Марк Яковлевич Казарновский
Склерозус вульгарис, или Русский поцелуй

Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
извините:
жил я впервые на этой земле.
Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь…
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь…

Но ведь я не вернусь.

Р. Рождественский

…Доктор Рамон поинтересовался, что я имел в виду, когда говорил о состоянии потерянности, и я ему ответил, что это когда нет ничего и никого…

Эмиль Ажар (Ромен Гари). Вся жизнь впереди

Благодарность

Моей жене – Элеоноре.

Ольге Орловой – за помощь в подготовке к изданию.

Всем друзьям – за умеренную критику.

К читателю

Эта книга вроде бы ни о чем. Даже весело читать про различные происшествия, что случаются с героем.

И любовь имеется. Разная. Взаимная. Непонятая. Невостребованная.

И жизнь не короткая. Но наступает минута, когда наш герой начинает чувствовать: на него надвигается. Он пытается бежать от этой опасности. Не получается.

Иногда все путается, заволакивает мозг каким-то туманом. И герой наш уже себя-то осознает с трудом. Но все равно ясно, что без любви жизни нет. Даже в такой большой стране, в которой герой долго проживал, любовь была. Просто ее постоянно рекомендовали не показывать. Лучше показывай энтузиазм.

Но любовь прорывается. Она часто нелепая и неудавшаяся. Но не исчезает, и до последних дней, уверен, он знает, что без любви жить невозможно.

По вечерам, уже в совершенной старости, герой наш сидит в кресле. Не может быть, чтобы его забыли. Вот, кажется, стучат.

– Входите! – кричит Маркел. – Дверь открыта.

Часть I

Глава 1. Разъяснение

– О-хо-хо, эх, ух, ух…

Эти и другие звуки несутся теперь из моей кровати. Это значит, я проснулся и собираюсь поменять место пребывания. То есть покинуть кровать, несколько шагов по комнате – и заняться анализом тела: все ли на месте. В смысле членов. Нет, не то, что вы представляете, дорогой читатель. Я имею в виду члены тела, разные. Ноги, руки. Шея. Голова. И главное – что там, в голове.

Да, пока не забыл. Зовут меня Маркел Казаркин. Так в школе меня называли.

Теперь о главном. Зачем я это пишу. И еще пытаюсь утомить тебя, дорогой читатель, чтением. Зачем?

Зачем – не знаю. Но! Доктор, который работает по вопросам старости (а есть и глазнюки, и ушнюки, и п…ки – эти по женскому делу), как бы его назвать… герпентолог[1], что ли? В общем, я у него был. Принес даже снимок мозгов. Моих, чьих же. А он ничего и смотреть не стал.

– Скажите-ка мне, голубчик, – говорит, – за какую футбольную команду вы болеть изволите?

Я от удивления ответил:

– За «Динамо», Москва. Болею аж с сорок четвертого года.

– Это хорошо. А по ночам часто встаете? Ну, по малой нужде, например.

Отвечаю:

– Да от двух до пяти раз, профессор.

– Вот-вот, я только два раза, но регулярно. Как говаривал наш вождь, Ленин… – тут он внимательно на меня посмотрел, прямо в глаза. На секунду мне показалось: я в ГПУ, – главное в нашем деле – пунктуальность, не правда ли?

И доктор залился таким смешком, что уж точно я решил: или я сошел с ума окончательно, или доктор сбрендил и ждет места в палате у коллеги Ганнушкина.

Дальше вопросы пошли и того хуже.

– А как зовут вашу супругу, батенька?

– Какую?

– Ну, с которой вы пришли и ждет она вас в коридоре.

– Да нет, не помню. Это которая, вторая или четвертая[2]? Доктор, вы меня просто с мыслей сбиваете.

– Голубчик, мне все ясно. У вас типичный склерозус вульгарис[3]. Скажу вам прямо: лекарств от этого недуга много. Есть и тибетская медицина. И вьетнамские иглотерапевты. В Абрамцево под Москвой бабка лечит травками. Пока никто не умер. Но – ничего не помогает. Вот, например, вам мышки снятся?

– Нет.

– Вот видите, не снятся. Значит, не так уж и страшно это недомогание. Мне, например, три раза в неделю снятся мышки. Что я вам все-таки, голубчик, посоветую. Есть только одно средство, не очень подтвержденное, может и недейственное, но в ряде случаев эффективное. Не удивляйтесь, не ахайте и не охайте. От неожиданности. Кстати, это мой метод. В США им активно пользуются. И денег мне, суки, не платят, хе-хе-хе.

Я чувствую, я вас заинтриговал. Да-да, батенька, так и надо по нашей деятельности эскулапа: напряги недужного – хворь и выйдет. Через что – никто не знает.

В общем, все просто. Берете толстую тетрадку, шариковую ручку и с утра записываете весь прошедший день. Все мелочи – и даже вещи, может, и неприятные. Например, раздоры с супругой. Днем эти записки перечитываете, дополняете и так далее. У вас начинают активно работать нейроны, мозговое вещество не закостеневает, и, глядишь, уже получается стройный рассказ, который ждет какое-либо издательство.

