Макс Маслов
Корона ветреных просторов

© Маслов М. А., 2021

Пролог

Каждый день, закрученный хитросплетениями разнообразных событий, приближал меня к тебе. Моя история – словно воссозданная по крупицам, она таилась во мне, прорывалась, угасала, но никогда не была забыта. Частенько, сидя в одиночестве на островке своей души, я задавался одним и тем же вопросом: с чего можно начать мой рассказ? И каждый раз приходил к новой идее, начиная свою историю то с печального некролога в одной из незначительных, бедных газетёнок, то с описания дивных мест таинственного острова в Тихом океане. Но теперь, по прошествии многих лет, сложенных в горы трудностей и нескончаемой жажды писать, пожалуй, стоит начать рассказ с череды фактов, произошедших в один и тот же год. Осветить в нём ту хронику событий, которая неотъемлемо была связана с одной ценной добычей.

ХРОНИКА СОБЫТИЙ 1971 ГОДА, ЗАПИСАННАЯ В БЛОКНОТЕ ЖУРНАЛИСТА РОБЕРТА БРЭМИНГА

Первое событие

На берегу бухты Лэмбтон-Харбор, бухты, несомненно, вулканического происхождения, городка Веллингтон, женщина лет сорока пяти давала интервью. Саманта Томпсон была в явном шоке от воспоминаний о событиях, приключившихся в её доме два дня назад. И только из-за того, что дом находился недалеко от собора Святого Павла, этот случай посчитали важным для освещения в газете. Я – журналист Роберт Брэминг – по поручению австралийской газеты «Неизведанное рядом» напал на след чего-то необъяснимого и неуловимого. И вскоре встретился с Самантой, поведавшей об этом происшествии. Мы скроем от вас точный адрес её дома, дабы избежать наплыва людей, пытающихся докопаться до скрытой под пеленой тумана истины.

– И какова же истина? Расскажете нам правду? – спросил я Саманту, открывая свой толстый журналистский блокнот. Шариковая ручка лежала в кармане.

Саманта, вздохнув полной грудью, устремила сосредоточенный взгляд в небо и, перебирая тонкими пальцами, словно для успокоения, ответила:

– Это случилось восемнадцатого сентября, в шесть часов вечера, когда передали штормовое…

– Стоп-стоп-стоп. Чёрт возьми, ручка потекла! – возмутился я. – Вот так всегда! Не носите ручки в карманах. Ну что же, придётся запоминать. Продолжайте, Саманта… Штормовое предупреждение.

– Я находилась на кухне. Протирала старый якорь моего покойного супруга, висевший трофеем на стене. Муж был старым рыбаком, любившим своё дело, – мадам Томпсон всплакнула. – Он покинул меня неделю назад, скончавшись от столбняка, – она достала из своей сумочки небольшой платок и высморкалась.

– Не надо переключаться на другие события, – попросил я во избежание размытости общей картины случившегося. – Продолжайте.

Мадам посмотрела на меня так, как будто у меня не было души, и всё же, повинуясь моим словам, продолжила:

– В общем, дверцы кухонной стенки открылись сами по себе, и отовсюду стала вылетать посуда, – она побледнела, вновь ощутив знакомый страх, атаковавший её внезапно.

– Вылетать? – переспросил я.

– Именно, – кивнула она. – Посуда летала по кухне, как подвешенная за ниточки, а потом падала на пол, разбиваясь вдребезги. Вновь и вновь открывались всевозможные дверцы, теперь уже во всех комнатах, шкафы, комоды, даже мой тайник за картиной, – женщина, закрыв глаза, пыталась обуздать участившийся пульс. – Мне стало страшно, и я начала молиться, глядя из окна на собор Святого Павла. Ведь очевидно, что полтергейст напал на меня в тот час. Даже старый якорь упал со стены, пробив дыру в полу. И только тогда, когда всё в моём доме было открыто и обыскано невидимой силой, только тогда мистика закончилась. Я думала, что это мой покойный муж ищет нужную ему в загробном мире вещь, а потом меня осенило – он же ещё не там!

Брэминг задумчиво воспроизводил в голове всю эту невиданную и пугающую картину. Глаза собеседницы, полные неподдельного страха, внушали безоговорочное доверие её словам.

– И это всё произошло рядом с собором Святого Павла, – размышлял он, похрустывая костяшками пальцев. – Невероятно.

– Да, невероятно, – пододвинулась к нему Саманта. – Но вопрос в другом – что они искали? Что им нужно было у меня – жены умершего рыбака?

Второе событие

Меланезиец[1] Новой Гвинеи, а точнее, Новой Ирландии, оставшийся анонимом из-за ряда расовых причин, передал через чернокожую женщину мне – журналисту Роберту Брэмингу, занимающемуся расследованием дела «Х», – анонимное письмо. Оно было написано под диктовку с его слов той же женщиной, умело адаптировавшей весь изложенный им смысл под наш язык. Мне лишь остаётся изложить его вам…

«В своём обращении я не назову имени, – написал аноним, – потому что мои братья по крови не простят мне того, что голос дук-дука[2] доверился белому человеку в этом вопросе. Поэтому прочтите моё письмо и уничтожьте, а если сможете, помогите разобраться во всём.

Месяц назад, во время праздника плодородия, произошло то, что сложно описать словами. Злые духи вторглись в наши хижины, не побоявшись хозяев. Они, ломая все преграды, что-то искали, бесчинствуя прямо при нас. Тауи натимоно[3] воззвали к богам, забив в барабаны, а великий фанло[4] занемог. В хижинах наших женщин и детей ничего не пропало, но кто это был? И что они искали?

Я слышал о вас от местных племён, которые вы посещали весной прошлого года, откликнувшись на зов несчастья подобно воину земли. Вы, словно шаман, занимаетесь этими делами уже давно, об этом знают и ветер, и вода, и камни. Потому я и обратился к вам, в надежде получить помощь. Но это не всё. Дело в том, что один за другим мои собратья, выходившие на рыбный промысел, погибали. Люди говорят, что сам Агунуа[5] тащил их на дно. А у меня, господин Брэминг, большая семья, и подошла моя очередь выходить в океан. Нет, я не боюсь за себя, просто кто будет кормить моих жён и детей? Если вы знаете, что они искали, напишите мне ответ и передайте той же самой женщине, что принесла моё письмо вам, где её искать, известно даже ветру. С нетерпением жду вашего участия».

Третье событие

Читаем хронику государства Микронезия о событии, произошедшем так же, как и два предыдущих, восемнадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят первого года в Поликире. Не будем вдаваться в имена и фамилии участников случившегося, а выделим основную суть.

«…Дом одного пятидесятитрёхлетнего рыбака, владеющего старой и надёжной яхтой «Грин», подвергся нападению мистических сил, появившихся впервые в ванной комнате. Все шкафы, тумбочки и ящики вскрыты. По полу раскиданы кучи бумаги и одежды, будто бы ураган прошёлся. Властям пришлось опрашивать немощную жену моряка о произошедшем, ибо он таинственными силами был утоплен в собственной ванной, полной холодной воды. Вдова же, по истечении некоторого времени, была признана умственно больной и подверглась лечению. Единственный вопрос, который выкрикивал муж, по её словам, когда его топили в ванной комнате, был вполне уместным: «Что вам нужно?» Потом наступила тишина…»

Четвёртое событие

Австралийский город Канберра. О происшествии было рассказано торговцем Бруно Робинсоном прямо на торговой площади.

– Я торгую тунцом очень давно, – говорил он. – Иногда продаю акулье мясо, что, к слову сказать, поставляет на рынок мой дядя. Но сейчас, после того как сам Бог разгневался на нас, мы и не знаем, что делать дальше. В наших домах всё кувырком, а в морозильниках и того хуже, только представьте, запасы рыбы, и всё разодрано на мелкие куски. Никогда такого не видел, когда стены залиты кровью и полнятся отметинами от звериных когтей. Становится действительно жутко.

– И у вас есть для меня, конечно же, вопрос? – спросил Роберт, посмотрев в глаза растерянному торговцу.

И тот ответил:

– Что они искали? Что они искали?

Последнее событие, записанное не Брэмингом

«Меня зовут Итан Таль, я участник спасательной операции корабля „Виктория“, откликнувшегося на сигнал бедствия судна „Свобода“, на котором плыл журналист Роберт Брэминг. Судно, по непонятным причинам, затонуло в Тихом океане. Самый близкий остров от места крушения – Каледония, находящаяся в двухстах милях. Выживших людей нет. Среди плавучих обломков и тел погибших мною был найден блокнот, принадлежащий Роберту Брэмингу, который так и не успел закончить опрос людей, связанных похожими мистическими событиями. Я долго думал, дать или же не дать эту информацию газетам. И почти решил забыть обо всём, но через год услышал о других подобных случаях, не описанных в блокноте Брэминга, но произошедших на отдалённых Лофотенских островах.

Газеты получили свой материал, я же успокоил свою совесть. Надеюсь, люди отнесутся со всей серьёзностью к произошедшему. И, может быть, кто-нибудь на нашей большой планете разберётся в этом. И ответит на один простой вопрос: что они ищут?»

Глава 1. Память

Пучина ветреных просторов
Вздымала души к небесам,
К земле и через океан
Несла свой скверный жадный норов,
Ловила праведных в аркан.
Сквозь острова до тьмы безликой
Народов мчатся голоса,
Творятся скопом чудеса
Глазами девы невеликой,
Что туже стянет пояса…

«Одиннадцать рабских островов, вот что я увидела там. Они окружали другой остров, раскинутый прибежищем поработителей, что, словно зубастое чудовище, укрытое дьявольскими туманами, находилось в центре покорённого архипелага. Тотемы для поклонения острова Салкс можно было увидеть на каждом шагу. Это место, куда я попала впервые, пугало меня, но и восторгало своей таинственностью. Обитатели этих мест, кэруны, были иными, чем я, но, как и я, нуждались в помощи всю свою жизнь. Они сновали пленниками этого острова, проглотившего их культуру, как песчинку. Но не могли уйти, ибо тьма сдерживала их, однако, помимо тьмы южных просторов, над несчастными довлели поработители, те, чьих лиц никто не видел, кто безжалостно использовал их труд в угоду своей жизни. Но Салкс, обжитый кэрунами и на время ставший их домом, вселял в меня надежды. Надежды иного рода, чем те, которые я испытывала на своей родной земле. Моя семья ждала меня там, но был ли хоть один шанс на моё возвращение? Пожалуй, всё это оставалось непостижимой загадкой. Теперь я всё знаю о короне этого народа. Я знаю их обычаи, их страхи, их надежды. Теперь они моя семья. И я чувствую ответственность за них. Здесь, среди лесов Салкса, в Батуре – строении, напоминающем собой замок, – я борюсь с данностью нашего положения. За Батуром мои подданные. Каждая жизнь, будь то жизнь кэруна или жизнь любой приручённой им твари, дорога мне. Вессанэсс – их несомненный лидер – стала мне матерью, а её громадный, лохматый Берфитос – моим защитником. Мы готовимся… мы готовимся…»

Пожалуй, самое время начать с того, кем я являюсь и как начиналась моя история. Я родилась в 1955 году в одной из обособленных деревушек, состоящей из четырёх домов, чуть дальше Рейне, рыбацкого поселения Лофотенских островов Норвегии, в семье Мари и Франка Дженсен. От рождения данное мне имя, Сэлли, никогда мне не нравилось, но в последующем и оно обросло прелестным звучанием.

Мой отец был красивым темноволосым мужчиной двадцати семи лет, с глубокими карими глазами и заразительной улыбкой, прелестно перетекающей в восхитительные ямочки. Его чёрные, выдающиеся брови добавляли особую выразительность глазам, на которые и попалась моя мать. А ещё ей очень нравились в нём его покладистость и чистоплотность, что делали его характер, на мой взгляд, слишком мягким.

Моя мама – Мари – была из семьи мельника Альфонсо Монти и отличалась от всех своих сестёр и братьев ярко-рыжим цветом кудрявых волос до плеч. Она была стройной двадцатипятилетней девушкой с прекрасными глазами цвета небесной синевы и чувственными пухлыми губами, подчёркивающими нежное лицо. Её семья, а это отец Альфонсо, мать Беатрис, две сестры и три брата, жила вполне зажиточно в городе под названием Драммен, в живописном месте, где устье спокойной реки впадало в Драмсфьорд, знаменитый своей красотой.

Среди прочих детей Мари, в общем-то, всегда была избалованным ребёнком, не нуждающимся ни в чём, что повлияло и на дальнейшую её жизнь. Характер матери не был покладистым, зачастую она упёртой несносной особой менялась в настроении даже при лёгком дуновении ветра, как непредсказуемая погода, но отец всегда умел находить с ней общий язык.

Родители так и не смирились с её выбором мужа. Ведь мой отец был из достаточно бедной рыбацкой семьи острова Сейланн и не мог дать их дочери достойную её положения жизнь. Но она любила его, а он любил её, и этого было достаточно. Они тайком от родителей заключили священный союз перед Богом. И обосновались здесь, на Лофотенских островах.

Я была их первым ребёнком, и потому они, не зная того, каково быть родителями, смотрели на меня с неподдельным восторгом, сопряжённым с опасениями, стывшими в их душах. Я стала их первым ребёнком, но не последним. Самым младшеньким в нашем семействе был малыш Генри. Он родился, когда мне исполнилось уже пятнадцать лет, прекрасным весенним днём, пригретым ласковым солнцем. Моя сестрёнка Эми родилась на пять лет позже меня, и, как и все мы, с пушком рыжих волос на маковке она выглядела маленьким чудом.

Наш замечательный дом красного цвета, стоящий в отдалении ото всех, окружённый грядой великих гор, хранил тепло наших сердец. Соседи – Берги, Фоссы, и Хоффы – были вполне приветливыми старыми людьми, доживающими свои умиротворённые годы именно здесь.

На берегу фьорда[6], омывающего каменный порог, жизнь текла тягучим потоком, не спеша, словно давая нам осмыслить наше существование. Кем мы были здесь, среди царственных гор? Песчинками, ведущими свою неторопливую жизнь, и только. Эти места принадлежали лишь им веками.

Зелёно-жёлтый ковёр из трав стелился под ноги всем обитателям этих мест. Чуть дальше, с вершины горы, словно шумное дитя, срывался водопад, распыляющийся в морось, уносимую ветром. Вдоль гор тянулись узкие извилистые тропинки для путников, осваивающих эти места. Великолепное заполярье приютило нас и стало нам домом.

Домики Рейне, поодаль от нас, стояли на сваях и лишь слегка виднелись, будто часть другого мира. Туда мой отец, Франк Дженсен, добирался пешком, с котомкой продуктов, собранных моей матерью, и багажной сумкой наперевес. Рыбацкое поселение славилось, как вы уже поняли, рыбной ловлей, и мой отец был заядлым рыбаком. Этот промысел, вполне понятный в этих местах, и являлся основным доходом нашей семьи.

Именно сюда, в Рейне, на тёмно-синем ярусолове «Эбигейл» частенько заплывал некий капитан Малькольм Ярл, о котором отец рассказывал нам как о друге детства. Он работал в достаточно крупной рыболовецкой компании в городе Будё[7], что располагался ветреным гигантом на материке, и зачастую формировал свою рыбацкую команду из ребят, живущих в Рейне, в их число входил и мой отец.

Моя мать занималась врачеванием и также периодически уходила в Рейне, как и отец, то навестить престарелую старушку, больную астмой, то оказать помощь раненному багром[8] рыбаку. Я же оставалась присматривать за младшенькими и порой вместе с ними собирала лечебные травы в отдалении от дома.

Мир за пределами Лофотенских островов был мне известен лишь из книг, приносимых матерью из Рейне. Там, по великому счастью, я научилась читать и писать у некой фру[9] Полсон, любезно обучившей меня грамоте. Её звали Элеонора, как героиню одноименного рассказа Эдгара По. И это красивое имя, словно выдыхаемое из лёгких, прекрасно подходило ей.

Наверное, сама судьба привела меня к фру Полсон, приехавшей в Рейне из Осло. Там, в Осло, незадолго до переезда на остров она работала учителем грамматики в школе и обучала детей скандинавским языкам и письменности, что было на руку моим родителям. Они платили ей за моё обучение небольшие деньги, а я же получала необходимый багаж знаний, чтобы свободно читать и писать. Но вскоре из-за врождённого недуга она умерла, и моё обучение прервалось. Тогда из-за настигнувшей меня печали я отстранилась буквально от всего.

Элеонора была не только моим учителем, но и моим другом. Часами мы могли обсуждать сюжеты различных книг, прогуливаясь по окрестностям Рейне. Осада Трои, захват замков Средневековья, родственные распри, королевские семьи – обсуждаемым темам не было числа. И всё это оборвалось, словно тонкая, истончившаяся нить. Мне казалось, что меня не стало, как не стало её дыхания или же улыбки, согревающей всё вокруг. Но время, будто самое действенное лекарство от страданий, сгладило и эту утрату. Память о ней как о друге озарилась теперь уже тёплыми и светлыми красками, оставшись в глубине моей юной души.

Теперь же посредством книг, передаваемых в Рейне из рук в руки, я узнавала всё больше и больше обо всём. С неутолимой жаждой я впитывала знания, струящиеся с книжных страниц подобно свету. Но эти знания не замыкались во мне. Я, словно продолжение Элеоноры Полсон, помимо местной школы, занималась обучением сестры и брата, разжигая в них неподдельный интерес ко всему. Взамен я получала полное удовлетворение своих амбиций и растворялась в потоках их вопросов.

Думали ли мои родители о нас, когда осваивали эти места? Наверное, они, заворожённые романтизмом этих мест, считали, что справятся со всем, и с нашим образованием в частности. Но если бы не фру Полсон, то кем бы я смогла стать? Наверное, никем. Теперь же книга за книгой наполняли мои мысли жарким огнём познания. Мне всегда хотелось заглянуть за невидимую даль горизонта, объездить мир и, наконец, найти свою любовь. Но с этим были проблемы. В Рейне попросту не нашлось для меня пары. И я, изводимая тоской по понятным причинам, утопала в своих выдуманных мирах, открывающих мне другую жизнь.

Норвежское море одарило наши края рыбой, но обделило хорошей погодой. Нежаркое лето, с обилием осадков и сильных ветров, уступало правление не менее дождливой и холодной осени. Переменчивая погода, словно град с неба, заставала нас в самое неподходящее время. И всё это, в совокупности с красивыми местами, показывало истинный характер природы Лофотенов. Она бывает столь же капризна, как и Эми с Генри, всюду следующие за мной.

Но нам пора уже подходить к началу моей истории. А она, словно что-то важное и взрослое, начинается после моего семнадцатилетия, когда Эми исполнилось уже двенадцать, а Генри достиг двухлетнего возраста.

В те летние дни было ясно, и порывами дул вполне сносный морской ветер. Не ожидая нечего необычного, я, как и всегда, накормив младшеньких приготовленной на углях рыбой, вела свои дела по дому. Стирка заняла не больше часа, а выстиранное белье было развешено мной на улице. Там между двух столбов была протянута канатная верёвка, устойчиво закреплённая на них. Именно на верёвке, раздуваемые ветрами, сушились белоснежные простыни, пододеяльники и наволочки. Наша собака Донни, породы аусси[10], махала пятнистым хвостом, играя с ветром, наполняющим белоснежную ткань. Её шерсть трёхцветного окраса лоснилась на солнце. Чёрный, рыжий и белый словно перетекали в островки и континенты. А собачья будка, покрашенная в голубой цвет, служила Донни отличным домом. Мне бы носить столь яркую цветную одежду, как окрас нашей Донни. В основном же длинная серая юбка из плотной ткани и коричневатый жакет сменяли такие же убогие цвета моей одежды. И только каштановые волосы со слегка волнистыми локонами до плеч радовали меня. Волосы – это гордость нашей семьи.

Эми и Генри, оставшись в доме, рисовали карандашами свои незатейливые рисунки. Мама отправилась в Рейне за покупками, в основном овощами, которые плохо росли в наших местах. Отец же был в море, в команде других рыбаков. Их тёмно-синий небольшой ярусолов[11], облюбованный голодными, крикливыми чайками, качался на морских волнах, словно пёрышко.

Здесь, рядом с домом, запах сушёной трески въелся в стены, вещи, камни и не спешил уходить. Таков удел семьи рыбака – изо дня в день ощущать его на себе. Эта самая треска, достигающая берегов Норвежского моря, и была главной рыбацкой добычей наших мест. И, как вы уже поняли, главным блюдом в округе. Но это была вполне вкусная пища, хоть и до боли надоевшая мне.

Всё начиналось как обычно —
Покоем, замкнутым в тенях,
На небе солнце непривычно
Ласкало кожу на руках.
Всем отводилось своё дело,
Привычный, принятый удел
Наполнил сущности всецело,
Да так, что разум в нём истлел.
Хозяйки дома управлялись
С работой, замкнутой меж стен,
А их мужья всё отдалялись,
На водах свой верша обмен.
Обмен труда, часов и силы
На стаи сбившейся трески,
Припрячь, царь моря, свои вилы,
Ослабь из волн своих тиски.

Глава 2. Находка

Тёмно-синий небольшой ярусолов «Эбигейл», качающийся на волнах холодного Норвежского моря, застыл в ожидании улова. Лишь плеск волн, бьющихся о корму судна, да крик голодных чаек, что фоном лился из динамиков магнитофона, как одна из шуток капитана, нарушали безмолвную тишину командного моления. Невидимый крест в головах и сердцах рыбаков, как воткнутый в землю тотем, ждал беззвучных просьб и раболепных взглядов. И они просили господа бога наполнить их крючковые снасти добычей, просили о благополучном возвращении домой, в постели своих ждущих, истосковавшихся жен. Это был словно их обычай – просить и уповать на божью благодать, хотя многие из них звались закоренелыми атеистами на большой земле.

Они достаточно отдалились от привычных промысловых мест и были уже пятнадцать часов в море. Закинутый на глубину тысячи пятисот футов длинный трос протяжённостью в одну милю с закреплённой на нём крючковой снастью раскинулся незатейливой приманкой для трески, готовой проглотить вкусную наживку.

Рыбаки судна «Эбигейл» ожидали свою добычу. Усевшись на палубе в своих прорезиненных жёлтых костюмах, они покуривали сигареты, одну за одной, надеясь на хороший улов.

Их трюм уже наполовину был забит рыбой, аккуратно сложенной в холодильной камере, покрывающей дар моря кусочками льда. Но этого было мало. Для выживания в этих местах нужно было прилагать все усилия. И они делали всё зависящее от них.

Капитан судна, седовласый сорокалетний Малькольм Ярл, находился на капитанском мостике, всматриваясь в приборы управления «Эбигейл». Его пронзительный орлиный взгляд пробежался по измерительным датчикам и остановился на небольшой фотографии его семьи на рулевой колонке. Два юных мальчика в объятиях своей светловолосой матери смотрели словно в его душу и вызывали самые тоскливые чувства. Сквозь панорамные окна он видел это море как на ладони и мечтал заглянуть ещё дальше за линию горизонта. И только связь с любимыми детьми и женой сдерживала порывы настоящего путешественника в его сердце.

Это место ловли, изученное посредством эхолота, капитан пометил на карте пунктирной линией. А снасти, опущенные на беспросветное дно якорями, где кормились треска и палтус, можно было легко найти по сигнальным буям, мерцающим на водной глади. Именно так, с лёгкостью, рыбаки могли отыскать свою ловушку, ожидающую на морском дне добычу.

Груз в виде якорей, упавших на дно, фиксировал трос на выбранном месте. А крючковые снасти с нанизанной на них наживкой словно паучьи лапы шевелились в водной толще.

Сначала треска, подплывая, изучает наживку. Притягательный вкус наполняет её жабры, главенствующим становится желание отведать кусочек рыбьего мяса. Затем накидывается на приманку, словно хищник на жертву, и оказывается на крепком крючке. И так, пойманная по невнимательности, ожидает подъёма из глубины.

Время, потраченное в ожидании улова, было вознаграждено. Снасти полны рыбой.

Гидравлическая система шкивов, работая отлаженно, затаскивала трос на борт. А рыбаки, поделившись на группы, умело управлялись со своей добычей.

Двое, с баграми, цепляя треску за жабры, закидывали её на борт, двое снимали с пойманной рыбы крючки. Другие потрошили рыбу, отделяя голову от тушки и отдавая её тем, кто укладывал пойманное в холодильные камеры. Когда улов хороший, рыбаки ликуют. Их радость отчётливо читается на лицах. Хороший улов предполагает большое вознаграждение.

Франку Дженсену, отцу нашей Сэлли, в этот раз отводилась работа, связанная с потрошением трески, как и двум его приятелям, что находились в трёх метрах от него.

Переносные разделочные столы крепились прямиком на палубе, что позволяло мужчинам довольно быстро выполнять свои обязанности. Отделение головы от тушки, удаление внутренностей рыбы и отправка её прямиком в трюм, что зиял дырой на палубе, – вот что они делали в этот час.

Но эта работа, какой бы мерзкой она ни была, не омрачала настроение Франка. За неё он получит деньги. Его дети будут сытыми, жена довольной, а что ещё можно желать? Если только побольше денег, дабы купить своей Сэлли подарок за все её труды. Уж ей доставалось больше всех.

«Что бы ей хотелось получить? – думал он, умело орудуя острым ножом. – Платье? Бусы? А может, заказать у челночника Адама Штрауса новых книг? И обязательно нужно не обойти вниманием младшеньких. А то разревутся», – улыбнулся он.

Барни и Кевин, парни, занимающиеся тем же, что и он, молча думали о своей жизни на берегу острова.

У Барни, молодого человека лет двадцати шести, с прекрасной волнистой шевелюрой каштанового цвета, была в Рейне молодая жена, которую он очень любил. Её звали Клер, и каждый раз по прибытии домой она со всей страстью накидывалась на него, как гепард на антилопу, и зацеловывала в губы. Видимо, оттого он немного и сутулился, ведь его жена весила по меньшей мере сто восемьдесят фунтов. Она носила розовый жакет наизнанку и излагала свои мысли в самые неподходящие моменты, что всегда забавляло Барни. На том они и сошлись, что им было не скучно друг с другом.

Кевин же, в отличие от него, был холост, но взамен семейной жизни любил разводить австралорпских[12] кур в своём небольшом сарайчике на окраине Рейне. Им-то он ни в чём не отказывал. Лучшие корма, вольготные клетки, мягкая солома, насесты и воздушные гнезда делали их существование приятным.

«Фермер, одним словом, – думал Франк. – Мог бы вообще не выходить в море, но нет, в море он чувствует себя Богом».

Дженсен окинул взором двух других парней, что стояли неподалёку у кормы, уловив их лёгкие усмешки, срывающиеся с губ жарким перцем. Они были братьями и превосходно орудовали баграми в этот час, затаскивая на борт бьющуюся в конвульсиях рыбу.

Братья Стивенсоны, Коул и Гарри, отличались от всех присутствующих на судне тем, что являлись дебоширами, любящими выпить так же, как и молоденьких девушек города Будё.

Как-то однажды Гарри Стивенсон, оставшийся погостить в Рейне у своих родственников, даже пытался приударить за Сэлли, когда ей было всего шестнадцать. Но она быстро дала ему понять, к чему сведутся его усилия, вылив ему на голову тухлую воду из помойного ведра. Больше поползновений с его стороны к ней не было. Оно и к лучшему. Сэлли заслуживала хорошего и умного парня, который смог бы стать её верным мужем.

Дики Браун и Рональд Морей, снимавшие рыбу с крючков, были самыми юными в команде. Дики, рыжеволосый парень лет пятнадцати, был сыном проповедника и постоянно в нагрудном кармане таскал маленькую иконку, на которую молился, а Рональд, шестнадцати лет, отпрыском местного пьяницы Карла и единственным кормильцем своей семьи. Их юные лица, усыпанные веснушками, заслуживали другой жизни, нежели рыбацкой.

Дики рассказывал Рональду о девушке, приехавшей издалека к ним в Рейне, и как она привлекла его внимание.

– Её отпускают со мной гулять, но лишь до восьми, – парень с явным удовольствием на лице прищурил глаза.

– И как? – похлопав рыбу по бокам, спросил Рональд.

– Её мягкие губы рождены для поцелуев, этим и занимаемся всё время, – расплывался в улыбке Дики.

– М-м-м, – позавидовал Рональд. – А от меня все шарахаются, как от прокажённого.

Исполненный печали, завистник вспомнил про своего буйного отца, что частенько колотил его мать, и, мерзко харкнув на палубу, сдавил рыбью голову так, что у неё вылезли глаза. На что получил от Барни, стоящего рядом, нагоняй.

Под палубой «Эбигейл», там, где было сейчас холодно, находились другие члены команды. А именно Дональд Фокс и Билли Ханс, укладывающие рыбу в холодильник и компактно забивающие ею все его пустоты. Тушки трески засыпались кусочками льда и снега, вырабатываемого холодильной установкой. Эти парни были самыми странными из всей команды, ибо об их жизни никто ничего практически не знал. Дональд вроде бы мечтал покинуть Рейне и отправиться в Лондон. А Билли почему-то на него злился, так, словно Дональд был его должником или как-то обидел Билли. Но и они были сейчас счастливы. Хороший улов предполагал хорошее настроение. Их слегка покрасневшие круглые лица расплывались в улыбках.

Капитан, выйдя на палубу, следил за подъёмом снастей, в его руках был незамысловатый заржавевший пульт от установки, позволяющий притормаживать весь процесс.

Небо над «Эбигейл», закатного цвета, умиротворяюще окрасило всё в тёмно-оранжевый цвет. Закатные лучи солнца падали на лица трудящейся команды с особой нежностью. А море, почти погружённое в темноту, было настолько таинственно, насколько и красиво.

Команда должна была успеть вытащить все снасти до наступления темноты, а потом оправиться домой. И кто знает, может быть, к рассвету они бы уже достигли островов.

Кое-где на мачте судна, как и на отдельных его частях, капитан зажёг ламповый свет.

– Управимся до ночи, парни, и я проставлюсь в «Тихом фьорде»! – воскликнул он, заняв своё свободное время зудящим желанием покурить.

«Тихим фьордом» назывался небольшой пивной бар в Будё, куда частенько захаживали посидеть рыбаки.

Гарри и Коул воодушевились его предложением, так как выпить они любили. И одновременно ответили одобрительно:

– Так точно, капитан!

Для остальных же рыбаков затея капитана была практически пустым звуком. Они и без того пытались быстрее закончить это дело. Ведь ночью работать опаснее, чем днём. Иногда крючки могут вонзиться в руку, или же ты можешь споткнуться о ящик, скрытый тенью, и упасть на свой же нож. Поэтому вечернее время предполагало внимательность и аккуратность каждого члена команды.

Туши трески порой достигали массы в сто фунтов и были до трёх футов в длину и потому казались в этот вечерний час подводными монстрами. Таких двумя баграми не вытащить, и то и дело Франк, хватаясь за свой багор, помогал им в этом.

Через полчаса стало ещё темней, солнце почти уже скрылось за горизонтом, а утомлённые парни приближались к завершению улова, как вдруг из почерневшей воды показалось что-то большое, по меньшей мере, шесть футов в длину.

Оно неспешно, словно дрейфующее бревно, подплывало всё ближе и ближе.

Ребята у борта «Эбигейл», всполошившись, тут же оповестили всех о неизвестной добыче, призывая на помощь любые свободные руки. И почти все из команды откликнулись на этот зов.

Пойманная, невиданная доселе рыба почти не билась в попытках вырваться, словно она была уже мертва.

– Это акула? – Коул, скривившись, посмотрел на капитана.

Но тот ничего не ответил. Потому что пойманный монстр был ещё скрыт водой. Он не имел акульего плавника, а значит, наверное, не относился к этому виду, но поражал огромными зубами, выпирающими из мощной пасти, что было заметно даже в почерневшей воде.

– Может, обрежем снасть? – предложил обеспокоенный Кевин. На что капитан покачал головой.

– Это наш улов, – ответил он. – Всё, что поймано командой «Эбигейл», должно оказаться на борту.

– И как такое затащить на борт, кэп? – подал голос Гарри, пытаясь дотянуться багром до невиданной рыбы.

– Борта у «Эбигейл» невысокие, стоит только поднапрячься, и всё получится, – ответил Малькольм. – Не так ли, Франк?

Франк, едва кивнув головой, откликнулся:

– Так точно, кэп!

Они подтянули трос ещё чуть ближе, и монстр приблизился к борту вплотную. Теперь багры без труда дотянулись до груды притаившегося мяса и, не теряя ни минуты, вонзились в чешуйчатую плоть. Монстр никак не отреагировал на это. Он словно покорно выжидал, когда его вытащат. И они постепенно, перехватываясь крюками вдоль по туловищу, не заставили его долго ждать.

– Оно дохлое! – громко возвестил Барни.

В этот момент Дональд Фокс и Билли Ханс, поднявшись на палубу из трюма, ошалело разглядывали пойманное чудовище.

– Похоже, в нём фунтов шестьсот, не меньше, – обронил кто-то из них.

А туша монстра плюхнулась с борта на палубу так, что «Эбигейл», проскулив пышнотелой барышней, покачнулась.

Работа остановилась.

Озадаченный капитан шмыгнул орлиным носом, а затем, подсветив монстра карманным фонарём, принялся разглядывать его со всех сторон.

Пойманное чудовище достигало по меньшей мере шести футов в длину и весило бог знает сколько. Его окрас был бурым, как цвет водорослей, а глаза ярко-красными. Между тем вся его туша блестела костяной чешуёй и с трудом, как заметили рыбаки, протыкалась багром. Массивный хвостовой плавник завершался острыми шипами, будто смертоносное оружие, привезённое из экзотических стран. Боковые выглядели вполне обычно. На затылочной части головы, покрытой панцирем, выдавался костяной нарост, достигающий шести дюймов.

«И какой Бог мог такое придумать?» – подумал Дики, смотря на всё это, перетекающее в огромную зубатую пасть.

Под внушительной челюстью монстра зияли его жабры, за которые и зацепился острый крючок снастей. Было очевидно, что он пойман случайно.

– Это невероятно, – подметил Дональд. Он, почёсывая затылок, выглядел растерянным и осторожным, как провинившийся негодующий ученик в классе, поспешно вызванный учителем к доске.

– Невероятно, это да, но что с ним делать? – озадачился Франк, пристально поглядывая на капитана.

Тот молчал, внимательно осматривая нечто, попавшее к ним на крючок.

Всем хотелось, и даже не терпелось, показать это чудо природы дома, об этом говорили взволнованные взгляды парней. Но вряд ли они могли довезти его в целости и сохранности.

– Эта добыча была бы хорошим трофеем, – подметил капитан, посматривая на беспокойных и в тот же время завороженных парней.

Команда вокруг это прекрасно понимала. Но каждый из них понимал и то, с какими трудностями они столкнутся, решившись оставить монстра на палубе.

– Нам не довезти её до дома, – посетовал Коул. – Рыба стухнет. Да и оголодавшие чайки не дадут нам покоя. – Согласные с умозаключением кивнули в ответ, как на что-то, всем предельно очевидное.

«Но монстр должен попасть на сушу, – думалось капитану. – Ведь он мог бы стать ценным открытием этих мест и прославить рыбаков, поймавших его, по всему миру. Но как? Не по частям же».

– Его не затащить в трюм, – вновь закурил капитан. – Но мы можем попробовать сохранить его здесь, прямо на палубе.

Сигарета в крепких мужских руках роняла мерцающий красный огонёк, похожий на теплящийся свет надежды, но не для Билли. Он чихнул от дыма, попавшего ему в нос, оборвавшего своей едкостью все подоспевшие сомнения, так и не озвученные в вопросе.

Капитан отошёл чуть в сторону, сбив о натянутый леер дотлевший пепел. Сигарета потухла и оказалась за бортом.

– Сейчас нам нужно всем занять свои места и наконец вытащить этот чёртов трос, – Малькольм решительным жестом указал пальцем на тёмное море, будто опасаясь, что там, под этой безмятежной гладью вод, десяток таких же тварей. Затем, немного помедлив, добавил: – С монстром останется Франк, – его глаза тут же устремились на Дженсена, – он выпотрошит эту тварь, – на что Франк чуть не подавился скопившейся во рту слюной, – затем мы обложим его льдом и снегом, как снаружи, так и изнутри. А уже после накроем тушу толстым брезентом, – недоумённые глаза членов команды «Эбигейл» уставились друг на друга. – Так мы остановим его разложение и защитим от чаек, – продолжал кэп.

– А домой когда? – спросил напуганный Дональд.

– Затем мы отправимся домой, – ответил Малькольм. – Каждый из вас в свой час будет дежурить возле монстра. Это наш главный трофей, возможно, за всё наше время на «Эбигейл», – подметил кэп, ещё раз коснувшись невиданной твари своим сапогом. – Вам это понятно?

Рыбаки, окружив монстра, молчаливо косились друг на друга, будто выжидая первого слова от стоящего рядом. Никто ничего не сказал, и тогда кэп понял, что они, пусть и в опасениях по понятным причинам, будут исполнять то, что он скажет.

– Итак, всем за работу, – поторопил он и вновь обратил взгляд на притихшего Франка. – Я полагаюсь на тебя, Франк, – глубоко вздохнул. – Только аккуратно.

– Хорошо, кэп, – прошептал обескураженный Франк, взяв в руки свой самый острый нож.

А затем он попросил ребят помочь ему уложить тушу монстра на бок, дабы без особых усилий вынуть из его брюха склизкие потроха. Команда охотно помогла ему в этом, хотя все немного побаивались касаться притихшей добычи. Вдруг она оживёт?

Работа работой, а всем, кроме капитана, хотелось понаблюдать за этим особым потрошением. Они застыли около Франка, как возросшие тени, и, наклонившись за его плечом, ждали скорых действий. Но мудрый капитан почёл пресечь их возникшее желание, рявкнув так, что все вздрогнули и тут же разбежались по своим местам.

Ушёл и сам капитан.

Минуту Дженсен всматривался в желтоватое брюхо монстра, не решаясь сделать надрез. Оно пахло тиной или чем-то вроде этого и, как остальные части, не было защищено толстой чешуей.

