

Когда у меня покалывало в ногах, а сердце застряло в горле, я позвонил в колокольчик на двери под вывеской Top Benessere.

Розалина медленно открыла дверь, прячась в пробивающемся свете. Ее смуглая кожа блестела между складками белого халата. Между прозрачными пластиковыми пуговицами вздымались выемки её пышной груди.

Последняя пуговица, заправленная в петлицу, была чуть ниже белого треугольника ее трусиков. В тот момент началось мое отчаянное и бессонное путешествие в сексуальность; с той ночи моё любопытство стало одержимо прорастать и пронизывать каждый, даже самый незначительный сигнал, диктуя свою лексику каждому моему намерению. Сканирование географии неизвестного тела стало для меня первой молитвой, обращенной не к Богу, первым способом пройти как можно дальше за кратчайшее время. Освобождение, осуждение, крайне необходимый вдох.

Мы посмотрели друг другу в глаза, Розалина и я, и в этом взгляде мы, такие разные, обнаружили, что мы похожи. Как и я, она убегала от чего-то и от кого-то.

Я лежал на животе на кровати, голый, в контакте с бумажной салфеткой, которую Розалина сорвала с валика на стене, крепко затянув его после того, как измерила её длину на глаз. С этой позиции я мог видеть алюминиевую корзину, полную скомканных салфеток, и мне казалось, что среди этих складок скрываются мурашки предыдущих клиентов.

Розалина нежно ласкает мой третий глаз.

Сладкое ощущение, давление мягкое, как духи. Прикосновение мягче, чем рука. Впервые мне не нужно было дарить ласки, я их получал.

Круговые движения производятся на моей спине быстро и решительно – ритуал, повторенный наизусть, кто знает, на скольких телах.

Однако через несколько мгновений руки Розалины скользят по моему телу с другим давлением, и ее движения становятся медленнее; она более легко проводит кончиками пальцев по шрамам, которые мне нанесли мои начальники в интернате, я чувствую ее деликатность и уважение, когда ее маленькие черные пальцы обводят их. Меня охватывает тёплое возбуждение, и я чувствую, как поток моей крови толкает бумажную салфетку. В воздухе пахнет эфирными маслами.

Руки Розалины говорят мне, что она возбуждена так же, как и я, сладкая нега охватила и ее тело, которое теперь источает дикие ароматы.

Мы целуемся теплым и нежным поцелуем, мой первый поцелуй любви; бесконечная нежность, смешанная с почти болезненным возбуждением, вторгается в мой живот.

Розалина принялась усиленно мастурбировать меня с силой, её эбеновая кожа мерцает электрическим светом, как чешуя рыбы сквозь стекло разбитой банки с водой на полу; я проталкиваю свой язык в её рот до спазма, пока он не закроется, и это кажется мне самым нежным и волнующим жестом, который только может сделать человек.

Я кончаю в её маленькую тёмную руку, плачу и продолжаю целовать. Я чувствую, как его жидкости высвобождаются, а его яростные удары замедляются, успокаиваются и затем медленно распространяются по комнате.

Так что монстры могут быть ангелами. Моё тело могло испытывать не только боль, но и удовольствие.

Теперь я был на улице. В лужах зажглись уличные фонари, обратив внимание на зазвучавшие переулки. Я дышал в экстазе и изнемогал. В запотевших задних стеклах машин отражался мой новый образ. Неведомое чувство полноты вторглось в мои капилляры.

Я не пошёл домой, оставаясь сидеть с этим чувством на тротуаре вокзала, пока не подъехал старый городской фургон, чтобы вымыть улицу.

Я и представить себе не мог, что этот первый опыт откроет для меня врата ада. Тот ад, о котором я расскажу тебе, Джульетта, где ты принесла мир, заставив рай цвести.

Планировка / Больница умирающих слов

На балконе небо фиолетово-голубое; это небо рассвета. Пустое небо. Сегодня больше нет никаких настроек. Возможность оказаться где угодно ушла у нас из-под ног.

Я успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты выходишь из дома. Вызывающий красный цвет твоего платья заливает улицу, но ты остаешься нежной, беззащитной и детской внутри своей женской формы. Мой день приобретает цвет твоего платья. Сегодня всё красное: окно, сушка для белья, спутниковые антенны, двор.

Я бы хотела быть в вашей комнате, когда ты его надеваешь.

Есть жест, который теряется в детстве, который является высшим выражением нежности и любви. Это происходит, когда мама одевает нас; это происходит, когда мы еще дети, а потом уже никогда. Каждый думает о том, как раздеть объект своей любви, но никогда не думает о том, как его одеть. Только наша мама делает это, когда мы маленькие.

Знаешь ли ты что-нибудь более нежное? Один раз и больше никогда.

Что ж, я хотел бы стать твоим вторым шансом испытать этот жест.

Однажды утром, в сладкой дремоте, пока твои глаза медленно привыкают к свету и первым звукам дня, оденься.

Мечты живут с нами, Джульетта. Самые большие путешествия совершаются в домашнем пространстве, среди неодушевленных вещей, которые на первый взгляд не имеют значения.