– Да о чем писать-то?

– О чем угодно. О друзьях. О своем самочувствии. О давлении и мочеиспускании пожалте. О баталиях с супругой. И многое, многое.

– Но, профессор, я же, во-первых, никогда ничего, даже анонимок, не писал. Во-вторых, я и помню мало что. И с друзьями почти не вижусь. Из-за их отсутствия.

– Нет-нет, вы попробуйте, не вы первый, не вы, бог даст, последний. Самое главное, даже не мучайтесь воспоминаниями. Простое, обыденное – оно и будет тянуть вас в развитие.

* * *

– Хм, гм, ох-хо-хо, – забормотал я.

Но иголочка-то уколола. И за ушком защекотало. И в паху, извините, потеплело. Что-то в этом предложении есть. Недаром, ох недаром профессор предлагает.

– А далее, например, возьмите блок вопросов, – продолжает профессор. – Ну-с, друзья. Что-то же вспомните? Или дамы. За вашу многолетнюю жизнь дамы, вероятно, бывали, а, сударь мой, хе-х?

– Да, что уж, конечно. Но надо же упомнить всех.

– Что, так много?

– Да нет, нет, доктор, просто не помню, были ли они вообще. И ежели были, что им от меня было нужно. Убей бог, не представляю. Может, денег?

– Да вы не волнуйтесь. Это все уже давно известно. Коснетесь вопроса, а далее все поплывет само собой. Еще и записывать не будете успевать. Помощницу потребуете. У нас был случай в старческом доме, на Кунцевской. Мы эксперимент со склеротиками (извините) проводили по части описания. Так дело до скандала дошло. А было все во времена славного, не к ночи упомянутого СССР.

Сподвигли мы одного ветерана – годиков ему уже было в те времена за восемьдесят пять – записывать вот свои жизненные пертурбации. Он вначале не хотел, потом – не помнил, затем как начал, как начал!

Потребовал помощницу, мол, рука писать устала. Потом сделался скандал: наш ветеран оживился и начал предлагать помощнице литературного профиля такое!.. Такое! Сначала Облздрав разбирался, потом дошло до Минздрава СССР, и попали его записки в ЦК. В отдел здравоохранения. Ох, ох был скандал. Нет, был скандалище! Эта дама оказалась изрядная, извините, сука. Подай ей, видите ли, квартиру. Да на Кутузовском проспекте. А не то эти записки пойдут в Европы, ООН и даже, может, в Израиль.

Нет, нет, был скандал. А все из-за необузданной сексуальной фантазии этого деда с попытками, правда слабыми, физического воздействия. И направления воздействия были просто безобразные – в особо извращенной форме. Правда, как эта извращенная форма выглядит, клиент объяснить не мог.

В общем, бабе этой дали однушку, я защитил на этом исследовании докторскую, дед – обратите внимание! – был принят немедленно в Союз писателей СССР и до своей кончины успел опубликовать пять книг. На все случаи жизни. В основном о сексе для тех, кому за восемьдесят.

Так что не менжуйтесь. И не ищите путей отступления. Вперед, пишите. Я записываю вас на прием шестнадцатого августа, через месяц.

Не стесняйтесь! Всякую ерунду, от порванных трусов, например, до стихов Бродского, – все, все, что в ум вошло, перекладывайте в блокноты. Уже через две недели поймете, как начинает работать ваше мозговое устройство. Вперед, голубчик, только вперед! Ни одного утра без строчки!

– А вечером можно?

– Да конечно! Даже после обеда, пока не заснете.

Я понял: я попал! А блокнот не купил. Его мне подарил мой… этот самый… серпентолог. Ну, в общем, тот, что по старости.

Глава 2. О себе, любимом

К своему удивлению, я начал. Как-то сразу, в этот же вечер. Удивил свою соседку, которая на второй день «писательской страды» оказалась моей женой. Одна стародавняя, внимательная жена. Во как!

Открываю секрет для престарелых. Никакой схемы изложения, поиска интриги, удачных фраз – ничего этого нет. И быть не может. Не стремитесь. Чо хотите! Вот я никогда ничего, кроме отчетов – квартальных, полугодовых и годовых, – не писал. Поэтому лепите, друзья-склерозники, что войдет в ум. Просто записывайте разные разности. Самую ерунду. Может, и что похуже. Бояться нечего. Блокнотик мой. Записал. Зачеркнул. А то и страницу вырвал.

А потом хоть и советский, но уже в другой стране. Россией зовется. И в ней оказалась полная свобода. Пиши что хошь. Ничего не будет.