Наконец дрожащие пальцы коснулись гладких плавников, подметили их остроту, соскользнули ниже и дрожа провели предполагаемую черту. Дженсен нащупал ту самую мягкую часть на животе добычи и аккуратно вонзил туда острый нож. Линия размером в двадцать дюймов была почти незаметна для глаз. С разреза маленькими струйками потекла красная кровь, сначала по животу монстра, а затем по грязной палубе.

Напряжение в руках Франка не ослабилось. Он не знал, чего ожидать от этого чудовища. Возможно, там, внутри этого хищника, сидит ещё один. Или же монстр может таить в себе древние и пагубные для человечества вирусы. Ведь, наверное, он приплыл к ним из неизведанных глубин, думал он.

Запустив обе руки в живот существа, он нащупал потроха и, с усилием разведя кисти рук, расширил надрез.

Внутренности монстра устремились жуткой массой на палубу, так, что Франк немного вздрогнул. Их было немало, но они, в общем-то, ничем не отличались от тех, что он видел час назад. А затем вдруг, совсем нежданно, среди красной склизкой массы мелькнуло что-то золотистое.

Франк, оглянувшись на ребят, которые не отвлекаясь работали, хотел скорей позвать их, но почему-то передумал. Его колени задрожали. Холодный металл палубы мурашками дал о себе знать. Но это было не важно.

Он, наклонившись к золотистому предмету, убрал с него всё лишнее и увидел небольшую корону с внушительным, кристальным оформлением.

Эта вещь, как ему казалось, стоила больших денег, в которых так нуждалась его семья. И поэтому он тут же сунул её за пазуху, вздрогнул и глубоко вздохнул.

«Я вор», – мелькнуло в его голове и тут же улетучилось.

Внезапно в жуткой массе показалось ещё что-то. То, что он сначала не разглядел, а теперь, рассмотрев, оцепенел от страха. Это была женская голова. Посиневшая, местами исковерканная женская голова.

Чёрные волосы, отслоившиеся от небольшого черепа, кусками растеклись по склизкой массе, а намертво осевшие на глаза веки, казалось, скрывали за собою предсмертный ужас. Ужасом был объят и Франк, завопивший, как сумасшедший.

– А-а-а-а!

Он, упав на спину, попытался попятиться назад, но скользкая палуба, да и резиновые сапоги не дали ему это сделать.

Встревоженная криком команда вместе с капитаном сорвалась на разлетевшийся вопль к тому, кто побледневшим призраком хлюпал сапогами по палубе, молясь всем святым. Но как только они увидели ужасающую находку, их смелость тут же угасла, как огонь на догорающей спичке.

Они отпрянули от вопящего потрошителя, как черти от ладана, и в немом исступлении затаились.

– Господь Всемогущий, – обронил кэп, опасливо поднимая Франка с палубы.

– Вы это видите? – спросил Барни, но никто не ответил.

Кевин, впечатлённый увиденным, рухнул на палубу без сознания. А Дики Браун поспешил его подхватить.

– Её, как и монстра, обязательно нужно сохранить, – потребовал кэп, переворачивая багром исковерканную голову. – Она не совсем похожа на человеческую.

– Бог мой! Кэп! Она похожа на месиво! – воскликнул Коул, сплёвывая с отвращением слюни, скопившиеся во рту.

– Вот видите? – указал кэп. – На затылке имеются какие-то продолговатые наросты.

– Как вы думаете, когда он её откусил? – внезапный вопрос Рональда, шмыгающего носом, удивил всех.

– Тебе действительно это интересно? – поинтересовался раздражённый услышанным Гарри.

Капитан, порядком уставший от бессмысленной болтовни, оборвал их разговоры, ударив кончиком багра по палубе.

– Хватит! – сказал он. – Время не ждёт. Действуем по плану.

А план был таким: они, перевернув монстра брюхом кверху, обложили его тушу льдом, как и полагалось. И даже засыпали лёд в зияющую рану, наполнив брюхо по самые края.

Гарри с отвращением расширял надрез на склизком животе, пока остальные засыпали туда кусочки льда. Там, внутри, заняла своё место и голова со всеми оторванными от неё частями. А затем завершением всего этого процесса стал толстый брезент, скрывший от озадаченных глаз весь этот ужас.

– Мы довезём его, кэп, – похлопал по плечу капитана Билли.

А капитан заворожённым истуканом всё таращился на пойманное существо.

– Довезём, – отозвались парни.

Но Франк молчал. Золотая корона торчащими, чуть изогнутыми шипами покалывала его грудь и окончательно сползла на живот. Она словно разговаривала с ним.

«Возьми меня, надень, ну же».

Он мотал головой, пытаясь избавиться от подступившего безумия, и слова угасали.

За всю его жизнь никогда в его руках не было ничего подобного. Он представлял, как покажет корону семье. Как они удивятся и восторженно скажут, что он самый лучший в мире отец. Окрылённая новостью Мари похвалит его и заключит в свои объятия. И все они заживут безбедно до конца своих дней.

– Франк, с тобой всё в порядке? – оборвал его мысли кэп.

Франк, посмотрев на него, не выдал на лице и крупицы душевного волнения. Он понимал: о находке никто из команды знать не должен. На том они и разошлись заканчивать свои незавершённые дела.

Ночь сошла на «Эбигейл», как плотное чёрное одеяло. Лишь фонари по палубе и на мачте освещали пространство от рубки и до кормы. Чаек не было, но они обязательно налетят на запах мяса ближе к островам. И поэтому нужно пристально смотреть по сторонам, ибо эти стервятники только и будут ждать подходящего момента, чтобы полакомиться существом под брезентом.

Первым дежурить возле монстра обязался Дональд. Как и полагалось, вторым был Билли. В это время капитан направил «Эбигейл» курсом на острова, заняв своё почётное место в рубке. По прошествии пяти часов его заменит Коул, умело управляющийся с капризной «Эбигейл».

Франку отводилось начать своё дежурство в три часа ночи, и потому он лёг спать пораньше. Но уснуть ему так и не довелось. Корону он спрятал в свою багажную сумку, а сам всё утопал в думах о добытом нечестным путём. Теперь проклятая совесть, подступив белой волчицей, кусала его беспокойные мысли, предвещая скорую исповедь.

Глава 3. Последствия

Ночь была безмятежной, и на небе, будто алмазной россыпью, мерцали мириады звёзд. «Эбигейл», словно такая же маленькая звёздочка среди них, плыла на спящих, тёмных водах.

Не все из команды рыбаков спали. Коул и Гарри вместе с Кевином в одной из кают судна азартно играли в карты на щелбаны.

Попивая темный эль из своих припасов, они предвкушали неплохой денежный расчёт за улов и то, как в первый же день, окружив себя девицами из бара «Пьяная Луна», уйдут в наркотический улёт. Они то и дело бегали на палубу, чтобы облегчиться в море и заодно затянуться подожжённым крепким табаком.

В отдалении от них заступил на своё дежурство Франк. Он, перевернув пластмассовый ящик для рыбы, уселся на него верхом, как на лошадь, и затаился прямо перед пойманным монстром. Вспоминая все детали потрошения неведомой рыбы, Франк вновь обрисовал в голове изгибы найденной короны, припомнил цвет камней, обрамляющих её края, и то, что он почувствовал, коснувшись её.

Желтовато-прозрачный цвет камней не восхищал его память. Корона была словно для других целей, нежели украшение царской головы. Но в ней ощущалась история, и эта история, возможно, никогда не будет разгадана.

«Скоро начнёт светать», – подумал он и вздохнул.

Его беспокоило, что Малькольм, помимо капитана, был его другом, от которого он так бессовестно утаил найденное. А ведь они были знакомы с детства и росли в соседских семьях на острове Сейланн. Мальчишками частенько рыбачили со своими отцами вместе. Неужели он всё это в мгновение забыл, увидев всего лишь кусок золота?

– Я не такой человек, – запротестовал Франк, покусывая костяшки своих пальцев. Но раскрыть тайну капитану он так и не смог.

Вскоре крикливые чайки дали о себе знать. Это означало только одно: где-то близко земля.

Из-за горизонта, ореолом на небесах, пробивался рассвет. Он словно озорное, лучистое дитя прогонял спокойную ночь, и это было, как всегда, волнующе.

В голове Франка, будто само по себе, тоже прояснилось. Он переметнул свои тяжёлые мысли из уныния в ожидание, и то, что больше всего он ожидал, давало ему сил. Родимые места, как и лица членов семьи, были в этих ожиданиях на первом месте.

А как Донни всегда радуется его возвращению, размахивая пушистым хвостом, словно ты её воздух. Оно и понятно, ведь её, размером с шерстяной клубок ниток, он когда-то принёс домой, выходил и по-отцовски приручил. Теперь Донни – член семьи, не меньше. И вот в голове она тоскливо завывает так протяжно, как поёт северный ветер, и к этим звукам, наполненным тоской, прибавляются мелодии скандинавских племён. Он словно один из многочисленных викингов, возвращающихся домой из похода с ценной добычей и с жутким нетерпением увидеть близких.

Те, кто покоился сном в каютах «Эбигейл», проснулись. Земля показалась на горизонте. Прекрасные Лофотенские острова, омываемые фьордами, осветились солнечным сиянием.

Коул Стивенсон, чуточку пьяный, но умело скрывающий это, как истинный капитан, вёл судно заданным курсом.

Любознательные чайки то и дело подлетали к накрытой брезентом добыче, но, завидев рядом Франка, вновь срывались в необъятные просторы.

– Кыш, оголтелые! – кричал он им, рассекая руками лучистый воздух. И так вплоть до желанной пристани.

Остановка в Рейне предполагала высадку большей части команды на островах, но в этот раз борт покинул только Франк. Остальные ребята из Рейне отправились с капитаном в Будё. Им не терпелось показать выловленное чудовище людям и получить за это причитающееся вознаграждение. Франк же всегда доверял собственные деньги своему лучшему другу Малькольму, тот привозил их в Рейне лично. Зачастую они устраивали на тихом берегу фьорда пикник, где вспоминали свою молодость и в разговорах о многом попивали тёмный эль.

В этот раз на пристани Рейне Клер лишь успела единожды поцеловать Барни в губы, прежде чем он скрылся на «Эбигейл» за горизонтом. Но вместе с поцелуем краснощёкая пампушка успела сунуть ему в руку небольшую записку в лиловом конверте:

«Милый воробушек, когда ты приплывёшь ко мне из Будё,
Тебя будет ждать отличная новость.
Твой разжигая интерес,
Я не устану любоваться
На горы, чистоту небес,
Где мы решались целоваться.
В любви нет времени и лжи,
А эта малая разлука
Уйдёт, ты только лишь скажи,
Что я твоя любовь и мука».

Барни, стоя у кормы, зачитывался этой милой запиской. Он предполагал, что за отличная новость его ожидает. Они давно с Клер планировали завести ребёнка, и, возможно, им это удалось. В его мыслях она, как всегда, облачённая в розовый жакет, держала на руках младенца, который смешно дёргал ножками.

«О, Клер, – думал он. – Ты мой свет».

На палубе «Эбигейл» раззадоренные ребята устроили шуточные танцы. Гарри своим басистым голосом напевал какую-то рыбацкую песню, что часто звучала в местных кабаках Будё, а остальные, разделившись на пары, отстукивали, как могли, чечётку. Малькольм, наблюдая за ними из рубки, смеялся над их задором и протирал заспанные глаза.

Тем временем Франк Дженсен был уже на пороге своего дома. Обласканный приветствием Донни, он улыбался во весь рот.

Первой ему на глаза показалась Сэл, в проходе, у двери, с пучком собранных трав и книгой в руках о Средневековье.

Она, убрав волнистую чёлку со лба, подняла глаза и воскликнула:

– Па! – кинувшись на его вытянутую загорелую шею.

Он обнял её так, словно не видел уже много лет, и с лёгким восторгом от их встречи обронил:

– Я тоже скучал, милая. Но где твоя мать?

– У тебя за спиной, – обмолвилась Мари, закрывая калитку огороженного палисадника. Она трясла в руках пучок моркови, что вырвала из грядки на суп, так, чтобы земля окончательно отвалилась, и выглядела покорительницей этих мест.

Младшенькие, услышав отцовский голос, шумными зверьками выбежали из комнаты на порог, а голосистая Донни, резвясь от радости, залаяла им в ответ.

Семья в полном составе своим воссоединением показала идиллию этих мест и удалилась с порога в дом.

Итак, в доме Дженсенов царило спокойствие, несмотря на то, что Эми с Генри были беспокойными детьми.

Небольшая прихожая, пестреющая цветастыми обоями, с напольной вешалкой для верхней одежды и ключницей прямо за ней, была уютной и милой. С добавлением незначительных элементов декора в виде пучков высушенных трав, подвешенных за ниточки прямо на коридорной стене, пространство наполнялось деревенскими запахами, что зачастую щекотали нос.

Миленький коридор тянулся до зеркала в пол, переходя в небольшую кухоньку, стены которой, нежно-бирюзового цвета, успокаивали любой раздражённый взгляд.

Там, возле окна, мостился практичный кухонный гарнитур с чудесными элементами декупажа на дверцах. А в центре, застеленный кружевной скатертью, белел круглый стол, под который были задвинуты белоснежные резные стулья с вкраплениями золотистого металла на спинках в виде незамысловатых ромашек.

Да, рука Мари чувствовалась в каждой детали этого дома.

Направо от кухни сонной теменью зиял проход в гостиную с огромным кирпичным камином и расписными вазами для живых цветов, по большей части синего вереска.

Из гостиной, сделав несколько шагов, можно было попасть в комнату родителей, ничем, увы, не примечательную, кроме разве что разноцветного ковра, лежащего на полу.

Детская Эми и Генри находилась шумной крепостью по коридору налево прямо перед кухней. Там зачастую царил оголтелый хаос, и не только из-за игрушек, разбросанных на полу. Дети любили скакать, кричать, а то и кидаться чем ни попадя. Что же касалось «бастиона» Сэл, так она называла свою комнату, то это была незначительная пристройка к дому, вход в которую алел предупредительной надписью сразу за прихожей: «Вошедший смерти покорится». Дети туда и носа не совали, а Мари всегда стучала.

В этой комнате книги, аккуратно разложенные по полкам, сменяли прекрасные композиции высушенных цветов в картинах. Небольшой глобус на комоде, чертежи Лофотенских островов, замысловатые вычислительные формулы на белых листах – всё здесь пахло Сэл. За комодом громоздилась белоснежная кровать, украшенная бусами на металлических спинках. Над кроватью большое окно впускало в просторы комнаты лучи солнца, а по ночам сквозь него можно было наблюдать за звёздами.

На кухне на газовой конфорке вовсю кипел луковый суп.

– Ты голоден? – Мари, усадив мужа за обеденный стол, забрала у него багажную сумку.

Франк слегка занервничал, смотря то на свою сумку с таинственной вещью, то на прекрасную жену, застывшую в ожидании ответа, и, чтобы озадачить её другой целью, нежели распаковкой багажа, он ответил любимой с несвойственной его характеру твёрдостью:

– Голоден, как зверь на привязи, – сказал он. – Оставь вещи на потом и накорми меня.

Эми и Генри, резвясь, повисли на отцовском плече и не спешили уходить. Тогда Мари, вручив сумку Сэл и указав ей на комнату, буквально оторвала младшеньких от отца.

– Отец устал, проказники. А ну-ка марш отсюда.

Эми, скорчив конопатое личико, взяла брата за ручку и повела, словно плюшевого медвежонка, прочь, недовольно что-то бубня себе под нос.

На газовой плите уже остывал подогретый суп, но Франк, поцеловав Мари, попросил дать ему ещё минутку, удаляясь от неё поспешнее ветра.

В комнате родителей, напоминающей Сэл лишь о серых буднях, было минимум мебели. Комод, стол, кровать и шкаф, незатейливо расставленные по углам, наводили тоску. И лишь старый разноцветный ковёр на полу давал хоть какие-то надежды на подъём настроения.

Она, поставив сумку на кровать, тихонечко пыталась расстегнуть заедающий замок, вздыхая от безысходности.

Книга, которую она читала, ждала на полке в прихожей с пучком душистых трав. В ней довольно подробно говорилось об осаде средневекового замка орудиями тех времён. В катапульты были помещены ядра, а стенобитное орудие, напоминающее голову дракона, было готово выбить замковые ворота. А тут такая серая комната, что аж зубы сводит.

Замок на молнии поддался её рукам, и плотно набитая одеждой сумка была готова для опустошения. Вещи следовало достать, выстирать и просушить на улице, а это ещё один час, вырванный из её юной жизни. А ведь могла быть осада замка или путешествие в неизведанные страны.

– Ах, – вздохнула Сэл. – Когда-нибудь это закончится.

Её руки после последней стирки с применением химии и стиральной доски оказались в плачевном состоянии. Обветренная кожа нуждалась в уходе, но времени для заживления практически не было. Мать давно переложила на неё кучу обязанностей, и стирка была одной из них.

Пара свитеров из сумки были вполне чистыми, но нуждались в просушке, наверное, отец их даже не надевал. Чуть ниже, в плотном чёрном пакете, лежали, видимо, ношеные, запачканные вещи.

Руки Сэл, дотянувшись до пакета, нащупали в нём что-то жёсткое и обладающее непонятной формой.

Озадаченный взгляд на прекрасном лице выдал удивление. На то были причины. За всё время, на протяжении которого ей довелось распаковывать отцовские дорожные сумки, она никогда не находила в них ничего, кроме одежды. В этот раз всё было не так. Но только она собиралась взглянуть на спрятанную в пакете вещь, как внезапно вошедший отец попросил её этого не делать.

Странность отчётливо читалась в его глубоких карих глазах. Он занервничал, и такого проявления чувств с его стороны Сэл никогда не видела в этом доме.

– Что-то не так? – она спросила настороженно, пытаясь будто бы отозваться на мольбы о помощи.

Отец, затворив за собою дверь, подошёл к ней на расстояние вытянутой руки. И, забрав чёрный пакет с найденной вещью, помотал головой.

– Нет, дорогая. Ступай к себе. Я закончу сам.

Сэл, задержавшись ещё на минуту, словно давая ему шанс всё рассказать, малость побледнела. Таящаяся в нём тайна отразилась на её лице и спустилась холодом к обескровленным пальцам. Затем, медленно отвернувшись от родителя, она ушла в свою комнату, оставив эту недосказанность словно призраком витать в воздухе.

Там, на «Эбигейл», ему не терпелось рассказать своей семье о находке, но здесь и сейчас он испугался правды. Что подумают его близкие о нём, когда узнают, что он утаил найденную вещь от своего друга капитана? Будет ли он чистым в их глазах? На все вопросы не было ответов, и он решил немного подождать с этим.

– Франк! – послышался голос Мари из кухни. – Ты идёшь?

– Иду-иду, – отозвался он, пряча чёрный пакет под половицу пола.

Об этом тайнике знала вся семья, но без его ведома туда никто не совал и носа.

Из дальней комнаты раздался громкий детский смех. Эми с Генри играли в «угадай предмет». Сэл, открыв книгу на загнутой странице, пыталась читать дальше, но все её мысли сводились к одному и тому же:

– Что было в том пакете?

О странности отца она решила ничего не говорить матери, по крайней мере, до того момента, пока сама не узнает её причины.

Между тем, покрасневшим солнцем, медленно и тихо, на Рейне опустился вечер, а затем и пришла ночь.

* * *

В одном из баров под названием «Пьяная Луна» в Будё парни из команды «Эбигейл» хорошо проводили время. Бар открывался по ночам и работал в сумасшедшем угаре до рассвета.

Стены в красной обивке со светящимися предложениями бара и телевизором «Philco Predicta»[13], подвешенным на особом кронштейне, придавали этому месту разгульный вид.

Стойка, залитая разлившимся алкоголем, была полна гостей рыбацкой закалки, что то и дело заливали наполненные стаканы в свои глотки.

Девушки с похотливыми взглядами, сидящие на коленях у взрослых мужиков, вызывали у Барни лишь отвращение. Он вместе с Кевином, Гарри и Коулом, окружив небольшой буковый столик, пил местное крепкое пиво, закусывая его приправленной сушёной рыбной нарезкой из трески, и слушал беседу о наболевшем.

– Мы доставили этого монстра в целости и сохранности. А что они? – Гарри сетовал на то, что ожидал большей славы, нежели та, что прошла, словно рябь по воде, и угасла. – Они оставили его себе до выяснения обстоятельств. Чушь полная!

– И не говори, – подметил Кевин, уставившись на Гарри. – Они отобрали наш трофей! А Малькольм им позволил!

– И где он сейчас? – продолжил Коул. – Обещал за свой счёт напоить всех ребят! – он ударил кулаком по столу. – И исчез.

– Так ведь обещал напоить в «Тихом фьорде», а это «Пьяная Луна», – обронил Барни. – В Рейне и проставится, – он улыбнулся. – Я более чем доволен деньгами, полученными за улов, и советую вам принять всё как есть.

Парни махнули рукой на все свои несбывшиеся ожидания. Возможно, когда специалисты установят вид пойманного монстра, тогда и придёт к ним слава. А теперь же оставалось одно – предаться увеселению и беззаботности, как и многие другие посетители бара «Пьяная Луна», что они и сделали.

– И зачем только вы меня сюда затащили? – спросил пьяным голосом Барни в полной мере расслабившихся ребят.

Коул, уставившись на него, показал пальцем на одну девушку, стоящую в затемнении у входа в туалет, и сказал:

– Завтра ты вернёшься в Рейне, но сегодня она может быть твоей.

– Так точно, братец, – подхватил Гарри.

Но Барни держал оборону, хотя и улыбался во весь рот.

– Парни, возможно, я скоро стану отцом, – отвечал он и затуманенными глазами утопал в своей радости. – Зачем мне эта девушка? У меня есть Клер.

– У тебя есть Клер, у Клер есть ты, даже у Кевина есть его куры, но вы ведь вдалеке от дома. Неужели природные инстинкты не берут своё? – выдавил Гарри. – Мы ведь не стали звать сюда Дональда Фокса и Билли Ханса. Мы поставили на них крест, – махнул он рукой. – Но на вас крест ставить рано, – Гарри обнял Кевина и Барни. – Так наслаждайтесь!

– Стоп, стоп, – оборвал его пьяный Коул. – У меня назрел тост! За жизнь, вплетающую прекрасных дев в наши судьбы! – воскликнул он.

И парни, стукнувшись бутылками с пивом и запрокинув головы, выпили за это с удовольствием.

В данной ситуации главной задачей Барни и Кевина было сохранить заработанные деньги. Что же касалось Гарри и Коула, то они всегда опустошали свои карманы за одну ночь, как и карманы своих друзей.

Пьяные девицы в округе тоже были не прочь покутить на деньги простаков, они то и дело подмигивали им, словно зазывая в свои расставленные сети.

На небе, прямо над ночным баром, символично из-за тучных облаков показалась полная луна. Лишь она одна сияла на тёмном небосводе. Звёзд видно не было из-за многочисленных огней города. Невысокие, трёхэтажные квартирные дома, выстроенные в простом, невычурном стиле, делали Будё несколько провинциальным, но при этом незатейливо милым. Они возвышались на горных склонах и обдувались сильными ветрами. Сильные ветра всегда были неотъемлемой частью этого города, как и крепкие мужские руки.

Вряд ли Будё можно было назвать городом ночной жизни и гуляний, он был довольно тихим и приятным для глаз. Поэтому бары для ночных гуляний находились ближе к пристани, подальше от жилых построек, там пьяные рыбаки не могли бы потревожить спокойствие жителей. Здесь сорвавшийся шум затихал от завывания ветров, а свежий воздух непременно бодрил изрядно выпивших.

Ночлежка для парней Рейне находилась в квартире семьи Стивенсон, в двух кварталах от бара. Туда Гарри и Коул отвели пьяных друзей, а сами вернулись назад в бар, продолжить своё безудержное веселье.

Мать Гарри и Коула, красивая женщина лет сорока пяти по имени Фреа, уложила Барни и Кевина в кровать, как собственных детей, накрыв их общим одеялом. Так прошли остатки их ночи, уступая место дневным заботам, но ребята спали как убитые ещё долго, пока стрелка настенных часов не дошла до одиннадцати. А после, проснувшись, позавтракав и попрощавшись с хозяевами квартиры, они отправились на паром, плывущий до их родимого Рейне.

* * *

Домик Барни Фостера стоял чуть дальше береговой линии Рейне и отличался от всех других зелёным цветом и травяной крышей. Хотя подобное приспособление можно было увидеть здесь не только у Фостера, но его крыша, вдобавок ко всему, выделялась розовыми цветочками, высаженными туда его женой Клер.

Она странным образом признавала только этот цвет и утопала в нём, словно белая бусина.

Маленький садик перед домом был засажен петуньей, которая почему-то не цвела. Радужная калитка, ведущая в сад, уныло поскрипывала, порою играя на натянутых нервах. И как только они согласились обжиться в этих тихих местах, ведь вся родня молодожёнов жила в Осло, там, где они и познакомились как-то осенним днём. Этот же дом достался Барни от его покойного деда, что души не чаял в своём внуке. Так, собственно, юная чета и перебралась в Рейне.

Из собственности, помимо дома, Барни имел небольшую моторную лодку, закреплённую чуть дальше, у берега, возле бревенчатой кладки. Мебель в доме и прочая утварь остались молодожёнам от покойного деда и были в хорошем состоянии. Впрочем, Клер, пытаясь обустроить их небольшое гнёздышко, залитое солнцем, многое перекрасила, как и многое отреставрировала. Она была творческим человеком, со своей бурной, пышной фантазией, обрамлённой кантом позитивности и великолепия. Барни же в этих вещах полагался только на Клер, что прекрасным образом оправдывала его надежды.

Кроме чудесных платьев, швейной машинки и небольшого счёта в банке, Клер не имела ничего. Это приданое, доставшееся ей от родителей, было дорого её сердцу и оберегалось теплом пухлых кукольных рук. Она превосходно готовила, повинуясь экспериментам, что всегда заканчивались похвалой. И любила поухаживать за своим мужем. От того он и спешил к ней домой.

Барни, как и все мужчины его рода, был романтиком, нуждающимся в заботе и любви. Его каштановые волосы, волнистые и пышные, делали его первым красавцем в округе. А уж о скромности улыбчивого парня знали все. Этакий блюститель мира и покоя, всегда готовый прийти на помощь. Этот мир извечным гостем царил и в его семье.

Время, приближающееся к обеду, наконец привело бродягу домой. Обычно он никогда не был в Будё больше дня. Так вышло и в этот раз.

Клер спала на белоснежной кровати, укрытая одеялом из солнечного света, падающего из окна. В этом божественном лучистом покрывале тысячи мелких пылинок касались её лица и вновь ускользали прочь, словно повинуясь микроскопической магии вокруг. На ней был лёгкий бледно-розовый халат до пят, а волосы, волнистые, светло-русые, ниспадали на плечи.

Барни замер над ней неспешным путником, всматриваясь в приятные сердцу черты лица.

– И кто сказал, что принцессы должны быть только стройными? – зародившийся в мыслях вопрос заставил его улыбнуться.

И он, наклонившись, тихонечко поцеловал её в губы.

Она тут же проснулась, озарив всё вокруг глубокими голубыми глазами, обрамлёнными пучками длинных ресниц, и нежно, словно малое дитя, прошептала:

– Ты вернулся.

Мужская душа возликовала в порывах неприкрытой нежности. Барни поглаживал пальцами её белоснежную ручку, лежащую на подушке, пока Клер тихонечко мурлыкала.

– Я всегда буду здесь, – пообещал он, – даже если наступит вечная тьма.

Последнее прозвучало приятно, но как-то мрачновато.

– Разве тьма может быть вечной? – Клер улыбнулась, нарушив покой безмятежного тела. Ноги приспустились на пол, и холод засевшим подкроватным монстром ущипнул её пятки.

– Я не знаю, – ответил Барни. – Но это и не важно. Гораздо важнее та новость, что ты так усердно прячешь в своей головушке.

Он коснулся её волос, и пытливые глаза застыли в вопросительном томлении. Особая новость из довольно милой записки зудела на его губах. Но Клер, заигрывая с юным сердцем, не спешила её раскрывать.

– Какой нетерпеливый, – облизнулась она. – А пообедать, поласкать жену.

– Это я люблю, – подмигнул Барни, с озорством заключив Клер в своих объятиях.

Она вырвалась, пощекотав всего лишь его бока, и проскользнула на кухню. Он последовал за ней, по лёгкому шлейфу её свежих, воздушных духов.

– Плутовка, да и только, – подметил возбуждённый юнец.

– А ты моя морковка, – скорчив личико, ответила Клер.

Она, словно воздушная курочка, летала по сторонам кухни, то поставить чайник на конфорку, то взять тарелку, кокетливо улыбаясь ему.

– Ни за что не скажу! – отводила взгляд.

Но Барни, встав встревоженной тенью прямо перед ней, дал понять, что больше не хочет ждать ни секунды. И тогда Клер, окончательно прекратив затянувшуюся игру, наконец-таки сдала свои позиции. Смахнув со лба его густой чуб, она с придыханием ответила:

– Ты станешь прекрасным отцом.

Секунд пять Барни не мог сказать ни слова. Он словно окоченел от этой новости, которую так долго выжидал. А после, забавно подпрыгнув, угодил в объятия своей розовощёкой пампушки.

– Да-а-а-а, – закричал он. – У меня будет сын!

– Ну, может, и дочь, – предостерегла Клер.

Внезапно в их дверь кто-то постучался, бессовестно оборвав всю беззаботность воркующих голубков. Ещё не угасшая радость от окрыляющей новости немного уступила свои позиции вполне уместному вопросу:

– И кого же чёрт сюда принёс?

Стук повторился, и Барни, ещё раз поцеловав Клер, устремился открывать непрошеному гостю.

На пороге, словно замученный призрак, стоял Франк Дженсен. Он был чем-то напуган и встревожен, это читалось в его глазах. Губы, слегка посиневшие, словно искали нужные слова, подёргиваясь на побледневшем лице. Но начать разговор он решил с довольно простых слов.

– Нужно поговорить, – выдавил он и, поприветствовав выглянувшую из проёма кухни Клер, позвал юнца выйти из дома.

Барни, не желающий оставлять свою жену ни на минуту, слегка упёрся.

– А это не может подождать? – спросил он, немного отстранившись от гостя.

Но Франк, посмотрев на него пронзительным взглядом, решительно ответил:

– Нет.

На что юнец, вздохнув от досады, кивнул:

– Ну хорошо, – и, повернувшись к Клер, одарил её унылым воздушным поцелуем, означающим одно: – Я ненадолго.

Выйдя во дворик, Франк чуть успокоился, но всё же ещё не решался объяснить другу причину своего появления.

Плеск воды чуть дальше жилища Фостеров манил и успокаивал его душу. Ему явно захотелось оказаться там, среди вод спокойного фьорда. И он, повинуясь своему желанию, поспешно попросил об этом безотказного парня:

– А мы можем отплыть на твоей лодке чуть подальше от берега?

Фостер слегка насторожился от услышанного, но всё же решил выполнить его просьбу, ответив страдальцу обычной усмешкой.

– Чёрт возьми, мистер Дженсен, – улыбнулся он, – вы загадочнее, чем моя Клер по пятницам, – но так как Франку было не до смеха, понуро продолжил: – Ну раз так, заодно проверим мои сети, чуть дальше, на перешейке.

– Вот и отлично, – вымолвил побледневший Дженсен.

Обогнув небольшой садик Клер и жилище Томсонов, что были их соседями, они спустились к заросшему травой каменистому берегу. Там от берега к воде простиралась бревенчатая кладка, выкрашенная в белый цвет. К ней же канатной верёвкой была привязана небольшая моторная лодка облезшего синего цвета с прикреплёнными по бокам красными флажками, раздуваемыми ветром. В лодке, помимо удобного сидения, находились пара пластмассовых вёдер и небольшой багор. Всем этим Барни часто пользовался, снимая пойманную рыбу с сетей.

Он пригласил Франка на борт, а сам же, тоскливо посмотрев ещё раз в сторону своего дома, словно в последний раз, отвязал канат.

Между ними царило странное молчание. Дженсен был не похож на себя. Обременённый явной мукой и болью в районе живота, он не поднимал глаз. Обычно так выглядел человек, съедаемый совестью, но, помимо совести, что-то ещё пожирало его изнутри.

Небольшим усилием Барни, дёрнувшего за трос, мотор ожил. И лодка, развернувшись, отчалила от берега, оставив на воде красивый пенистый след. Погода благоприятствовала им, и фьорд, протекающий меж горных исполинов, как никогда был тихим и спокойным.

Странное чувство внутри Барни не давало ему покоя. Такое чувство обычно возникает с предвестием беды, словно сердце сигнализирует об опасности, что ещё не показала своего носа. Он не видел причин для беспокойства и потому решил не прислушиваться к сердцу. Хотя, как ему казалось, именно Франк Дженсен был виной всему.

«Что же ему нужно? – думал он. – Быть может, он хочет спросить про деньги? Нет, тут что-то другое».

За изгибом фьорда домики Рейне скрылись из вида. Теперь только горы возвышались кругом, и ни души.

Сети Барни расставил чуть дальше, недалеко от берега ближней горной гряды, что разрезала своими вершинами небольшое тучное облако. Наверное, в них было полно рыбы, уж больно давно он разместил их здесь. Но не это беспокоило юного парня, пытающегося смирить волнение, его беспокоило странное поведение друга.

Наконец Франк Дженсен, подняв глаза, устремил холодный взгляд на своего спутника.

«Точь-в-точь убийца», – подумал Фостер, замедлив движение лодки.

Этот взгляд был настолько обезоруживающим, что Барни, дабы развеять эту отягощённость, царящую между ними, застенчиво прошептал, что скоро станет отцом.

Но это признание упало словно мошка в топкий, чёрный пруд, не принеся и малейшего одобрения друга.

Франк был чутким человеком, но почему-то не поздравил будущего отца. Он словно таил в себе то, что было важнее этой радостной новости. То, что вот-вот должно было покинуть его мысли.

И вдруг, словно назло, прокашляв пару раз, мотор заглох. Лодка остановилась, проплыв ещё немного по инерции. Увы, но это незначительное расстояние не спасло положение, ведь до берега было довольно далеко. И Барни, закопошившись в лодке, выругался:

– Вот чёрт!

На этом Франк и начал свой разговор, усадив Фостера, словно непоседливого ученика, на своё место.

– Вы показали его? – спросил он и тут же съёжился, будто бы от боли.

Барни, обеспокоенный состоянием друга, сорвался с места, чтобы осмотреть его, но тот, вытянув руку, остановил его.

– Да что это с вами? – замер он.

– Вы показали его? Спрашиваю ещё раз, – прошипел Дженсен и посиневшими губами сплюнул в воду что-то отвратительное.

– Кого его? – переспросил Фостер.

– Монстра! Дьявол подери! – озлобился Франк, ударив рукой по борту лодки и этим напугав парня.

Барни, обескураженный яростью ответа, отвёл острый взгляд на багор, словно в ожидании внезапного нападения, а после сказал лишь одно:

– Умерьте свой пыл, мистер Дженсен.

И Франк, помрачнев, послушал его. Глубокий вдох страдальца затянул некую паузу между ними, но это длилось не долго.

– Прости, Барни, – ответил он. – Что-то со мной происходит, то, что не подконтрольно мне, – его пальцы задрожали. – И мне срочно нужны ответы.

Дженсен держался за живот обеими руками. Его серая футболка в районе живота пропиталась странной слизью, и Фостер удручённо всматривался в это болезненное место.

– Монстра забрали до выяснения его вида, – обронил он. – Собственно, больше мне ничего неизвестно.

– А голова? – озадачился Франк, словно именно голова представляла для него особый интерес.

– Голова там же, – подтвердил Фостер.

На секунду Франк ушёл в себя, представляя, как люди из рыболовецкой компании, пригласив специалистов, изучают пойманную ими тварь. Потом, опомнившись, вернулся и тут же, немного приподнявшись, стал задирать свою футболку, оголяя напоказ Фостеру свой живот.

– Смотри, – вздрогнул он.

На коже отчётливыми и странными символами выступали отметины непонятного рода. Эти отметины, будто чёрные метки, вытатуированные на коже, имели какой-то смысл, но предназначались, видимо, для других глаз, нежели человеческих. Словно ожоги, они сочились и вызывали нестерпимую боль. И Франк то и дело кричал, пытаясь хоть как-нибудь обуздать свои муки. А Фостер никак не мог понять, откуда они у него.

Обеспокоившись, не заразно ли это, он немного отстранился от Дженсена и дрожащим голосом спросил:

– Что это такое?

Но Франк, конечно же, этого не знал. Сигнализирующая мысль в голове Барни твердила только об одном:

– Нужно сию секунду завести мотор, – что он и попытался сделать в пятый раз.

– Вам нужно к врачу, – он между делом говорил с Франком. – И я помогу вам. Потерпите, она вот-вот заведётся.

Франк не верил врачам и сомневался в том, что они способны помочь ему. Он отчётливо помнил, как эти коновалы обошлись с его умирающим отцом, не оказав ему своевременную помощь. Поэтому ответ был однозначным и непоколебимым.

– Нет.

Но разве грезился иной выход? Всё, что им оставалось, – это обратиться к врачам. Иное было не дано, потому что Дженсен выглядел всё хуже и хуже.

Он пытался обрисовать Фостеру всю картину произошедших событий и говорил с болью, пульсирующей кровью меж зубов.

– Ещё вчера всё было хорошо. Я вернулся домой и провёл свой день с семьёй. Ничего такого не было. А ночью почувствовал жжение, прямо вот здесь, – указав на пупок, он сморщился. – Проснувшись утром, я увидел вот это.

– Это похоже на инфекцию, – пробормотал Барни, приглядываясь к пятнам на животе.

– Инфекция не рисует символы и знаки! А я, как скрижаль, полон ими! – Франк, отвернувшись от парня, заплакал, чего никогда себе не позволял прежде. – Это корона! – добавил он. – Всё она, – и, прикрыв посиневший рот ладонью, смолк.

– Корона? – удивлению Барни не было меры. – Какая корона?

Сначала казалось, что Дженсен несёт бред, оно и было понятно, его кожа явно горела жаром. Но потом его разъяснения исключили подозрения Фостера. Дженсен, спустив задранную одежду опять на живот, всё объяснил.

– Монстр, голова в нём, а ещё была корона, что я утаил от вас, – смущённо произнёс он.