Я начал видеть сны в 5 часов 29 минут 59 секунд много дней назад. У меня появилась способность направлять сны. Хлопок прихода течения стал началом моих внезапных действий. В этой небольшой трещине в стене, которую возвела Система, процветает моя жизнь.

Через сорок три секунды можно спасти то, что они убивают. Мой путь лежал в полет. Больше не жесты, чтобы обмануть время, а действия, чтобы вернуть его обратно. Я должен был бодрствовать, сохранять свои чувства, чувствовать, по крайней мере, в эти сорок три секунды. Тот, кто знает, по словам Сенеки, спасен, не связан границами других и освобожден от законов человечества. Все возрасты служат ему как богу. Есть время, которое прошло: он хранит его в памяти. Есть время, которое присутствует: он использует его. Есть время, которое является будущим: он предвидит его. Именно концентрация всего времени делает его жизнь долгой.

Я начал со слов. В начале был глагол.

Язык становится все более сжатым, потому что Система все больше и больше подталкивает нас к единой мысли. Я создал свою больницу предсмертных слов. Мое сопротивление также проходило там. Я не мог беспомощно наблюдать за тем, как крадут память.

Слова, еще полные жизни, навсегда покидают бумагу, губы и мысли, они теряют гражданство, их теперь исправляет Word в автоматическом режиме, если мы пытаемся их записать; я же схватил их за хвост, вместил в эти сорок три секунды и навсегда закрепил в своем сознании. При каждом включении я находил и запоминал пять неиспользуемых слов: mangiadischi, celeuste, ardiglione, flabello, purillo.

Сто пятьдесят за месяц. Одна тысяча восемьсот за год.

Сверкающие сокровища сияют живым блеском, если я только открою этот файл; память,

воображение, история сияет и движется.

Но этого было недостаточно, Джульетта; в этот промежуток времени, когда на полной скорости данные загружались, ты не представляешь, сколько запахов я спас. Запахи не лгут, они связаны с нашей самой открытой плотью и охраняют истины, которые Система хочет стереть. Универсальность и свобода зависят не только от разума, низшие чувства имеют равную ценность с высшими.

Система боится запахов и вкусов. Сегодня, чтобы контролировать их, она устанавливает, что апельсин – это производное от банки апельсинады, и отрицает обратное; это и есть абсолютный апельсин. Запах и вкус апельсина химически перерисованы в нашем воображении и не имеют ничего общего с оригиналом. Новые радиоприемники и телевизоры также будут включать обонятельную функцию и переопределять словарный запас нашего носа.

Но я спрятал первоначальные запахи и дорожу ими. Даже в этот самый момент, Джульетта, я чувствую запах горячей смолы, которую рабочие вылили на дорогу много лет назад. Я связал этот запах с июльским рассветом, с вереницей детей, старающихся не наступать на свежий асфальт, со мной как ребенком в этой веренице; я могу восстановить этот запах каждое мгновение, а вместе с ним и кусочек жизни. Сегодня запах смолы другой, нейтральный, как и все, что создает Система; дети не улавливают его и не будут помнить о нём, потеряв ещё один фунт хлеба, чтобы найти дорогу домой. У них больше не будет «шестого чувства», интуитивного знания. Нос – это философское оружие и грозный союзник истины, способный проникать в души и сердца.

Так я создал свой обонятельный банк. Запахи, эссенции и ароматы за эти сорок три секунды захватывались моими ноздрями и перекраивали эмоциональные горизонты в моей памяти, вызывая образы, воспоминания, опыт, людей; эти ассоциации были нестираемым клеем между ощущениями и временем, острым сверлом, которым можно было копаться в жизни.

С тем же порывом и той же волей я посвятил себя восстановлению цветов и форм. Цифровое изображение дает ложное, реконструированное показание. Жизнь восстанавливается благодаря пикселям мобильного телефона.

Я смотрю на этот хроматический алфавит, расположенный справа вверху моего компьютера в программе Photoshop; сорок маленьких цветных квадратиков, которые должны дать нам представление о безграничных возможностях для раскрашивания нашего воображения. Джульетта, нам повезло, что мы, наряду с рыбами, рептилиями, птицами, пчёлами и стрекозами, можем видеть в цвете, но вместо этого мы каждый день убиваем наш горизонт. Сегодня центробежное действие красного и центростремительное действие синего управляют зрительным восприятием, которое в прошлом всегда было выведено из безопасных законов и передано неопределенной судьбе жизни.

Цвет сегодня плоский, свет и тень больше не играют свою игру на поверхности вещей. Неопределенное, которое становится определенным, больше не существует, но было время, когда работа по уничтожению цвета, созданного светом, и по его созданию, усиленному тенью, раскрывала метафору механизма признания, который находил своё позитивное и регенеративное действие не в свете осознания, а в тени страха.

Удовольствие, которое дарит зрение, – это результат многовековой практики и привычки, от немногих до многих тонов. Сегодня сад, компьютер, предмет одежды, мобильный телефон имеют навязанное послание в своём цвете. Процесс идентификации поглощает различное в уникальном, и поэтому существуют цвета страны, цвета мальчика, цвета девочки, цвета улиц, цвета мобильных телефонов.