Только, конечно, оглядывайся. Ну, как принято, про тех, кто ТАМ, наверху, не пиши ничего. Что слышал, что говорят, анекдотики – ни-ни. Этого нам не надо. У нас у всех поротые задницы. А вот про ЖЭК и что бачок в туалете всегда течет – можно. Или про падших женщин – сейчас они есть, это раз, и можно говорить про их кунстюшки. В смысле фокусы. Хотя когда тебе под девяносто – убей бог, не помню, что писать. Ну ничего, это склероз. Доктор же сказал: через месяц писанины станет очень хорошо. Начал вспоминать, и оказывается, на кухне женская фигура – это не соседка. Приглядываюсь – жена. Да родная. Вот вам пожалуйста, только начал писать, уже стал узнавать жену. Теперь, чтоб она не обиделась, надо посмотреть документы – хоть узнаю, как зовут. Запишу и запомню. Ха, какие наши годы!

* * *

Январь 20… года.

Уф, слава богу, начал. В смысле писать. Решил, пока склерозус не накрыл совсем, упомянуть себя. Да не в смысле биографии – ну какая она может быть в СССР? Да очень простая. Все-таки много я помню. Был пионером, а потом комсомол. Платил взносы. А там – инженер. Чего делал – не помню. Только однажды меня очень ругали. Директор, гад, велел мне на хоздворе завода собрать металлолом и сдать в утиль. Быстренько погрузили всю ржавую рухлядь и сдали. Под квитанцию о приемке. А через два дня скандал. Оказалось, пионеры, чтоб они нам были здоровые, эти железки собрали – и что? Получился пулемет Дегтярева. Который, оказалось, наш завод выпускал. Но все делали вид, что детские кроватки.

А говорят – ничего не помню. Выговорешник.

Ну вот, чувствую – начинаю вспоминать. Эх, хорошо-то как. Потому что вспомнил детей. Оказалось, двое. Потом еще несколько. Но вот имена улетели. Один – Вася. В честь сына нашего вождя Иосифа Виссарионовича. Другой – Ефим. То есть Фима. Почему дал ему такое имя? Не помню.

И так далее. Так сколько же у меня детей? Пиши не пиши свои записки, а память приходит очень медленно.

Начало февраля 20… года.

Решил написать, что же я такое. Именно сейчас, когда мне почти девяносто. А не когда было двадцать.

В двадцать все понятно, легко, свободно. Солнце. Асфальт пахнет особенно. Дворовые ребята. Даже девочки.

А сейчас, когда я пишу эти антисклеротические записки, асфальт не пахнет. Девочек нет, есть «гастарбайтерши». А ребята – поумирали. Почти все.

Я наблюдаю за собой, когда соображаю. А это не всегда. И радость мне эти наблюдения не доставляют. Например.

Сидим после обеда. Посторонних нет, слава богу (оказалось, ошибся). Так вот, сижу. Питание неплохое. И зубы, которые это питание перерабатывают (первичная переработка) хорошие. В смысле, хорошо сделаны челюсти. В общем, стоматология хорошая. Только плати. Помню, после еды их, эти челюсти, надо полоскать. Мыть. Но мне лень, и я привык: зубы тихонько вытащил, салфеткой или скатертью протер – и радостно обратно в родное гнездо (жаль, не дворянское. Во! Помню Тургенева).

И вдруг вижу: на меня с изумлением смотрит гость. Женщина. Откуда она, эта гостья, появилась – убей бог, не знаю. Прозевал, каюсь, еще бы – от склерозуса и невнимательности.

Оказалось, зашла соседка, графиня Мондрус. Позор был капитальный. Даже мой друган Вова звонил через два дня и раздраженно спрашивал:

– Ты, извини, что, совсем голову потерял? Как это можно – при дамах? Что ты себе позволяешь?! Будь иной век, я бы с тобой, идиотом, первый стрелялся.

Я же забыл, что это было. За что меня поносят и еще смеются. Увы, увы, это все он, вульгарис.

Или вот брюки. Они, по закону жанра, должны быть застегнуты. Помню, был какой-то вечер. Концерт. Я быстренько нырнул в туалет – и скорее на свое место. Но меня перехватывает приятель и тихонько мне говорит: «Посмотри на брюки. Быстренько». Я глянул. Оказалось, не только не застегнул молнию на причинном, извините, месте, но и рубаху заправил так неряшливо, что край рубашки, как знамя, трепыхался снаружи этого моего причинного места. И многие видели! Уже я все застегнул, на место свое шел достойно, но многие зрители на меня смотрели. Нет, не осуждающе. Дамы даже с каким-то интересом. С чего бы? Это все он, вульгарис.

Февраль 20… года.

Уже неделю пишу записки. И чувствую! Чувствую, память нет-нет да и возвращается. Вспоминается разное. Чаще всего – ребята двора.

Вот я и решил. Запишу-ка, пока помню, про ребят, уже зрелых мужчин теперь. Кстати, нужно отметить, что я давно, лет больше двадцати, живу в Европах. Иначе – во Франциях.

Но в Москву наезжаю, и часто. Чего я не могу оставить – это Москву. Как бы ее не «трансформировали», то есть испоганили, но это мой город. А что плохо в нем – я отношу на счет моей болезни.

Сюда же отношу невозможность уже овладеть языком французским. На котором изъяснялись (это мы в школе проходили) дворяне, мушкетеры и разные прочие. Которые эксплуатировали. Судя по книжкам, и пороли.