Но Барни не хотел верить тому, что слышал.

– Нет, нет. Вы нашли корону и промолчали? – голос с пренебрежительностью слился воедино с дрожью на его губах.

– Да, – ответил раскаявшийся Франк. – Пронёс от вас её за пазухой. Как вор. На этом месте теперь появилось вот это, – крупные слёзы скатились по его теперь уже опухшим щекам. – И я чувствую, что эти символы зовут кого-то. И этот кто-то уже близко.

– Бред! – изрёк со злостью Фостер и вновь принялся заводить мотор.

Мотор не поддавался. Озлобившийся парень более не хотел разговаривать с Дженсеном, ибо считал его предателем и вором или по меньшей мере больным. А Франку было очень стыдно за то, что он совершил. Бедолага, перегнувшись за борт, сплевывал в воду что-то чёрное, вытекающее слизью из припухшего рта.

Мотор всё не заводился, хотя топлива в нём хватало. Желания находиться в одной лодке с Дженсеном у Фостера не было. И он не знал, что ему делать с тем, кого в этот момент он презирал. Франку нужна была помощь, но мог ли он помочь ему? Наверное, мог, нужно было лишь завести этот чёртов мотор.

И вдруг что-то оборвало мысли Фостера. Налетел сильный ветер, словно из ниоткуда, круговоротом закружив его сломанную лодку. Флажки и вёдра разлетелись по сторонам фьорда, а напор неистовой силы не утихал. Ещё ни одна сила на Земле так не лохматила шевелюру Фостера. Ещё ни одна сила на Земле так не пугала Франка Дженсена.

«Вот оно, – подумал Барни, – то чувство беды, что томилось под моим сердцем».

В мгновение лодка остановилась, и ветер утих. Теперь по её облезшим бортам стало что-то карабкаться. То, что было невидимо для глаз, но ощущалось всей кожей.

Напуганный и трясущийся Барни, схватив багор, приблизился к забившемуся в угол Франку, задав бессмысленный вопрос:

– Что это?

Но ответа, как и ожидалось, не последовало.

Равномерно, словно под сильным давлением, нечто принялось затягивать лодку под воду. Это что-то, цепко вцепившись в борта, похихикивало над обезумевшими рыбаками.

Вода хлынула со всех концов под скрежетание зловещей сущности, и лодка начала ломаться. Хруст досок поджигал огнём тревожные мысли. Они становились острее любого ножа. И вот уже чувство страха обрисовало рядом чьё-то присутствие, невидимое, смердящее, как сотня мертвецов. Плоть, обтекающая каплями воды, была огромной. Им ничего не оставалось, как сорваться вплавь до ближайшего берега, что они и сделали, призывая хоть кого-нибудь на помощь. Но помощи не было.

Существо не соизволило наблюдать за бегством в стороне, оставив лодку на волю глубоких фьордов, оно, будто тысячью змей, устремилось к спасающимся рыбакам. Вода, пронизанная неизвестной субстанцией, бурлила всплесками и потоками.

В одно мгновение достигнув человеческих тел, нечто сцапало их, утянув клубком на самое дно.

Простираемые из воды руки, как и обезумевшие голоса, исчезли. Теперь жизнь двух рыбаков, связанных по рукам и ногам, была под вопросом.

Глава 4. Корона

Мари Дженсен, аккуратно достав из своей старой сумки металлический стетоскоп, словно что-то хрупкое и дорогое, попросила немощную Глорию Берг немного оголить грудь. Глория никогда не была ворчливой старухой и всегда делала то, что ей советовала Мари. Её пальцы расстегнули верхние пуговицы тонкой сорочки, и заботливому сострадающему взгляду приоткрылся небольшой участок потемневшей обрюзгшей кожи.

Они находились в небольшой разрисованной цветами комнате, что в вечерних сумерках пламенела закатным солнцем.

Кресло-качалка, на котором сидела Глория, слегка поскрипывало, но при всей изношенности его буковых частей было её любимым креслом.

По правую руку от мадам стоял незатейливый чёрный столик, на котором в витиеватых лакированных рамках красовались фотокарточки её близких и родных. По левую руку, на стене, висела картина неизвестного художника с изображением Эйфелевой башни в Париже, обвешанная искусственными жёлтыми нарциссами.

Старая мадам словно утопала в седине своих длинных волос, лежащих на плечах, но никогда не давала Мари их остричь. Мари более и не настаивала на этом, и единственное, зачем она приходила к мадам, – это справиться о её здоровье.

Астма одолевала её, но более того Глорию одолевали мальчишки из соседнего дома, кидавшие камушки в её окна. На этих детей она частенько жаловалась всем кому ни попадя, и только заботливая Мари сумела решить насущную проблему. Разговор с родителями хулиганов был коротким, но продуктивным.

Приложив головку стетоскопа к груди страдалицы, Мари вслушивалась в звуки её сердца. Это сердце пожилой женщины своим глубоким биением напоминало ей сердце матери, к которой она частенько прижималась в детстве. Сколько лет прошло с тех пор, как они прекратили общаться, – не сосчитать. Хотя иногда отец Мари, Альфонсо, писал ей краткие письма, в надежде вернуть дочь под своё господское крыло. Как бы сейчас сложилась её судьба, если бы она выбрала иной путь?

Послушав сердце немощной старушки, Мари принялась выслушивать её лёгкие.

– Дышите, – нежно говорила она. – Не дышите.

А Глория, смотря на неё, как заворожённый зверёк, старалась всё делать правильно.

– Небольшие шумы в лёгких, моя дорогая, – покачала головой Мари, убирая её волосы за плечи.

– Как старый, изношенный мотор, – посетовала Глория.

Она была брошена своими детьми без внимания и по-матерински всегда радовалась приходу Мари, хотя ничем не могла отплатить ей за заботу.

– Попьешь чаю, милая? – спрашивала всегда она.

И Мари не смела ей отказывать. Пусть чаепитие и сопровождали длинные памятные разговоры.

Кем была Мари Дженсен в округе? Спасительницей? Или той, что всего лишь уделяла нуждающимся своё внимание? Мнения были разными. Большинство жителей Рейне относилось к ней предвзято. Ведь она, имея только лишь образование медсестры, брала на себя слишком много обязанностей, а оказывать медицинскую помощь Мари не имела никаких прав, так как официально нигде не работала. Но те, кто пользовался её услугами медсестры, частенько платили ей, кто чем мог, и она всё чаще и чаще находилась в Рейне с ними. Порою Франк ругал её за это, но она редко прислушивалась к нему.

Новость о пропаже двух рыбаков появилась ближе к вечеру, когда обеспокоенная Клер Фостер зазвонила во все колокола. Второй, узнавшей о случившемся из числа родственников, была, конечно же, Мари, потому что Клер видела её у старушки Берг и в первую очередь беспокойной тенью устремилась туда.

Чуть позже на перешейке местные рыбаки наткнулись на пропавшую моторную лодку, заполненную на четверть почерневшей водой. Её надломленные борта, будто надкусанные кем-то, приоткрыли жуткую картину случившегося. По одной из версий, озвученной пьяницей Карлом, причиной таких следов могла быть чья-то зубастая пасть. Он припомнил стаю касаток, что видел давеча у северного фьорда, и слухи, словно тени, расползлись сами собой. Теперь уже мысли каждого болтливого сумасброда обрастали неутешительными домыслами. Они завеяли смертью ещё сильней, когда отбуксированную покорёженную лодку увидели остальные жители Рейне. Это всё, что им удалось отыскать. Барни Фостера, как и Франка Дженсена, никто найти не мог. Ни тел, ни прочих обстоятельств их исчезновения, кроме того, что они отправились проверить сети, не было. И эта прискорбная новость разлетелась по округе молниеносно, а потом уже обрушилась неподъёмным грузом и на плечи Сэл.

Отведя младшеньких в спальню, она решила таким образом защитить их от громогласной молвы, обрастающей чудовищным слухами. Ведь пока никто толком ничего не знал.

– Эми? Займи брата, – попросила она сестру и, захлопнув дверь комнаты, выбежала из дома.

Девушка не могла избавиться от нервной дрожи, охватившей её бледные пальцы, как и от зудящей сдавленности в области груди. Матери не было, и она не знала, известно ли ей хоть что-нибудь о пропаже отца.

О произошедшем Сэл узнала от мальчишки, что пробегал мимо их дома, и своим встревоженным видом наверняка напугала его. Но он говорил правду, он не мог такое придумать.

Она забыла совсем обо всём, кроме этого ужаса, пришедшего непрошеным гостем к ней на порог, даже о том чёрном пакете, отнятом встревоженным отцом прямо из её рук. Лишь тревога пульсом билась в набухших висках, да так, что подкашивались ноги.

Первым делом напуганной ланью Сэл побежала вдоль берега, пытаясь увидеть в воде хоть что-то необычное. Возможно, они ранены, и им нужна помощь, или же, при самом пугающем стечении обстоятельств, их утопленные тела унесло подводным течением в море. Она старалась не думать о таких ужасных вещах, но они, словно пули, пробивались в её пульсирующее сознание.

«Боже, как только придёт ночь, поиски прекратятся, – думала девушка, и слёзы сами собой накатывались на её покрасневшие глаза. – Он ушёл рано, даже не позавтракал», – выла она, крича во весь голос: – Отец!

Но ответа не было. Ни молитвы, ни долгие поиски не могли вернуть ей родного человека. Бог был степенным и слепым.

Она выбилась из сил, и ей ничего не оставалось, как вернуться домой, к недоумевающим Эми и Генри.

– Они одни и наверняка напуганы, – тревожилась она. Но только часть этого предположения оказалась верной.

Мать, вернувшись раньше неё, не стала утаивать от детей новость об исчезновении их отца. Они вместе с ней, в один голос, выли белугами, обнявшись на просевшем диване. А Сэл, застыв в проёме бледной молью, созерцала всё это и не могла пошевелиться.

– Он жив. Он жив, – твердила она. – Успокойтесь! Ведь не ясно ничего!

Но Мари почему-то была непоколебимо уверена в смерти своего мужа. Она не могла успокоить себя, а детей тем более.

Где-то там, на окраине деревушки, разрывалась в слезах и Клер Фостер, и она, наверняка, была совсем одна.

Свет зажжённой керосиновой лампы освещал лишь четверть комнаты, где они находились. И от теней, упавших змеями на стены, лица скорбящих детей казались жуткими и размытыми.

– Как всё произошло? – прошептала Сэл и, устремившись к матери, присела перед ней на колени.

Мари, вытирая руками слёзы, неразборчиво что-то лепетала. На её мокром платье, словно малые котята, копошились осиротевшие дети.

– Они уплыли в лодке! Они пропали! Их тел нет!

Сэл, припавшая к её ногам, с душою наизнанку, хотела, чтобы мать успокоилась. Но до спокойствия было далеко. Она ничего не разобрала из сказанного и, больше ни минуты не ожидая пустых объяснений, что в совокупности со слезами были совершенно непонятными, встала с покрасневших колен. Выскочив из дома, словно бешеная фурия, она устремилась со всех ног к той, что, возможно, всё знала, к Клер Фостер, чей дом, без преувеличения, в эту ночь полнился такими же стонами и криками.

Добравшись до обители Фостеров, она увидела в их запотевшем окне человека в форме, ведущего беседу с юной и уже отчаявшейся Клер. Она не знала о произошедшем практически ничего. Старый полицейский делал какие-то пометки в своём блокноте и вновь задавал рыдающей Клер порою леденящие вопросы.

Наверняка после этого он посетит дом Дженсенов, но вряд ли получит от Мари хоть какие-то внятные ответы.

Сэл, затаившись под окном, выжидала момента, когда допрос закончится. И, сложив руки у груди, молилась богу, чтобы отец был жив.

Вдоль берега, как и чуть дальше, по изгибам фьорда, команда добровольцев занималась поиском без вести пропавших, а время неумолимо громоздило свои тени на воде, погружая всё в мглистую ночь.

Бейтс, так назвала Клер полицейского, закончившего допрос, покинул её дом. Он устремился по камням до ближайшего берега, где его ожидал катер с сослуживцами, одетыми так же, как и он, по форме.

– К Дженсенам, – всё, что услышала девушка в их разговоре, и катер, наполненный звуками заведённого мотора, торопливо отплыл от берега.

Клер, заплаканная и изнеможённая, стояла на крыльце своего дома, что подсвечивался небольшим фонарём, привлекающим крупных мотыльков. В этот раз на ней не было розового жакета, накинутая на плечи чёрная шаль скрывала её озноб. Показавшись из-за угла зелёной стены, Сэл обеспокоенным призраком направилась прямиком к ней.

Сначала Клер Фостер немного испугалась тёмной смазанной фигуры, идущей навстречу, потому что слезы застилали её глаза. Но потом, разглядев Сэлли Дженсен, кинулась ревущим ребёнком к ней на шею.

«Большие люди тоже нуждаются в чьём-либо плече», – подумала Сэл, прижимая её к себе.

Так оно и было.

Затем, за кружкой горячего чая, Клер рассказала обо всём, что знала. А знала она очень мало. И Сэл в этой безысходности, скрывающей уйму деталей, словно кусок металла погружалась на тёмное дно своих бесчисленных опасений.

Клер ничего ей не сказала о ребёнке, которого ждала, она пыталась держать себя в руках, но ей это удавалось с трудом.

Нынешнюю бессонную ночь Сэл провела у неё, не опасаясь того, что мать рассердится, не дождавшись дочери дома. Всё это волновало её меньше всего.

Катера, оснащённые прожекторными лампами, искали пропавших где-то до часа ночи. Но никого не нашли. Поиски прекратились из-за плохой видимости до рассвета. Но вряд ли день мог пролить свой свет на темень беспощадной беды. Всё это время Клер Фостер не могла заснуть, как и Сэл, смотрящая в большое окно спальни на далёкие и такие же одинокие звёзды.

Ближе к рассвету сон сморил их, и они уснули, проспав по меньшей мере до обеда.

* * *

Когда Сэл вернулась домой, первой, кого она увидела, была её рассерженная мать, складывающая детскую одежду в чемоданы.

Мари словно не замечала свою старшую дочь, застывшую в проёме родительской комнаты. На заправленной покрывалом постели, там, где лежали раскрытые чемоданы, были разложены письма её родителей, которые, видимо, перечитывались ею всю ночь.

Путь Мари от комода до чемоданов, в три шага, сопровождался её нервным сопением, и только изредка она роняла рассерженный взгляд на притихшую в дверном проёме Сэл.

Из коридора раздался голос Эми.

– Сэлли! – закричала она, вцепившись маленьким котёнком в подол её юбки.

– Привет, бусинка, – отозвалась Сэл.

Тут же подоспел и малыш Генри.

Но сестре было не до сюсюканий с детьми, хотя она и не отталкивала их. Вопрос, который её интересовал, маячил в глазах и имел прямое отношение к матери.

– Ты уезжаешь? – решительно спросила она.

Но ответа не последовало.

Мари, словно обидевшийся на что-то ребёнок, не обращала на неё внимания. Она замкнулась в себе. Лишь дощатый пол, поскрипывая, возвращал в реальность её тяжёлые мысли, которые тут же искали тёмный угол.

Дети, наигравшись, убежали из комнаты на улицу, оставив мать и сестру наедине.

– Ты злишься и не хочешь со мной говорить? – продолжила после некоторой паузы Сэл.

Но всё, что могла произнести Мари в этот момент, – это вполне уместный при данных обстоятельствах вопрос, упавший словно камнем под ноги её дочери.

– Где ты была?

Напряжение, растянув свои путы, вовлекло их в битву поколений. На одной стороне дочь, недоумевающая и юная, на другой мать, злая и отстранённая, исход же всего не ясен. Сэл, подойдя немного ближе, так, чтобы мать смогла разглядеть её переживания, ответила на твёрдо озвученный, обоснованный вопрос.

– Я была у Клер Фостер, – сказала она, утопая в неприкрытом сожалении. – Ей нужна была моя поддержка.

– О, видимо, нам твоя поддержка не нужна была? – прошипела мать, захлопнув первый упакованный одеждой чемодан. – Мы уезжаем к моим родителям. Эми, Генри и я.

Эта новость обожгла девушку так, словно в неё метнули раскалённый уголёк.

– А что, я больше не отношусь к вашей семье? – сорвалось с её дрожащих губ, словно в неверии в услышанное.

Она, нуждаясь хоть в каких-нибудь объяснениях, тут же присела на стул, стоящий в углу комнаты.

Мать, на миг остановившись, вновь окропила свои глаза слезами. В её руках была малюсенькая кофточка Генри, точно такую же когда-то носила и Сэлли.

– Ах, каким она была непоседливым ребёнком, – вспоминала Мари. – Только недавно бегала маленькими ножками по дому, а теперь такая большая, такая самостоятельная.

Она, прижав кофточку к груди, подошла к дочери и по-матерински обняла её.

– Ну конечно же, мы все семья, – сказала она, целуя чадо в щёки. – Но кто-то должен остаться здесь на время, – Сэл сидела с каменным взглядом, отстранённо смотря на стену перед собой. – Здесь Донни… Да и отец… – замолчала она.

– Он может найтись? – продолжила Сэл.

– Да, найтись, – покивала Мари, тихонечко отстранившись к окну.

Эми с Генри на улице прощались с Донни, обнимая её по-детски, с особой нежностью. Та, в свою очередь, не понимая ничего, лишь махала своим пушистым хвостом и изредка лаяла.

– Вчера приходил полицейский, – вздохнула Мари. – Они его ищут, но шансов мало.

Ладони Сэл сжались в кулачки, словно в них заключилась вся её боль. Глаза же, на мокром месте, покрасневшие и выпученные, смотрели только перед собой. Лицо матери она не могла больше видеть.

– И поэтому ты бежишь?

– Да, бегу, Сэл! Да, бегу! – выпалила Мари. – На мне трое детей!

– Двое! – огрызнулась Сэл.

– Я не хочу, чтобы они увидели это! Он мёртв! Все говорят об этом! – Мари отпрянула от окна и, уставившись испуганными глазами на Сэл, взяла её за руки.

– Что же, будем слушать всех?! Но не сердце?! – оттолкнула её Сэл.

– У нас один шанс понравиться моим родителям, – прошептала Мари. – Больше шанса не будет, – она упала, словно в бессилии, на колени, прямо у кровати, прикрыв мокрыми пальцами дрожащие губы.

– А как же бабушка Сара? Ты звонила ей? Её сын пропал, а ты даже не удосужилась позвонить. – Сэл смотрела так, будто не узнавала в очертаниях женщины перед собой свою мать.

Мари сама не узнавала себя. Она искала причины своего безрассудства, но все они были неубедительными.

– Понимаешь, – сказала она. – Мы давно с твоим отцом не получали вестей с острова Сейланн. Когда умер твой дедушка Олаф, бабушка Сара лишилась рассудка, да и, к тому же, она всегда меня недолюбливала.

Сэл не верила своим ушам и в недоумении таращилась на мать.

– Её сын пропал! – воскликнула она. – Ты не понимаешь?

– Не осуждай меня и не повышай голос! – предостерегла её Мари. – Даже к лучшему, что ты напомнила мне о Саре. Позвони ей и расскажи всё как есть. Только вот если она окончательно сойдёт сума, знай, я тебя предупреждала.

– Ты монстр, – дрогнула Сэл. – Надеюсь, в Драммене тебе будет лучше, но не надейся, что я прощу тебя.

Она покинула комнату так быстро, как будто не могла здесь больше находиться.

Вдогонку бессильная мать выкрикнула, что они пробудут дома ещё один день, впрочем, Сэл её уже больше не слушала.

Мари, словно угасающая свеча, потускнела и склонила голову на постель. Там ждал её ещё один несобранный чемодан, от которого пахло старой, высохшей кожей. На минуту ей показалось, что она предаёт Франка, предаёт Сэл своим бегством к родителям, но если её муж мёртв, разве не это самый верный выход из пугающей ситуации?

За окном полная страданий Сэл обнимала своих любимых малышей. Ей казалось почему-то, что больше она их не увидит никогда. Они же, не понимая ничего, думали, что их любимая няня в лице старшей сестры приедет к ним чуть-чуть позже.

Конечно же, Сэл очень злилась на мать и до конца не понимала её мотивов. Но расставаться вот на такой ноте ей нисколечко не хотелось.

«Мы семья, несмотря ни на что, мы семья», – думала она, наблюдая издали за поведением Мари.

Та же, в свою очередь, маячила опечаленным призраком по кухне, пытаясь забить холодильник всеми необходимыми продуктами.

«Был ли этот шаг откупом? – размышляла Сэл. – Нет, конечно, нет», – убеждала она себя.

Просто Мари так было легче.

Она никогда не сталкивалась с такими трудностями прежде, а столкнувшись, растерялась и запаниковала. Каждый ищет крепкое плечо, тем более огорошенная таким горем Мари.

Несмотря ни на что, она любила Сэл не меньше, чем Генри и Эми. Просто ей нужно было время, чтобы всё осознать.

Затем, по прошествии ещё одного дня, дня ожиданий и беззвучных молений, они покинули дом, превратившись в маленькие, размытые точки на пароме, уплывающем в голубую даль.

Последними словами Мари, перед тем как она села с детьми на паром, были слова, произнесённые словно неискреннее обещание.

– Чуть позже я приеду за тобой, моя дорогая, за тобой и Донни.

А потом, отвернувшись, она закурила, чего никогда себе не позволяла. Видимо, с горем так проще было справляться.

Всё, что делала Сэл, все её домашние хлопоты и обязанности, – теперь стало прахом, развеянным на этом сквозящем ветру. Взамен на её плечи легла ноша куда тяжелее домашних забот, и эта ноша называлась одиночеством и тоской. Всё, что она могла делать, так это следить за поисками отца, которые не приносили ей успокоения, ведь были безрезультатными.

В тот же день узнавший о пропаже друга Малькольм Ярл навестил их дом. И каково было его негодование, когда он не обнаружил в нём Мари и детей.

Он, прижимая Сэл к себе, по-отцовски успокаивал её душу, вытирая горькие слёзы. А потом, будто между прочим, вложил в девичью ладонь деньги, причитающиеся её отцу за улов, которые, ввиду произошедших событий, она сейчас считала не больше, чем бумагой.

Её верным решением, пусть даже на время, было отдать Донни ему, потому что она не могла сейчас заботиться о ней. И Донни, не понимающая ничего, последовала за ним, как ещё один член семьи, ускользающий от заплаканной Сэл.

Впрочем, когда ночь вступила в свои права, всё вмиг перевернулось с ног на голову.

* * *

В ту беззвёздную ночь Клер Фостер ошалелой пулей влетела в дом Дженсенов, трясясь, как осенний лист, и выкрикивая странные слова:

– Полтергейст! Сэл! В моём доме! – вопила она. – Что-то мечется по спальням! Полтергейст! – сотрясалась юная Клер, но девушка её не слышала.

Тогда она уже спала.

Ночник, оставленный ею на тумбочке в коридоре, словно маяк, освещающий путь её отцу, наполнял заботливым теплом этот опустевший дом.

«Даже если он мёртв, возможно, его потерявшаяся душа ищет в потёмках хоть какой-нибудь свет, – её мысли перед сном немного успокоили страдающее сердце. – Так пусть это будет свет его родного дома. Теперь опустевшего дома».

В связи с этим она и не закрыла входную дверь, в которую так просто ворвалась Клер Фостер.

Обезумевший крик толстушки, конечно же, разбудил Сэл, вскочившую в испуге с прогретой постели.

Она, покинув свою комнату в одной пижаме и встав сонной завесой перед Клер, пыталась понять всё сказанное непрошеной гостьей, твердя в недоумении только одно:

– Ты только дыши, Клер, только дыши.

После этих слов загнанная как белка в колесе Клер без сознания обрушилась прямо на пол в коридоре. Да так, что Сэл от неожиданности непроизвольно подпрыгнула.

Она, тут же дотянувшись до дверной щеколды, затворила входную дверь.

Испуг, возникший внезапно, не спешил уходить прочь. К тому же лампа в ночнике отчего-то панически заморгала, словно в такт её участившемуся пульсу.

«Впрочем, наверняка это просто плохой контакт, – думалось Сэл. – Но о чём говорила Клер Фостер?» – насторожилась она, всматриваясь в стрелки часов, висящих на стене. Циферблат показывал час ночи, но по ощущениям Сэл было уже не меньше трёх.

Так как поднять Клер с пола, увы, не получилось, она накрыла её толстым покрывалом, прямо поверх полосатой пижамы, в которой та была, заботливо подоткнув под бока мохнатые края.

– Так обычно в детстве делала мама, – вспомнила она.

Размеренное дыхание толстушки говорило о том, что она жива, просто, видимо, сильно утомилась за всё это время. Растёкшаяся по щекам тушь с глаз делала её вид уж слишком комичным, и если бы на ней был розовый жакет, то это бы точно рассмешило Сэл.

Она, дойдя до кухни, налила в гранёный стакан холодной воды и выпила его почти залпом.

Прохлада на губах взбодрила, и сонливость отступила прочь, как мышонок, выскочивший из хлебницы, завидев её.

– Прекрасно, – выдохнула Сэл. – Только тебя мне не хватало, – омрачилась.

А мышонок, задиристо пропищав, нырнул за кухонный шкаф.

– Ну хоть ты можешь есть, маленький воришка, – подметила она. – Вот поставлю мышеловку, и поймаешься, – погрозила ему.

Хлеб, которым полакомился мышонок, конечно же, был погрызен и испорчен. Наверняка этот маленький грызун выбирал, где помягче, надкусывая со всех сторон. В такой ситуации оставалось только одно: выкинуть хлеб в мусорное ведро. Что она и сделала.

Но в тот момент, когда её руки потянулись под умывальник, в груди что-то ёкнуло. Увидев мусорный пакет на ведре, она вспомнила о том, другом чёрном пакете с неизвестной вещью внутри.

То, что скрыл от неё отец, наверняка лежало в родительской комнате.

– Возможно, оно до сих пор там лежит, – подумала Сэл.

И, повинуясь глупому любопытству, устремилась туда.

В дверях комнаты она вспомнила свою мать, что второпях упаковывала чемоданы, вспомнила беззаботных детей у своих ног и скрип половиц, словно ноющих на беду.

Она уже скучала по семье, хотя прошло ещё так мало времени.

– Надеюсь, ты приедешь за мной, – безнадёжно обронила вслух и, припав к родительской кровати, нырнула под неё.

Наверняка пакет с таинственной вещью лежал в отцовском тайнике. И она прекрасно знала, где он находится, но боялась поднять нужную половицу.

Отец всегда запрещал им совать туда нос, и они слушались его.

«Наверное, всё это больше не имеет никакого значения», – думала Сэл.

Теперь уже и она не верит в его возвращение.

Дрожь внезапно пробежала по её рукам и в тот же момент угасла в районе живота.

Заветная половица томилась под кроватью тайной и была аккуратно скрыта плетёным ковриком от посторонних глаз. Она собрала запылившийся коврик в кучу, немного протестуя против своей вольности. И там без труда обнаружила отцовский тайник, который, по-видимому, был уже проверен поспешно уезжавшей матерью.

Половица, тихонечко поддетая ноготком, поддалась её усилиям и была изъята, словно пазл из головоломки.

Углубление в открывшейся продолговатой дыре хранило в себе немного денег, пару сигар, завёрнутых в ткань, и тот самый чёрный пакет.

«Мать не трогала тайник» – подумала Сэл, продолжив доставать из тайника вещи.

Сначала, вынув чёрный пакет, она побоялась его открывать, но потом всё же решилась. Слегка загнутый край полиэтилена оголил что-то золотистое и необычное, отчего её дыхание слегка замедлилось.

Рука, коснувшаяся краешка незнакомой вещи, почувствовала на пальцах еле ощутимое тепло, а затем, ухватившись за этот золочёный предмет, медленно извлекла его.

Теперь уже девичьи глаза видели перед собой небольшую золотистую корону, обрамлённую и украшенную полупрозрачными кристаллами.

– Ух ты, – обронила Сэл, пристально всматриваясь в извлечённую из пакета вещь. – Похожа на золотую, но вряд ли представляет ценность.

Рядом с короной находилась небольшая записка, написанная её отцом, возможно, последняя в его жизни: «Моей дорогой Сэл», – прочитала она и, вздрогнув, разразилась рыданием.

Больше в записке ничего не было, но эти слова и без того ранили её сердце.

Она вытирала пижамой крупные слёзы и не могла остановиться. Отец, что был чуть ли не самым главным человеком в её жизни, больше не придёт к ней никогда. Уже не обнимет, не поцелует в лоб и не скажет, как он её любит. И всё, что сейчас она могла, – это плыть по холодному течению, называемому жизнью.

«Наверняка он хотел подарить её мне, – подумала Сэл, – словно своей маленькой принцессе, именно так он меня называл в детстве. Он слишком запоздал», – всхлипнула она и, откинув корону в дальний угол, разразилась ругательствами. – Чёрт подери! Как ты мог уйти! Мерзавец! Забери свою корону! Слабак! Я не надену её! Никогда!

Но как бы она ни ругалась, как бы ни злилась на отца, оставившего её одну, она больше всего на свете хотела бы вернуть его и не отпускать в море уже никогда.

– И откуда ты взялась, корона для принцессы? – вопрос без ответа был непостижим, но обёрнут полотном злобы и обиды.

Она на коленях доползла до угла комнаты и снова взяла корону в руки.

– То, что осталось от него, – проскулила, трясясь и прижимая находку к дрожащей груди.

Эта вещь не была красивой, но всё же казалась самой дорогой для неё. Пальцы касались оправы, и она чувствовала непонятный жар, исходящий словно из металла, немного пугаясь этого.

Через секунду корона начала пульсировать так, что Сэл выронила её из рук.

– Да что это? – сорвалось с искривлённых губ. – Она содрогнулась? Нет, нет, не может быть. Просто, видимо, мне нездоровится.

Закрыв ладонями уши, девушка попыталась прийти в себя.

– Слишком много вопросов и рыданий, – мысленно произносила она. – Мне уже мерещится что ни попадя.

Внезапно с окраины Рейне, оттуда, где находился дом Клер Фостер, раздался страшный крик. Этот крик, не принадлежащий человеку, был явно полон злобы и ненависти, но для Сэл едва слышен.

Она, убрав ладони с ушей и притаившись, прислушалась, но крика уже не было.

«Послышалось», – вот что она подумала в тот момент, снова взяв в руки золотую корону.

А затем, сделав глубокий вдох, тяжело поднялась с колен, покинув родительскую комнату.

В память об отце она захотела примерить эту странную вещицу. И тихонечко подошла к единственному в доме зеркалу в пол, что находилось прямо в коридоре, где безмятежно спала Клер.

Затаившись возле зеркала, она всматривалась в черты своего лица и думала о том, что недостойна носить такое украшение. А после, выдохнув все сомнения с воздухом из лёгких, надела корону на голову.

Сначала лёгкое тепло, словно ореолом, прошлось от лба до затылка, и это было даже приятно. Но потом что-то острое, словно десятки шипов, разом вонзилось прямо под кожу.

Пронизывающая боль заставила её закричать, так что даже Клер, пробудившись ото сна и вскочив резвой белкой, уставилась ошалелыми глазами на этот кошмар.

Глаза Сэл, полные ужаса, опалили Клер, и девушка закричала:

– А-а-а-а!

Она, запутавшись в покрывале, попыталась подняться, но боль от ушиба при падении заставила помедлить с этим.

По лбу Сэл тонкими струйками стекала кровь, отчего ночной гостье было ещё страшней наблюдать за происходящим.

Внезапно кристаллы на короне озарились сиянием, так что весь коридор наполнился ярчайшим светом. Сэл пыталась снять корону всеми силами, но через секунду её руки перестали слушаться, а после – и всё тело. Она, упав на колени, упёрлась щекой в зеркальную холодную гладь и не могла вымолвить и слова.

Силы, которые в Сэл всегда были в избытке, покинули её, но у Клер сил было предостаточно. Бойкая толстушка, сию же секунду подбежав на помощь своей подруге, с большим усилием отняла её от стекла и, оперев на своё плечо, поволокла в гостиную.

– Сэлли! Сэлли! Что с тобой? – вопрошала она.

Но, помимо этого, в её глазах размером с монеты читалась простая, логичная для этой ситуации мысль: «Видимо, я многое упустила».

А как иначе могла ощущать себя Клер, увидевшая на голове подруги корону, что светилась подобно огням святого Эльма[14]? Она, конечно же, попыталась снять с её головы эту вещицу, но все усилия были напрасными. Оставалось только одно – положить Сэл на диван, что она и сделала.

В безуспешных попытках Клер Фостер попыталась привести девушку в чувство, похлопывая её по щекам, но Сэл не спешила приходить в себя.

– Ты хоть жива? – спрашивала она. А девушка, бессознательно лежащая на спинке дивана, была мертвенно бледна.

И тут, словно гром на небесах, в прихожей раздался сильный грохот, напугавший своей внезапностью и без того взволнованную Клер.

Конечно, она тогда не знала, в чём причина этого шума, и потому, по-женски съёжившись, растерялась. А причиной была входная дверь, выбитая неведомой силой в щепки.

В одно мгновение Клер вспомнила о полтергейсте в своём доме, от которого она смогла убежать. Теперь всё было предельно ясно. То, что было в её доме, откликнулось и пришло на зов этого странного предмета, сияющего на голове Сэл. И теперь оно уже здесь.

Клер завопила от страха во весь голос, чем выдала своё местонахождение. И нечто невидимое, но огромное, разламывая всё на своём пути, псом устремилось по невидимым следам. По коридору, через кухню, оказавшуюся слишком тесной для непрошеного гостя, в гостиную, где, затаившись на диване, находились притихшие девушки.

Клер пожалела, что ей не пришло в голову спрятаться. Её тело словно окаменело от ужаса, и в этой обречённости она не могла и пошевелиться.

Монстр яростным вихрем кинулся навстречу своим жертвам, издавая пронизывающее рычание, но не смог дотронуться до них и пальцем.

Еле заметная мерцающая стена, подобная сфере, окружала затаившихся девушек. Похоже, сама корона защищала их застывшие перед смертельной опасностью жизни.

– Помогите! – закричала Клер.

Но никто её не слышал. А Сэл всё никак не могла очнуться.

И тогда невидимый монстр, обхватив сферу своими лапами, издал протяжное рычание. Наполненное зловонием, оно словно нож пронзило душу Клер Фостер, выбив почву из-под её ног. Толстушка, вздрогнув, повалилась на лежащую без сознания Сэл и более не могла уже ничего созерцать.

* * *

Проснувшись вместе с Сэл в вёсельной шлюпке, по-видимому, принадлежащей соседу Дженсенов – Гарольду Хоффу, Клер ужаснулась. Они были где-то в необъятном море, и, кажется, их обеих похитили.

Монстра видно не было, но чья-то невидимая лапа подгоняла их всё дальше и дальше.

Клер, прильнув ушком к борту, пыталась услышать шорох невидимого существа по ту сторону, и ей это удалось. Лёгкое скрежетание по днищу шлюпки сменилось странными звуками, эти звуки немного походили на пение китов, но то и дело приглушались каким-то рычанием.

Вокруг уже светало, и для девушек, ищущих ответы, стало очевидно, что земля осталась где-то далеко позади. Оглянувшись по сторонам, они увидели десяток всплесков на воде и осознали, что монстр, по-видимому, был не один.

Клер хоть немного понимала, что произошло, а вот Сэл не понимала ничего. Она металась загнанным зверьком из стороны в сторону, вскрикивая от страха, но пользы от этого было мало. На лбу засохли небольшие потёки крови, что делали её вид ужасным и пугающим. Лохматые, взъерошенные рыжие волосы свисали сосульками и были испачканы, как и одежда, засохшей кровью. Беспорядочные мысли просили дать хоть какие-нибудь ответы. Впрочем, ответы она получила от Клер, что по-матерински прижала её голову к себе.

– После того как эта штука оказалась на твоей голове, – произнесла она, – появились невидимые монстры, похитившие нас.

– Монстры? – испуганным голоском прошептала Сэл.

– Да, – ответила Клер. – А ещё эта штука на твоей голове защитила нас от них.

Сэл, настороженно взглянув на Клер, по-видимому, подумала, что та обезумела. А Клер всё продолжала говорить:

– Похоже, твой отец и мой Барни пропали не случайно.

– Не случайно? – вздрогнула Сэл.

– Да, – подтвердила Клер. – Вот из-за этой странной вещицы, видимо.

Сэл пыталась поверить словам Клер Фостер, но помнила совсем не многое из прошлой ночи. Она помнила корону, как надевала её и как свет и боль проникли разом в её тело.

– О Боже! – затряслась она. – Мне это снится.

Клер, ухмыльнувшись, ущипнула её за бочок, отчего Сэл вскрикнула.

– Ну вот видишь, не спишь, – шмыгнула носом. – Я чувствую, что они живы.

– Живы! – воодушевилась Сэл.

– Наверняка, – уверила её Клер.

Шлюпка в одно мгновение остановилась, что заставило девушек ещё крепче прижаться друг к другу.

Невидимые существа наблюдали за болтливыми девушками, немного высунувшись из воды. И оттого, что их не было видно, не становилось легче ощущать их присутствие. Они, как гепарды, выслеживающие антилоп, внушали первобытный страх.

– Кто вы? – шептала замерзающая Сэл.

Она, пронизанная страхами, затаившись на груди своей невольной подруги, перестала уповать даже на господа Бога.

Ответа, конечно же, не последовало, ведь в беззвучной тишине подводных монстров её слова были всего лишь набором непонятных звуков. Только иногда их зловещее скрежетание наводило девушек на мысль, что с ними пытаются общаться.

Клер подметила, что вокруг них не было птиц, и пришла к выводу, что они достаточно далеко от берега. А значит, кричать о помощи нет смысла. Они прикончат их прежде, чем девичьи голоса сорвутся с дрожащих губ.

– Нам никто не поможет, – обречённо вымолвила она. – Но если бы они хотели нас убить, то уже давно бы это сделали.

– И что же мешает им оторвать мою голову? – Сэл задалась пугающим вопросом, на который боялась получить такой же пугающий ответ.

– Мы будто бы чего-то ждём, – продолжила Клер. – А оторвать твою голову они могли бы ещё тогда, в гостиной, но эта вещь защитила нас.