Я смотрю в окно на металлические цвета строительных лесов, антикоррозийные краски приобрели те же красноватые оттенки, что и коррозионные участки, с которыми они должны бороться; Система демонстрирует блеск металлических красок и эмалей, чтобы покрыть тело и судьбу вещей, фальсифицируя течение времени. Это обман, десятый отказ от дыхания.

Я хочу вернуться к этим инстинктивным ритмам, к игре детских цветных гласных, я хочу, чтобы этот мир был континентом красок. В течение этих сорока трех секунд я яростно возобновил рисование и живопись от руки, чтобы спасти свою иконическую чувствительность. Оригинальные цветовые пигменты, смешанные с водой, первичные масла заполняли мои линии, смешивались, застаивались, бежали ручейками по холсту, чтобы восстановить мои утраченные эмоции.

Система хочет изменить всё; её диктатура проходит и через наше слушание; поэтому она повысила фоновый шум городов и навсегда отменила ласку воды, шелест листьев, звон колокольни. Так она пикселизировала музыку, убивая аналог.

Я положил старые пластинки, которые взял из отцовского дома, обратно на блюдо и в течение сорока трех секунд слушал с закрытыми глазами, высвобождая свое воображение; неописуемые эмоции оживали. Округлость аналоговой звуковой волны, притупленная и униженная появлением цифровой реконструкции, является для меня беспрецедентным источником эндорфина. Я не потеряю его, пока живу.

Выйди на балкон, Джульетта, и послушай. Это музыка всего лишь нескольких лет назад, и она кажется такой далекой. Вот жуткая, глубокая легкость капитана её сердца Двойника. Волшебные ноты фортепиано Феликса Хауга разносятся по комнате, возникая из жидкого пэда и реверберации ударной установки и бас-барабана. Меланхоличная, ночная труба Курта Малу разрывает воздух, затем звучит глубокий голос Малу. Молоточки фортепиано рисуют уменьшенный аккорд. Всё – волшебство, абстракция, меня окутывает электрический синий цвет, теплый и таинственный.

Погоди, вот и Твист в моей трезвости. Ударная партия ударных и сразу же пиццикато виолончели, остинато, острота. Андрогинный голос Таниты Тикарам, мелодичная и гармоничная текстура виолончелей, сшитая вокруг контрапункта гобоя, который, как прекрасный раненый лебедь, освобождается в соло, полном слёз.

Посмотри, мои глаза – просто голограммы/ Посмотри, твоя любовь покраснела от моих рук / От моих рук, ты знаешь, что никогда не будешь / Больше, чем поворот в моей трезвости....

Слушай, Джульетта, слушай и не грусти. Вот Wicked Game… Воздушная магия гитары, которая абсолютным образом входит в гармоническую ткань, как солнечный луч, выбеливающий пыль калифорнийского шоссе, кисти, распускающиеся на ветру, серьёзный и чувственный голос Криса Айзека, его тоскующий фальцет… Нет, я не хочу в тебя влюбляться…

Имя пользователя / Жидкий азот

Ты бы возненавидела меня, Джульетта, я знаю, ты бы возненавидела то, что я делаю, порок, который разъедает мой мозг. Но тот, у кого есть порок, испытывает больше страданий и больше глубины, потому что, следуя тайне своей склонности, он продолжает свой путь дальше того места, где другие останавливаются. Тот, кто имеет порок, одновременно и ниже, и выше других, между стыдом и гордостью он обогащает себя всеми своими недостатками и развивает высшую степень самопознания.

Вы никогда не поймете, что в этом действии есть только любовь.

Пока надоевшие иконки занимают свои места на рабочем столе, я проскальзываю рукой в брюки. Я учусь кончать в считанные секунды. Чтобы вдохнуть больше жизни в мою изгнанную жизнь.

Я замораживаю свою сперму в маленьких бутылочках, которые храню в жидком азоте при температуре -20 градусов Цельсия, надеясь защитить возможных детей для другого завтра.

Моя сперма, несмотря на моё тело, всё ещё имеет некоторую надежду. Эти сорок три секунды – это ещё и сад детей, ожидающих жизни.

Я не знаю, кто ты, но я называю тебя своей Джульеттой; я никогда не обнимала тебя, но, как никто другой, я знаю твою кожу, потому что ты живешь во мне. Мне было бы достаточно убрать прядь твоих волос с лица, чтобы прочитать в твоих глазах все те места, куда в детстве ты хотела попасть, но никто тебя не брал. Мне достаточно почувствовать твой запах на шее, чтобы стать лучше, навязать себе новые правила и модели поведения, потому что тогда, да, имело бы смысл их соблюдать.

Ночь и день разделяют нас, как солнце и луна. Интересно, встречу ли я тебя когда-нибудь, ведь ты принесла свет в мою тьму?

Слишком долго моё тело было лишь грязью и нечистотами. Я не знаю, как я выжил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.