Теперь, в полном старческом отдыхе, я понял со всей очевидностью: народ наш, рассейский, пороли всегда. И при Петре-императоре, и при Александре-освободителе, и при Деникине с Колчаком. А уж при новых, народных, правителях, которые плоть от плоти рабоче-крестьянского народа, то тут даже и постреливать начали. Что гуманист Ленин, что семинарист Сталин – народу прикурить дали по-крупному.

Ну да ладно. Буду лучше, чтобы не нервничать, вспоминать про ребят. Вернее, не вспоминать, а постараться записать их рассказы. Про жизнь. Которая у каждого оказалась полна таких пертурбаций, что впору писать романы.

Глава 3. Арнольд Чапский

Спросите вы, любезный читатель, а как теперь, после лихих девяностых? Отвечаю: так же!

Автор записок

Ну-с, вот начну с чего. Как учили в школе, с эпиграфа. Наш классный руководитель – Наталья Ивановна Выскребенцева. Отмечу, пока не забыл, владением грамотностью российской мы все обязаны ей.

Вначале – о точке приземления. То есть – где встречаться. С каждым годом школьные ребята убывают. А которые еще держатся, то напоминают зуб. Больной. Его и потерять посредством удаления больно, и оставить ни к чему. В смысле санитарии и гигиены.

Ну, эк куда меня занесло. А сказать-то можно просто, если бы не вульгарис. В смысле, мы уже и не очень-то нужны, а ежели и нужны потомкам, то напоминаем вот такой оставшийся зуб. И выдернуть вроде не нужно, и оставить – только морока.

Так вот, мы, оставшиеся, избрали местом встреч «Чайхону № 1».

Моя «Чайхона № 1» хороша тем, что рядом. На Средней Первомайской. И еще – девочки-официантки. Все они из Казахстана. Все прекрасно владеют русским. Я со своим склерозусом совершенно забываю, как их зовут. И называю всех или Гуля, или Гюльчатай. Хихикают. Но мне кажется, им все равно, как ни называй. Только рассчитывайся, да и о «вознаграждении» не забывай.

Но бывают и исключения. Вот одна из них (я почему-то назвал ее Хабибой) неожиданно, принеся мой чай из облепихи, спросила:

– А что вы пишете?

Я приятно удивился. Даже холодок побежал по спине. И сердце застучало громко. Да и сутулость моментально исчезла. Меня узнают! И кто! Не эти рафинированные прощелыги московских тусовок, не девушки, которые становятся с каждым часом все доступнее. Нет, вернее – недоступнее, в связи с возрастом возжелавшего. В общем, я запутался, и только радостно стучал молоточек в голове. Или по голове? Меня узнали, меня узнали!

Я ласково улыбнулся, тут же заказал ли-нон[4] с бананом и еще облепиховый кисель[5]. Кстати, не советую его тем, кому за шестьдесят. Очень действует, на это самое. Извините, забыл, как это самое называется.

А оказалось, девушка на обложке книги, которую я собирался подарить своему гостю, увидела мою фотографию. Да бог с ним, с гостем. Я срочно перефутболил книгу этой Хабибе.

И второе удивление. Радостное. Через несколько дней Хабиба, принеся мои дежурные блюда (а я иногда устраиваю себе разные кухни), сказала:

– Я прочла ваши рассказы, Маркел Яковлевич.

Ба, знает уже, как меня зовут!

– Щас их читает мой муж. Нам нравится. Ну, есть опечатки, дак это только интересней. Мы с моим Тулумбеком спорим, кто больше найдет ошибок на трех страницах.

– Ну и на что вы спорите?

– На поцелуй. По-русски, – прошептала она и покраснела.

Да, да, приходилось мне в жизни целоваться, конечно. Но вот по-русски – этого не было. А может, было, но не помню. Эх, болезни наши.

– Вам сегодня японскую кухню?

– Да уж, давай мне Страну восходящего солнца.

Я неожиданно вспомнил ее, эту страну. Ах, в мире таких стран больше нет! Ну, может, это меня заносит память. Но нет, помню. И я заказал, как обычно, гукку, два ролла – «Сяке-маки» и «Текка-маки» – и суп «Том Ям»[6]. И все. Потом – зеленый, только зеленый чай.

Вот вкратце что такое «Чайхона № 1». Это аромат Востока и щебетанье этих Гуль, Гюльчатаек и Хабибиков – под эти мелодичные звуки я и засыпал иногда.

А еще отмечу, что такое восточная женщина. Задремлю, а шепот слышу: «Гулька, ты своему подушку поправь и трость убери, а то упадет. Он и проснется. Хи-хи-хи».

Ох, было, было! Упала-таки моя трость. Да с грохотом. Почему-то она всегда так падает. Я во сне тут же пукнул. И сразу понял, где я и что задремал. И как это стыдно. Девчонки, прикрывая по восточному обычаю рот, теперь, встречая меня, хихикают. Я не обижаюсь – молодость. Молодость! Эй, где ты? Нет ответа, как сказал товарищ Гоголь.