– Так почему же она позволила похитить нас? – Сэл, коснувшись кристаллов короны, надеялась почувствовать хоть что-то, но всё было без толку.

– Может, я сломала её, – озадачилась Клер. – Ну, когда потеряла сознание. Я девушка не мелкая и часто ломаю хрупкие вещи.

– Ерунда, – возразила Сэл. – И я очень рада, что ты сейчас со мной.

Две юные девушки, объединённые общим несчастьем, нашли поддержку друг в друге, хотя никогда не были близкими. Они, повинуясь своим судьбам и всматриваясь в ясный горизонт, не могли представить, что будет с ними дальше. Их будущее было не ясным.

Морская вода, ещё тёмная, но уже озарённая первыми солнечными лучами, была как никогда спокойной. Полный штиль царил кругом, что было крайне необычно в этих краях. Хотя кто мог знать, где они сейчас находились.

С бурлением воды монстры скрылись в глубинах моря, оставив наедине с собой своих жертв, трепещущие сердца которых отнюдь не были спокойными. Никто не знал, что могло ожидать пленниц вскоре. Они лишь подмечали вещи, что наступали сами собой, и уповали на милосердие высших сил. Холод кусал им пятки, хоть и пижамы на них были сухими.

Сэл подумала про детей и мать, которые, как оказалось, весьма кстати покинули дом. Что было бы, если бы они остались? Она боялась даже представить Эми и Генри в лапах этих подводных тварей.

Через минуту вода вокруг шлюпки пошла рябью. Что-то сотрясало её глубины, и это что-то, без сомнения, наводило на девушек ужас. Из воды, прямо перед шлюпкой, стали вырываться одиночные большие пузыри воздуха. Затем их стало ещё больше. И Клер, прищурившись, боялась увидеть существ ещё более ужасных, чем их похитители. Она слегка постанывала, крепко вцепившись в руки Сэл. А Сэл же, смирившаяся с их положением, решила стать для неё хоть какой-нибудь опорой. Но через минуту из воды показались те же самые невидимки, чьи очертания вырисовывала лишь стекающая с их тел вода. Они, чуть подвывая, собирались что-то сделать, а девушки в недоумении пристально наблюдали за всем происходящим.

Двое монстров, расположившись чуть дальше носа шлюпки, в трёх метрах друг от друга, стали странным образом стрекотать. В их громадных лапах отчётливо виднелись странные камни, поднятые со дна моря и испещрённые витиеватыми символами. Эти камни, по виду напоминающие части какой-то замысловатой конструкции, испускали лёгкий белый дымок и издавали непонятный пульсирующий звук. Этот звук, словно голос самого страха, пронизывал всё вокруг и будоражил волоски на коже юных пленниц.

А затем начали твориться совсем необъяснимые вещи.

Из морского дна, будто сами по себе, стали выплывать каменные глыбы, и надписям на них не было числа.

«Сегменты», – подумала Клер.

Она частенько в Рейне, у себя в саду, складывала из подобных, но небольших камней всевозможные фигуры, арки, пирамиды, постаменты, но вот только это не было настолько фантастично и монументально.

Сегменты полнились иероглифами, как историей, испещряющей время, и казались частями храмового фасада.

Звуки усилились и заполнили собой всё вокруг. И вот уже эти каменные глыбы, словно повинуясь магии, стали выстраиваться в нечто совсем невообразимое.

Белый дымок подобно цементу скреплял их меж собой. Он, словно живой, проворный зверёк, огибал куски камня и проникал в их суть. А через минуту магическое строительство завершилось.

Сначала девушки боялись поднять глаза, чтобы увидеть всё величие выстроенной конструкции, но потом любопытство пересилило страх. Гигантская арка, в шестнадцать футов высотой и девять футов шириной, предстала пленницам на обозрение. Они могли смотреть на это только с открытыми ртами, в которые попадали капли воды, падающие с монументальной конструкции.

На вершине арки от просыпающегося солнца поблескивали узоры, чуть ниже – арочные проёмы, опоры и темнота внутри. Повсюду на каменных плитах, сложенные в письмена, виднелись всё те же иероглифы, означающие бог весть что, но эта тайна вот-вот готова была открыться.

Основание конструкции уходило под воду, но не соприкасалось с дном. Арка словно держалась на плаву, но каким образом, было неизвестно. Всё это можно было описать только одним словом, и это слово – чудо.

– Какого чёрта? – прохрипела Клер, выпучив глаза.

Она, задрав голову, пыталась обозреть монументальность этого сооружения, но у неё кружилась голова. Сэл же, надрываясь, старалась снять с головы корону, что никак не поддавалась её усилиям. Более того, чем больше она старалась, тем больше боли приносила ей эта вещь.

– Проклятие! – выругалась она, так что монстры в воде вздрогнули.

Пленницы только потом обратили внимание на то, что простиралось перед ними в арке.

Там воды, в отличие от этих, были не спокойными. Они обрушивали свои волны на каменные столпы арки, вырываясь пенистым потоком на гладь по другую сторону. Там солнца не было видно, лишь тучи массивным кашалотом заполняли необъятное небо.

А здесь всё было иначе.

Полный штиль в противовес бушующей буре – вот что было главным сейчас. И туда, подгоняемая всеми усилиями монстров, плыла их шлюпка.

– Мы должны прыгать, Сэл! – выкрикнула Клер Фостер, но оказаться в воде с этими тварями она совсем не хотела.

Сэл же, наоборот, желала продолжить их путешествие в неизведанное. Потому что Клер зародила в ней надежду, что её отец ещё жив и находится в плену у этих монстров.

– Не вздумай, Клер! – восклицала она. – Наши близкие ждут нашей помощи. Ты помнишь?

И Клер поняла, что сама попалась на свою же удочку. Ей оставалось только одно – отвечать в полной покорности:

– Я помню, я помню.

Шлюпка с неимоверным усилием прошла через арку, словно в другой мир.

Гул ветра в запредельном пространстве выл словно тысячи волков и срывался в мир спокойных ветров. Пенистая волна серого цвета подхватила их как пёрышко и вырвала в свои неизвестные воды. Девушкам оставалось только одно: вцепившись в свою надежду, пытаться удержаться на ней, но это было очень сложно. Вдобавок ко всему каменная конструкция позади них, развалившись на сегменты, устремилась обратно на морское дно.

Свет потух, как и надежда на спасение.

Нещадный Посейдон вздымал свои владения толщей вод и обрушивал их столь же нещадно на шлюпку. Очевидным фактом было то, что им не удержаться на плаву, как бы они ни старались. Так и случилось.

Первой выпала из шлюпки Клер, упав в тёмную бушующую воду. Она успела только открыть рот, но не успела закричать. Волна накрыла её, как песчинку, и утянула за собой. Сэл, потрясённая этим, закричала что есть сил. Но в её крике не было слов, только желание помочь подруге. Она кинулась тут же за ней, оставив шлюпку, швыряемую из стороны в сторону, этим чёртовым похитителям.

Но так просто они не могли их отпустить. Трофеи должны быть на руках, а их трофеи сорвались в свободное плаванье. На это безрассудство со стороны Сэл они отозвались громким рычанием и в одно мгновение устремились вслед.

Волны беспощадно отдалили пленниц друг от друга, суля им только смерть.

Клер, нахлебавшись воды, погружалась всё глубже и глубже в толщу неизвестных вод. Сэл же, будучи неопытной пловчихой, потеряла все силы противостоять стихии и тоже начала тонуть. Смерть подошла к ним настолько близко, насколько это было возможно.

Но пленницы были нужны им живыми. Иначе зачем они проделали весь этот путь? Усилием лап и хвостов невидимые тела устремились в толщу вод, где наверняка Посейдон уже прибрал их добытые трофеи. Рывок, ещё один, и цели были схвачены. Теперь в пенистых потоках, холодящих плоть, они устремились на поверхность вод и вырвались из бушующей тьмы.

Глотнув немного воздуха, Сэл попыталась найти Клер Фостер глазами, что то и дело заливались пенистой водой. И каково было её счастье увидеть пухлые черты подруги в трёх футах от себя!

Монстры завыли от неистовства, творящегося вокруг. Они с неимоверным усилием отыскали и догнали уже тонувшую шлюпку, в которой вскоре оказались пленницы, подобно треске, на которую охотились рыбаки Рейне.

Но задача удержаться в ней и не потонуть казалась невыполнимой. И тогда, окружив шлюпку своими телами, они вступили в бой со стихией. Из тел, сцепившихся друг с другом, появился невидимый щит, перед которым отступили даже волны. Удар, два, и всплески воды уносило прочь. Плоть к плоти, будто рвущаяся ткань трещала, но лапы были крепки, а силы велики. Подобно живому кокону, они бороздили штормящие неизвестные воды, повинуясь сильным ветрам и молитвам.

Вода покинула лёгкие Клер, оставив солёный вкус на посиневших губах. Она, положив руку на живот, молила Бога сохранить жизнь ещё не родившемуся ребенку. Плач и подавленный стон срывались с её губ и разносились беспечным ветром. Вместе с ней плакала от страха и Сэл, пытаясь обуздать глубокую дрожь.

А впереди простирались бескрайние тёмные воды и волны, вздымающиеся до небес. Впереди была только неопределённость.

Глава 5. Салкс

Можно говорить о многом, о жизни в Рейне, о таинственной находке моего отца в виде короны, но с чего действительно началась моя история?

По моим соображениям, она началась с таинственного острова, куда я попала, пройдя через арку обречённых. Тропой не через леса, поля и горы и не с волей, вздымающей мою грудь, а тропой непонимания и порабощения, рисующей на водной глади узор невиданных чудес.

Тогда я ещё не знала названия всех этих мест, как и сооружений этой земли. Тогда я, оторванная от дома, выглядела ущербным существом, ищущим недосягаемые ответы. Но так зарождалась моя история.

Дрейф по тёмным водам океанских просторов совсем выбил нас из сил. Хотя что там говорить, наверняка мы шли заданным курсом, просто ни одной из нас тогда это не приходило в голову. Нам казалось, что в этом хаосе, захлестнувшем всё вокруг, не могло быть ничего определённого. Вот моя рука, вот её плечи, чуть дальше борта шлюпки, и неизвестность. Разве способны мы были подумать в скоплении всеобщего безумства, чем обернётся наше пленение? В тот момент мы были настолько подавлены, насколько это возможно. Каждые пять минут меня выворачивало наизнанку, было даже как-то странно называться дочерью рыбака, ведь я не имела никакой стойкости и никакой закалки. Клер держалась чуть лучше, но её лицо, побледневшее и холодное, казалось, превратилось в предсмертную маску. Она, прильнув щекой к днищу шлюпки, даже не стенала, её руки на животе подёргивались в наступлении дрожи, которую ни одна из нас не могла прогнать.

Когда же океан утих, монстры, что до этого метались от гнусных поработителей до защитников, расцепились, и живая стена из их тел ушла под воду. Именно тогда на горизонте уже успокоившихся волн мы увидели остров. Именно тогда голоса в моей голове, словно из ниоткуда, нашептали мне его название.

– Остров Салкс, – вот что я услышала от них. И от этих голосов мне стало ещё хуже, чем прежде.

Слова необычного звучания буравили моё «я», они сталкивались с моими мыслями и прогоняли их прочь. От этих вытеснений, напоминающих узурпацию, голова полнилась болью, равной тысяче заноз или же десятку колокольных звонов, отбивающих разом свой неистовый набат. Но, помимо этого, были ещё и внешние раны. Одни из них опоясывали мою голову болючей вереницей от шипов на зубатой короне, другие сочились кровью на локтях, коленках и бёдрах. В этих местах пижама неминуемо окрасилась, добавив ткани рисунок из красных пятен и грязных разводов. Но моё отуманенное сознание, как и сознание Клер Фостер, казалось, притупляло теперь уже любую боль. В нём зудела лишь одна стойкая мысль: дом, она называлась домом и неимоверным желанием скорей оказаться там. Но дом был дальше, чем мы предполагали.

По мере приближения к острову, называемому в моей голове Салксом, сознание покинуло меня. Призрачные голоса, всхлипы Клер, как и стрекотание наших похитителей и в то же время спутников, стихли, словно круги на воде, сглаженные временем. Это время, поросшее темнотой, сорвало со стрелок циферблата на моей руке ровно час, прошедший как одна минута. В сознание я пришла, распластавшись на мокрой гальке каменистого берега, где меня, подобно собаке, тут же посадили на поводок, нацепив ошейник из грубой кожи.

Осматриваясь то и дело по сторонам, я пыталась найти Клер. Берег, вода, деревья, руки и тела, границы взгляда бессовестно съедала сонливая муть. Но Клер, по-видимому, не было рядом, по крайней мере, в открывшемся обзоре. Часы тикали, сердце билось с ними в унисон, а я покорно делала то, к чему меня принуждали. Шаг, ещё один, босыми ногами по гальке, затем падение на колени, дёрганье поводком и явные повеления встать, а сил всё меньше и меньше.

Вместо похитителей, передавших меня четвёрке непонятных существ человекоподобной формы, была вполне осязаемая пара монстров, бегающая вдоль берега, подобно озорным псам, вкусившим свободу.

Эти монстры походили на гигантских горилл, что когда-то я видела на картинках многочисленных журналов о природе. Но горилл, не имеющих шерстяного покрова на своих телах. Вместо шерсти их кожа, загрубевшая и слегка красноватая, имела небольшие шипы, торчащие во все стороны. На их зубатых и чешуйчатых мордах, словно красным свечением, горели огромные кошачьи глаза, нисколько не проявляющие интереса ко мне, как и к творящемуся вокруг.

Человекоподобные существа в костяных птичьих масках, облачённые в чёрные мантии мешковатой формы, называли этих монстров ракутарами[15]. Я же понимала совсем немногое из того, о чём они говорили, ибо язык, на котором они изъяснялись, был мне не знаком. Один среди них, по-видимому, был главным, ввиду птичьей маски на голове, что отличалась от других внушительным размером. В его шестипалых руках был зажат костяной посох, завершённый изгибом толстой медной ветки, в которую закаменелыми каплями вросла янтарная смола. Двое других подчинялись его воле, следуя дерзким и престранным повелениям.

– Поднимите её! – говорил он. – Ударьте.

Из-за этих ударов, показавшихся мне щадящими, я погружалась в себя, словно в непроглядную топь, лишь мысли и названия различались в их голосах. Что же касалось этих голосов, то они вспышками возникали в моей голове, болтающейся в полусознательном состоянии на шее. Вспышка и новое слово, облечённое ранее неведомым смыслом, затем сумятица и десяток звуков и непонятных слов, потом снова вспышка и опять новое слово. Казалось, голова вот-вот взорвётся от их потоков, но уши предательски всё слушали и улавливали непостижимую речь.

От каменистого берега, к лесу, чуть дальше явно лиственных, разросшихся гигантов, тянулись щербатые каменные ступени. Они были цвета гончарной глины и простирались словно лестницей богов всё выше и выше. Туда меня и подгоняли мои новые хозяева, то и дело дёргая за собачий поводок.

Ступени возвышались в гору и хранили в своих ложбинках лужицы воды от дождя, прошедшего в этих широтах совсем недавно. От этой воды мои босые ноги соскальзывали, и я больно падала. Но после каждого падения, принятого мною стойко и без слёз, следовал неминуемый подъём, сопровождающийся грубыми причитаниями птицеголовых. Единственным, что в этот момент казалось сладким и приятным, был воздух, пропитанный металлическим запахом озона.

По обеим сторонам этой божьей лестницы, неаккуратно выстриженной от растительности, стояли массивные тотемные столбы, пронзающие своей деревянной выструганной статью зелёный кустарниковый покров. На столбах с изваяниями многочисленных лиц не то животных, не то людей громоздились каменные чаши с полыхающим огнём. В углублениях продолговатых деревянных глазниц мостились необрамлённые кристаллы, что были идентичны кристаллам на короне и в этот предвечерний час слегка сияли. Я увидела их и снова ощутила боль. Мне казалось, что эти кристаллы пульсируют и питают надежду, сорвавшись с деревянных вместилищ, найти своё место на королевской регалии[16].

Оглянувшись назад, я увидела очертания своих похитителей, еле видимые глазу. Они боролись с ракутарами на берегу Салкса забавы ради и подвывали от щемящего восторга. Чуть дальше, у водной поступи, стояла конструкция, напоминающая небольшую деревянную телегу, заполненную чем-то овально-круглым, напоминающим страусиные яйца.

«Возможно, это и была плата за наше похищение», – думалось мне. Но всё, что я могла поделать, – это повиноваться четвёрке существ, ведущих меня непонятно куда и непонятно зачем.

Густой подлесок делал леса Салкса почти непроходимыми. Вперемешку с кустарниковой растительностью взмывали ввысь гигантские стволы незнакомых человеческому взгляду деревьев, чьи ветвистые, пышные кроны простирались, как руки, к небесам. Остров погружался в сумерки, окрашивающие его угасающими закатными красками вперемешку с громоздившимися повсюду тенями, вступающими в свою непоколебимую власть. В этих сумерках щебетанием и посвистыванием проявлялись голоса птиц, а то и насекомых, так сразу сложно было понять.

В отдалении, за ступенями, идущими вверх, виднелась громадная скалистая пещера, пронизанная синеватыми жилами неизвестного минерала. Похоже, туда мы и направлялись. Но что было там, в той пещере, мне было неизвестно, и оттого страх, словно верный спутник, сопровождал меня повсюду, предрекая моим мукам вполне вероятный губительный исход.

Небо сгущалось над нами тучами, повисшими бездыханными монстрами над кронами деревьев Салкса. Казалось, вот-вот пойдёт дождь, о том свидетельствовали и вспышки на небе. Но как ни странно, гром не оглушал, его вообще не было слышно. Между тем, вспышек на небе становилось всё больше и больше, отчего главенствующий череп гортанным голосом приказал приспешникам остановиться. Он указал посохом на край небес, озарённых свечением, и с сопутствующим мычанием возгласил:

– Эмпиньянтум!

Его ноги дрогнули, и он с неким благородством, пышущим в статном теле, встал на колени. В этом странном поступке, знаменующем наверняка поклонение, совсем не чувствовалась слабость. Он казался таким же сильным и властным, каким и был, и так же диктовал остальным свою волю. Порядком слов, другим, менее высокопарным, он приказал приспешникам отдалиться от меня и наконец-таки выпустить из рук этот унизительный поводок. Они повиновались ему и, разойдясь по сторонам, тоже приспустились на колени. Эта свобода, или же поклонение, испугала меня.

«Как те, что давеча заключили меня в рабыни, могли преклониться передо мной? – думала я. – Они или совсем были безумны, или же просто я обманулась». Глубокое дыхание прояснило мою голову. Это было не преклонение перед девичьей волей, это было что-то совсем иное.

В ожидании чего-то непонятного и непостижимого я озиралась по сторонам в надежде хоть что-то понять. Но их замыслы до последнего оставались мною не разгаданы. В первую очередь я думала о свободе, о том, что могла бы проскользнуть меж них и устремиться в густой подлесок. Но при этом я прекрасно осознавала, что не имею никаких сил к противостоянию и бегству. А после со мной случилось то, что один из них назвал словом, незнакомым мне до этого, – Эмпиньянтум, заселением, выкрикнув его с надеждой в небеса. И этот их эмпиньянтум окончательно сбил меня с ног и заставил молить о пощаде.

С неба скопом светящихся сущностей, напоминающих птиц, к нам устремились существа, называемые пельтуанами[17]. Именно их я перепутала со вспышками на преддождевом небе. Именно они, почувствовав свою реликвию на моей голове, обрушились со всем рвением к моему трепещущему телу.

Сначала я опасалась того, что стану их пищей, и принялась метаться по сторонам, как загнанная в угол мышь. Но мои пленители, удержав меня, не позволили сбежать. Они говорили непонятные слова, указывая в центр своего круга. А потом всё обернулось совсем иным, нежели предполагалось мной.

Крылатые пельтуаны стремились не ко мне, а к тому, что, словно паразитом на моей голове, казалось им наивысшей целью. Корона звала их! Её кристаллы вновь озарились сиянием света и запульсировали сердечным тактом.

Я видела дерзкое поблёскивание глаз своих надсмотрщиков сквозь их птичьи маски, елейные усмешки издевательского толка, не знавшие никакой пощады. Я видела их насквозь! Они упивались этим моментом, словно он представлял для них наивысшую значимость.

Одна за одной вереницей чего-то безумного сущности из света проникали в этот странный предмет на моей голове и растворялись в нём. Инстинктивно я закрывала лицо руками, пытаясь защититься от них, но они были бестелесными. А между тем силы, которых и так не было, покидали меня, так что кровь стыла в пальцах. Я молила о пощаде, но мои слова для них были пустым звуком.

Словно сражённое молнией существо, я рухнула на каменные ступени и растворилась в бессилии. Мне не было больно, но весь этот процесс из потока света и мгновенного исчезновения словно истощал меня.

От световых вспышек у подножия великанских басистеков[18] стало неуютно, и пернатые обитатели этих мест сорвались прочь. Впрочем, другие крылатые твари в виде серых мотыльков и прочего гнуса, окружив световой поток, влились в его очертания. Им довелось увидеть моё бессознательное, бесстрастное лицо, лишённое всяких гримас. Но это лицо было лицом их королевы.

* * *

Название темницы Гастэрот, в переводе с иноземного языка этих мест, складывалось из двух непростых слов: «Гастэ» – остроконечный пик и «рот» – вместилище тьмы. Наверняка отец этого словосочетания рихт[19] Итэ Бируин, из рода завоевателей Одрии и Кельпы, придавал ему особый смысл. В его записях, изложенных в «Постулатах Иссандрии», говорилось о том, что Гастэрот – место невозврата и заключаться под его тень должны все бунтующие, инаковерующие и прочие враги короны. Но, как правило, тюремные камеры этой твердыни заполнялись кем ни попадя, а именно теми, кто не угодил властвующим вассалам. После смерти отца темниц его потомки переняли все эти идеи и возвели твердыню, соответствующую его строительным чертежам, найденным всё в тех же постулатах. Теперь же, по прошествии пятисот двадцати пяти лет с начала эры беспрекословного рабства, темница Гастэрот располагалась высокой башней в центре кэрунского острова и насчитывала сотню решётчатых окон и столько же камер, выходивших на разные его стороны. Она представляла собой довольно опасное башенное строение высотой в сто тридцать футов и шириной не меньше семи.

От подножия и до вершины в виде красного шпиля её стены были выложены из прочного серого камня, выпирающего из общей кладки специально заострёнными частями. Этот вид кладки, разработанный Итэ Бируином, способствовал предотвращению побегов, во всяком случае, благих исходов, связанных с ними. Как только заключённый оказывался на её стенах, любое его непродуманное движение могло привести к падению, а то и к ужасной смерти, уж больно остры были эти камни. В своих иллюстрациях старый рихт часто рисовал окровавленные стены Гастэрота и трупы разрезанных беглецов под ним. За что и получил звание кровавого безумца.

Башня охранялась десятком вооружённых надсмотрщиков и парой латников, приставленных к её единственному арочному выходу в виде мощной дубовой двери. Дверь, оббитая пластинами из железа или чего-то подобного, выглядела массивной нерушимой преградой и запиралась по меньшей мере десятью замками. За столько лет, столько зим, склонивших на её стены бремя памяти жутких времён, Гастэрот облюбовался множеством краснопёрых вихрей, спозаранок, фуклей и других невеликих птиц. Они строили меж острых камней свои гнёзда и откладывали яйца, что иногда приходились по вкусу длинноруким заключённым, просовывающим свои оглобли сквозь решётчатые оконца. Некоторые из раздобытых яиц были ядовитыми, хотя по виду ничем не отличались от других. Именно так краснопёрые вихри платили варварам за разрушение своих гнёзд не простой мучительной смертью. А по весне Гастэрот разрывался трезвонной птичьей какофонией за сотню добрых вёрст, из-за чего в простонародье назывался башней пернатых птах.

За стенами темницы небольшим поселением серел замковый город Иссандрил, состоящий из пятисот сотен каменных домов, десятка сельер[20], тринадцати кузниц и сотни иных хозяйственных сооружений, примыкающих к замку высшей власти. Этот замок строился долгий десяток лет посредством тысячи крестьянских рук и воскрешенных идей Иссандрийских каменщиков, которые так умело воплотил в сером безликом камне некий рихт Олис Лорбут, рождённый от крови завоевателей Иссандрии, сыном Бируина – Мофри, что ввиду непростого положения рабских островов принял не свойственный рихтам удел строителя. А называли этот замок «домом крепких стен» – Батуром, или попросту «убежищем обречённых», что своей центральной башней достигал в высоту по меньшей мере шестисот футов и выглядел непривычно для человеческих глаз. В его стенах и надстройках читался прочный романский стиль, делающий его монументальное величие крепостью. По центру сереющей твердыни высилась громадная башня Пурпуз, именуемая также вместилищем книгомора, на вершине которой простиралась открытая всем ветрам смотровая площадка. На площадке шириной в пятнадцать шагов и длиной ничуть не меньше росло большое красное древо, покрытое красными иголками, как и его кора. Это древо называли кэрой и причисляли к священным в этих местах, не в угоду шестипалому богу, ранее властвующему над запредельными землями. По четырём сторонам от центральной башни высились башни поменьше. Они были зубчатыми и по большей части предназначались для лучников и ратников, приставленных к обороне твердыни. Так было в прошлом, теперь же, когда иноземные набеги захватчиков прекратились, башни обустроили под покои слуг и прочих приспешников правящего совета. Общий массив замка походил на гигантскую стену, увенчанную проходами, оконными арочными проёмами и открытыми балконами, выступающими на Батурскую площадь. А в основании его стен протекала бурная река Тимус – нещадная, чей поток, зажатый каменными тисками твердыни, пробираясь сквозь замок, замедлял свой быстрый ход.

Под станами этих гигантов, от восхода и до заката, от темницы и до замка высшей власти, жизнь текла такой же бурной рекой, как Тимус, уносящей быстротечное время куда-то вдаль. Жители этих мест назывались кэрунами – «красными детьми» на древнем запредельном языке, в котором ещё изредка воспевался шестипалый бог. Многие из них ещё поклонялись ему, но большинство уже не верило в его власть и возвеличивало в писаниях новых пророков красное древо, то самое, на вершине Батура. Но вне зависимости от веры и от королевской воли была и иная власть, та, что неоспоримо признавалась всеми вокруг, власть Рэхо, власть тиранов и завоевателей. Эта власть поработила их, как и десяток других островов, затмив и шестипалого бога, и красное древо, и всё то, что позволяло любому королевству развиваться.

Так какими же были кэруны под тенью властной руки? Они несколько отличались от людей, хотя эти отличия сложно было заметить невооруженным глазом. На руках и ногах у них было по шесть пальцев, причём самым длинным был мизинец, а в волосах, на затылке, располагалась довольно мягкая зона кожи, называемая всеми плодотворной, или же попросту эльту[21]. Именно в эту зону, подобно симбионту, могли быть подсажены небольшие растения, живущие на своих носителях и разделяющие с ними свои свойства. Такой вид соседства назывался пату[22]. Кэрун питал собою растение, а растение, в свою очередь, питало кэруна.

Жилища кэрунов были разнообразными, начиная с полуземлянок в лесных рощах, древесных хижин на крестьянских лугах и заканчивая каменными домами на просторах Иссандрила. Они строили их по-своему, ввиду общин, к которым принадлежали, и принимали эту жизнь как испытание. Между тем их дома походили на средневековые постройки Европы, свойственные как сёлам, так и небольшим городам. Чередой многочисленных факелов и лампад освещались улицы, в то время как улочки утопали в темноте и сырости. Город, раскинутый полукругом, с высоты птичьего полёта напоминал полумесяц и практически не разрастался вширь. Тому способствовали рабское положение и непременная ограниченность в земельных просторах. Большая часть острова принадлежала лесам, чуть меньше – сельскохозяйственным угодьям, животноводческим фермам, школам, что обособленно от всех находились у побережья.

Кровли многочисленных домов были деревянными, иногда выкрашенными в белый цвет, чтобы отражать в жаркие летние дни слепящее солнце. Вместо стеклянных окон в стенах зияли небольшие проёмы, утыканные заострёнными наконечниками от непрошеных лесных гостей, в основном, ночных горбачей-кровопийц, что частенько любили забираться в дома, дабы отведать кэрунской крови.

В соседстве с густонаселённым градом зеленели обширные луга душистых трав, стелящихся плотным ковром до высокоствольных лесов. Деревья имели огромное значение для кэрунского народа, они опоясывали весь Иссандрил, но не допускались к его границам. Неудивительно, ведь на их листве зачастую скапливалось чёрное вещество, называемое Везтинской пылью, что губительно отражалось на всей фауне этих мест. Но между тем кэруны научились жить с этим сезонным явлением, надуваемым ветром с южных просторов океана по весне. Они использовали древесину для создания всевозможных вещей, а что до пыли, то её с лёгкостью смывали с лесных крон первые весенние дожди. Но всё же она имела свой негативный эффект – надышавшись ею, женщины рожали уродливых детей, а мужчины становились бесплодными.

Когда-то давно, когда кэруны впервые попали на этот остров, насильно переправленные через арку обречённых завоевателями Рэхо, эта пыль стала причиной появления смертельной бурой лихорадки. Тогда никто не ведал о её губительных свойствах, никто и не знал, откуда она бралась, но потом всё обрело ясность числом тысячи умерших, точностью разведки и часами долгих наблюдений. Прибежищем пыли была тьма. Кэруны научились с этим жить, и не только с этим, они по крупицам отстраивали свой город, стена за стеной, кузня за кузней, и лишь для того, чтобы не умереть.

Теперь же, судя по сердцевине и окрестностям этого малого града, можно было сказать об обилии здесь ремесленников, кузнецов, конюхов, врачевателей, нянечек, учителей, ткачей и шныряющих повсюду торгашей, явно навязывающих свой сомнительный товар. Это разделение труда чувствовалось во всём и непременно регламентировалось высшей властью. Но не только в Иссандриле чувствовалась жизнь. Среди лугов чуть на востоке простиралась сельская община, в которой состояли обособившиеся и многочисленные крестьяне, выращивающие на своих угодьях тифиловое зерно. Животноводы и пастухи, хранители пристани и работяги швартовочных доков, школы Кэра-бата и наконец-таки добытчики Эку, что за зелёной горой, на западе Салкса, продлевали жизнь всего королевства. Именно от них зависело всеобщее будущее, и именно их почитали больше всех.

Салкс был не маленьким островом, но и не большим. С площадью в десять квадратных миль, он мог считаться по праву вторым из своих собратьев, но в неприступности своих границ он всё же уступал другому острову, выделяющемуся среди прочих.

* * *

Неясные видения падали одно за другим. Донни лает от счастья и катается по земле, словно в предвестии бури. Отец поднимает дочь на руки, и она задувает семь свечек на праздничном торте. Мать, пришив три пуговицы к платью, одну всё же обрывает за ненадобностью. Клер Фостер похудела и чрезмерно злится на располневшего Барни. Затем видения отступают, их полупрозрачный призрак растворяется в полумраке. И вот уже сердце словно тамтам[23] бьёт – бом-бом, бом-бом.

Проснувшись в одной из камер Гастэрота, Сэл поёжилась от неудобного положения, занимаемого ею на полу. Она лежала на чём-то ветхом и пахнувшем плесенью. По виду это был матрац, вот только набитый небольшим слоем соломы или высушенной травой. Вокруг была пустая тюремная камера, погружённая в полумрак, в начале которой зияло решётчатое оконце, утыканное острыми металлическими шипами.

Корона по-прежнему занимала своё место на её голове, но следов крови на лбу уже не было. Кто-то заботливо умыл девичье лицо, но вот кто, она не помнила. Зато её пижама насчитывала, по меньшей мере, десяток кровавых пятен и была, чёрт возьми, несвежей. От девушки пахло сладковатым потом, и она не могла с этим ничего поделать, да и это было сейчас совсем не важно.

Утреннее щебетание местных птах, похожее на ауканье, немного успокаивало девушку, но не отдаляло от злоключений, павших на её хрупкие плечи.

Первое, о чём она подумала, было: «Где это я?»

А уж после: «Есть, я хочу есть».

Но ни еды, ни тем более ответов на поставленные вопросы пока не было.

Вдобавок к птичьим голосам каждые пять минут гремел гром, что, несомненно, радовало Сэл, в отличие от всего здесь, он был ей знаком.

Она, подойдя к оконцу, неспешно рассматривала окрестности за ним в надежде разглядеть хоть что-то родное и памятное. Но всё, на что падал её взгляд, было чужим и холодным.

Как оказалось, её камера находилась под крышей высокой башни, завершающей, не считая красного шпиля, всё это монументальное строение, и потому люди внизу были не больше ладони. Они занимались своими делами и выглядели средневековыми крестьянами, порою измазанными грязью. Ни Клер, ни отца, ни Барни видно не было, будто все они угодили в разные места, а то и вовсе пропали без вести.

– Где же ты, Клер? – взмолилась она и тут же вздрогнула от скрипа ключа в замочной скважине деревянной двери.

Подобно тому мышонку из малой хлебницы в её покинутом доме, она тут же забилась в угол, насторожившись от происходящего.

Дверь распахнулась, и в камеру заглянул седобородый мужчина преклонных лет с уродливым шрамом, зияющим отметиной на суровом лице. Этот шрам в виде жирного завитка на левой щеке наполовину прикрывала борода, но даже она не способна была скрыть его внешнее уродство. Сэл не узнала его лица, но припомнила взгляд, который она уже видела там, на каменных ступенях, сквозь глазницы великой птичьей маски. Именно он держал в руке янтарный посох, выкрикивая с распевностью петуха запредельно паршивое слово:

– Эмпиньянтум!

Он, всматриваясь в девушку, как в диковинное существо, молчал и делал какие-то умозаключения. Его бордовая плотная котта[24], пестреющая золотистой узорной каймой, покрывала чёрную тонкотканую камизу[25], что была продета под внушительные кожаные браслеты. Широкий усменный пояс, украшенный птичьими черепками под цвет золота, плотно ложился по талии, удерживая искусный чешуйчатый кожух с позолоченным клинком. На его ногах были надеты высокие пошарканные временем сапоги из чёрной чешуи полночных псов Иргейна, а в сапоги заправлены широкие мешковатые штаны груботканого пошива. И он всё смотрел и смотрел на неё властным взглядом, лишённым и толики сожаления. В этом взгляде чувствовалось любопытство, самая малость, но оно тут же угасло, когда секундой позже послышался женский голос, низвергнув весь его незатейливый интерес в бездну тьмы.

– Ну что же вы? Эбус? Довольно, я войду, она не опасна.

Рихт Эбус Гарпин Сайленский не сразу ответил ей. Его задачей было обеспечить безопасность своей госпоже, и неважно, исходила ли она от девки с тонкими ручонками или же от верзилы на голову выше. Недаром он был из рода воинственных рихтов Сайленских, когда-то присягнувших на верность первой королеве земель Иссандрии.

– Конечно, – ответил он. – Девка и двух дней не протянет. – И отступил от двери в сторону. Женщина красивой наружности и в не менее красивом наряде, заглянув в темницу, искоса посмотрела на Сэл и слегка рассмеялась.

– Так вот ты какая, королева Салкса, – издевательски обронила она, пересекая дверной порог.

Её черты лица, прекрасные и тонкие, своим естеством выражали природную красоту женщины, взрослеющей в гармонии с собой и окружающим миром. Пухлые губы, карие глаза и аккуратно оформленные чёрные брови словно сошли со страниц глянцевых журналов изысканных женских образов. Длинные чёрные волосы до бёдер были идеально расчёсаны и казались шёлковыми. На маковке, смещённой чуть влево, красовался красный цветок, бутоном походивший на тюльпан, но завитый в отличие от него в прелестную каральку. И это был не просто цветок, а полностью вплетённое в волосы растение, гармонирующее с её привлекательной внешностью. Между тем природа не обделила незнакомку формами – пышной грудью, тонкой талией и прекрасными бёдрами, наверное, волнующими взгляды всех мужчин Салкса. На ней было надето что-то напоминающее красный камзол, украшенный фестонами[26] и узорной ручной вышивкой. Под камзолом из-за длинной юбки не было видно обуви, но отчётливо слышен стук каблучков.

– Всё будет намного проще, чем я предполагала, – добавила она, вальяжно перемещаясь в этом сыром полумраке. – Ты молчишь, оно и понятно, путь был не простым, но ты могла бы хоть кивнуть, что понимаешь?

Сэл стояла обездвиженным призраком у стены, и ей не хотелось ни кивать, ни тем более отвечать незнакомке. Хотя и не нужно было ничего говорить, колотящееся, словно барабанная дробь, сердце уже говорило о многом. Она боялась практически любого, кто показывал свой лик, и даже красота королевы была не исключением. Всё, что пленница делала, так это пристально следила за её движениями, которые, к слову сказать, казались чересчур царственными.

– Итак, королева, – ухмыльнулась дама. – Меня зовут Вессанэсс Ясноокая! И я из рода первых завоевателей южных земель Одрии и Кельпы! – госпожа на мгновение посмотрела на Гарпина за своей спиной, будто подтверждая его присутствие. – Вдобавок ко всему я являюсь единственной королевой Салкских земель! И сердцем этого народа! Который, может быть, не сознательно, но ты посмела оскорбить. И не только оскорбить! А поставить наше существование в один ряд с вымершими тварями запредельных мест! – Она поёжилась. – Смешно подумать, неужели ты действительно посчитала себя достойной?! Ты не достойна! – фыркнула Вессанэсс, кинув презрительный испепеляющий взгляд в её сторону.

Всё сказанное незнакомкой казалось полным безумием. Ветер, завывая, вторгался через оконце в камеру, но даже он не смог развеять надменный тон возмущенной дамы. Сэл же, раскрыв свои обветренные губы, с каждым новым бранным словом наполнялась жаром злобы к женщине, посмевшей обвинять её бог весь в чём. Да и за что?! Было непонятно, но эта злоба так и подступала к её горлу. И хотя она не знала, поймёт ли её слова высокомерная дама, но её спесивую речь, к великой странности, она понимала.

– Да что же я сделала?! – вспылила пленница, оставаясь на месте, которое почему-то посчитала безопасным. То был заплесневелый угол темницы, колющий щербатостью её спину.