* * *

В каждом общественном заведении, будь то «присутствие», или кафе какое, или ресторан, а может, распивочная, всегда что-нибудь да случается. Уж такая природа людей. И в ресторан приходят разные. И лжецы. И правдолюбы. Грабители, насильники и защитники слабых и беспомощных. Предатели и анонимщики. И борцы за права, честь и достоинство. Бывает даже Навальный.

Много, много народу в ресторане показывает, «на что они способны». Иногда даже со стрельбой. Слава богу, не в час моего посещения. А так бывало.

Вот, например, Арам, мой приятель. Арамчик. Нет-нет, не буду продолжать. И так, чувствую, меня затягивает в какую-то писательскую трясину, а уж ежели про криминал начинать, то просто получатся увесистые два-три тома ни о чем. И звать никак. Без идеи, завязки-развязки, просто поток словоблудия. Вот именно, склерозус вульгарис. Правда, со стрельбой.

* * *

Ладно, ладно, не буду писать о разборках разных, в ресторанах происходящих. Напишу, уж так и быть, что случалось со мной в моей чайхане. Немного и коротко. И так еще впереди встречи со школьными. А это надолго. В смысле на много страниц.

Первое. Встречаюсь с двумя дамами. Одну, точно помню, зовут Оля. А другую, убей бог, не вспомню. Хотя она и есть виновница происшествия и, главное, буду честным, – дополнительных расходов. Моих, конечно.

Итак, сидим, обедаем. Чтобы не подумал читатель, что я рекламирую свою «Чайхону № 1», не буду упоминать все, что мы ели-пили. Отмечу особо взволновавшие нас блюда. Мы взяли, по моему настоянию, кухню Востока.

И пошел над столом парок и аромат тузлумы-шурпы. А к сему принесли еще очень горячие чучвару и суп харчо.

Нет, нет, нас с дамами одинаково бросило в жар, щеки сделались розоватыми, над верхней губой появились нежные капельки. Результат работы потовых желез. Да-а, это вам супы восточные, тонкие, острые, как меч Тамерлана, и сытные, как песни нашего знаменитого Сулеймана Стальского. Вот уж не зря про него написал. Забыли. А ведь он был в свое время одним из великих акынов Востока. Да кто помнит-то? Писал песни про нашего секретаря партии, Иосифа Сталина.

Дама Оля была спокойная и не очень многоречивая. А другая хороша тем, что говорила без перерыва. Это облегчало: не нужно думать ни о темах, ни об изысках речи.

Конечно, в ресторане после обеда, перед чаем-кофием, появилась потребность пойти «помыть руки». Наша говорливая упорхнула в мойку рук под названием «Туалет жен.». Вышла довольная. А оттуда, кстати, все выходят такие – умиротворенные.

Сидим, снова течет беседа, и вдруг наша акынша, как мы с Олей ее прозвали: «Ах-ах, где мое кольцо?!» Бросилась в туалет. Нету. У нас на столе – нет. Под столом, в сумках и т. п. – нет.

Я этой даме говорю открытым текстом:

– Ежели оставили, то только там, где мыли руки. Вы ведь снимаете перстень перед помывом рук?

– Конечно.

– Вот, все правильно. Перстень там положили, и его, конечно, кто-то приватизировал. Жалко, но ведь никто не признается. Поэтому забудем и закажем-ка кок-самсу с яблоками. Смягчим сладким эту горькую потерю. Пусть муж, Коля, озаботится, еще купит.

Главное, не хотел я шума-разборки. Конечно, кольцо не найдется, а осадок от потери останется. А мне сюда еще ходить и ходить. Наслаждаться и пиччей нон с бараниной[7], и чебуреками, и лепешками. Даже манты можно взять. Так что эта говорливая со своим перстнем ну совершенно не нужна на этом «раблезианстве».

В общем, скандал не нужен.

Но он произошел. Совершенно в духе культурного заведения. Я наблюдал, как подтянутый узбекско-таджикский человек тихонько похаживал по залу, подходил то к одной, то к другой девушке и тихо с ней беседовал. Глядя ей в глаза. Я этот взгляд уловил и понял: что до меня, я бы тут же признался в краже и кольца, и даже подвесок королевы Анны Австрийской. Просто взгляд обещал немедленно зарезать за дачу ложных показаний.

Но перстень найден не был, мы разошлись, естественно, по домам, а девочки-официантки избегали на нас смотреть.

В этот же вечер мне позвонила эта дама и радостно сообщила: нашла перстень на дне, самом дне сумочки. Кстати, от «Версаче». Вот-вот, не пользуйтесь этими выкрутасами. Всем ведь известно, лучшего места для сохранения драгоценностей или денег, чем лифчик, еще не придумано.

В итоге пришел на следующий день и заказал всей бригаде по бутылке шампанского и хорошей водки. На каждого (для мужчин). Хотя хорошей водки, кроме «Абсолюта», не бывает. Поверьте мне, непьющему. Все остальное – из Мытищ, значит, очень некачественное. Иногда даже помирают. Но немного, так что не волнуйтесь – пейте.

Ну-с. Или другое происшествие. Слава богу, не со мной. Но я был очевидцем.

Из женского туалета выбегает убиральщица таджикской национальности и кричит очень громко и весьма испуганно:

– Ой, там женский кабинка шайтан, четыре нога! Ой, ой, ой, я не пойду, боюсь.

Девочки-официантки, хихикая и краснея, мне рассказывают, мол, когда за столиком пара сидит, конечно, пьют, закусывают. И возникает… ну, это самое. (Что я уже серьезно забываю.) Значит, желания какие-то. А как их унять? Да очень сложно. На улице народ кругом, и все ходют туда-сюда, сюда-туда. Вот молодежь знает. Сразу бегом в женскую или мужскую половину. Кабинки чистые. Умывальники мраморные. Кругом дезодоранты и цветы. Искусственные, но все равно красиво. Таким образом и оказывается в одной кабинке четыре ноги.

На мой вопрос, что же они там делают, девочки смотрят на меня удивленно. Даже не смеются. Как это так – не понять, что же там, в кабинках, делают эти четыре ноги. Вот ведь!

* * *

Я ждал первого своего посетителя. Арнольда Чапского. Или просто Арика. Правда, так звали его давно. А сейчас узнаю ли я его вообще?

Но узнал. Ну-с, постараюсь описать. Одет, во-первых, очень даже ничего. Я уже давно из джинсов не вылезаю. Они и вместо пижамных штанов, и вместо театральных брюк.

Арика же облегал костюм этого самого. Ну, из этих, французских.

И лицо под стать. Смуглое, строгое, даже чем-то страшноватое, но видно: лицо мужчины, что проводит много времени на воздухе. Может, на яхте. Сейчас уже ничем никого не удивишь.

Арик меня тоже сразу узнал. Шевельнул губами вроде улыбки и сел. Никаких глупых замечаний вроде облысения, потолстения, выправки не сделал. И это хорошо. Мне-то все равно, но не хотелось бы начало встречи омрачать бестактными, а иногда и просто обидными замечаниями.

Я еще до прихода заказал два чая с эстрагоном и юзу.

Вообще-то полагается пить его после питания, но иногда можно все перемешать. Как это часто бывает в жизни.

Поэтому мне и принесли зеленый чай с алоэ, с японским лимоном юзу, эстрагоном и, конечно, с кардамоном. Это все бодрит. Ежели не пьешь спиртного. Но вот я не знал, будем ли мы это спиртное употреблять. То есть, конечно, за встречу – сам бог велел. А вот дальше? Мне бы не хотелось.

Расскажу коротко почему. Я пью редко. Имеется в виду, конечно, водка. Но иногда происходит какой-то срыв, и я впадаю просто в штопор. Раньше было легче. После выпивки я мог полностью воссоздать картину своего безобразия. А в последние годы после третьей ничего не помню. Поэтому звоню утром гостям и осторожно интересуюсь, как оно все было. И все ли гости ушли в целом виде. И так далее.

Поэтому прослыл среди близких знакомых мужчиной культурным, куртуазные обычаи для дам соблюдающим. Что до перепоя, то все близкие считали это серьезной и даже политической недоработкой жены. Сиречь супруги.

Но так как все бывало нечасто, то мои безобразия даже как-то забывались. Или сопровождались рассказом веселого свойства. Например, как я в трусах исполнял лезгинку с лицом грузинской национальности неустановленного места проживания.

Да что говорить, безобразие, да и только.

* * *

Но вернемся к Арнольду.

Прежде всего, заказали. Уже вечерело, но супы по обоюдному согласию исключили. Взяли два салата. Я – свой «Дудляш», а Арик – «Бахор»[8]. Затем решили ударить по уйгурской кухне. Хотя, если честно, где эти уйгуры и что за страна – ни я, ни Арик толком не знали. Но взяли. Я – маззу (баранью печень с жареными яблоками), а Арнольд – жареную телятину с грибами.

Конечно, попросили зеленого чая с эстрагоном. Ну и главное, взяли немного, триста грамм, водки на бруньках. Белоруссия. Продукт должен быть хорошим. К моему удивлению, Арнольд к выпивке отнесся почти равнодушно. А ведь по окончании школы и в институте Арно считался по этой части лучшим бойцом. В смысле выпивки.

Вообще, Арик в вопросах напитков вино-водочных считался профессионалом. Не даром работал в геологии. Всю Сибирь прошел, проехал, пролетел. А в геологии кто не пьет? Так же как и на наших рыболовных – иногда команда от изумления даже перестает понимать, в каком они океане.

* * *

Ну-с, по первой, за встречу. Конечно, пошел обмен информацией. Где работал, как жил. Тихонько подходим к лихим девяностым.

Смотрю на Арика. С каждой рюмкой он нравится мне все больше и больше. Вот как жизнь разводит. Когда-то мы были почти не разлей вода.

Но годы летят. Жены. Работа. Опять жены. Дети. И снова жены.