Королева даже вздрогнула от такого внезапного ответа, сорвавшегося скопом негодования к её раскрасневшимся ушам, а рихт Гарпин опустил руку к напоясному кинжалу.

– Хм, – продолжила дама, – да у тебя скотский характер, – слова словно медовым ядом обволакивали её белые зубы, слегка постукивающие друг о друга. – Но то, что ты понимаешь наш язык, – это уже хорошо. Значит, корона делает своё.

Она посмотрела вновь на Гарпина, готового к непредвиденному, и помахала перед ним пальчиком.

– Мой верный рихт, – продолжила она. – Не сочли бы вы за милость принести мне немного фруктов?

Эбус поморщился и в недоумении, почесав бороду, возмутился:

– Но, госпожа, это может быть небезопасно!

Вессанэсс была непреклонна и, не сказав ни слова, лишь указала ему, как верному псу, направление, а оно унизительно простиралось за дверь. Под этим командным взглядом он и удалился. Но лишь за дверь, где отдал приказ одному из своих приспешников исполнить королевскую волю. А сам, как преданный слуга, продолжил блюсти безопасность высшей, но отнюдь не чистой крови.

– Быть может, ты мне скажешь своё имя? – одинокая королева была уязвима сейчас больше, чем прежде, но, к явному недоумению Эбуса за порогом, чувствовала себя непробиваемой стеной, не меньше. Она, прищурившись, пыталась более подробно рассмотреть Сэл и тот предмет, что тикал на её руке.

– Скажу, – ответила пленница. – Меня зовут Сэл Дженсен, и я родом из Рейне. Это деревенька…

– Заткнись! – оборвала её усердие Вессанэсс, будто более не имела сил сдерживать свой гнев. – Чёртова воровка!

Цветок на её голове зашевелился и обвил своими побегами нежное оголившееся ушко.

– Я знаю, как с тебя её снять!

Острые слова прожигающим напором захлестнули девушку, покрывшуюся предательской дрожью.

– Неужели? – прошептала она, понимая, что эта проступившая дрожь не от страха. А от того, что звалось ненавистью. Эта ненависть обращала её тон в такой же спесивый и грубый, каким изъяснялась и королева.

– Корона – это своего рода паразит, высасывающий все силы из тела своего носителя, – пояснила Вессанэсс. – Чтобы её носить, нужно есть по меньшей мере шесть раз в день. Иначе смерть. Впрочем, по иронии судьбы, её невозможно отобрать силой, как невозможно отрубить тебе голову. Она твоя защита, но лишь до тех пор, пока ты являешься её питательной средой. Ты ведь знаешь, что будет, если я не стану кормить тебя в течение четырёх дней? – усмехнулась она.

В этот момент Эбус вошёл в темницу с медным блюдом в руках, наполненным диковинными фруктами. Он, поклонившись, отдал его Вессанэсс, будто бы самолично бегал за ним, топча ступени тюремной башни.

Девушка и не думала, что эта надменная фурия в двух шагах от двери начнёт её кормить фруктами, которых раньше она никогда не видела. Королева посмотрела на неё с усмешкой, наверняка зная о голоде, одолевающем её плоть, и с этой же усмешкой начала вкушать наливные плоды. Её нежные руки касались розово-жёлтых округлых форм, а губы утопали в сочной мякоти. Затем были плоды красные, продолговатые, что наполнили сладким ароматом всё вокруг. Трапеза закончилась белой тряпичной салфеткой и той же издевательской улыбкой, которую так и хотелось сорвать.

– Ты не получишь еду, – обронила мучительница. – Ты умрёшь здесь, и корона спадёт с твоей головы. Ведь я истинная королева этих мест. Я! Не предательница Савистин, сбежавшая со своим любовником. Я! Не так ли, мой верный рихт Эбус?

Гарпин одобрительно отозвался за её спиной, что принесло ей неповторимое наслаждение. Сэл же закипала от злости и ненависти к той, что в таком уничижительном тоне разговаривала с ней. Девичьи руки, подгоняемые яростью, готовы были убить её сию же секунду, но разум, как незримый советчик, помнил об отце, который, возможно, так же, как и она, являлся королевским пленником и ждал конца своим мучениям. Она, конечно же, только и делала, что утопала в своих догадках, но её язык не мог об этом не спросить.

– Мой отец у вас?

Девичий голосок стал послушнее, будто предупреждая королевский гнев. Дама не могла это пропустить. Она изящно отступила к оконцу, словно бы собираясь подышать. Её грудь вздымалась, и с каждым вздохом, наполняющим плоть, растение, вплетённое в ток длинных шелковистых волос, шевелилось. Пленница не верила своим глазам, но если говорить о глазах, то за последний день странностей было предостаточно. Довольно высокий рост королевской особы позволил ей без труда осмотреть свои владения. Замок, кузни, торговцев, бранившихся на углу улочки Слёз. И вот наконец зрачки, проделав весь этот круг, заприметили то, что она и желала увидеть.

– Иноземка, – сорвалось с её губ, – подойди.

Гарпин снова воспротивился этому, считая поведение своей королевы безрассудным. Но предложенный ею компромисс сгладил его острое нутро. Он сам подтащил Сэл к оконцу, приставив к её спине двусторонний кинжал. Она постанывала от страха, никогда ещё в жизни никто так не обращался с ней, смерть не дышала ей в спину, а мощная мужская рука ещё никогда так крепко не сжимала её плечо.

Внизу, на площади, прямо под королевским дворцом, связанный по рукам и ногам, находился её отец, за ним, словно раненый пёс, ковылял Барни Фостер. На их шеи тоже нацепили ошейники с поводками и тащили в неизвестном направлении.

– Отец! Отец! – вырвалось с девичьих уст. Но птичий гомон тюремных стен не позволил словам достигнуть цели.

Королева поёжилась от её крика и отпрянула во тьму тюремной камеры.

– Тише, тише, дитя! – воскликнула она. – На моих землях так не кричат.

Сэл не понимала, что с ними делают, но их вид был ужасен. Один человек бесцеремонно толкал их в повозку, другой проверял путы на их руках, а третий пренебрежительно плевал в их сторону. Она, повернувшись к королеве, невольно затряслась, и в её глазах, наполнившихся паникой, проступили слёзы.

– П-п-п-рекратите, – с заиканием произнесла она. – Что вы делаете?

Вессанэсс, улыбаясь, перебирала свои густые волосы, словно это было самым важным сейчас.

– Я продаю их, – будто между прочим вымолвила она. – За десять янтарных шаров. Теперь Гурдобан с острова Катис их законный хозяин.

Руки Сэл задрожали, а королева продолжала болтать.

– Ему интересен мир по ту сторону, хотя что там может быть, кроме таких недоумков, как твой отец. Возможно, когда их рассказы закончатся, он их убьёт. Впрочем, твой отец и так очень болен. Мы дали ему прозвище Бафферсэн, что означает трус. А вот второй из пленников твоего рода смельчак, он получил имя Аккертон, что переводится с амийского простым словом – хищник.

Не выдержав, бедная девушка со всем огненным рвением кинулась к глумящейся ведьме, пытаясь разорвать её в клочья. Но верный рихт не позволил ей и пальцем коснуться своей госпожи. Он отшвырнул Сэл на жёсткий матрац, оцарапав её руку лезвием кинжала.

– Ещё раз рискнёшь! – прорычал он. – Проткну! – встав между ними тенью, непоколебимой и властной.

Его приспешники тоже показали свои носы. И если королева была его госпожой, то он был господином им всем. Но их опасения оказались напрасными. Он в силах справиться с девчонкой.

– Да ладно тебе, мой друг, – несносной гадиной продолжала Вессанэсс. – Она маленькая, напуганная девчонка, с которой я и сама справлюсь. Как у такой смелой девочки может быть такой трусливый отец. Он всего за пять минут пыток выдал твоё местоположение. И моргульским псам не составило труда тебя отыскать.

– И чем же вы расплатились с ними?! – огрызнулась Сэл.

– Тем, что было им нужно, яйцами бетисов. Это лакомство необходимо для развития их потомства.

– А как же Клер?! Моя спутница?! Где она?!

– Наверное, её съели по пути, – ответила Вессанэсс так спокойно, как будто всё это было у них в порядке вещей. – Ты, главное, знай, я не тиран, упивающийся кровью своих подданных и иноземных гостей. Всё это я делаю для своего народа, – она вздохнула. – Мы здесь не то чтобы процветаем, мы здесь выживаем. И эти пятьсот с малым лет рабства сделали нас такими. Хотя, что я тебе рассказываю.

Она, вздохнув, похлопала Гарпина по плечу, и тот отворил перед ней дверь темницы.

Ещё раз взглянув на Сэл, она припомнила свою погибшую дочь Калин и с дурным осадком на душе проследовала прочь, приказав Гарпину следовать их плану и ни в коем случае не носить в камеру даже воды.

Неистовым криком, рвущимся изнутри, Сэл закричала, как никогда в своей жизни. Её ноги устремились к запертой двери, что от удара девичьего тела глухо хлопнула. Руки били по ней, но всё это было без толку. Лишь крик, исполненный душевной боли, изливал всю её злость на эти стены, сдерживающие даже тьму, на беспристрастные просторы Салкса за решётчатым окном, на кэру́нскую общность, не ведающую ничего, но в первую очередь на беспощадную Вессанэсс, уходящую прочь.

Этот крик, прорвав птичий гомон, как тряпичную завесу, дошёл и до ушей обездвиженного Франка, что тут же узнал голос своей дочери. Этот голос, сорвавшись неистовством, облетел весь Иссандрил, а после затих и окончательно растворился в суете городских улиц.

* * *

Небольшая повозка, запряжённая парой крупных ракутаров, изрядно покачиваясь на холмистой местности восточного Салкса, держала свой путь к королевской гавани, иначе называемой в округе бухтой Тартамэ. Её маршрут, местами тенистый и извилистый, пролегал через лесные тропы колониальных охотников, через их пещеры Эку и, огибая зелёную гору, уходил на глубокий зов Гэссальского океана. И только изредка этот зов перебивал скрип деревянного колеса, не смазанного конюхом в должный час. В повозке, как ни странно, собралась довольно необычная компания мужчин, двое из которых утопали в свойской беседе о наивысших насущных делах.

Первый из них был седовласым рихтом Фитбутским, называемым повсеместно старостой Мирдо. Он был подтянутым и крепким стариком, занимающим важный пост в королевском совете, что, как правило, восседал в Батуре, и управлял колонией добытчиков семян Эку. В связи с должностью, возложенной на его плечи самой королевой, Мирдо носил и подобающее одеяние, а именно изумрудную мантию, расшитую серебряными нитями в узорах местных орнаментов, и кожаные сандалии, что, в отличие от другой обуви, не натирали его отекающие ноги.

Второй, напротив него, был иноземным торговцем с острова Катис, крепким и мужественным амийцем, величаемым среди прочих торговцев Гурдобаном, сыном своих красноликих земель. Его тело покрывали белая шёлковая сорочка и жилет из варёной кожи ящеров, а на ногах были надеты брюки свободного кроя и сапоги из выделанной шкуры красно-рыжих амийских ум. К его удаче, он возвращался домой не с пустыми руками, а с товаром в виде двух пленников, связанных по рукам и ногам, одного из которых окликали Бафферсэном, или попросту трусом, другого Аккертоном – хищником и заступником, но вне зависимости от новых имён рабы оставались рабами, хоть об этом и не говорил ни один великий закон.

Друг напротив друга головы пленников бессознательно болтались, и если бы не крепкие верёвки, удерживающие их тела, то торговцу бы пришлось искать своих рабов на просёлочной дороге или же в колючих кустах Житицы[27]. Мало кто бы осмелился посадить рядом с собой порабощённых, но Гурдобан был не из тех, кто чурался окровавленной плоти. Он не боялся и внезапного сопротивления, которое, впрочем, вряд ли могли бы оказать пленники.

Юный скуластый возничий Гелен, подчиняющийся воле Мирдо, руководил ракутарами, умело направляя их по дороге меж холмов и троп вдаль. Он, подёргивая вожжи, напевал какую-то незамысловатую местную песенку, но его пение никто не слушал.

Амиец, краснокожий гуманоидный мужчина лет сорока пяти с довольно широким разрезом глаз и гладким черепом, частенько посматривал на своих пленников, осунувшихся и бессознательных, и, не закрывая своих чешуйчатых губ, что-то говорил:

– Скажи мне, благородный Мирдо? – спросил он. – Ты считаешь моё приобретение удачным? – он указал на своих рабов, измазанных грязью и кровью, но всё же представляющих для него особую значимость.

Мирдо, посмотрев на истерзанных мужчин, помотал седой головой.

– Я считаю это расточительством, – ответил он. – Янтарные шары нынче добываются тяжело, а ты заплатил за них десятью такими. Да и к тому же мы и сами в их положении, а такого никому не пожелаешь.

Гурдобан потёр пальцами подбородок и выдернул из просаленной кожи несколько странный костяной ежовый шип.

– Да, – вымолвил он, – наша участь незавидна, но это же не значит, что мы не должны себя баловать. – Он взглянул ещё раз на оторванный отросток в виде шипа, что, как и кожа, имел красноватый оттенок, и вздохнул. – Жалко, что мои отравленные шипы растут быстрее, чем семена Эку Вэй в сумеречных гротах.

– То-то и оно, – посетовал Мирдо. – Наши гроты полнятся лишь на треть семенами, а мы должны собрать не меньше двадцати тысяч таких, и в должный срок.

Торговец, запустив руку в кожаный жилет, извлёк из кармана металлическую коробочку с изображением некого океанского монстра, именуемого Гивалом. Крышка отворилась, и на дне коробочки, в окружении зеленого мха, торчали такие же ежовые шипы, какой и был зажат меж подушечек его пальцев. Мирдо опасливо посматривал на эту вещицу в руках торговца, ведь каждый на всех одиннадцати островах знал, что это такое, а он тем более. То был смертельно ядовитый шип, который с осторожностью торговец водрузил в подушку бархатного мха. С помощью этих шипов его сородичи изничтожили более двух видов подводных сайклов[28]. Конечно же, сайклы тоже принесли немало бед в акватории туманных вод, топя торговые суда, но всё же не заслужили полного истребления. Закончив свой обряд водружения ежовой колючки в мох, амиец вернулся в разговор так, словно этих минут и вовсе не было.

– Умелое оружие, – подтвердил он. – Когда под рукой ничего нет, – затем, подумав, добавил: – да и когда под рукой что-то есть. – Его зрачки с красноватой радужкой уловили пробуждение одного из пленников, того, кто был моложе. – Вот если пленники попытаются сбежать, – продолжил он, – то с помощью всего одного шипа я смогу окончить их дни примерно секунд за пять.

Мирдо поёжился и сглотнул ком слюны, подобравшийся к горлу.

– Они не сбегут, – слегка махнул рукой. – Для них здесь всё впервые, куда им бежать?

Амиец осмотрелся, вокруг было тихо и спокойно. Гладкоствольный лес, в котором обитали сумрачные бабочки, смыкался над ними кронами, словно своды великого древесного храма Аскийских дриад. Тропа шириной в пять шагов больше походила на просёлочную дорогу и была запорошена игольчатой листвой. Ровные ряды могучих деревьев тянулись вдоль неё, как будто их насаждение было обдуманным делом чьих-то рук.

Повозка, пройдя сквозь тенистый лес, с горем пополам достигла горной дороги, и мужчины, посмотрев с жалостью на воющих ракутаров, решили дать им немного передохнуть. Они покинули повозку, оставив Гелена один на один с пленниками, и принялись разминать затёкшие чресла.

По левую сторону от дороги с большого обрыва открывался прекрасный вид на убаюканную туманом долину. Плодоносные деревья Эку прорывались сквозь него своими кронами, пестреющими красными продолговатыми плодами размером с добрый кулак, которые безжалостно поедали белоснежные крылатые бетисы[29].

Пленники, наконец-таки очнувшись, во все глаза озирались по сторонам. Лес, горная возвышенность и долина – всё поражало их воображение. В противовес их оцепенению, жизнь вокруг бурлила, и золотистые мухи, пробивающиеся к их ранам, то и дело подтверждали это. Протяжный свист – и белая птица пролетела прямо над ними, наверняка спутав их окровавленные головы с плодами Эку Вэй. Таких величественных и красивых созданий им не приходилось встречать.

Длинные перья бетисов иногда достигали шести футов в длину и были непривычно острыми. Ходили слухи, что ими даже можно было вспороть горло врага, возможно, так оно и было, но слухи оставались слухами, и перья, по большей части, использовались служанками в качестве украшения господских спален или же опахала для всё тех же господ.

Своими закруглёнными клювами птицы поедали плод за плодом, придерживая его в мощных когтях, а потом устремлялись к вершине горы, туда, где они круглогодично гнездились. При резком взлёте их крик был настолько певчим и протяжным, что порою походил на звук от падения небесных камней. Вот и сейчас он был таким.

Мирдо и Гурдобан стояли у пропасти, как старые и добрые друзья, покуривая в костяных трубках дисову траву, что частенько славилась своим одурманивающим свойством. Они всматривались в долину под ними, как во что-то первобытное и очень древнее, и втягивали губами синеватый дым.

– Ваши сады Эку не мешало бы немного проредить, – предложил Гурдобан. – Так семена лучше выспевают.

В ответ Мирдо заулыбался, то ли от травки, которую курил, то ли от слов амийского друга.

– Мой ученик Сабис, – добавил он, – удобряет их помётом бетисов, что позволяет семенам расти большими и легко отделяться от корней.

– А мы поливаем их кровью ребузов[30], – рассмеялся Гурдобан. – Но, похоже, и у нас, и у вас что-то идёт не так.

– Ох, ну уж от крови лесных синих ребузов точно, – подхватил Мирдо.

Он морщинистыми перстами расстегнул две пуговицы мантии у горла и благословенно вздохнул полной грудью.

– Совет ещё не знает, что нижние гроты полупустые, – слегка омрачился. – И если мы не соберём положенное в срок, то… – он помолчал, словно боясь представить исход всего этого, а потом закончил предложение другими словами. – Да поможет нам сила кэры, не оставляющая наши надежды.

Торговец молча пожалел его, омрачив печалью глаза, ведь на плечи старика выпала непростая ноша нести ответ перед королевой, да что там говорить, перед всем кэрунским народом.

– Мы явно молимся не тем богам, – счёл добавить Гурдобан к той печали, что казалась в таком месте неуместной.

Окликнувший их возничий уважительно предложил своему господину последовать дальше, потому что небо над Салксом, кажется, было готово пролиться дождём. На что вельможи, вытряхнув пепел из своих курительных трубок, проследовали к повозке, на свои места.

Повозка тронулась, проскрипев деревянными колёсами, а ракутары, слегка подвывая, с упорством выхаживали по каменистому склону. Они относились к числу старых особей, списанных отовсюду, но изредка всё же совершающих перевозку небольших грузов. Мирдо сетовал на это, попрекая главного конюха Аскина из Иссандрила в том, что он выжимает из бедных животных последние жизненные силы. А если ракутары по дороге сдохнут, то наверняка этот самый Аскин пошлёт за ними свору своих малолетних мясников, дабы освежевать их и разобрать по косточкам. Для Гурдобана вряд ли всё это было занимательным, и потому иногда он отвлекался от болтовни старика, рассматривая своих рабов.

Один из пленников, называемый Бафферсэном, вёл себя активнее, чем другой. Он, слегка наклонившись в сторону Аккертона, сказал ему пару слов.

– Сэл здесь, – и, заприметив взгляд амийца, съёжился, словно от подступившей боли.

Сначала Аккертон ничего не ответил, во рту его пересохло, а от крови стоял постоянный солёный вкус. Но после того, как взгляд торговца снова обратился к Мирдо, он что-то буркнул в ответ. Бафферсэн понял, что он сказал, то был простой вопрос, повисший в воздухе.

– Зачем она им?

Со скрипом колеса, периодически главенствующим над всем окружением, Бафферсэн заговорил со своим другом, уже без всякого укрывательства и совершенно не зная, к чему это приведёт.

– А зачем мы им? – прохрипел он. – Ведь мы не знаем их языка, как и они нашего, – его взгляд упал на Гурдобана, что с удивлением пялился на него.

Аккертон, проскулив, оборвал его взгляд, поймав себя на том, что так же, как и Франк, уловил на себе полное внимание Мирдо.

– Не пялься на него, – сказал он, а потом добавил: – там в камерах этому краснокожему и не нужен был наш язык, он прочёл наши мысли на раз и два, лишь коснувшись наших тел. Только это позволило им разыскать Сэл. Надеюсь, с моей Клер ничего там не случилось.

– Не выгораживай меня, мой друг, – заныл Бафферсэн, – я сам обнажил ему свои мысли. А что до твоей Клер, то при чём здесь она, эта чудовищная вещь была в моём доме.

Гурдобан ударил кулаком по деревянному седалищу, и пленники, вздрогнув, замолчали. То показалось ему крайне возмутительным – их переговоры бог весть о чём прямо при них.

– Ты посмотри, Мирдо, – пробухтел он, – общаются и даже не прикрывают свои рты.

Мирдо промолчал, посматривая то на одного пленника, то на другого. А затем впереди каменной дороги выросла зелёная гора, и старик приметил среди стволов зеленой бистии[31] свою трудовую колонию.

– Мой друг, вот я и на месте! – воскликнул он, несомненно, радуясь местам, имеющим в его мудрой душе значение дома или же чего-то близкого.

Повозка, переваливаясь с колеса на колесо из-за довольно внушительных ухабов, проехала между больших тотемных столбов, по форме напоминающих изваяние сторожевых длинноклювых птиц, и остановилась. За ней, почти друг на друге, размещались сотни деревянных шалашей и амбаров, полевых кухонь и кузниц, разносящих повсюду звуки молотов, бьющихся о наковальни. Всё это переходило в многочисленные, подпёртые деревянными балками пещеры, которые, как и всё прочее, ютились под станом зелёной горы.

Раздобренные женщины-кухарки, как и их юные помощницы, перемотанные шерстяными накидками, покрывающими тонкотканые сорочки, тут же показали свои носы из шалашей. Они любили Мирдо и баловали его своими широкими улыбками. Растолкав девушек, скопившихся мухами у повозки, где и был сейчас староста, крепкий, некрасивый мужчина по имени Дибли помог ему слезть.

– С возвращением домой, о великодушный рихт, – обронил он. И в его руке звякнула связка медный ключей.

Эти ключи, словно регалии королевы, были признаками могущества самого Мирдо, подтверждающими его власть. Конечно же, Дибли вручил их ему, в общих словах обрисовав картину своих трёхдневных действий. Именно трёхдневных, потому что столько и отсутствовал староста колонии, посетивший беспокойный Иссандрил.

– Два раза я открывал амбары, чтобы проверить мышеловки, – сказал он. – Один раз хранилище, дабы проветрить семена. Больше ключами я не пользовался. И, кстати, кузнец Фирджи явно плохо освоил своё ремесло, зубья кирки не выдерживают и пяти ударов.

Старик, постучав себя по голове, приостановил его, вернувшись расторопно к повозке.

– О, мой друг! – покачал он сединой. – Прости меня за моё невежество. Спускайся, отведай травяного чаю.

Гурдобан похлопал его по плечу, тихонько, словно отца, который, к слову сказать, перед своей смертью забывал даже о том, что у него есть сын. Он был бы рад принять предложение такого великодушного кэруна, но время диктовало всему свои сроки, а потому ему не оставалось ничего, кроме как проститься с ним и пожелать бетисового счастья.

Возничий дёрнул поводья, и повозка, покачнувшись, тронулась, всё так же безучастно поскрипывая.

Через полчаса от трудового поселения виднелся лишь герб на возвышенности у горы. Красное древо на натянутом треугольном лоскуте зелёного цвета символизировало стойкость кэрунов, долголетие и братское единство. Точно такое же красное древо возвышалось и на Батуре и было самым древним из прочих.

За зелёной горой дорога петляла по склону вниз и отмечалась, словно вехами, тотемными столбами. Они, разной формы и длины, олицетворяли многообразность животного мира Салкских земель и не только. Какие только диковинные существа ни встречались в их изваяниях, искусно вырезанных настоящим мастером своего дела. За ними простиралась кустарниковая растительность, густо разросшаяся по обеим сторонам каменной дороги.

С этого обширного склона, где находилась скрипучая повозка, вдалеке виднелась королевская гавань. Отсюда же можно было увидеть пару островов. Самый ближний из них располагался в пяти милях от бухты Тартамэ и звался скалистым Рэхо. Дальний – еле заметный Катис, что и был домом амийца.

Одиннадцать рабских островов своим расположением очерчивали акваторию таинственности и замкнутости и различались между собой не только народами, но и культурами.

Остров Катис, народности амийцев, был шестым по часовой стрелке от Салкса, и потому водный путь до него пролегал через ближние воды Рэхо, что могло быть очень опасным для моряков, решившихся на это. Но всё же Гурдобан не раз проплывал на своём корабле мимо этого острова, который, впрочем, называли также островом поработителей.

Его команда моряков, таких же краснокожих и лысых амийцев, завидев повозку на склонах горы, начала готовиться к отплытию.

Этот его визит на остров Салкс не был, как прочие, связанным с торговлей, если не считать двух рабов, купленных им. Визит носил характер любознательности и дружеского расположения к королеве Вессанэсс, которая с помощью почтовой птицы – амиса[32] – попросила помочь его с одним важным делом. А именно, прочитать мысли пленников и разыскать в них корону. Конечно же, он не мог ей отказать, ведь их народы входили в священный союз, закреплённый не только в братских умах, но и на каменных скрижалях книгомора. А она, в свою очередь, зная о способностях его народа – улавливать образы любого сознания, – не могла не воспользоваться его услугами. Тем более, что он был частым её гостем, и она знала о его любознательности в отношении миров, простирающихся вне всеобщего виденья.

Гурдобан, проникнув сознанием в разум пленников, окунулся в их потусторонний мир и почувствовал себя первооткрывателем. Он с восторгом обозревал волнующие образы в людских головах и был настолько сражен ими, что уговорил Вессанэсс продать их ему. Благо плата в десять янтарных шаров находилась у него на корабле, их он и решил отправить вместе с возничим в Батур. Но помимо чувства непостижимого и волнующего полёта в его душе, зловещим предостережением леденело предчувствие, что всё это может обернуться чем-то действительно ужасным. Поэтому рабы были связаны на совесть, а его ядовитые шипы на подбородке полнились смертельным ядом.

Надоедливые кровососущие насекомые то и дело впивались в кожу рабов, которые не могли их отогнать, что же касается амийцев, то их кровь, почти чёрная, была ядовита для всех видов насекомых, как и известных в округе хищников, задумавших нарушить его покой.

Мнимое удовольствие возничего – поскорей вернуться домой – подгоняло ракутаров всё быстрей и быстрей. И они ошалело тянули повозку за собой, пробиваясь через все виды опасности, затаившиеся на их пути. Одной из них были ядовитые бледно-голубые змеи, достигающие девяти футов в длину. Они, шипя, кидались им под ноги, но были безжалостно раздавлены подгоняемыми ракутарами.

После густой кустарниковой растительности вниз до бухты простирался склон длинной пожелтевшей травы, что в дуновении северных ветров колыхалась словно человеческие волосы. В этой траве гнездились и обитали мелкие береговые сибулы – птички с розовым пушистым оперением и длинными острыми клювами. Они ловко отслеживали передвижение червей в почве и, втыкая свои клювы в землю, лакомились пойманной добычей. Эти птички не летали и в этот час от скрипучих колёс разбегались по сторонам дороги, кудахча тут и там. Но всё внимание пленников было обращено не на них, а в сторону песчаного побережья.

Бухта Салкса была застроена деревянными смотровыми вышками и чередой небольших домиков для хранителей океанской пристани, что в этот миг прогуливались по песчаному берегу в своих чёрных мантиях, собранных руками до колен. Уж больно они любили мочить свои старые ноги в пенистой воде.

Десяток швартовочных доков в виде деревянных сооружений на сваях мог вмещать в себя по меньшей мере около тридцати шлюпок, пришвартованных к ним. Чуть дальше в этой обширной акватории Салкса находились пузатые баржи, королевские и торговые суда. Все они стояли на якоре, ожидая свой час. Именно на этих баржах испокон веков и доставляли дань на остров Рэхо. За ними, в ста гортанных звуках команды, томился корабль Гурдобана – «Экильдия», готовящийся к отплытию.

Это небольшое трёхмачтовое парусное судно было из числа торговых и из-за красного дерева, послужившего строительным материалом для него, отливало медным цветом. Оно было вполне обычным судном, за исключением искусного изваяния гальюнной фигуры[33] на носу корабля в виде огромной чёрной птицы, именуемой среди амийского народа судьбоносным думастом. Эта птица заняла своё хищное положение и на гербе этого народа, считающего её духом небес. Но она не обитала в этих местах. Конечно же, под словосочетанием «в этих местах» понималась вся известная часть обетованных земель. Так вот птица думаст никогда не существовала в запредельном мире. Вид, некогда обитающий на землях предков, летал грозной тенью на просторах иных земель. Те просторы по другую сторону от арки назывались Мизмелией, раскинувшейся в тысячах миль и сотне разноликих материков. Они остались в прошлом, как и птица думаст, и все иные краснокожие собратья, спасшиеся от завоевателей Рэхо. Но всё же священным существом как была, так и осталась чёрная птица, воспетая в легендах и мифах племенного народа. Она достигала в размахе крыльев двенадцати футов и походила на грозного орла. Её чёрное оперение тенью падало на просторы под ней, так что у врагов душа уходила в пятки. А её когти, крепкие и острые, могли поднять в небо даже самого тучного амийца. Но что говорить об этом, когда прошлое осталось позади, а настоящее менялось на глазах.

Часть капитанской команды находилась на берегу острова, рядом с шлюпкой, в ожидании своего хозяина, другая, большая её часть готовилась к отбытию судна. Но и те, и другие ожидали особого разрешения надсмотрщиков, чтобы покинуть остров. А возглавляла их некая «королева пристани», высокомерная Ферта Гиз, обязанная советом Иссандрила вершить прибрежные дела. Впрочем, прибрежные дела вершились быстро. Подчинённые юной управительницы уже обыскивали шлюпку на наличие того, что не должно было покидать остров. Перечень всего этого законодательно закреплялся высшим советом в письменах дифу и был приоритетным для беспрекословного исполнения прибрежниками. В него входили пункты, препятствующие иноземным гостям осуществлять контрабанду определённых вещей, таких как наркотические грибы талти, тотемные столбы, пойманные сибулы, как и прочие виды животного мира, а главное – семян Эку, равноценных в этих местах золоту. Всего этого в шлюпке не оказалось, и приспешникам Ферты Гиз ничего не оставалось, как допустить судно к отплытию.

Расстояние между Салксом и Катисом равнялось четырём фиминтам[34], что соответствовало сорока архинам[35] и двадцати милям в человеческом мире. Между этим пространством остров Рэхо смотрелся не столь широким гигантом, сколь высокой каменной скалой, превышающей всё в округе, чья твёрдая спина была покрыта каменными пиками. Его площадь составляла шесть квадратных миль, и он был самым маленьким островом архипелага, но, между тем, самой высокой скалой, превосходящей и зелёную гору, и вулкан Корку. За долгие годы ни одна нога с рабских островов не ступала на его земли. Он вечно утопал в туманах и издавал протяжный гул, как рёв титанического зверя, заключённого в каменную клетку. Этот рёв всегда пугал малых детей, впрочем, как и взрослых.

Несмотря на незначительное расстояние между островами архипелага, передвижение по его глубинным водам могло осуществляться только на кораблях, ибо в океанских безднах обитали самые смертоносные твари, способные без особого труда потопить мелкие суда. Из-за незначительной глубины эти твари держались подальше от островных бухт, но свирепствовали за их пределами. Именно на острове Катис, острове торговцев и охотников, находилась большая часть их скелетов. Впрочем, помимо скелетов, эти монстры славились неплохим нежным мясом, употребляемым на всех островах, крепкой чешуйчатой кожей, используемой для доспехов, и большими зубами, идущими на наконечники стрел и копий. Также из пойманных тварей извлекали разнообразные жидкости, которые превосходно и подолгу горели синим пламенем. Такой огонь называли глубинным и зажигали в особых случаях. Но охотиться на монстров были горазды лишь амийцы. Лишь им хватало сил совладать со свирепостью подводных сущностей.

Посредством шлюпки пленники были доставлены на «Экильдию», заняв отведённое им место на палубе. Привязанные верёвкой к одной из её мачт, они обвисли от подступившей усталости, засевшей не только в их телах, но и в мыслях. Это была грот-мачта, главенствующая среди прочих, чей белый парус надулся в дуновении северных ветров. Гурдобану не терпелось показать им свой мир и увидеть на их лицах удивление в череде мимически выраженных страхов.

Но, видимо, пленникам было не до этого. Бафферсэн, попросив прощения у Аккертона, обмочился в штаны, ибо испытывал нужду от трудовых колоний Салкса и больше не мог терпеть. Хотя отхожие места на корабле располагались не так уж и далеко от него, в носовой части, на кормовом свесе. Но что можно было с этим поделать, рабство лишает многих возможностей.

Корабль, расправив паруса, дрогнул и потихонечку отчалил, прорезав воды бирюзовой Тартамэ. Гурдобан, стоя у носа судна, всматривался в простираемую даль, туда, где туманы острова Рэхо стелились у его подножия. Эти туманы всегда существовали там, будто пряча от глаз что-то уродливое и зловещее. И ни ветер, ни дождь, ни солнце, ни зима не способны были согнать эти белые полотна тайны.

За пределами бухты власть обрели подводные монстры, издавшие пронзительный гул. Они хотели потопить корабль, но были слишком малы для этого. И, касаясь спинами его корпуса, в унынии оголодавших хищников уплывали прочь.

Самые большие твари всегда обитают на глубине и выплывают лишь на зов дорду – белых китов. Такие же звуки при охоте издают из своих призывных труб амийцы, для того чтобы выманивать монстров из тёмной бездны. Впрочем, Гурдобан сейчас не думал об этом.

Через некоторое время остров Рэхо был уже за бортом «Экильдии», и его чёрная тень, накрывшая судно, завеяла холодной смертью. Аккертон восторженно смотрел на его величие, дыша полной грудью. В свою очередь, Бафферсэн, обвиснув непослушным телом, погрузился в беспокойный сон, спасительно поглотивший всю его боль.

Тёмно-синие мутные воды, разрезанные носом корабля, полнились тайнами не меньше, чем Рэхо. Они, как и всё здесь, словно принадлежали ему. Он был как центром архипелага, так и сторонним наблюдателем их жизни. Именно сюда стекались собранные в срок дары, именно здесь вершились их судьбы. Но обитателей этих мест никто никогда не видел. Они много раз посылали своих марионеток, чтобы покарать рабов, но никогда не показывали перед ними и носа. Но больше страха, чем они, внушало чёрное пространство, раскинувшееся далеко от архипелага, на юге. Там тьма никогда не уступала своих границ, там не было солнца, там словно ровным разрезом день отделялся от ночи. Туда заплывали только глупцы, которым так и не довелось вернуться. Именно оттуда по весне и надувалась Везтинская пыль, именно там и начиналась граница неизвестного мира.

За Рэхо показался остров Катис, над которым пуще, чем везде, кашалотами сгрудились массивные тучи. Похоже, там назревал шторм.

Глава 6. Тьма вокруг

Тьмой накрыло эти земли
Сотни лет тому назад,
Всякий путник, страху внемли:
В этих землях воздух – яд.
Не плыви по океану
К тьме, стоящей там стеной,
Ведь она, сродни аркану,
Всех утянет за собой.

Ве́зтинская тьма – так называли её народы островов – всегда была там. На юге, за сотню миль от обитаемой земли она стояла во всю осязаемую ширь, стеной, даже в самый солнечный день.

Когда-то, очень давно, один беглец с острова Салкс попытался найти в ней своё спасение, а после рассказать собратьям обо всём увиденном, но его шхуна, как и он сам, пропала в этой тьме без вести. Его звали Энж Везтин, он был любимцем своего народа, и в честь него эта тьма получила своё незабываемое имя.

Что было в этой беспросветной тьме, не ясно, но мореплаватели, проплывающие у границы тёмных вод, поговаривали о жутких криках и воплях по ту сторону. В тысячах догадках рождались домыслы и мифы. Одни поговаривали, что во тьме могли быть скрыты обширные земли, слитые в своём единстве в материк, другие считали тьму порогом шыгулда[36], равноценного границам ада, третьи населяли плотный сумрак тварями, доселе не виданными никем. Кто из них хоть на шаг приблизился к истине, не мог сказать даже оракул Думастирия[37].

Клер Фостер, очнувшись в огромном каменном гроте, подсвеченном насекомыми, напоминающими светлячков, сначала не понимала, где она находится. Тьма, блуждающие огоньки, ледяные лужи на каменистой поверхности, сглаженные валуны, а местами остроликие наросты – всё это, казалось, происходило не с ней, но, к великому сожалению, сбежать из этой реальности возможности не представлялось. Она с болью во всём теле пыталась восстановить череду событий, затуманенных в сознании, но пока ей это давалось с трудом.

Светящиеся насекомые, явно приспособившиеся к окружению вокруг, разрезали тьму полосками белого света, как маленькие падающие звёзды. Они, словно мухи, летящие на мёд, выискивали в темноте грота только излюбленные поверхности, белеющие наслоениями пещерной соли, и с мерзким шуршанием скребущих лапок поедали её. На сталактитах и сталагмитах, пещерных острозубых сводах, соли не было, и потому всё вкушала другая постоянная гостья, имя которой было – тьма. Она, несомненно, правила этими местами, а все остальные были всего лишь её крошечными сотрапезниками.

Под ногами Клер искрились прозрачные лужи воды, обтекающие небольшие островки из каменных валунов. Эти островки, сглаженные временем, казались единственным безопасным местом вокруг. Словно млечный пруд, поверхность воды удивительно блистала и представлялась подобием ночного неба. Именно о звёздах подумала девушка, оглядевшись по сторонам грота. Она, притаившись на мокром валуне своей теперешней безысходности, переживала падение в бездну непроглядного мрака. И оттого её сердце билось трепетом загнанного животного. Прескверный вид, изрядно потрёпанный и измотанный, делал её совсем не привлекательной путницей, но при всём при этом явно жертвенной особой. Где она была, да и как сюда попала, было неясно, и потому страхи наполняли её с головы до ног.