Это я излагаю Арику свой жизненный путь в лихих девяностых. Теперь смешно, сколько сделано ошибок. Сколько денег ушло ментам. А бандюганы? Хорошо, у меня, можно сказать, бандюганы потомственные. Еще в семидесятые я тихонько им передачки продуктовые возил.

– Запомни, Аркан, каждое доброе дело всегда откликается…

Это я уже после третьей рассказываю Арику про бандитов и жен. Иногда, правда, не знаешь, что лучше. Но пьем умеренно. Меня это радует, стало нелегко пить много. Но это возраст.

А вот тема жен показалась нам очень интересной.

Я жаловался, что не могу перебороть воспитание. То есть как появляется слабость к даме, так я стремлюсь на ней жениться. И только после первой брачной ночи начинаю понимать: снова попал.

Арик слушал с пониманием. Видно, эта тема была близка и ему.

– Вот что я тебе разъясню. У меня такие же истории, и я вывел одну закономерность. Все это не очень красиво, но мы же мужики, сможем все понять. Слушай внимательно. Ты начал встречаться с объектом желания. Проследи, извини, как у нее и у тебя со стулом.

– В каком смысле? Только этого не доставало, у баб ведь много чего можно исследовать, но только не эти туалетные особенности, – загорячился я.

– Вот ты и не прав. Потому что пьешь и не закусываешь. Слушай. Все просто. Если у тебя запор, а у нее понос – беги! Если у нее запор, а у тебя понос – убегай! Но ежели в унисон запор или, не дай бог, расстройство у обоих – это твое.

Мы выпили, и я согласился провести наблюдение. Ибо уже давно коротал свое старческое одиночество в тревоге: не дай бог, что случится. Кто придет? Кто даст воды? Кто переменит постель? Или приготовит омлет. Кто?

Скажу честно. Претендентки даже на мои годы появлялись. Не часто, не в большом количестве и не первой или даже второй свежести. Но приходили, пили чай, осматривали жилплощадь. Особенно во Франциях.

Я не задумывался, как там с разными отправлениями, но теперь твердо решил с этого начинать. Поэтому предлагал к ужину чернослив, свеклу в винегрете, японскую мешанину гокки и много тыквы и ее семечек. После наблюдал. Но результат пока не получался. По простой причине: я после ужина сразу засыпал, и что там происходило у меня или у нее – пролетало мимо сознания.

Но иногда появлялась эротика. Это когда ужин был плотный, а сон сразу и крепкий. Вот эта самая эротика во сне и появлялась.

Все это я Арику излагал честно. Ах, как же хорошо! Пили – немного. Еда – уйгурская. Мы как-то даже почувствовали себя джигитами типа хана Батыя.

Арика потянуло на упрощенную кухню типа картофель черри с думбой. А ежели еще добавить чеснок!

– Ну ладно, – говорю, – что мы все время про меня да моих дам. Все пустое. И твое удивление писательством – из-за непонимания, как говорил мой профессор, параметров перспектив. Я сделал вывод оригинальный, как угорь унаги в японской кухне. Все очень просто. Писательством занимаются люди, которые за свою жизнь не овладели никакой профессией. Вот и все.

Ну, например, Лев Николаевич. Чо не писать-то. Софья Андреевна в шесть утра кофий желудевый, и садится – переписывает. После росы местные крестьяне уже шапки ломают – мол, выходи, барин, пахать подано. А вечером никто графу и мешать не мыслит. Только разве комнатная девка крикнет негромко: «Ба-а-а-рин, кровать расстелена. Угнетать придете?»

Вот тебе и вся писательская жизнь. Кто на работе ничего не добился и с огорчения и зависти к коллегам заявил: «Я ухожу с работы, мне писать нужно романы про жизнь и отношения. Вы все еще завидовать будете!» Садится дома. И пишет, идиот, что в ум приходит. Конечно, желательно, чтобы при этом была жена дееспособная и с хорошим достатком. В смысле чтобы содержала этакого «писателя».

Вот о таком я, Арик, тайком и мечтаю. Да где там. Нет, нет, перевелись нынче бабы-стахановки. Еще не раз вспомнишь советскую власть, угнетательницу литературы.

Ну, я опять не туда залетаю. Давай, Арка, понемногу, и расскажи мне про себя. Вот, бог мой, лет тридцать не виделись. Почти как у мушкетеров – двадцать лет спустя.

– Ладно, давай накатим, и я расскажу тебе свою опупею. Это сразу роман, сценарий, детектив и исследование женской природы. Фрейд переворачивается.

Мы выпили. Немного, и это, повторяю, радует.

– Слушай, и только одна просьба – не перебивай. Я этого не терплю. А уж в подпитии могу и в ухо.

Да, Арик может, он этим еще в школе отличался. И я решил не перебивать ни в коем случае. Ибо даже по пьянке получить по физиономии от приятеля не совсем приятно.