«Возможно, Сэл где-то здесь?» – подумала она и с надеждой произнесла её имя.

Тонкий звук, подхваченный предательским эхом, отдалился и проскользнул вертлявою куницею во тьму, умело пролезая во все щели и норы. Клер поежилась от создавшегося шума, будто её голос был частью тела, рукой или ногой, коснувшейся опасной неизвестности. Ответа не последовало. Точнее, того ответа, что она ожидала услышать. Но, тем не менее, её умоляющий оклик не остался незамеченным.

Сначала она услышала шорохи, где-то в отдалении, за рядом монолитных плит. Затем хрипота и стрекотание пронеслись ответным эхом по брюху затенённого грота, так что Клер почувствовала себя запертой в склепе с тысячью оживших мертвецов. Её учащенное дыхание заставило сердце биться намного чаще, чем тамтамы воинственных индейских племен, обитающих у русла Амазонки. Этот звук был глухим, но исполненным безумства тревоги. Каждая секунда врезалась в её виски сумасшедшим пульсом, что не собирался так просто утихать. Вдобавок ко всему прочему она почувствовала во рту солёный привкус крови, словно подчёркивающий безысходность её жертвенного положения. Это погружение в неизвестные воды, воспетые здесь тьмой и шорохами, заставило охладеть и без того дрожащие пальцы. Одним из них, просунутым в разинутый рот, она нащупала небольшой порез на верхней десне и отсутствие пары зубов. Пальцы дрогнули и приспустились на грудь, что так и вздымалась под полосатой пижамой.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – прошептала Клер. – Как больно.

Но боль откликнулась и другими ранами. Ссадина на затылке, разорванная мочка уха и отсутствие золотой серёжки, а ещё потёки крови у виска – всё это было вотчиной старухи, носящей имя боль. Теперь же, в осевшем окружении, веяло запахом смерти, точно таким, какой она припомнила из детства, когда её любимая бабуля Маргарет, наглотавшись болеутоляющих, нечаянно почила от остановки сердца. Смерть вступила с ней в последний диалог, и равно как могила появилась на зелёном пустыре, так и перед бабулей открылись небесные врата. Тогда Клер, под руку с заплаканной матерью, увидела и почувствовала, как опускается гроб в земляную яму, как во рту у неё, от кровоточивости десён появляется солоноватый вкус и как пахнет старуха-смерть, обрамляющая тьмой крышку лакированного гроба. Она бы поклялась Богом, что теперь пахло так же, сырой землёй, как и тогда. А если предположить, что это ад и она умерла, то наверняка эти шорохи впереди принадлежали той самой почившей бабуле.

Хрипота и стрекотание становились всё громче и громче. Существо, спрятанное чернотой, приближалось, о том огласила вода, а затем и скользкие камни.

Сорвавшись с места, Клер сползла к подножию валуна и ощутила босыми пятками ледяную воду. Холод, равноценный тысячам иголок, разом воткнутых под кожу, заставил её поежиться, но выбор был очевиден – оставаться здесь, в этой воде, притворившись чуткой мышкою в попытках обхитрить снующего во тьме кота.

«Если я сроднюсь с тишиной, то неведомая сила отступит прочь», – думала она, уповая на то, что точно знать не могла.

Но старания, направленные в эту сторону, заставили её меньше дышать и практически быть бесшумной. И только сердце, словно враг, пробравшийся в чужой тыл, подрывало её единство с тишиной. Кожа над ним, словно барабанная перепонка, дребезжала, и казалось, что вот-вот прорвётся. А нечто неизвестное, сопящее точь-в-точь как трубы островных печей в непогоду, поступательно шло вперёд. Оно не отступало, лишь изредка останавливалось, чтобы принюхаться. По её же запаху, наполненному бог весть чем, то ли духами, которыми она любила опрыскивать себя перед сном, то ли сладким потом, проступившим от волнения, можно было найти не только слона, но и клопа, и уж тем более взволнованную пампушку.

Шаг, два – и от шума плеяда светлячков, облюбовавших колонны сталагмитов, поспешно сорвалась, словно малые пташки с насестов. Три, четыре – и они устремились к неизвестной фигуре, беспорядочно врезаясь в неё в темноте. Пять, шесть – и их светящиеся брюшки осветили его чешуйчатую кожу. И Клер увидела его черты.

То существо у камня было похоже чем-то на шестифутовую гигантскую саранчу или что-то похожее на это, не имеющую крыльев, но имеющую ряд других преимуществ. Перепончатые фаланги на массивных лапах участвовали в его передвижении, что было каким-то неказистым. Задние лапы, крепкие и шипастые, изогнутые, как у саранчи, видимо, предназначались для дальних прыжков и так же, как и передние, завершались перепончатыми фалангами. Ко всему прочему существо имело хвост в виде плавника, что тащился изнурительной ношей следом по камням. Его широкая панцирная спина была покрыта зловонной слизью и, минуя шею, переходила в голову. Мощная голова с длинными отростками в височной части, ощупывающими камни, говорила о том, что недоброжелатель, возможно, был слеп, хотя крупные дьявольские глаза так и сверлили пролегающую тьму. В массивных челюстях, стрекочущих по мере его передвижения, клацало не меньше сотни острых зубов, выжидающих кусок сочного мяса. А бурый окрас его тела умелой маскировкой сливался с поверхностью шероховатых камней. Теперь оно подвывало, как жаждущий вол, и будто слушало в отзвуках простые ответы.

И Клер узнала эти звуки.

«Они! Это были они!» – подумала она, ещё плотнее прижавшись к камню. Арка, вздымающийся океан, невидимая стена из тел и стрекотание, теперь до боли знакомое. Всё, что изменилось, было осязаемостью существа, и она нисколько не приукрасила его образ.

Угроза была определена, с одной лишь разницей – это существо оказалось более дряхлым и старым, нежели напавшее на девушек в гостиной. Его продолговатое тело тащилось по камням с непомерным упорством. И с каждым шагом эта смердящая тварь, кажется, пыталась отдышаться. Хотя, возможно, не исключала Клер, всё это было, чтобы учуять её запах.

Рывок, ещё рывок, и тварь подобралась совсем близко. Её морда, оскалившись, рыскала во тьме, прямо над валуном, под которым таилась Клер. Потоки слизи, стекающие с псовых губ, падали ей на плечи, и это было отвратительным зрелищем. Но девушка не могла уйти в сторону, как и поднять глаза. Ей казалось, что через секунду челюсть монстра сомкнётся, и её голова лопнет, как надколотый орех. И это чувство опасности сводило её с ума, покрывая всё тело гусиной кожей.

«Я не смогу», – подумала она, уже намереваясь сорваться прочь. Как вдруг грот наполнился другими звуками, подобными нытью голодных щенков.

Звук шёл издалека, оттуда, где мостились целые стаи светлячков, явно приманенные чем-то вкусным. Наверняка то были детёныши этой твари, ведь она охотно отозвалась на их поскуливание. Прострекотав, заботливая мамаша устремилась к каменному гнезду, оставив девушку наедине с собой. Что могло быть важнее, чем не окрепшее потомство, ждущее час кормления.

Толстушка выдохнула, но не перестала трястись. Её плоть словно познала страх с новой стороны, доселе ей не ведомой. Теперь это был не просто страх, это был разрывающий ужас. Как это существо, что секунду назад по-хищнически скалилось во тьме, могло так заботливо, высунув длинный язык, облизывать своё потомство. Оно смахивало с детёнышей светлячков, и те, поднимаясь над всем этим, освещали каменную плиту и сотни крикливых малышей. Всё это открылось глазам девушки, осознавшей своё положение в этом месте.

– Еда, я еда, – шептала со страхом она. А беззаботный живот предательски урчал, полагая, что самое время отобедать.

Существо, подобно гигантской змее, разинуло пасть и что-то отрыгнуло. Три белых плода, выскользнув из глотки, пали под громадные лапы, хотя нет, это больше было похоже на страусиные яйца. Они не лопнули в его пасти и были покрыты склизкой зелёной массой. Точно такой же, что незадолго до этого растеклась по плечам Клер. Детёныши, сталкиваясь друг с другом, взбирались на скользкие яйца и ещё больше кричали. Через мгновение округлый предмет исчез под горкой малых телец, и мамаша возмутилась. Она растолкала оголодавшую свору и ударила лапой по скорлупе. Сначала яйцо не поддалось её натиску, но уже со второй попытки лопнуло и растеклось по каменной плите. Маленькие мордочки, закопошившись в этом жёлтом, склизком лакомстве, толкали друг друга и выбивали самых немощных с подножного стола. Но хватило отнюдь не всем. Малышам, которым ничего не досталось, оставалось только ныть. Впрочем, более крепкое потомство, что всё же насладилось лакомством, протестовало не меньше, призывая мамашу к продолжению первостепенного долга. Существо откидывало их прочь от своих ног, словно указывая им на своё место, но малыши снова стремились к нему. И тогда раздались голоса остальных мамаш, что, к слову сказать, были повсюду.

Тогда бедная девушка и поняла, что место, в котором она находится, являлось местом их гнездования. И она здесь отнюдь не является гостем.

От осознания истины побледневшая толстушка прослезилась и прикрыла рукой покривившийся рот. Чуть слева от себя она нащупала ногой округлую нишу, заполненную водой, где было намного глубже, чем здесь. Возможно, погрузившись в неё по голову, она смогла бы переждать какое-то время, когда всё здесь вновь утихнет. Клер пожелала забраться в неё, но в мгновение остановилась, думая о ребёнке и о неминуемом переохлаждении. Да, в этой темноте точно было не найти выход. Здесь всё вокруг готово предательски выдать её местонахождение, будь то вода, скользкие камни или даже человеческое сердце. А эти монстры только того и ждали.

– И зачем я согласилась на всё это? Прыгать, нужно было прыгать, – покачнулась она. И тихонечко ахнула от череды подоспевших мыслей.

Она предположила, что Сэл, по-видимому, уже съели, иного объяснения мысли не давали.

– Да-да, – утверждали они. – Девушка не отзывалась, потому что находилась в брюхе одного из них!

Она вздрогнула, осмотревшись по сторонам. Шорохи лились отовсюду. А мысли продолжали: «Они у тебя за спиной! Они слева! Нет-нет, справа! Они везде!»

Она не могла остановить слёзы, что так и текли солёными потоками по её щекам. Ладони пытались их вытереть, смахнуть, но они вновь и вновь падали из покрасневших глаз. Горечь наполняла её губы, и имя ей было – обречённость. В это мгновение, что преподнесло Клер боль утраты, случилось ещё кое-что, то, что неминуемо грозило ей разоблачением. Потупившийся взгляд вдруг озарил пульсирующий свет, и она поморщилась. Она не сразу поняла, что это такое, потому что все её мысли были забиты чем ни попадя. Но потом, когда ей удалось отшвырнуть огонёк прочь, истина всё же открылась. Пещерные пожиратели соли уловили в этой тьме новое лакомство, сродни их излюбленному. И теперь, запрокинув голову, она смогла разглядеть их стайные повадки, что были устремлены к её деликатесным слезам.

Они на своих маленьких крылышках спустились прямиком к воде и в мгновение облепили всё её тело. Она тщетно пыталась их стряхнуть, ведь чем сильнее махала руками, тем больше интереса проявляли к ней насекомые. Они подсвечивали её словно рождественскую ёлку, но, меж тем, она не закричала. А просто давила их, одного за другим, одного за другим, пока очередная букашка, нагло присевшая на нос, не укусила её так сильно, что она непроизвольно вскрикнула. Этот голос боли, а может быть, подоспевшей обиды привлёк внимание сотни злобных мамаш. Их глаза вокруг красным мерцанием устремили к ней свои взоры, уличив в подножной луже врага, или же «паршивую овцу».

Теперь она была у них как на ладони и не могла с этим ничего поделать.

В одно мгновение стая монстров кинулась к ней, разбивая лужи всплесками от мощных лап. Их обнажённые клыки были готовы растерзать её и уж точно собирались это сделать. От страха, переполнившего всё тело, она хлюпнулась в воду и закричала:

– Нет!!!

Грот разразился стократным эхом. В этих переливах звука, снующего тут и там, её голос казался безумным, но пещера, познавшая сотни лет, не преклонила свой стан. Лишь немного пыли с её сводов, и больше ничего.

Она вновь прокричала, как ненормальная, разразившись гортанным рычанием, как псина, тявкающая в безысходности. Сошедшие звуки всколыхнули просторы и размножились чередой удаляющихся отзвуков. А монстры всё тесней сжимали охотничий круг. «Клац, клац», – слышалось отовсюду в безумстве свирепых хищников. Раз! Два! Три! И…

В трёх сантиметрах от её лица сомкнулась первая пасть. Вторая пронеслась прямо над её головой и вырвала клок русых волос. А затем они остановились. Звуки озорства, похожие на ликование, словно мгновенно проступившее одобрение, наполнили всё вокруг. То были детёныши, копирующие голос Клер, перемешивающие его со стрекотанием. И от этого подражания, щекочущего их пятки, они прыгали на своих неокрепших ножках.

– Твою мать! – выругалась Клер, замерев от неизвестности.

Груда из мощных лап, сплетённых голов и выпирающих глаз нависала над ней словно зарослями густых крон, застывших в одночасье.

Она не ожидала, что этот миг, который она относила к своей скорой смерти, превратится в покадровое безумие. Такое бывает разве что в фильмах, где герой в замедленных действиях стреляет или же обменивается с недругом взглядом. Но это было так. Мамаши вели себя престранно, словно в одно мгновение их инстинкты убивать притупились. Озорство их детёнышей показалось им забавным и неузнаваемым. Они больше не капризничали, как обычно, а учились причудливо рычать. А в их незатейливых милых прыжках ножки, без сомнения, крепли, а коготки становились острее всего лишь от трения о скользкие камни.

Были ли эти существа разумными? Видимо, да, раз увидели в густом полумраке проступившую пользу, исходящую не от тёмных стен и холодной воды, а от юной девушки, прижавшейся к камню. Похоже, их разум не говорил о многом, но и не иссякал в диких инстинктах. Они, перебираясь с ноги на ногу, отпрянули прочь, вновь даровав ей возможность дышать. Она не знала, чем обернётся это снисхождение, но предполагала, что ничем хорошим. Неужели они желали привлечь её к воспитанию своих отпрысков? Это было столь нелепо, что казалось поистине абсурдным. Мамаши подвывали, приглашая её в свои ясли, а она не торопилась отпускать спасительный камень.

«Они смогут съесть меня, когда угодно, – думала Клер, – а пользу хотят извлечь сейчас. Я не могу жить среди них, – убеждалась она, – ни нянечкой, ни потешной куклой, никем». А они всё ждали и ждали её шагов.

Клер не была дурочкой и сразу осознала, что происходило вокруг. Полагать, что они всё же испугались её крика, было столь же безумным, как считать их вымыслом больного воображения. Да, они были монстрами, но также они были матерями, отцами и когда-то детьми. Она задумчиво наблюдала за их остывшими и смиренными взглядами и не видела в них больше агрессии. Красный цвет глаз сменился на зелёный, а оскалы зубов и вовсе пропали.

Мрачные, неуклюжие мамаши хотели того, что и все вокруг, – вырастить здоровое и крепкое потомство, – и посчитали, что она поможет им в этом. Одна половина сознания Клер твердила ей – беги, скорее беги; другая, более мудрая, призывала встать и занять предписанное судьбою место. Конечно, ей не хотелось в своём положении пресмыкаться перед ними, но, возможно, только это могло спасти её ещё не родившегося малыша. Она, вспомнив популярные книги о Маугли и Тарзане, посчитала возможным то, на что боялась решиться. Во что бы то ни стало она защитит своё дитя и вернётся с ним домой.

– Деваться некуда, – подметила Клер. И, встав с колен, обозрела круг из благосклонных мамаш.

Смиренная общность, чуть склонившись, подвывала между собой, словно обсуждая её новое назначение. Там, где находилась большая часть неокрепшего потомства, было чуть светлей, чем вокруг, из-за насекомых, облепляющих их панцирные спинки. Туда она и направилась неспешными шажками, дабы не испугать беспокойных родителей.

Оторвав рукав от своей пижамы и намочив его в холодной воде, она принялась обтирать ласковых малышей, которые были по повадкам такими же детьми, как и все дети. Они облизывали её, как щенки, виляя хвостиками, а она, улыбаясь им, только плакала.

Малейшая оплошность, так думалось ей, могла привести её к смерти. И потому она обходилась с малышами ласково, как будущая мать.

Там, вдали, из-за стайки светлячков, покинувших грот, Клер увидела выход, ведущий неизвестно куда. Этот выход теперь стал её целью, но к ней она могла добраться лишь с особой осторожностью и постепенно.

* * *

Остров Сицил, располагающийся в юго-восточном направлении от Салкса, словно враждебное дитя, опоясанное оборонительными кольями, стойко встретил надвигающийся шторм. Вполовину меньше Салкса, он был лидером по добыче семян Э́ку и оставлял прочие рабские острова далеко позади. По форме он напоминал изогнутый кинжал, обрамлённый зубатыми скалами и неприступными рифовыми бухтами. Нужно было немалое мастерство капитана, чтобы вообще умудриться попасть в Сицилскую гавань.

Первый проход, южный, шириной в сорок футов, меж рифовой гряды вёл в гавань отрешённых и назывался Глоткой змея. Второй, западный, был и того меньше, его извилистая направленность в двадцать два фута пролегала по пути подводных зубатых скал, именуемых Терновым венцом. Этот венец выводил в небольшую бухту Рурх, к подножию потухшего вулкана Зумба, что в одно из своих бурных извержений на треть увеличил площадь острова. Последний, третий проход, на северо-западе Сицила, был самым опасным, а потому мало используемым. Гавань на его пути называли гаванью мёртвых, ибо она была пристанищем подводных длиннорогих форбитов, иначе именуемых водяными драконами или же смертью кораблей.

Корабельщики, не знающие расположение этих проходов, в одночасье могли вспороть днища своих судов, а потому мало кто решался причалить к враждебным берегам. Что же касается их, то они были усеяны искусными ловушками и не щадили никого, ни дружелюбного миротворца, ни карателя Рэхо. Но, так или иначе, народ, населяющий Сицил, тоже был порабощённым и должным в свой срок приносить всё те же дары своим поработителям.

Помимо остроконечных скал, испещрённых проходами и туннелями, остров был излюбленным местом для растений с ядовитыми свойствами, к которым у местного населения выработался стойкий иммунитет. Казалось, что на его возвышенностях и просторах обитают только самые гнусные и уродливые твари животного мира, так, конечно же, оно и было. Стоило только припомнить гигантских арахнидов, заплетающих паутиной целые леса, или же зубатых червей ючи, испещряющих своими норами западное побережье бухты Рурх. Но и среди гнусного отводилось место прекрасному. Только здесь можно было встретить полнощёких лиловых обезьян туру[38], располагающихся в пышно-зелёном лесу – Кробо. В этом же лесу водились певчие пернатые фавы и длиннохвостые чармы – лисицы, строящие свои норы в древесных стволах. Среди всех этих видов лиловые туру были особенными и священными для местных из-за цвета своей шерсти, названного в далёких легендах варварского народа цветом величия. Но любовь племени к лиловому цвету не обращала народ в палантин великодушия и миролюбия. В то время, когда другие народы, входящие в священный союз, поддерживали дружественные отношения с иными самобытными соседями, он был настроен враждебно против всех. Остров отверженных, так называли в округе Сицил, а народ, населяющий его, – зирданцами, варварским проклятием ближних обитаемых земель.

Средний рост обычного зирданца составлял восемь с половиной футов, а вес – не меньше трёхсот фунтов. Между тем и женщины, и мужчины этой народности были физически развитыми и обладали недюжинной выносливостью. А во главе их варварского племени был великий зирд[39] Пест, что отличался от собратьев своего вида особой жестокостью к непокорным подданным. Он завоевал свой трон силой, и эта сила была единственной неизменной величиной в его правлении.

По центру Сицила, в череде каменных башенных застроек, находилась пещера Бирст, зияющая гигантской дырой в земной коре. Этот карстовый[40] провал эллиптической формы достигал семидесяти пяти ярдов в ширину и четырёхсот шести в глубину и являлся обиталищем сотен зирданцев. В толще его известняковых стен, по всей окружности, они прорубили коридоры и комнаты, залы и оружейные, вплоть до красной линии, называемой водным пределом. Эта линия, словно древний закон, отдавала нижнюю часть пещеры Бирст муссонным дождям, что заполняли её, словно подземные ключи колодцы Сэйланжа. Порою зирданцы разводили там неприхотливую рыбу, на случай непредвиденной осады их стен, а иногда топили слабых и больных, чьи тела с удовольствием поедались как рыбой, так и кишащими подводными змеями.

Народ, выглядевший не по-человечески огромным, обладал одним, но очень приметным отличием на теле. Это отличие от человека, в виде большого шипастого хребта от шеи и до поясницы, придавало зирданцам устрашающий вид, а иногда и использовалось в убийственных целях. Шипы были остры и, словно зубья пилы, могли поранить кого угодно. Даже сам зирд Пест в битве за трон Пестирия прославился в песнях бардов тем, что собственным хребтом, практически пятью рывками, перепилил плоть Варфала Гиварда, носившего до него титул владыки.

Что же до прочего, то зирданцы с телами, крепкими как у Иргейнских буйволов, в основном никогда не носили одежд, кроме набедренной повязки, скрывающей их половую принадлежность, и кожаных сапог ниже колена, надеваемых на голени, обмотанные полосками красного бинта. В свою очередь, их некрасивые женщины перетягивали грудь, что была и без того маленькой и неприметной, листьями дерева сифу. А дети и вовсе обходились без одежды, но только до тех пор, пока их тела формировались временем. Когда же чресла мальчиков начинали реагировать на всё в округе плотским желанием, они становились мужчинами и имели право соткать себе именную набедренную повязку, а девочки – заключить свою грудь в листья сифу. В остальном же они не заключали браки и не заводили семей. Каждый зирданец мог совокупиться с любой женщиной своего племени, когда ему заблагорассудится, на то был ряд законов Бурукхан[41], законов этой народности, чтимых всеми.

Вокруг пещеры Бирст располагались каменные башни, выполняющие роль смотровых вышек. Но помимо башен пещеру опоясывали и другие постройки жилого и иного назначения, защищённые, как и башни, высокой каменной стеной – границей Пестого града. Среди них большую часть составляли юртавидные казармы, амисанды, родильные пещеры, оружейные, кузни и пыточные, расположенные друг к другу, так сказать, спиной к спине. Но где восседал правитель, под страхом смерти знали не многие.

Великий зирд Пест восседал в месте, отдалённом от ближайших пещер, как и от всего Пестого града. В это место можно было попасть, пройдя лишь по определённому подземному туннелю, что, словно лабиринт, имел развилки, путающие непрошеных гостей. Туннель выходил за пределы градовых стен, в огромный подземный зал – Пестирий, что для многих был мифическим. Высокие каменные своды и необъятные просторы этого зала были обставлены черепами гигантских подводных тварей, купленными у амийцев. Позолоченным колоннам не было числа, и они сияли в факельных огнях, ведущих к Пестовому трону, выложенному из тысячи костей его убитых врагов. На этом троне и восседал великий покровитель, совершенно голый и, по меркам соплеменников-варваров, безукоризненно сложенный.

Его рост составлял десять футов, а тело, раздобренное рельефом мышц, украшали неисчислимые шрамы. Именно битвой за трон с собратьями он заполучил посох своего господства в виде большой бедренной кости предыдущего властвующего зирда. Именно его кости входили в основу этого трона, омытого его же кровью.

Он был слеп на один глаз, но даже с этим увечьем мог дать фору любому зирданцу. Сколько черепов лопнуло в его ручищах, сколько хребтов переломалось о его колено, было не сосчитать. А сколько воинов ещё могло пасть от его длани, мог сказать только огненный владыка Тибиз[42]. Однако и такой зверь имел потомство. Оно не было привилегированным в племени, даже не допускалось в тронный зал, и более того, любого из них он мог убить собственными руками, как негожего его власти сородича.

Его единственным сыном из десятка недоношенных дочерей был молодой зирданец Билту, красивой наружности, на чьё тело смотрели с завистью мужчины, а женщины испепелялись животной страстью. Но черноволосый Билту, славившийся недюжинной силой, отличался от соплеменников тем, что любил только одну женщину. И этой женщиной была некая Савистин из народности кэрунов, сбежавшая с острова Салкс поспешнее ветра. Прочь от своего народа, прочь от королевского замка, тропой Сицилских варваров. Так, спрятавшись на зирданском острове буквально ото всех, она желала переждать негожее её стати время, но, увы, время текло медленно, а враждебные взгляды окружения делали его невыносимым. Её никто не трогал, того и не нужно было, чтобы показать своё презрение, на то были взгляды, фривольные жесты и будто случайные плевки к её босым ногам. Возмездие, вот что сдерживало всех!

«Зирданский сын в огне из мести
Готов был скалы разорвать,
Коль прикоснётесь вы к невесте,
Что он почёл своей назвать».

Умелые барды слагали шуточные песни, имеющие стойкую основу, и распевали их в питейных залах Сицила. Но Билту не злился на это, он и действительно был готов на многое ради своей спутницы. Он полагал, что со временем взгляды потупятся, жесты смягчатся, а плевки иссохнут от сухости зирданского лета, и потому, оставаясь стеной для юной девы, баюкал в своих руках спокойствие и благосклонность. У него и без того хватало обязанностей иного рода.

По поручению своего отца, зирда Песта, он руководил тысячей рабов плодовых пещер, как и парой сотен соплеменников за их спинами, что занимались собирательством полуночных семян, тех самых, с корней деревьев Эку. Но даже с возложенной на него ролью он обладал не большим расположением правителя, чем и все остальные. Только подумайте, он никогда не видел своего отца, не потому что не желал, а потому, что этого не желал владыка. Все приказы доносились до его ушей голосками Пестовых убогих служек и были сопряжены с угрозами расправы в случае неподчинения. Возможно, из-за силы и уважения, а возможно, из-за королевского родства он и стал надсмотрщиком над злополучной колонией, никто не мог с точностью сказать. Но это назначение нисколько не приносило ему удовольствия, к которому он так тянулся. Рабы колонии часто дохли из-за тяжёлого труда, связанного с опасным отделением от массивных корней семян Эку, но и так же часто пополнялись захватническими набегами варваров, управляемых дланью зирда. Кэруны, гатуилцы, иргейнцы, апакийцы – кто только ни составлял рабский массив невольников, не видящих ни закаты, ни восходы. Они работали на износ лишь с одной целью: умилостивить тирана, пожелавшего во всём быть первым.

В этот же бессонный час, час воцарения на небе Сестринских Лун, когда сбор семян на время закончился, но сон ещё не подступил, Билту был вместе с Савистин, как скалистый великан со своей зазнобою. В одном из проходов пещеры Бирст, опоясывающем её серпантинную окружность, царила тишина. Всюду горели факелы: на стенах и в глубинных сводчатых залах, занятых застольями, на широких лестницах, уходящих вглубь, и на подвесных мостках, соединяющих казематы, – всё сияло так, что казалось тысячью огненных жил.

Любовники, выйдя на свежий воздух из пропахшего потом питейного зала, приблизились к провалу Бирст так близко, что можно было обозреть стрелы молнии над ним. Гром гремел, и его грохот раскатным зверем погружался в карстовый провал. Он слегка пугал Савистин, но даже он не мог заглушить бой сильного зирданского сердца за её спиной. Они стояли так близко друг к другу, что их мурашки становились общими, а воздух исходил из лёгких ровно и в унисон. В метре от них, за каменным ограждением, походящим на невысокий прореженный частокол, многочисленными потоками текла дождевая вода, сбиваясь в водопад из холодных струй и охлаждающей мороси. Таков был лик шторма, изливающего небесные слёзы.

Савистин, белокурая, пышногрудая красавица, не похожая на свою сестру Вессанэсс, была Билту по пояс и ласкала пальчиками его живот. Эта игра ему нравилась, как и многие другие из прочих, что привезла с собой иноземка. Вчера она всем телом каталась по его спине, разминая его мышцы, а потом нежно целовала. Сегодня её губы были немного припухшими, и в игру вступили ласковые пальчики, что было тоже неплохо. Она всё гладила и гладила его живот, а он в блаженстве смотрел на ревущий водопад дождевой воды и не хотел, чтобы это закончилось. Пещера заполнялась, и холод от стремительных струй проникал в самые затаённые тёплые уголки, он будоражил Савистин и заставлял обрастать необъяснимым ужасом. Но этот ужас читался только в её глазах, озирающихся на ледяные потоки, что же касалось Билту, то он был приучен к такому с детства и не придавал ненастью значения. Он, развернув свою возлюбленную лицом к струям воды, прижал её к себе как что-то особо ценное и родное. И произнёс:

– Бояться нечего. Бирст не наполняется выше особой метки. Вон там, видишь?

Красная извилистая черта на зубатом камне в виде толстой нарисованной змеи открылась глазам девушки, но не принесла ей успокоение.

Савистин пыталась замаскировать чувство страха под безмятежность, широко улыбаясь ему и целуя его массивные кисти.

– Я боюсь всего, Билту, – выдохнув, сказала она. – Твоего народа. Возмездия Вессанэсс за Калин. И этого острова, что словно пропитан злобой. – Она, смахнув прядь белых волос с лица, прищурилась. – Как думаешь? Ты сможешь это сделать? – продолжила. – Ведь сможешь?

Билту, прикрыв пальцем её губы, дал понять, что они не одни. Зирданка Альфента черноволосой бестией проскользнула мимо них, словно лиса. А её рука, потянувшись к любимому мужчине, коим был Билту, сладостно шлепнула его по заднице, словно это было в порядке вещей. То считалось приглашением титана в свою постель, которое, как и всегда, оказалось напрасным.

Раньше, до Савистин, он мог, словно длинношпорый петух, оттоптать десяток разношёрстных куриц, таких как Альфента. Теперь же его страсть обрела русло, коим стала королевская дочка. И все курицы были выгнаны во двор за ненадобностью. Она оказалась в их числе.

А ведь именно она больше всех не верила в эту связь и с самого начала этих чуждых взаимоотношений наблюдала за ними. Альфента помнила тот день, как привезла Пестого сына на берег Салкса. Помнила, как она, вместе с ним задавшись единственной правой целью захвата, возликовала. Как сотня зирданских воинов, вооружённых мечами, устремилась к стенам Иссандрила. И как первые оборонительные тотемы у стен кэрунского города отшвырнули их прочь, словно малых котят. Билту, упав лицом в грязь в буквальном смысле, заворожённо глядел на башню Батура. На её балконе рекой белых волос, раздуваемых ветром, приоткрылся силуэт юной голубоглазой девушки, коей была Савистин. Именно тогда, как считала зирданка, между ними пролетел дух огненной Чармэллы – сущности принятия и единения. Потом зирданский варвар буквально за считаные дни оброс моралью и прочими сторонами слабости. Барды запели про него иные песни, повторяя в припевах, что всё пройдёт, и нечаянная любовь тоже. Но эта самая нечаянная любовь гадостной отравой захлестнула его с головой, как малого мальчика, будто бы он был урпийцем или же гатуилцем, но отнюдь не мужем зирданских кровей.

Теперь же Альфента злилась на его равнодушие к себе. Он приказал ей уходить, не соизволив даже посмотреть в глаза. Как он мог не обращать на неё внимание, когда раньше, испуская совместный рёв, они мчались навстречу блеющим островам. Она бросила волчий взгляд на Савистин, убеждаясь в очередной раз, что она причина всех несчастий, и, получив в ответ её презрительную улыбку, покинула их уединение.

Когда её шаги угасли, разговор влюблённых продолжился.

– Я смогу это сделать, – произнёс Билту. – Вот увидишь. Скоро всё переменится. Но мы должны быть осторожными.

– Поскорей бы, – вздохнула Савистин. – Великая кэра видит мои мучения и как время не терпит слабых.

Он, протянув руку, коснулся пальцами потока небесной воды. Капли, повисшие на больших фалангах, по его желанию пали в ротик Савистин, ему лишь стоило завести над её личиком свои персты.

– Я и накормлю тебя, я и напою тебя, – прошептал он. – Я буду твоим зирдом, я буду отцом твоих детей.

Но этот шёпот, ввиду его огромных лёгких, получился отнюдь не тихим. Впрочем, он ласкал её слух.

Она, одетая в красную узорчатую накидку до пят, оголила правое плечико, показав ему зудящее рабское клеймо. Точно такое же клеймо, в виде трёх глубоких надрезов, было и у него. Всех заклеймили в своё время поработители и продолжали клеймить остальных, и даже зирда Песта.

– Мы уничтожим и их. Больше ни одно клеймо не будет поставлено на моём теле, – изрекла она.

Он, погладив её плечико, согласился полностью и добавил:

– Это будет после, любовь моя. А сейчас же меня волнуют наши наблюдатели, что занимались разведкой в предкэрунских водах.

– И что же? – девушка не понимала, к чему он ведёт.

– А то, моя породистая сельби[43], – произнёс он, – что намедни они засекли четырёх птичьеголовых мужчин и девушку на поводке.

– Такие забавы иногда случаются в Иссандриле, – усмехнулась Савистин. – Шлюхи в руках благородных рихтов ведут себя иногда ещё и похуже собак.

– Но то была не шлюха, – зирданец остановил её размышления. – Они вели в Гастэрот деву с иных мест, нежели те, которые мы знаем. И на голове этой девы, старец Дираль поклялся, сияла золотая корона.

Савистин дрогнула и, обернувшись, ошалелыми глазами посмотрела на Билту.

– Нашлась! – судорожно вымолвила. Её глаза, ранее задымлённые серостью, снова засияли раздутой обожжённой лучиной, как и тогда, когда она наблюдала за вторжением варваров Сицила на зубатой башне. В них появился свет, и он становился всё ярче и ярче. – Она должна быть у меня! – провозгласила девушка, будто бы это даже не обсуждается. – У меня!

– Кто? Девушка? – переспросил её Билту, не видевший в глазах своей пассии большего огня, чем сейчас.

– Корона! – ответила Савистин, посмотрев пристально в его глазницы. Она замотала головой и захихикала. – И я не буду терпеливо ждать своей очереди в правлении Салксом. Я займу Батур силой, но мне нужны корона и твои воины.

Билту, рассмеявшись, словно гром на небесах, погладил её головушку.

– Злобная малютка, – обронил. – Предлагаешь мне срезать корону с её головы?

– Нет, – улыбнулась Савистин. – Я предлагаю тебе похитить девушку, а уж корону я срежу сама.

Дабы Билту поддержал её интересы, Савистин, скинув накидку под ноги, обнажила своё прекрасное тело. Она знала, что поможет задать ему цель, и это находилось чуть ниже её живота.

Гигант, долго не размышляя, закинув голую обольстительницу на плечо, потащил её в свои покои, что находились глубоко, за коридором, в толще пещеры. Там он намеревался со всей страстностью, присущей его крови, овладеть ею, что, несомненно, и сделал. В свою очередь Савистин думала лишь об одном, не о любовнике, великом и обнажённом, что прижимался к ней, не о боли, проникающей в её тело, а только о короне, что она неистово жаждала заполучить.

Глава 7. Совет Салкса

Совет Са́лкса, как совещательный орган власти, восседающий в Батуре при королеве Вессанэсс, состоял из шести персон, занимающих высокое положение в народных кругах. В него входили привилегированные кэруны, чей титул позволял решать довольно широкий спектр вопросов, начиная с рассмотрения всевозможных споров, внутренних междоусобиц и заканчивая разрешением наиболее важных внешних конфликтов. Но главное призвание совета сводилось к осуществлению контроля за общинами королевства. А их было ни много ни мало, а целых пять, различие которых состояло не только в их целевой направленности, но и во внутреннем укладе их разноликих сообществ. Увековеченные записью в высокородных списках града Иссандрила, члены совета имели ряд прямых обязанностей, что были расписаны в особых перечнях – дифу[44], имеющих силу закона. Хотя, как правило, как и в любом другом королевстве, властвующие имели склонность нарушать законы и не держать за это ответ.

За фермерскую общину, обеспечивающую народ продовольствием, отвечала старая женщина по имени Бирвингия, носящая прозвище в округе Па́ттапа[45] – черепаха. Это прозвище укоренилось за ней ввиду её внешних черт, выраженных в морщинистой коже, тучном теле, каштановых волосах и округлых, словно одурманенных, глазах. Она единственная в совете, вступая на эту должность, не имела высокородного происхождения, как прочие его члены, но всё же получила особый титул несколько позже.

Рождённая на фермерских угодьях как-то по осени, малютка Бирви отличалась от своих сестёр и братьев особой целеустремлённостью и любовью к книгам. Впрочем, их тексты отнюдь не были художественными: ботаника и селекция Эйферта, животноводство и прочие научные труды занимали в её чтении первостепенную роль. В пять она освоила более ста названий и свойств местных растений. В десять могла без проблем принять роды у любой одомашненной животины. А в двадцать пять впервые опробовала связь пату с растением опасного свойства. После этого на её эльту всегда росла ядовитая, белесая трава – палманэя, которую она частенько использовала для устранения неугодных обществу лиц. Первым был задиристый драчун Фолб Тири, избивающий крестьянских детей, последней – дряхлая Пэтсирра, предшествующая ей плодотворица, призывающая повсюду сжечь труды Эйферта, а между ними ещё десять отвратительных персон, не обращённых к послушанию. Она же никогда не жалела о содеянном, потому что понимала значимость своих поступков. Любой разжигающий пламя мог стать угрозой королевству. Впрочем, и эта значимость была оспоримой.

Бирвингия обладала переменчивым характером, перетекающим из лёгкости и смешливости во властность и честолюбие. Поговаривали, что она присягнула в верности королеве Вессанэсс, хотя ранее была замечена в кругах отступников высшей воли Савистин. Так или иначе, все, кто мог пролить на это свет, оказались мёртвыми незадолго до бегства самой наследницы. Ходили слухи, что старая паттапа имела в своём распоряжении парочку пеонов[46], чьи личности, под угрозой расправы, были ото всех скрыты, всё потому, что законы Салкса запрещали рабство в любом виде. Но это были слухи, а слухи, зачастую не имея основы, – лишь выдумка.

Фермерская община под руководством Бирвингии насчитывала более пятидесяти крупных фермеров и пару тысяч наёмных крестьян, не только обеспечивающих собственный народ продовольствием, но и осуществляющих продажу сельскохозяйственной продукции нуждающимся островным соседям. Единой денежной валютой десяти островов священного союза являлась изумрудная пета[47], равная трём золотым монетам, но, ко всему прочему, частенько допускались и взаимовыгодные обмены. Например, за десять мешков красной тифилии можно было выручить более пятидесяти изумрудных пет или же обменять их на семь шкур длиннохвостых чарм. А за мясную вырезку амийской умы, равную двадцати пяти фунтам, можно было выторговать сорок три изумрудных петы или же пять мешков бобовой эскии. Все эти манипуляции и цены для островных торговцев были изучены вдоль и поперёк, но иногда попадались и те простаки, что, не зная их, продавали свой товар совсем за бесценок. Торговля процветала, но случались дни, когда было не до неё.

Из-за того, что погода на островах зачастую была непредсказуемой, не всегда удавалось получить достойный урожай тифилии – зерновой культуры, дающей кэрунам красную муку. Не всегда удавалось защитить поголовье скота от болезней, таящихся на всех обитаемых землях, и получить необходимый прирост. Иногда случались и голодные времена для всех народов, но благо священный союз помогал голодающим выстоять и в должный срок отдать своё подношение. Тем не менее должность Бирвингии – плодотворица – являлась особо важной должностью на Салксе, хоть и используемой ею иногда в своих корыстных целях.

Наряду со званием плодотворицы существовала должность и другого королевского советчика. Эта должность называлась всеми титулом эмпиера и складывалась из довольно странных обязанностей. Эмпиер был сводником, селекционером, статистиком, чьим интересом выступали несколько иные цели, чем те, что приходили каждому на ум. Его не интересовала популяция животных, как и выведение устойчивых сортов тифилии, да и любой культуры. Вопросом его деятельности служили сами кэруны как особи, способные как давать крепкое потомство, так и плодить уродство в его первостепенном виде. «Предотвращение уродств во имя крепкого будущего поколения!» – так звучал один из пунктов закона дифу. Другой пункт гласил: «Правильно подобранные особи при скрещивании дают сильное потомство!» Возможно, так оно и было, наука превозносила это, хотя душа тянулась совсем к иному. Но, несмотря на все разногласия между наукой и душой, эту должность занимал молодой высокий мужчина по имени Вильвин, что, в отличие от Бирвингии, подходил к своему назначению со всем вниманием и усердием. А так как семьи Салкса были чем-то временным и недолговечным, работы у него хватало.

Словно селекционер, Вильвин соединял сильных мужчин с выносливыми женщинами в семейный союз без их на то воли. Такие правила диктовали всем законы дифу: «Созданные эмпиером семьи являются неоспоримыми и существуют до достижения их первым потомством трёхлетнего возраста». Затем союз утрачивал силу, и семьи, выполнившие своё предназначение, распадались для создания новых ячеек, дающих новую жизнь. Тем, кто не был знаком с перечнем дифу, как и с культурой кэрунов, заключённых в оковы пятисот рабских лет, это могло показаться безнравственным делом, возможно, так оно и было, но кэруны, загнанные в жёсткие рамки порабощения, всего лишь желали выжить в этом мире и использовали для этого все необходимые способы. Те, кто был слаб, лишались привилегии плодиться! И оставались изгоями, даже находясь в суетных толпах Иссандрила. А те, кто в свободомыслии решался создавать семьи по любви, объявлялись преступниками, поправшими великий закон. Таких с лёгкостью могли заключить в камеры Гастэрота, дабы притупить их пыл и необузданное безрассудство. Таков был закон, а остальное не имело никакого значения.

Так почему же рождаемость была важным элементом государственности Салкса? Не нужно быть философом, чтобы понять это, ибо кэруны, с естественной продолжительностью жизни в триста лет, проживали не больше ста тридцати из-за карательных убийств их поработителями. И только членам совета удавалось прожить намного больше, чем всем остальным, этому, конечно же, способствовали стены Батура и должная охрана замка, не смыкающая глаз.

Если собранная дань семян Эку по количеству уступала другим островам, то народ, собравший её, считался ленивым и никчёмным. И потому подлежал карательным мерам. Так судили поработители с Рэхо, не берущие в расчёт обстоятельства погоды и урожайности. Под карательными же мерами понимались пятидневные нападения существ с острова Рэхо, которые убивали кого ни попадя, от правителя до его простого подданного. И невозможно было деться никуда от этой напасти. Только поэтому законы Салкса не предусматривали положения о возможности иметь семью на долгие периоды, это позволяло народу сосредоточиться на выполнении прямых обязанностей, а посему кэруны никогда не привязывались к своему потомству. Они полностью отдавались своей роли, определённой советом, будь то ремесленник, фермер, учитель или же добытчик колонии. Конечно же, совет в решении вопросов назначения исходил не из пустых соображений, а из родства, склонностей и неких тестов, проводимых с учениками в прибрежных школах. Исключением были лишь определённые члены совета, рихты, короли и королевы, мэйсы[48] и гатвонги[49], обучающие своих детей мастерству правления не только целыми общинами, но и отдельными кэрунами, на замену себе. Они были словно вне закона, хотя и на то имелось своё предписание.

Детей же обычных смертных после достижения ими трёхлетнего возраста изымали из семей и отдавали пышнотелым нянечкам, состоящим в священной общине – Кэра-бата[50]. Они в своих прибрежных одиночных кельях, поросших плотным мхом, выхаживали подрастающих малышей ровно до тринадцати лет, как то и предписывал великий закон. А после подросшее чадо, подготовленное ими к познанию истины и всяческих философских наук, становилось воспитанником вселикой школы на долгих пятнадцать лет.

Вселикой школой Кэра-бата, в свою очередь, руководил общепризнанный духовный лидер народа – старик Армахил, что наряду со всеми членами совета чтился и восседал в Батуре. То была его духовная община, созданная королевскими руками, но в последующем лишённая королевского надзора. Во всяком случае, видимого.

Старик был не из глупых маразматиков, доживающих свой век в заточении у обиталищ Кэра-батских границ на юге. Он любил внимание своих учеников и опрятно выглядеть при любом случае, иногда покуривал дисову травку и частенько восседал в зале книгомора за написанием научных трудов, что давались ему, к слову сказать, не без труда.

Именно он первым написал великий трактат о природе кэрунов, об их прошлом за границами арки обречённых и о священном красном дереве кэра, единственном дереве, семечком попавшем на Салкс из лесов всеми потерянной Иссандрии. Если бы королева Эстия тогда могла оценить роль этого семечка, повисшего на её плаще, то, возможно, смогла бы предотвратить последствия самой смертоносной бурой лихорадки. Армахил тогда ещё только родился из чрева мэйсы Фелии, жены рихта Оргунского, но, не успев насытиться грудью своей матери и вниманием высокородного отца, потерял их всё в той же пучине бурой лихорадки, не пощадившей никого. Уже потом, не молитвами шестипалому богу, а соком красной кэры лекари стали излечивать эту болезнь, но для него было уже поздно. Он стал сиротой, сохранившим свой титул, но ввиду непростой ситуации попавшим в Кэра-бат наравне со всеми. Ох и нелёгкие были времена! Теперь же знания о великом исцелении, подобно свету, сияли в каждом покорённом кэруне, а Армахилу время отмерило ни больше ни меньше, как двести тридцать лет. Печальный возраст, призывающий на каждом шагу свою смерть и потому нуждающийся в правопреемстве. И у него был преемник, что всюду сопровождал старика, куда бы он ни шёл, и звали его довольно распространённым именем в тех местах – Хилесом, сыном простого кузнеца Иссандрильских кузниц. Этот красивый светловолосый юноша, как считал Армахил, был самым одарённым из всех его учеников, хоть и не мог похвастаться происхождением. Но что до титула, то его можно было получить по королевской воле, конечно же, достигнув определённых успехов в привлечении внимания. В этом старик непременно был горазд ему подсобить, но только в том случае, если бы Хилес был послушным его не вполне обычной воле. Ходили слухи, что Армахи́л относился к нему как к сыну, а возможно он им и был.

Духовные школы, организованные на южной стороне Салкса, находились почти у его побережья и выглядели деревянными хижинами разных размеров, оплетёнными искусственно рассаженной растительностью, по большей части вьюнами и мхом. В них все дети Салкса учились читать и познавать себя, тому способствовали немногочисленные, но весомые труды их предков, сложенные в рукописные книги.

Классы из деревянных скамеек и таких же столов вмещали довольно большое количество детей, приучая их к общинной слаженности и коллективному разуму. Зачастую их учителями были начитанные нянечки, которые, словно заботливые наседки, следили за каждым ребёнком. Большое внимание в духовных школах уделялось внеклассным занятиям – посещениям пещер Салкса, общению с тотемами, в которых таились обреченные пельтуаны, изучению животного мира и наблюдениям за звёздами. Все дети, несомненно, понимали своё значение в обществе в целом и стремились не омрачать свою справедливую королеву, тому способствовали наказания и поощрения, принимаемые как должное. Армахил же, изредка присматривающий за школами, всё больше забывал про свои труды и зачастую занимался только самосохранением, как кэрун, не желающий внезапно почить. Принимая грязевые ванны и устанавливая связь пату с молодильными растениями, он смотрел на юного Хилеса с особой завистью, ибо всё это имело столько же пользы, сколько припарки смертельно больному. Его седые волосы, как свет Сестринских Лун, постоянно выпадали, и потому Хилес расчёсывал его всегда аккуратно и с заботой. Остальные его выпускники, подросшие и окрепшие, со злостью посматривали на Хилеса, ибо их роль подле старца была незначительной и пустой. Их было не меньше пятнадцати, и они, в угоду своему положению служителей, располагались на верхних этажах Батура, ближе к великим трудам книгомора. Там они были обязаны следить за хранением книг, но не только, другой их обязанностью была забота о великой кэре в замковом саду. С помощью изощрённых механизмов они поднимали её сквозь потолочное окно на башню, ближе к солнцу. По осени собирали её драгоценные семена. По весне сажали их в кадки и читали им стихи, будто семена могли хоть что-то слышать. Но вряд ли их волновало красное дерево, разросшееся словно пламенем на крыше замка. Их волновало лишь место в совете, да и только. Место, до которого им было не дотянуться.

Военными делами Салкса заведовал приближённый к Вессанэсс рихт Гарпин, знающий толк в своём непростом деле. Его уместным решением около тридцати лет назад было размещение тотемных столбов как по всему периметру острова, так и ближе к его пещерам. Эти столбы не были местами поклонения, эти столбы с вкраплёнными в них кристаллами и вырезанными животными личинами были средством защиты от моргулов и иных недоброжелателей, что раньше зачастую выбирались на остров из океанских вод всей своей многочисленной стаей и устремлялись за яйцами бетисов. Эти моргулы хорошо послужили кэрунам в этот раз, доставив потерянную корону в королевские руки. Но если бы не достойный обмен короны на их лакомство, то они бы ничего не сделали. Этих существ поработители наделили правом открывать арки, искать пропитание за их пределами, а также направлять баржи с дарами Эку к Рэхо, но обделили защитой и покровительством. Любой мог безнаказанно убить их, и потому они, подобно диким псам, жили в отшельничестве бог весть где, лишь исполняя волю своих хозяев.

Защита Салкса в виде тотемных столбов и жертвенных пельтуанов, заселённых в них, была важным шагом для всего народа, ведь яйца бетисов также употреблялись кэрунами, как и моргулами. Иногда, когда наступал голод, эти яйца были практически основной едой на острове, и потому кэруны просто не могли их делить с подводными псами.

Моргулы же всегда пытались добраться до них, но до водружения тотемов. Теперь же они не могли ступить на остров. Воины-пельтуаны, заключённые в тотемах, вырываясь злобными сущностями, не щадили их тел. Эти воины, принесённые собственноручно в жертву, навсегда оставались в деревянных ликах, резных лапах и шипастых хвостах. Обречённые на муки, они никогда не увидят Гессандию и не коснутся мира по ту сторону жизни.

Готовность к непрошеным гостям издалека была приоритетной задачей для Эбуса. Сайленские рихты в легендах Иссандрии никогда не сдавались и всегда защищали свой народ. Он был из их числа и потому не мог допустить оплошности. Его воины должны быть крепкими и выносливыми, их щиты – твёрдыми и лёгкими, а мечи и копья – самыми острыми, чтобы низвергнуть любую угрозу. Главным образом угроза всегда исходила от зирданцев, не входящих в священный союз. Хоть и народные войны запрещались поработителями Рэхо, закрепившими это в общих правилах на каменных скрижалях Эртуса – лощине меж горных хребтов Салкса, но разграблению они никогда не препятствовали, и зирданцы неоднократно грабили народы соседних островов. Именно для этих целей Гарпин и создавал боевые отряды кэрунов из наиболее крепких и выносливых мужчин Салкса. Эти отряды, входившие в оборонную общину, частенько патрулировали весь остров, высматривая явных недоброжелателей короны, а также оттачивали свои боевые навыки в лесных лагерях, оборудованных сотней различных препятствий рихта Итаса Ипарха. Салкс ограничивался всего тремя такими лагерями и двумя тысячами воинов, которые, увы, нельзя было назвать полноценным войском. В каждом из таких отрядов было по сотне кэрунских мужей, чей приоритет обозначался как защита Иссандрильских границ, Батурской твердыни, короны и, конечно же, членов совета. Именно рихт Гарпин самолично со своими собратьями вёл Сэл по каменным ступеням в Гастэрот, потому что эта тюрьма была в его полном распоряжении.

Устав воинов Салкса запрещал всем призванным, без исключения, в том числе и рихту Эбусу Гарпину, вступать в любые плотские отношения с женщинами. Это, по мнению почивших старейшин, закреплённому в философских трудах, способствовало очищению воинского разума от мерзких страстей и укоренению в мыслях каждого присягнувшего лишь одной первостепенной цели – защиты и нападения.

Служба королеве Салкса определялась шестьюдесятью годами, по истечении которых воин уходил из общины и примыкал к своему народу, где мог заняться чем угодно. Взамен ушедшему воину из народа выбирался более юный, крепкий кэрун, который должен был безоговорочно повиноваться воинскому уставу и, несомненно, своему рихту. Он примыкал к одному из отрядов и приносил клятву верности. Конечно же, добровольцев в воинстве Салкса было мало, но о свободной воле здесь не могло идти и речи. Тем не менее отставных воинов Иссандрила ждал ряд преимуществ: участок земли, дом и выплата в триста пятьдесят изумрудных пет, в противовес шестидесяти подаренным службе годам.

Наряду с воинской общиной рихта Гарпина существовала основополагающая колониальная община, иначе называемая общиной подношений. Управлял ею достойный высшей крови рихт Фитбутский, носящий имя своего покойного отца Мирдо. Его колониальные угодья, раскинутые у подножия зелёной горы, насчитывали три тысячи душ, включая кухарок, лекарей, кузнецов, хранителей и, несомненно, добытчиков. Предметом их компании служила добыча семян Эку Вэй в многочисленных пещерах, переходящих в плодородные корневые гроты.

Эта должность старосты и непременно управленца колонии, называемая иначе вархалом[51], была самой привилегированной и приоритетной среди прочих. Все члены колониальной общины снабжались неиссякаемыми запасами продовольствия и всем необходимым для работы. То были всевозможные продукты питания, лекарственные мази, бинты, пластины железа для кузнечных дел, многочисленные виды робы, от летней до зимней, и прочее, заявленное в особом перечне нужд. За выполнение планов добычи работяги колонии получали трёхмесячное довольствие в размере семнадцати изумрудных пет и возможность свободного дня, под которой понималось время для личных нужд, равное повторному появлению Сестринских Лун. В свою очередь за невыполнение планов по сбору семян колония лишалась трёхмесячного довольствия и свободного времени, чтобы наверстать упущенное. И это было необходимой мерой, ибо от карателей Рэхо ничего невозможно было скрыть.

Главной привилегией рихта Фитбутского была возможность иметь семью и воспитывать своих детей, что, впрочем, полагалось ему и по статусу персоны. Но, в отличие от лиц совета, обручаемых волей королевского эмпиера, Мирдо имел возможность выбирать. Его женой была женщина ста шестидесяти трёх лет, которую он взял под своё крыло, из числа колониальных кухарок. А звали её Порсиза, что в переводе с кэрунского означало «дыхание ветра». Он был обручён с ней уже четвёртый десяток лет, и их союз, приятный всем в округе, не мог не дать прелестные плоды. Сыну рихта Фитбутского было двадцать восемь лет, а двум милейшим дочерям, рождённым близняшками, – по пятнадцать. Они жили в угоду своему отцу то там, то здесь, перемещаясь из града Иссандрила в колонию, а из колонии в стены Батурской твердыни. Их мать, привычная к образу жизни уличных кухарок, не покидала своего мужа, оттого всюду ходили шуточные стишки про Мирдов животик, заметно выпирающий даже через его плотную мантию.

Два раза в году остров Рэхо должен был получить свою дань числом, установленным последней, большей данью. Большую дань приносил в Рэхо остров Сицил, его последний результат определялся пятьюдесятью тысячами семян, остальные же безуспешно пытались равняться на него. Сицил же, никогда не входивший в священный союз, плевал на жизни других народов, его добыча определялась тысячами рабских рук и сотнями смертей. Между тем другие народы, согласовывая сбор дани между собой, старались поставлять в Рэхо максимально схожее её количество. Но проверить на честность их слова и дела возможности, увы, не было. Рэхо всегда выбирал из священного союза никчёмный народ и обрушивал на него свою кару, дабы в следующий раз страх мотивировал их на лучший результат. К сожалению, в предшествующие годы Рэхо выбирал для наказания остров Салкс по причинам, не вполне ясным для кэрунов. Возможно, священный союз был не вполне честным друг с другом, и без должной огласки их владыки превышали количество подати. Или же мотивы поработителей были иными, чем их видели окружающие.

Но Мирдо всегда делал то, что мог для своего народа, и Вессанэсс чтила его за это, обеспечивая его общину любой доступной прихотью.

Непосредственную связь с колонией под горой имела община прибрежников – общности, контролирующей королевскую гавань. Их было не больше тысячи, но их роль была столь же важной, как и роль колониальных трудяг. Возглавляемые самопровозглашённой «королевой пристани» аплерой[52] Фертой Гиз, прибрежники осуществляли караванную доставку семян из колонии Эку в бухту Тартамэ, где осуществляли их погрузку на баржи. В число их прибрежных дел входил контроль за ввозимыми и вывозимыми с острова грузами, а также обслуживание королевских судов. Ферта Гиз же, носящая титул мэйсы, ввиду её родства со старым рихтом Гарбусом Вальенским занимала своё место в совете и несла ответ за самую малочисленную общину трудяг.

Её вполне миловидное лицо делало девушку привлекательной, пусть и немногословной особой. Меж тем она была высокой своевольной блондинкой, носящей на голове чёрное растение бирф, что часто использовалось ею для приготовления бодрящего травяного чая. Её романы с мужчинами острова служили ей дурной славой, но она нисколько не обращала на это внимания. Главное, что от неё требовала Вессанэсс, она выполняла вполне достойно, ведя подсчёт каждого семени, попавшего на баржу, и поэтому пользовалась её расположением. Поговаривали, будто она крутила роман с молодым эмпиером, что всегда смотрел на неё с нотками обожествления, но на глаза их любовная интрижка так и не попалась, поэтому всё это осталось только слухами, забавляющими народ. А посему мы не будем останавливаться на них и перейдём непосредственно к сердцу Салкса.

Ну а сердцем всего народа, населяющего и Иссандрил, и общинные территории, была, конечно же, Вессанэсс. И не потому, что она являлась одной из дочерей погибшей королевы Лении, а потому, что обладала великодушием и мудростью, опередившей её возраст. Рабская эпоха отмерила ей сто два года и сделала её первостепенной наследницей королевского трона. К примеру, её младшей сестре Савистин было восемьдесят шесть лет, а ближайшему правопреемнику власти, из того же рода Сайленских, рихту Эбусу Гарпину – сто пятьдесят пять, но все они могли унаследовать власть, переходящую от матери к дочери или же к сыну, только после её смерти. Так гласили древние законы Иссандрии, ставшие отчасти законами Иссандрила. Причём рихт Гарпин в законах другого значения, именуемых перечнем дифу, перед королевой Ленией, как и во всеуслышание, отказался от притязаний на трон, что, несомненно, поспособствовало его становлению членом совета и военачальником собственной общины. Посему после смерти Вессанэсс могло быть только две наследницы: либо её единственная дочь Калин, либо предательница Савистин, покинувшая Салкс. К горю безутешной матери, Калин погибла, выбрав путь Савистин. И теперь перед королевой стоял непростой выбор, толкающий её на очередной шаг снова стать матерью, к которому она попросту была не готова. Но для любого правления, как и правителя, нужна была корона, которая пока что для неё была недосягаема. Да, девушка находилась у неё в плену, но её жертва отнюдь не приносила ей радости. Она видела в ней Калин, свою дочь, о которой любому в Иссандриле запрещалось говорить. Но разве эта жертва будет напрасной? Вопрос, часто возникающий в её голове, обрастал несправедливым ответом – во имя будущего народа любая жертва не напрасна. Реликвия должна быть возвращена, иного не дано. Она помнила малютку Калин, ей всегда нравилась корона. Маленькие пальчики скользят по золотой глади, ощупывают кристаллы, затем вырывается задорный смех, как неуёмный зверёк из детских уст. Как быстро Калин стала взрослой, как незаметно для материнских глаз примкнула к воинственным идеям. В них требовалось сокрушить карателей Рэхо и изничтожить многовековое рабство, даже путём тысячи жизней. Тогда сторонники Савистин разжигали волнение повсюду, и в один несчастный день, когда их жар возрос, потребовались отряды Гарпина. Именно тогда Савистин, прихватив с собой Калин, сбежала с острова на судёнышке Пестого сына – Билту. Но они, увы, не пересекли и половины расстояния до Сицила. Глубинный гиммер[53], размером с трёх китов, обрушил свою ярость на смердящих предателей, и Калин не избежала смерти. Она не знала, что целью Савистин была лишь власть, грубая, корыстная, лишённая сострадания. Она не знала, она не знала…

* * *

Совет острова Салкс собирался в Батуре довольно часто, тому способствовало много возникающих обстоятельств, по большей части внутренних. В этот раз тому способствовал свиток гуту, доставленный почтовым амисом прямиком с Катиса. Именно в этом документе, закреплённом печатями десяти народов, отражалась общая статистика по сбору дани всех тех, кто входил в священный союз. Этот свиток, обмотанный красной ленточкой, облетел девять островов, прежде чем попасть на Салкс, а после Салкса облетит их вновь.

Он был зажат в когтях королевского амиса – довольно крупной птицы с голубым оперением, и первым его увидел парнишка по имени Кут, ухаживающий за почтовыми птицами в амисандах.

Амисандами называли деревянные строения, напоминающие башни, утыканные оконными проёмами и насестами для почтовых птиц. Они находились недалеко от Батура, и зачастую амисы в дневное жаркое время облепляли их крыши, дабы понежиться на солнышке. Но только свитко-носящие птицы были приучены залетать прямиком в башни, соответствующие их размерам насесты, где доставленные свитки с лёгкостью мог снять с их лап парнишка Кут. Он, веснушчато-рыжий и кудрявый, считал себя чуть ли не главным почтовиком в этих амисандах.

По-детски смешной и забавный, Кут тут же снял с когтей амиса свиток гуту и погладил взволнованную птицу. Её волнение было ему понятным, ведь со стороны острова Сицил приближался грохочущий шторм. И птица чудом успела принести это послание, не попав в завихрения ветра.

Насыпав ей щепотку тифилии, он тут же устремился по винтовой лестнице вниз, подгоняемый неуёмной жаждой служения. Ведь в его обязанности входило не только ухаживание за амисами, но и доставка королевских писем в Батур.

Выбежав из башни, он обнаружил, что солнце уже затянулось чёрными тучами, а напор ветра усилился. Это говорило лишь о том, что скоро прольётся дождь.

С крыши башни вспорхнувшие амисы, издавая протяжные глубокие звуки, залетали в амисанды, на свои насесты, чувствуя холодное приближение штормового монстра. И это было восхитительно красиво – наблюдать за их голубыми крыльями на фоне грохочущего чёрного неба.

Кут, недолго любуясь на своих питомцев, рванул со всех ног к замковой площади, пробегая между домов и улиц, толкотни суетящихся кэрунских торговцев, убирающих свои пёстрые прилавки перед дождём.

Все те, кто завидел в его руках красный свиток, пропускали мальца, потому что знали о значимости доставленного им письма. И уже через минуту-другую, остановившись возле громадных врат Батура, он голосисто окликнул замковую стражу. Стража, облачённая в металлические доспехи, узнав в мальце почтовика, пропустила его в замковые просторы, окаменев в привычной стойке у парадных ворот.

Внутреннее убранство Батура не было столь роскошным или вычурным, как предполагалось многими. Его стены были щербатыми и не вполне ровными. Широкие коридоры с расстеленными на них красными коврами могли бы вместить в себя всю кэрунскую общность разом, но они были безлюдными. Огонь в лампадах подсвечивал всё кругом, но в освещении просторов замка также участвовали оконные проёмы, впускающие в сонную темноту солнечный свет. Всё пространство твердыни от основания до крыши делилось на коридоры, комнаты и залы, которых было большое множество. Но большая часть комнат была необитаема. Поговаривали, что Вессанэсс хотела использовать их для защиты народа от карателей, но совет отверг её предложение, ибо поработители жаждали крови и должны были её получить. Но, так или иначе, во многих комнатах жили семьи членов совета, их многочисленные дети, жёны, жёны их детей и любовницы. И с этим нужно было смириться даже Вессанэсс, которая в глазах народа казалась непогрешимой.

На верхних этажах замка, в центральной, обширной башне жили повзрослевшие ученики и последователи общины Кэра-бата, выбранные Армахилом для наивысшей цели. Они занимались садом под крышей Батура и заботились о священном красном древе. Хотя от стоящих там стонов порой казалось, что они занимались бог весть чем. Собственно, в центре оранжерейного сада и восседал совет Салкса, за каменным столом, на глади которого была высечена подробная карта обитаемых земель. В этот зал, называемый Кирвендэлом, из довольно больших оконных проёмов, опоясывающих его по окружности, падал световым потоком солнечный свет. Но когда солнца не было, он освещался гигантской лампадой, зажжённой тысячей свечей и подвешенной прямо над головами восседающих.

Покои Вессанэсс находились чуть ниже Кирвендэла и, в отличие от всего замкового убранства, выглядели вполне обжитыми. Деревянная массивная кровать, украшенная искусной резьбой и белой кожей глубоководных китов, стояла у дальней каменной стены. Напротив неё, в десяти шагах, во всю стену располагался оконный проём, ведущий на открытый цветочный балкон. Именно с этого балкона открывался прекрасный вид на весь Иссандрил. Именно этот балкон частенько использовался и для коронации наследниц, как было и с ней. Жаль вот только, что её мать-королева не дожила до этих дней, однако комната хранила запах её духов, наверняка пропитавший и стены, и картины. Это было понятно, ведь здесь она и жила. Когда же шторм настигнет Салкс, оконные проёмы в замке придётся закрыть ставнями, и материнский запах станет ещё более заметным.

Вессанэсс не любила духоту залов и комнат, и потому в её покоях всегда было ветрено и прохладно. Шесть лампад, развешанных по стенам, зажигались только в вечерние часы и освещали всё вокруг, кроме поросших тенями углов. В одном из них можно было увидеть отполированный до зеркальной поверхности металлический диск в полный её рост, закреплённый в резных изгибах деревянной подставки. В нём она часто ловила своё удручённое отражение.

Три шкафа, сделанные из бордовой, чрезмерно упругой древесины дерева шырис, вмещали в себя все королевские наряды. Их местом служила небольшая комнатка, уходящая ответвлением через арку в правой стене. Эти наряды, различных цветов и фактур, надевались королевой в соответствии с днями недели и символизировали её педантичную власть. На каменном полу, чешуя к чешуе, лежал особенный ковёр из кожи глубоководного верзя[54]. Этот ковёр зеленоватого цвета был подарком амийского торговца Гурдобана, что, к слову сказать, любил побеседовать с Вессанэсс за чашечкой травяного отвара. Наверняка просторы Катиса уже утонули в свирепствующей мокрой черноте, о том свидетельствовала осевшая влага на жёлтом пергаменте.

Неокрепшей детской рукой почтовик отдал свиток в руки одной из королевских служанок, Дофии, что в окружении фрейлин госпожи смотрелась высохшим черносливом. Она в одну секунду оглядела пышнотелых девушек, струящихся чистотой и праведностью, выполняя свой ежедневный надзорный обход. Они все как одна были облачены в белые плотные платья, нисколько не выставляющие напоказ их женственные формы. Но госпожи среди них не было, и это её не удивляло. Девушки могли лишь изредка забавлять госпожу своей начитанностью, и только тогда, когда она желала их общества. А посему Дофия, по королевской воле, принесла фрейлинам новую порцию художественных книг, пересказ которых порадовал бы королеву, и, проверив ночные горшки под множеством спальных лож, удалилась прочь, закрыв за собою дверь. Мальчонка увязался за ней, словно в ожидании почётной награды, и как бы она ни старалась прогнать наглеца, он не уходил. Королева, как всегда, в одиночестве, находилась в спальных покоях, всматриваясь в портрет своей погибшей дочери, и Дофия могла поклясться, что, стоя за дверью, слышала её плач. Она, постучав, окликнула госпожу, тихонько и ласково, как когда-то, до сумасшествия, её мать. И Вессанэсс, вытерев платком слёзы, разрешила ей войти. Хватило и минуты, чтобы королевский взгляд узнал свиток гуту и почтовика, маленьким котенком застывшего у двери. Королева приняла его, как и подобало её персоне, со статью, вздымающей тонкий подбородок, и попросила служанку отблагодарить парнишку сладостями Салкских прилавков. Та, ещё раз поклонившись своей госпоже, удалилась с мальцом прочь, на кухню, где наградой почтовику стали горсть пряных конфет из вазы и нечаянный хлопок по загривку. Это возымело успех, и Кут со всех ног бросился прочь из замка, дальше нести свой сладкий пост.

Собрать совет было делом сорока минут, к тому же староста Мирдо был неподалёку, в обители одной, недавно созданной эмпиером, семьи фермеров, продающих ему дисову траву. Он, как и все члены совета, незамедлительно откликнулся на зов госпожи. Кого-то пришлось разбудить, кого-то оторвать от лобзаний любовницы, но, так или иначе, все шесть членов совета, возглавляемые королевой, заняв свои места вокруг каменного стола, были готовы слушать и непременно говорить.

Вессанэсс, наследница по праву и положению в народе, сидела во главе стола, на месте, напоминающем деревянный небольшой трон. По левую руку от неё располагалась взъерошенная от прерванного сна Бирвингия, чья копна каштановых волос, напоминающих птичье гнездо, торчала во все стороны. Но это нисколько не смущало паттапу, вытирающую испарину с морщинистого лба.

По правую руку от госпожи восседал молодой эмпиер Вильвин, ёрзающий седалищем на деревянном стуле, что сводилось, впрочем, к его обычному поведению, ведь, по слухам замковых слуг, распускающих их между собой, он страдал болезненным геморроем. Его красный камзол, оголяющий ворот шеи до ключицы, делал его вид чрезмерно раскрепощённым либо жаждущим заполучить чьё-то внимание. Рядом с ним, со скрытым неудовольствием, расположился рихт Гарпин Сайленский, иначе как можно было объяснить его неуёмные постукивания каменной глади стола костяшками огрубевших пальцев. Напротив Гарпина, возле Бирвингии, уселся немощный Армахил, попросивший у своих учеников, грудящихся за его спиной, принести стул для Хилеса. Те с неохотой исполнили его просьбу, а затем удалились друг за дружкой прочь. Под боком Хилеса копошилась в бумагах, выложенных из кожаной сумки, мэйса Ферта Гиз, явно приготовившая смету нужд своей общины для подписания их королевой. Напротив же Вессанэсс, по другую сторону стола, расположился рихт Фитбутский, поприветствовавший наследницу кивком плешивой головы, уж у него были новости поважнее островной статистики.

Королева, достав пергаментный свиток из кармана тёмно-зелёного камзола, вручила его Вильвину, попросив незамедлительно зачитать. Он принял его с особой аккуратностью, будто трофейный клинок, и, положив на стол, сорвал восковую амийскую печать. Это свидетельствовало о том, что последним местом его пребывания был близлежащий Катис. Плотная бумага прохрустела, когда эмпиер развернул её на столе. Под жаждущими взглядами это казалось не обычным делом, и всё же парень не спешил. Он, слегка помассировав пальцами щетинистое горло, распрямился и, развернув свиток письменами к себе, заулыбался.

– Итак, господа, – вымолвил он и, нагнетая интригу, на пять секунд замолчал. – Катис, тридцать тысяч пятьсот семян. Битуан, сорок тысяч двести. Сэйланж, собрал установленную норму в пятьдесят тысяч семян, – все удивились урпийскому трудолюбию. – Гатуил, тридцать тысяч. Аския, сорок тысяч сто пятьдесят.

Взгляды членов совета были устремлены на каменный стол, где в очерченном рельефе камня остров Салкс смотрелся размашисто и велико. Но эти взгляды были удручёнными и раздосадованными. А Вильвин продолжал.

– Апакин, пятьдесят тысяч семян. Мэмис, сорок тысяч двадцать пять. Бульто, тридцать тысяч девятьсот. Иргейн, пятьдесят тысяч ровно. Сицил, девяноста тысяч семян! – пошутил он и отвёл взгляд от свитка.

Сероватая бледность Бирвингии опалила его своим презрением.

– Шутить будешь в лапах карателя, – произнесла она сквозь зубы, сложив на столе свои опухшие персты.

Вильвин, посмотрев на неё с пренебрежением, огрызнулся.

– Тебе сложнее будет от него убежать.

– Хватит! – остановила их Вессанэсс. – Оставьте свои склоки за дверьми этого зала. А здесь я хотела бы узнать у рихта Фитбутского наш результат.

Мирдо, подняв на неё соболезнующий взгляд, вздохнул.

– С того момента, когда я покинул Батур в прошлый раз, с Гурдобаном, – напомнил он, – наши показатели выросли ненамного.

– Не тяни, старик, – поторопил его Эбус.

– Двадцать тысяч восемьсот, – выдавил Мирдо, не обращая внимания на раздражённого Гарпина.

Бирвингия, закипев от злости, прикрыла дряхлой рукой рот.

– И это называется работой! – возмутилась она. – Мои фермеры не покладая рук кормят вас! – она уставилась на Мирдо. – Поят вас самой лучшей медовухой! А в итоге!? Ты, старик, швыряешь нам эти показатели, как кости псам.

– Не нужно, – попыталась её остановить Вессанэсс.

– Но госпожа! – продолжила Бирвингия. – В прошлый раз показатели по сбору Эку Вэй были намного больше! Мирдо распустил их! Распустил колонию! И они расслабились! А теперь я должна переживать за детей Салкса?

Ферта Гиз рассмеялась.

– Все знают, что ты их ненавидишь. Я имею в виду детей, – произнесла мэйса. – Они же называют тебя паттапой – черепахой.

– Возмутительно! – рявкнула Бирвингия. – Уберите её из совета! Она ведь отвечает всего лишь за прибрежные баржи!

– Хватит! – возгласил рихт Сайленский. – С таким советом врагов не надо! Время ещё есть, не так ли, Мирдо? – он коснулся руки старика.

– Да, есть, – ответил Мирдо. – Но у нас проблемы. Серьёзные проблемы.

Армахи́л, словно проснувшись ото сна, круглыми глазами уставился на рихта Фитбутского.

– Проблемы? – покривил дряхлыми губами, но Хилес, заботливо положив руку на бессильные старческие персты, успокоил его.

– Мы собрали всё это с четырёх гротов, – продолжил Мирдо. – Нижние гроты, пятый, шестой и седьмой, пусты. На корнях нет семян.

– Не выспели? – проскулил Вильвин.

– Быть может, вы забыли запечатать гроты? – поинтересовалась мэйса Ги́з. – После прошлого сбора. Ведь всем известно, что для вызревания семян на корнях необходим полный покой.

– Мы закрыли их, как и всегда, – посетовал Мирдо. – Возможно, причины кроются в том, что деревьев стало больше.

Вессанэсс, прикоснувшись дрогнувшими пальчиками к вискам, попыталась усмирить подступившую головную боль.

– Ты думаешь, что деревьям не хватает питания? – спросила она, не поднимая взгляда от полированной глади стола.

– Возможно, – ответил Мирдо. – Но не всё потеряно. Мы спустимся ниже, в те гроты, что затоплены водой.

– Это опасно, – оборвала его Вессанэсс. – Рисковать кэрунами мне не хочется.

– Мы и так ими рискуем, – подметила Ферта Гиз. – Так или иначе, не уложимся в срок, и Рэхо не простит нам этого. Сколько жизней унесут карательные дни? Сколько? Только ответьте!

– Запустим всех в Батур, – дрогнула Вессанэсс, уставившись на рихта Сайленского.

– Замок не может всех вместить, а уж прокормить тем более, – ответил ей Гарпин. – Да и это озлобит карателей ещё больше.

– Точно! – добавил Армахил. – Я не могу рисковать своими мальчиками, их духовное воспитание в самом расцвете.

Хилес, бросив на него милейший взгляд, погладил его руку.

Вессанэсс, осмотрев всех за столом тяжёлым, удручённым взглядом, попыталась увидеть хоть в ком-то благоразумие или же услышать нужное ей предложение, но в этот момент все оказались немы.

– Тогда я даю добро на затопленные гроты! – подтвердила она. – Хоть бы там было то, что нам нужно.

– Там есть, что нам нужно, – заключил Мирдо. – Под водой они светятся тысячей огней.

– Вот и отлично, – равнодушно произнесла мэйса Гиз и добавила: – Моей общине нужна прочная древесина, предпочтительно дерево шырис, на латание барж, – улыбнулась она. – Подпишете, госпожа? Вот здесь, – в её руках был лист бумаги с алеющим перечнем прибрежных нужд. – И желательно до конца тридцатой ночи.

– У вас утечка? – осведомилась Вессанэсс.

– Да, – кивнула мэйса Гиз. – Шторма дырявят не только ваши корабли, госпожа, но и мои баржи.

– Давайте бумаги, – опечалилась Вессанэсс.

И белокурая Ферта Гиз, прищурив глаза не то от умиления, не то от подступившей зевоты, протянула их ей.

Затем Вильвин каллиграфическим почерком вписал в свиток гуту статистику сбора острова Салкс и, раздув щёки, подул на ещё свежие посеревшие чернила.

– Что же, – ответил он, – можно посылать нашу почту.

– После шторма, – сказала Вессанэсс.

На том собрание совета закончилось. Теперь всем оставалось только одно – готовиться к предстоящему шторму, посылая слуг закрывать ставни Батурских стен. Закрывать свои спальни, за дверьми в которых рождались новые секреты, скользкие и противные тайны.

Глава 8. Яд

В лесах Кро́бо острова Сици́л шторм был практически не ощутим. Могущественные алые кроны деревьев шырис щитами противостояли сильному ветру, скреплённому дождём, и не пропускали его в свои заповедные земли. Под ними многочисленным семейством обитали лиловые полнощёкие обезьяны туру, что лакомились склизкими червями, вылезающими из земли от перенасыщения её влагой. Именно по бордовым стволам деревьев шырис небесная вода и стекала потоками к корявым, вздыбленным корням, где и трапезничали полнощёкие туру. Эти обезьяны ели практически всё, кроме красных плодов деревьев Эку, что находились в центральной части острова, ближе к поселению зирданцев, увенчанному глубокими пещерами. А своим домом туру считали, несомненно, лес Кробо, что в обилии зелёных трав выглядел поистине чудесно и волшебно.

Помимо лиловых обезьян, в лесу обитало большое множество невеликих птичек как разных окрасок, так и разных семейств. Они так же лакомились червями в этот час, как и лиловые туру, устроив в лесу, в пересвистах, стозвучный гомон, заполняющий собой всю осязаемую ширь этих просторов. Именно в этом лесу любили уединяться ненасытные любовники острова Сицил. А в этот час именно здесь неспешно прогуливались, утопая в заговорщической беседе, Пестов сын Билту и отступница Савистин.

Она была облачена в чёрную мантию с капюшоном до пят, а он, как всегда, обошёлся без одежды, стесняющей движения.

Вокруг них, кроме животного мира, не было никого, да и гомон стоял такой, что вряд ли кто-нибудь мог их подслушать.

Савистин, неся перед собой зажжённый огнём светильник, напоминающий стеклянный куб, шла первой, а Билту, возвышающийся великаном над ней, позади. Их вела протоптанная тропа, уходящая в глубь леса, туда, где находился паучий ареал, туда, где даже гомон пернатых затихал.

– Я получила послание с Салкса о местонахождении девушки, – произнесла Савистин. – Она в камере для особо опасных заключённых, под крышей Гастэрота, в той самой, где ты нашёл меня. Помнишь?

Билту, положив свою большую руку на её плечико, словно предлагая ей остановиться, незатейливо агакнул. Но Савистин было недостаточно такого краткого ответа. Она, сняв капюшон, повернулась к нему и, задрав голову, переспросила:

– Это очень важно. Ты помнишь?

Нервная дрожь проскользнула по её мраморному лицу, округлив глаза с особой, зловещей выразительностью.

– Конечно, я помню, – ответил Билту. – Я сам вызволил тебя оттуда.

Они стояли тёмными фигурами в лесу, подсвеченные лишь тусклым ночным светильником, и, казалось, были готовы насладиться друг другом, если бы свет не падал на их лица, озирающиеся по сторонам, и не говорил совсем об обратном.

– Этому доносчику с Салкса можно доверять? – осведомился Билту.

На что Савистин, облизнув обветренные губы, ответила:

– Как мне. Ей можно доверять, как мне. Иначе она не стала бы рисковать, посылая ко мне в шторм почтового амиса.

– Там больше нет твоей власти, – подметил Билту, – и всё, что предпринимается на Салксе, может оказаться западнёй для тебя.

Савистин, фыркнув, отвернулась от зирданца, повысив голос:

– Не говори больше мне об этом! Я и без того знаю, что потеряла всё! Но мой доносчик не подведёт меня! Жизнью клянусь!

На её шее подёргивалась от нервных переживаний кожа, а Билту был, как удав, спокоен.

– Ну и как же нам подобраться к Гастэроту, когда они, изучив допущенную ошибку, усилили стражу каменной тюрьмы?

– Очень просто, – ответила Савистин, вновь повернувшись к уравновешенному самоконтролем любовнику. – В этом нам поможет обрушившийся на Са́лкс шторм. Только в эти дни, когда погода будет бушевать, Гастэрот останется без должного присмотра. Так было всегда, так и будет сейчас. А значит, именно в эти дни мы навестим мою дорогую Вессанэсс и заберём то, что причитается мне по праву крови.

Билту рассмеялся, встав перед своей избранницей на колено.

– Ни один корабль не подплывёт в шторм и на один архин к острову. Крушение, вот что ждёт нас.

Савистин помотала головой, давая понять, что корабль и не входил в её план.

– Я не глупая, Билту, я и об этом подумала. Видишь ли, в этот сезон Салкс примечателен тем, что является местом гнездования океанских паттап. Эти гигантские черепахи мигрируют с незнакомых нам мест стаями, и путь их миграции протекает в трёх архинах от Сицила. Им шторм никогда не был помехой, а песчаные пляжи южного Салкса всегда приманивали их. Именно на их панцирных спинах мы доберёмся до Салкса, именно на их спинах мы и покинем Салкс. Надеюсь, ты умеешь задерживать дыхание?

Билту рассмеялся ещё громче, оскорбив этим свою возлюбленную, что смотрела на него ненавидящими глазами.

– Туда мы, может, и доберёмся, – закатился он, – а обратно что, будем ждать, когда они закончат на Салксе свои черепашьи дела?

– Не глупи, зирданец, – прошипела Савистин. – Для того, чтобы паттапам отложить яйца в песок, достаточно тридцати минут. А после они уплывают тем же маршрутом в океан. И весь этот нескончаемый черепаший поток от острова к острову будет длиться до ночи Рэхо, ночи подношения.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Билту.

– Жизнь королевских особ и их наследников бывает довольно скучной, мой дорогой Билту, и мы часто занимаем себя наблюдением за животным миром. Именно так я приметила и тебя когда-то, в тот день, когда вы попытались ограбить наш остров.

Билту, почесав бровь, призадумался обо всём, что сказала ему Савистин. Он не знал о миграции черепах совсем ничего, так как его народ, снабдив берега Сицила ловушками, был словно отгорожен от всего. Черепахи никогда и не предпринимали попыток отложить яйца на Сициле. Но всё же у него назрела парочка вопросов, касающихся безопасности их плана.

– И что же, этих черепах не едят подводные твари? – спросил он, взглянув на Савистин недоумённо.

– Вот именно, – ответила она. – Не едят. Их панцирь не проломить даже самыми мощными и острыми зубами. Они их вообще не трогают. Лишь проплывают мимо и тут же уплывают прочь.

– Всё же интересуются, – подметил Билту.

– Я выбрала тебя, зирданец, потому что ты не трус. И если твоя женщина не боится отправиться в путь, так будь же и ты смел.

Сависти́н, положив ладони на щеки Билту, поцеловала его в нос.

– Пожалуйста, помоги мне. И мы завоюем этот мир.

Билту, шмыгнув носом, обнял её за талию, немного опасаясь мыслей, возникающих в голове его возлюбленной Савистин.

– Даже если я соглашусь на это рискованное дело, ты останешься здесь. Ведь ты всё, что у меня есть.

Она поймала в его крупных глазах своё отражение и поняла, насколько глубоко засела в его большом сердце.

– Не выйдет, любимый, – прошептала едва слышно Савистин. – Тотемы не пропустят тебя, – она отвела смиренный взгляд в сторону. – В прошлый раз нам помогла Калин, заговорив их, в этот раз я усмирю их пыл. А значит, мы вместе, вместе и до конца.

Билту, насупившись, вздохнул полной грудью.

– Как же нам добраться до пути миграции черепах, не вызвав подозрение у моих собратьев? Да к тому же где мы будем прятать пленницу? – обеспокоился он.

– Уж точно не на Сициле, – ответила Савистин. – Мне нужно будет попасть на Сэйланж, – она, вздёрнув подбородок, встала перед Билту, как владычица одиннадцати земель. – У меня там свой человек. И в этом нам поможет твоя пылающая страстью Альфента.

Билту, чуть отстранившись от своей избранницы, поперхнулся от услышанного, а Савистин всё продолжала говорить:

– Она ловко управляется с мужчинами, теми, что из числа её команды тугодумов.

– Порвулами, – добавил к её рассуждениям зирданец.

– А, вот как вы их называете, – улыбнулась она. – Неважно, главное, чтобы сабитка[55] согласилась услужить нам. И на своём китобое подвезти до черепашьего потока, а после подобрать, когда мы покинем Салкс.

– Альфента ничего не будет делать за просто так, – сказал Билту, титаном привстав с мощных колен.

– Так возлежи с ней на ложе, – будто между прочим, обронила Савистин. – Она же этого хочет. Пусть побудет в твоей власти.

Билту удивился её предложению вступить в связь с другой женщиной, но промолчал. Он знал, что статус Альфенты, статус воина, капитана корабля и сильного лидера, гарантирует им анонимность. Что ни один из членов её команды даже и рта не посмеет открыть, чтобы выдать их. А ещё он знал, что покидать остров Сицил надолго ему нельзя, потому что зирд Пест, его отец, не простит ему этого. Должность надсмотрщика по добыче семян Эку связывала его по рукам и ногам, и он не мог с этим ничего поделать. Но Савистин решила и этот вопрос.

– Ты, конечно же, понимаешь, Билту, что на Сэйланж с пленницей должна отправиться я одна. Тебе же нужно остаться на Сициле. Ведь наши планы не ограничиваются похищением короны. Ты должен найти путь до Пестирия, найти зирда и наконец занять его трон.

– Я знаю, малютка, – ответил он, словно обиженное на что-то дитя.

– Не называй меня так, – попросила Савистин. – Мои идеи приведут нас к всемирному господству, к тому, что мы заслуживаем, – она улыбнулась. – Я посажу тебя на трон рядом с собой. Только найди этот чёртов Пестирий.

– Я близок к этому, – выдавил Билту, сорвав зелёную маковку с цветущего рядом растения.

– И да, ещё я считаю, что наша вылазка должна произойти завтра ночью. А это значит, что посетить Альфенту ты должен уже сегодня. И, пожалуйста, не думай, что я не люблю тебя. Я очень люблю тебя, просто мы порой должны идти на незначительные жертвы, – она погладила его мускулистую ногу. – А теперь продолжим наш путь.

Сказав последнее слово, Савистин, отвернувшись от Билту, отправилась дальше, выставив перед собой мерцающий светильник. Билту, конечно же, последовал за ней.

В глубине леса Кробо деревья шырис были оплетены довольно плотной паутиной, что наводило на прежде властную Савистин неподдельный ужас. Именно здесь обитали ядовитые арахниды, которые так привлекли её внимание. Их яд был конечной её целью, но в извлечении яда из челюстей прыгучих монстров она полностью полагалась на Билту. Билту же не понимал, для чего ей был более необходим этот паучий яд, нежели другая отрава растительного происхождения, чья добыча была более безопасной. Хотя Савистин как-то говорила ему, что яд растительного происхождения не впечатлил её. Неужели, думалось Билту, эти маленькие ручки держали в своих пальчиках что-то настолько пагубное, как яд. Да, Савистин таила в себе много тайн, которые не спешила открывать простодушному Билту.

Заколоть арахнида размером с пять лиловых обезьян зирданцу не составило труда. Он воткнул в него кинжал и провернул рукоять пару раз. И уже через минуту, когда паук перестал дёргать лапами и осел на своём брюхе, возбуждённая Савистин, подставив флакончик к его челюсти, следила за тем, как капля паучьего яда тягуче капает на стеклянное прозрачное донце. Мерцание от светильника привлекало арахнидов, но они не осмеливались нападать на непрошеных гостей. Они, затаившись в отдалении, в тени травы, всматривались в фигуры своих палачей.

Ну а после, когда флакончик был полон, возлюбленные покинули паучий ареал, покинули лес Кробо, оставив весь его птичий гомон лиловым обезьянам.

* * *

Коснувшись тонкими пальцами решётчатого оконца тюремной камеры, Сэл вздрогнула и прослезилась. Позади неё была тьма, место, откуда она пришла, больше не хранило её тепло, а впереди, за оконцем, тёмными тучами надвигалось грохочущее ненастье. Силы давно покинули её тело, и ей казалось, что вот-вот наступит предрекаемый Вессанэсс финал. Финал, которого она никак не заслуживала.

Никто более не заходил в её камеру, и она, высушенная голодом и жаждой, потеряла все надежды на спасение. Это был уже второй день её заключения, и всё это время, текущее неспешным болезненным потоком, предоставило ей только одну возможность – возможность осознать свою никчёмность и ущербность. Она уже не верила в то, что кто-то из тех, кого она знала, спасётся и вернётся домой. И эта мысль о том, что её жизнь прервётся вот так, в одиночестве и бессилии, ранила до глубины души. Глаза больше не увидят ничего, кроме этого народа, живущего вне её времени.

Гастэрот полнился звуками из соседних камер, которые так же внезапно затихали, как и возникали. У подножия башни кэруны готовились к шторму, закрывая оконные проёмы деревянными щитами, убирая прилавки и загоняя по домам бесившихся малышей. Сэл же наблюдала за ними раздосадованно, в её глазах более не было никакой веры.

Там, на земле, поникшему взгляду показалась и Вессанэсс, одетая в чёрный камзол. Она спешно расхаживала по своим владениям с пятью стражниками и разговаривала с подданными. В её руках была котомка, забитая какими-то свёртками, которые она раздавала мужчинам из домов с символом на двери в виде красной длани. Но Сэл совсем не верилось в её благочестие. Неужели женщина, обрёкшая её на голодную смерть, может быть столь внимательной к своему народу?

«Наверняка всё это она делает для того, чтобы народ принял её грядущую власть», – думалось Сэл.

Изредка Вессанэсс посматривала в сторону Гастэрота, словно знала, что девушка наблюдает за ней. И если бы в руках заключённой был бы хоть какой-нибудь камень, то она бы с удовольствием использовала его, чтобы разбить голову своей поработительнице.

– Какая обходительная тварь! – внезапно раздался голос из левого соседнего оконца.

Этот голос принадлежал черноволосому кудрявому мужчине средних лет, что то и дело сплёвывал наружу всю свою накопившуюся ненависть.

– И не говори, Кэмбис, – отозвался старческим голосом пленник из камеры, находящейся чуть ниже камеры Сэл. – Раздаёт самолично довольствие многодетным, а мы подыхаем голодной смертью.

– Собственную дочь сгубила, – вступил в разговор третий пленник из правого соседнего оконца.

– Не удивительно, – ухмыльнулся Кэмбис. – Власть меняет всех.

– Наша госпожа Савистин бог знает где, но, я думаю, она помнит о нас, – посетовал старик.

– Помнит, но не спешит вызволять своих друзей и подданных, – произнёс пленник справа.

– Может, ты вступишь в разговор, главная пленница Гастэрота? – обратился Кэмбис, и это обращение явно было адресовано Сэл.

Она, немного отстранившись от оконца, затаилась, но чуть погодя решила всё-таки вступить в разговор.

– Меня зовут Сэл, – обронила она. – И я не из этих мест.

– Я Кэмбис, – поприветствовал её пленник слева. – По правую сторону от тебя юный Пикто, ну и в нижней камере, под тобой, старик Фирс. И нам очень приятно познакомиться с тобой, Сэл, что не из этих мест.

– Мне тоже очень приятно, – отозвалась Сэл и, проглотив ком, стоящий в горле, продолжила: – За что вас посадили сюда?

Мужчины, скрытые за стенами в сырой полутьме, рассмеялись все вместе, разом, как будто с её уст слетело что-то глупое.

– За что, за что – за правду, острый язык и веру в свою королеву, – заявил Кэмбис. – Разве в твоих краях сажают не за это же?

Сэл ничего не ответила, но заключила, что, скорей всего, он прав.

– Наша королева Савистин, – продолжил его разговор Пикто.

– Хотя ей бы уже не мешало появиться на Салксе и свергнуть этот чёртов совет, – произнёс опечаленно Фирс.

– Так что же она это не сделает? – спросила Сэл, вытирая мокрые от льющихся сами собой слёз щёки.

– Сделает, – изрёк Кэмбис. – Просто это вопрос времени. Понимаешь, её посадили в тюрьму так же, как нас, всего лишь за одно желание – освободить свой народ от рабства. Но она сбежала с зирданцем Билту, что, конечно же, было рискованным и опасным шагом.

– Чёртова любовь, – рассмеялся юный Пикто. – Надеюсь, он не обидит её.

А Фирс добавил:

– С учётом того, что Калин уже мертва, ничего хорошего от зирданца ждать не стоит. Наверняка их зирд уже пленил её.

– Нет! – оборвал их Кэмбис. – Она придёт за нами. Верьте.

– Кто такая Калин? – спросила Сэл, упёршись бледным лбом в шероховатую стену своей камеры.

– Погибшая дочь Вессанэсс, – ответил Кэмбис и вздохнул от подступившей боли. – Одна из наших союзниц, что жила здесь, – он немного замешкался, – и моя любимая.

– Прости, – жалобно прошептала Сэл.

– Ничего, – ответил Кэмбис. – Она знала, на какой риск шла, но всё же сделала это. Если бы не она, Сависти́н вообще бы не посчастливилось сбежать.

– Затем псы ри́хта Са́йленского пришли за нами, – обронил Фи́рс.

– В одну ночь стражники Вессанэсс разыскали всех сторонников Савистин, – припомнил Кэмбис. – И пленили их здесь, в Гастэроте.

– Ну не всех, – саркастически произнёс Пикто. – Ведь ещё были те, кому не довелось пережить ночь.

– Расскажите мне о вашей королеве, – попросила их Сэл, словно из последних сил пытаясь устоять на ногах.

– Наша королева, – начал Кэмбис, – это Савистин. Вессанэсс же – погибель нашего народа.

– Они сёстры, – продолжил Пикто. – Дочери погибшей королевы Лении, что утратила вместе со своей властью реликвию всех кэрунов.

– Реликвию? – переспросила Сэл.

– Ага, – кивнул Пикто. – Корону высшей власти, дом пельтуанов и единственное место, куда попадают наши души после смерти.

– А! Вы об этой отвратительной штуке? – с досадой произнесла Сэл.

– О какой? – воодушевился Кэмбис. – Тебе она знакома?

– О, да, – ответила ему Сэл. – Дело в том, что она сейчас на моей голове и поедает меня без остатка.

Кэмбис, вздрогнув, подавился от услышанного, а другие пленники, раскрыв рты от удивления, припали к своим оконцам.

– Корона Салкса на твоей голове? – не поверил сказанному Кэмбис. – Как же тебе повезло.

– Засуньте ваше везение себе куда подальше! – выругалась Сэл.

– Что? – переспросил Кэмбис.

А Пикто и Фирс уже смеялись от услышанного.

– Ещё пару дней, и я буду мертва, и это всё из-за того, что мне, по вашим словам, повезло? – вопросила Сэл.

– Корону носит только тот, кого корона выбрала сама, – сказал Кэмбис. – И если она на тебе и ещё не убила тебя, значит, ты и есть королева Салкса.

– Королева не только Салкса, – подхватил его Пикто, – но и всей народности кэрунов.

– Я сейчас заплачу от счастья, – огрызнулась Сэл. – Я лишилась всей своей жизни, а вы говорите мне о каких-то призрачных перспективах.

– Перспектив тут нет, – удручённо сказал Кэмбис. – Ты, как и мы, умрёшь здесь с голоду. И корона займёт своё место на голове наследницы.

– Почему же ваша королева не может сразу отрубить мне голову и забрать её? – поинтересовалась Сэл, не рассчитывая на то, что они ответят.

– Ха! – воскликнул Кэмбис. – Всё потому, что корона не только защищает своего носителя, но и хранит всю его боль. Вот представь, что тебе всё-таки удалось отрубить голову, что в принципе вполне осуществимо, тогда Вессанэсс, надев корону на себя, испытает ту же нестерпимую боль, что испытала при обезглавливании ты. И не факт, что её сердце сможет это вынести. Все манипуляции с тобой влияют на мир, сокрытый в кристаллах этой реликвии. Причиняя тебе боль, она причиняет боль всем своим умершим предкам, которые из-за этого могут озлобиться на неё и не принять её как королеву.

«Так вот почему я почувствовала сильную боль, надев её на голову, – подумала Сэл. – Это были не только шипы».

– Что ты почувствовала, когда надела её? – спросил Кэмбис.

– Я почувствовала боль, будто моя голова оторвалась от тела, разом.

– Ого! – подхватил Пикто. – Это в точку. Ведь королева Ления была обезглавлена зубатой чешуйчатой акулой подвида Крок.

– Другой вопрос, – обмолвился Фирс, – как она оказалась в воде? И почему корона не отразила её нападение?

– По острову давно ходили слухи о её безумии, да что там, по всем островам, но она всегда боялась воды, – утвердил Пикто.

– Да, боялась, – произнёс Кэмбис. – Но это произошло в карательную ночь. Все мы знаем, что она сделала от страха.

– Уплыла на корабле подальше от острова? – обронил Фирс. – Думала, что каратель не найдёт её там. А вот и нет, нашёл.

– Нет, это чушь, – возразил Кэмбис. – Я видел в ту ночь карателя на острове.

– Тогда кто толкнул её в воду? – спросил Пикто.

– Тот, кто перед этим ослабил её, отравив ядом. Тот, кто, возможно, желал власти больше всего, – предположил Кэмбис.

Они все уставились вниз на Вессанэсс, раздающую сладости маленьким детям.

– Но разве корона не должна была защитить её, даже в бессознательном состоянии? – спросила Сэл, пошатываясь от бессилия.

– Корона защищает своего носителя, но по мере возможности. Она не средство от всего, а просто своевременная помощь. А то, что говорят вокруг, в том числе Вессанэсс, что, мол, корона делает носителя непобедимым, – это полная чушь. Слух для устрашения врагов, да и только, – усмехнулся Кэмбис.

В камерах, во всех, кроме камеры Сэл, проскрипели двери, и пленники отпрянули от оконец. Минуты две Сэл не слышала никаких голосов, словно их там и не было или же они ей померещились, но потом пленники вняли её беззвучным мольбам.

– Победа! – произнёс Кэмбис. – Наша госпожа не забыла про нас.

– Это точно! – отозвались остальные.

– Она, через своих скрытых пташек, передала нам тифиловый хлеб. Ты слышишь, Сэл?! – спросил радостный Кэмбис.

И Сэл с радостью отозвалась.

– Ты тоже не умрёшь с голоду! – продолжал Кэмбис, когда уже остальные заключённые уплетали хлеб за обе щёки.

Он, надломив красную горбушку, высунул руку из окна, чтобы передать ей.

– Держи, Сэл! – приободрённо прикрикнул. – Удача, такая удача.

Сэл ослабленно улыбнулась. Этот новый поворот витиеватой судьбы вселил в неё новое зерно надежды. И она, просунув руку в оконце навстречу Кэмбису, вновь обрела хоть и крупицу, но веры. И даже шипы на оконной решётке, колющие и ранящие её, не могли остановить это раздутое, словно уголёк, желание жить.

Сейчас Кэ́мбис казался ей Богом. Тем, кто не позволит умереть. Но её радость была поспешной.

За ними, прямо из оконца зубатой башни Батура, в устройство, напоминающее подзорную трубу, наблюдал рихт Сайленский, что исполнял веленый его госпожой приказ. Он, вставив пару стрел в свой начищенный арбалет, не стал тратить и минуты на наблюдения и тут же выстрелил в мельтешащую цель.

Стрелы, прилетевшие со свистом, словно пули, вонзились в стену недалеко от руки заключённого, так что пленники не успели понять, что происходит. Две других насквозь пробили его кисть, пригвоздив длань Кэмбиса к стене Гастэрота. И пленник, прожжённый сильной болью, как раскалённым тавром, заорал.

– Нет!

Зажатый кистью тифиловый хлеб залился его же алой кровью, а толстая стрела, воткнувшаяся в стену, не поддавалась никаким усилиям вытащить её.

Этот внезапный крик привлёк внимание всех тех, кто находился под Гастэротом, и даже самой королевы.

Сэл, испугавшись последующих стрел, отпрянула от оконца, упав прямо коленями на каменный пол.

– Я не отдам вам хлеб! – прокричал Кэмбис в попытках засунуть в рот его остатки.

Не осознавая того, что в соседних камерах стало мёртвенно тихо, Кэмбис рыдал и ел этот чёртов хлеб. И только после некоторого времени он понял, что хлеб, который им тайком пронесли в камеры, когда стража тюрьмы отвлечённо закрывала башенные окна, отравлен, но было уже поздно. Боль нестерпимой волной накрыла всё его тело, да так, что боль от раны на руке тут же отступила. Он по-прежнему был пригвождён к стене, но его ноги, уже в бессилии, перестали слушаться. Единственное, о чём он успел подумать, прежде чем сознание покинуло его, – это то, что стрела, пробившая руку, несомненно, спасла девушку от их участи. Затем он, корёжась, простонал и замер.

Сэл всё поняла, она попыталась окликнуть Кэмбиса, но ответа не было. И тогда она закричала, закричала так, что голос, пропитанный ненавистью, услышали все на острове, но эти усилия лишили её последних сил, и она погрузилась в темноту закатившихся глаз.

Проснувшись через несколько часов, когда шторм уже вовсю бушевал за окном, она с трудом встала на ноги. И тут же доковыляла до оконца. Её целью была дождевая вода, стекающая с крыши Гастэрота ручьями. Именно эта вода в её ладонях, холодная и пенистая, была так ей необходима.

Ну а после, утолив жажду дождевой водой, она снова отступила во тьму, жалея бедолаг, что так и не успели обрести свою заслуженную свободу.

Глава 9. Похищение

Длинные деревянные столы с такими же длинными скамьями вмещали добротную часть зирданцев, желающих скоротать штормовые часы. В скалистом зале Адримэ, в зале питейных застолий, в этот раз было не продохнуть. Воздух настолько был пропитан мускусом и потом, что порою у юных зирданцев, попавших сюда впервые, кружилась голова. Но пьяный угар привлекал под своё крыло всё больше и больше народа. Сам зирд Пест был не против таких вечерних увеселений и зачастую принимал в них участие. Что пили зирданцы на своих застольях, не осталось тайной. Их привычным пойлом, помимо тифиловой настойки из зерновой тифилии, был натуральный сок деревьев Эку, что вызывал довольно стойкое опьянение. На островах поговаривали, что плоды этого дерева также обладали подобными свойствами, но зирданцы их не ели. Для усиления градуса древесного сока порою они добавляли в гигантский глиняный чан цорбу, что вмещал в себя по меньшей мере двести литров сока, пять горстей высушенного и измельчённого помёта лиловых обезьян. Вот тогда этот напиток был поистине огненным и крепким.

Из чана цо́рбу сок разливался по керамическим кружкам, что лепились из глины и обжигались испокон веков на туманном Сэйланже. Такие кружки пользовались спросом на всех осязаемых островах, так же, как и на враждебном Сициле. Они, объёмом в пять литров, наполненные питьём, могли подкосить даже крупного зирданца.

Весь зал был наполнен ором и криками задушевными беседами, и этот звук сотрясал его стены. От этого змеи пещеры Бирст, уползали поглубже в свои норы, а вода на дне пещеры сотрясалась небольшой рябью. Но зирданцы никогда не волновались по поводу целостности стен Бирста и поэтому продолжали орать всё громче и громче.

В этот раз зирд Пест не посетил массовое застолье, но взамен него на это питейное пиршество пришёл его сын Билту. Соплеменники сразу обратили внимание на то, что он был один, и поприветствовали Билту, как полагается крепким мужчинам этого народа, прикосновением перстами к его горлу. То был древний обычай, корни которого уходили во времена до зирданского рабства. Если зирданец прикасается к твоему горлу пальцами, значит, уважает, ибо ощущает твой пульс и твоё дыхание. Если же нет, жди беды, ибо представители этого народа не умели терпеть обид и нападали на обидчиков сразу.

Билту был любителем таких застолий, но до встречи с Савистин, она многое в нём изменила.

Его одиночество тут же приметила черноволосая мускулистая Альфента, что сидела за столом в его окончании. Она, попивая дурманящий сок, не сводила с него глаз, совсем не обращая внимания на своих порвулов, варваров, что сидели рядом с ней по сторонам.

Эта группа мужчин под предводительством Альфенты очень часто бороздила воды архипелага, то охотясь за китами, то совершая грабительские вылазки на незащищённые острова священного союза. Все они были головорезами, не обладающими и каплей сострадания. Но понятие о чести имелись и у них. Они почитали свою воительницу Альфенту и защищали её всеми силами от любой опасности. Но не потому, что она являлась представительницей слабого пола. В этой народности вообще не было слабого пола, все зирданки выглядели сродни мускулистым мужчинам. Всё потому, что Альфента, собственными силами и кулаками, выбила это расположение и уважение к себе. Слух о женских силе и умениях не остался незамеченным, ибо сам зирд Пест наделил её полномочиями сабита и правом совершать грабежи на собственном судне, названном «Гарпинэей». В переводе с зирданского это слово означало дословно «крылатая тварь», что наводило ужас на каждого столкнувшегося с ним.

Зирданцы были единственным народом, использующим истинный язык предков в общении. На всех же остальных островах священного союза язык стал единым и общим уже давно, тому способствовали как торговые, так и соседские отношения. Языком же, которым пользовались все вокруг, был кэрунский, потому что выучить его ни для кого не составило труда. Но это не значило, что порабощённые народы островов позабыли свои родные корни, они также пользовались своими языками наряду с кэрунским.

Би́лту, иссушив кружку, наполненную дурманящим соком по края, не стал ждать случая, чтобы подойти к намеченной цели. Он походкой гордого оленя направился прямиком к Альфенте, самоуверенно приготовившись её обольщать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Меланезийцы – общность народов, живущих на островах Меланезии в Тихом океане, примыкающих к Австралии и Новой Гвинее.

Вернуться

2

Дук-дук – тайный союз у народов Меланезии, связанный с анимистическими верованиями.

Вернуться

3

Тауи натимоно – сословие простолюдинов в структуре общества Меланезии.

Вернуться

4

Фанло – вождь.

Вернуться

5

Агунуа – главный дух (фигона), воплощённый в огромной змее.

Вернуться

6

Фьорд – извилистый, довольно узкий морской залив с примечательными скалистыми берегами, что глубоко врезается в сушу.

Вернуться

7

Будё (Буде) – одна из коммун Норвегии, в фюльке Нурланн, являющаяся городом.

Вернуться

8

Багор – длинный шест, входящий в рыбацкий инвентарь, на конце которого расположены металлическое остриё и цепкий крюк.

Вернуться

9

Фру – обращение к любой женщине в Норвегии, являющееся традиционным и правильным.

Вернуться

10

Австралийская овчарка (англ. Australian Shepherd, Аусси, англ. Aussie) – особая порода собак, что была искусственно выведена (вопреки данному ей названию) в Соединённых Штатах Америки.

Вернуться

11

Ярусолов, или же ярусник – тип рыболовецкого судна, главной особенностью которого является ярусный лов рыбы и других гидробионтов.

Вернуться

12

Австралорп – высокопродуктивная порода кур, выведенная селекционерами в конце 19-го столетия в Австралии.

Вернуться

13

«Philco Predicta» – разновидность американского телевизора, что был выпущен ещё в 1958 году, отличительной особенностью которого являлся первый в мире поворотный экран.

Вернуться

14

Огни святого Эльма, или огни святого Элмо – особый разряд, формирующийся на острых концах высоких предметов, в примечательной форме светящихся пучков или кисточек, что возникает в атмосфере при большой напряжённости электрического поля.

Вернуться

15

Ракутар – вымышленный вид животного тяжелоупряжной породы, походящего на гориллу, но без шерсти, отличительными особенностями которого являются красноватая грубая кожа, покрытая небольшими шипами, чешуйчатая морда и красные кошачьи глаза.

Вернуться

16

Регалии – предметы, по которым узнают правящего монарха.

Вернуться

17

Пельтуан (вымышл.) – светящаяся сущность, сродни с бестелесной душой, изредка напоминающая по форме птицу или же часто электрического призрачного ската.

Вернуться

18

Басистеки – деревья, растущие наоборот. Большую часть времени растение стоит с голыми ветвями. Именно поэтому его и называют деревом, растущим корнями вверх.

Вернуться

19

Рихт – вымышленное звание, лицо, носящее этот особый титул, сродни лорду.

Вернуться

20

Сельера – конюшня.

Вернуться

21

Эльту – мягкая зона на затылке любого кэруна, приспособленная для выращивания на ней небольших растений.

Вернуться

22

Пату – взаимовыгодный симбиоз между кэруном и выбранным им растением.

Вернуться

23

Тамтам – музыкальный инструмент из числа ударных, являющийся одним из видов гонга.

Вернуться

24

Котта – средневековая туникообразная верхняя одежда европейского происхождения с присущими ей узкими рукавами.

Вернуться

25

Камиза – вид одежды, надеваемый непосредственно на тело человека, в основном предназначенный для создания благоприятных гигиенических условий.

Вернуться

26

Фестон (фр. feston) – особый декоративный элемент в прикладном искусстве и живописи, как и в портновском ремесле, представляющий собой орнаментальную полосу с узором в форме листьев, обращённых вниз, а также цветов, зубцов, треугольников и т. д.

Вернуться

27

Житица (вымышл.) – изумрудный низкорослый куст невероятно колючего растения из семейства гладкоствольных, отличительной особенностью которого являются белоснежные крохотные бутоны с вкраплениями чёрных слёз.

Вернуться

28

Сайклы (вымышл.) – подводные монстры со змеиными черепами и телом плавучей ящерицы. Как правило, чешуя их имеет чёрный окрас и утыкана длинными белёсыми шипами.

Вернуться

29

Бетисы (вымышл.) – белоснежные огромные птицы с холкой на голове, размах крыльев которых достигает шести футов в длину. Закруглённый клюв и массивные когти превратили этих птиц в неплохих хищников, способных охотиться на крупную добычу.

Вернуться

30

Ребуз – свиноподобное животное тёмно-синего цвета, с яркими жёлтыми полосками на спине, обитающее в лесах Катиса и на просторах Сэйланжа. Взрослая мужская особь ребуза способна достигать восьмидесяти фунтов.

Вернуться

31

Бистия (вымышл.) – растение из семейства лиственных и зеленоствольных, чьи стволы лысые, а пышные кроны скошены по направлению к солнцу.

Вернуться

32

Амисы – почтовые птицы с голубым оперением, намного меньше бетисов, но в несколько раз крупнее степных ястребов.

Вернуться

33

Гальюнная фигура (носовая фигура) – вычурное украшение на носу парусного судна.

Вернуться

34

Фиминт – мера амийской длины, равная десяти архинам.

Вернуться

35

Архин – всеобщая мера длины островов архипелага, равная полумиле.

Вернуться

36

Шыгулда – по преданиям кэрунских старейшин, место вечных мук, существующее по ту сторону жизни.

Вернуться

37

Думастирий – амийский храм великого оракула в виде высокосводчатой пещеры, используемый народом для единения с истиной.

Вернуться

38

Туру – полнощёкая лиловая обезьяна из семейства венчикохвостых, достигающая трёх футов в холке и покрытая густой лиловой шерстью.

Вернуться

39

Зирд (вымышл.) – титул монарха, то же самое, что и король.

Вернуться

40

Карстовая воронка – наиболее распространённая карстовая форма рельефа умеренных широт, замкнутая впадина от нескольких метров до десятков метров в диаметре, обычно воронкообразной формы.

Вернуться

41

Бурукхан – Пестовы законы, чтимые всеми, изложенные на каменных скрижалях Пестирия и имеющие наивысшую значимость для всех.

Вернуться

42

Тибиз – огненное божество зирданской народности в виде трёхрогого великана, иссекающего из своих рук огонь.

Вернуться

43

Се́льби – в переводе с зирданского кобылка.

Вернуться

44

Дифу – перечень служебных обязанностей высшего совета, одобренный королевой Эстией, первой порабощённой.

Вернуться

45

Па́ттапа – океанская черепаха семейства древних панцирных, достигающая двенадцати футов в длину и более семи в ширину, обитающая в запредельных дальних водах, чей путь миграции пролегает сквозь весь океан к Салксу и Катису, местам их гнездования.

Вернуться

46

Пеонаж – форма эксплуатации непосредственных производителей (преимущественно крестьян), основанная на превращении их в наследственных должников – пеонов, находящихся в кабальной зависимости от помещика или предпринимателя.

Вернуться

47

Изумрудная пета – монета из драгоценного изумрудного камня, равная трём золотым.

Вернуться

48

Мэ́йсы – титул рихтовых жён и их дочерей, способных и даже обязанных законами дифу заниматься полезной общественной деятельностью, а именно переписыванием ветхих научных трудов и художественных книг в стенах книгомора.

Вернуться

49

Гатвонги – наиболее привилегированные служители рихтов, носящие на шее амулеты в виде голубого амиса, позволяющие им служить своим управителям.

Вернуться

50

Кэра-бат – ряд наивысших школ Салкса, призванных определить путь своих учеников.

Вернуться

51

Вархал – на древнем кэрунском всея добытчик и управитель.

Вернуться

52

Апле́ра – должность, направленная на управление королевской гаванью и прибрежными землями.

Вернуться

53

Глубинный гиммер – подводный монстр из вида острохвостых, обитает в глубинах океана, в тектонических разломах, и достигает длины в двести тридцать футов.

Вернуться

54

Глубоководный верзь – подводный хищник семейства чешуйчатокожих, походящий на гигантского осьминога, покрытого чешуёй и имеющего десяток глаз.

Вернуться

55

Сабит – в переводе с зирданского капитан судна, управляющий матросами, именуемыми на зирданский лад порвулами.

Вернуться