* * *

– Так вот, помнишь, нас часто на лето отправляли в лагеря. Да ладно хмыкать, конечно в пионерские. Меня сразу выбрали начальником пионерской дружины. Мои задачи как начальника были просты. Отряд должен построиться утром на подъем флага. Далее все разбегались кто куда. Нет, вру. Все мчались в столовку, что была в большом, конечно полностью ободранном, храме. Ели мы макароны. Реже – картошку вареную. Никогда – мяса. Нет, вру, иногда попадалась в макаронах тушенка. Называлось это «макароны по-флотски» и поглощалось нами, детьми любых отрядов, то есть любых возрастов, немедленно. Съедали все и добавки не просили. Точно знали: добавки не будет. Ее не было даже в торжественный ужин при окончании смены. Дали две печенюшки. Вкусные.

Но теперь, с высоты наших прожитых годов, я понимаю и не виню администрацию лагеря. Шел тысяча девятьсот сорок шестой или сорок седьмой год. Еды в стране не было. Ну, это я чего-то развспоминался. На самом деле с нами со всеми, то есть с отрядами мальчиков, что-то случилось. Мы же все учились в мужских школах. Ну кроме девочек. Которые, естественно, учились в женских. И вот в лагере мы увидели, что… догадайся с трех раз!

Я от волнения налил рюмку чая зеленого. Выпил и был уверен, что пью водку.

– Мы увидели девочек в сарафанчиках, майках цветастых, спортивных штанах сатиновых. В трусах девочкам ходить не разрешалось. Я недавно узнал почему. Вождь нашего государства, гениальный зодчий товарищ Сталин, на параде физкультурников увидел марш колонн гимнасток в спортивных трусиках. И сразу узрел легкое волнение на трибуне Мавзолея. Особенно где стоял наш народный крестьянский староста Михаил Иванович Калинин. Тут-то вождь сразу и распорядился: никаких трусов! Даже возмущался: женщина, а в трусах по городу, можно сказать!

Вот наши девчонки и щеголяли в сатиновых штанах.

И еще! Почти все еще не пользовались этими, как их, бюстгалтерками. А все же видно. Лето. Майки. Сарафанчики. Кофтенки с оборванными пуговицами. Мама мия! В общем, полная картина маслом.

Так вот, в девочку Риту сразу я и втюрился. Кстати, немного отвлекаясь. Мы жили в палатках. Было холодно и грязно. А весь лагерь пионерский располагался в монастыре близ Бородинского поля. Еще толком ничего после боев убрано не было. В кустах стоял немецкий танк. Но внутрь уже никто не лазил. Его давно пионеры лагеря превратили в туалет. С соответствующими запахами. А танк – это такое сооружение, что запахи держатся долго.

Ну ладно, не отвлекаюсь. Но когда еще вот все вспомнишь да и расскажешь такому же «пионэру», кто прошел, я уверен, то же самое.

– Ну что ты мне, Арка, говоришь. А то я в лагерях не бывал. Пионерских. У всех одно и то же. Обязательно втюришься в какую-нибудь Ленку, Зинку, Люську или Светлану. Но! Есть так хотелось, что этих девчонок забываешь на раз. Мы знали: девчонок много, и еще будут, а вот макароны по-флотски – одно блюдо, и добавки – ни-ни.

– Так вот, однажды после обеда я, как командир отряда, взял своего соседа Толика и девочку Риту, и пошли мы воровать картошку. Тогда это называлось «подкапывать». Чтобы испечь ее и употребить. Печеная, она ведь вкусноты необыкновенной! Еще коли соль будет… Соль мы из столовки стырили.

Но где-то я, видно по неопытности, допустил ошибку. Вижу, Толик все с Риткой. А ей вроде все равно. Хохочет да как-то странно все плечами трясет. Вроде цыганочки. Мы, правда, в эти годы цыганочек, в смысле танцев, и не видели. Вот я и думаю: что это она так странно плечами трясет, не больная ли? Нет и нет. В дальнейшем оказалась даже очень здоровая.

Толик брал Ритку за руку и даже однажды на плечо ей руку положил. Мол, я комара отгоняю. А меня все задвигал, задвигал. При этом еще и командовал: «Ну чо ты, Арик, иди сзади. Видишь – тропка, по ней только вдвоем, и то если прижмемся. Ну, Рита, ну, прижимайся, прижимайся. А то споткнемся».

Ритка – в хохот. Толик – хихикает. Я – злюсь. Почему бы?

В Москве мы все прощались. Пели любимую «Ах, картошка, тошка-тошка, пионеров идеал…». Менялись адресами. К моему удивлению, стала ко мне приходить Ритка. И про Анатолия мы, конечно, и не вспоминали.

Я тогда сразу в геологический – все бредил открытиями академика Ферсмана. А Рита – по филологической части, учит французский и английский. Умная. Начала курить, и это ей здорово шло. Научила меня, помню до сих пор – «мон анж». Значит «мой ангел».

Но все летело быстро, быстро. Я топал, летал и ползал по Сибири. И Западной. И Восточной. И дооткрывался, в смысле ископаемых. В общем, чо тебе рассказывать. Страна распалась, партия наша крякнула, и «золото КПСС», что я наоткрывал, исчезло, очевидно в подвалах Цюриха. И неудивительно. Там, в Цюрихе, еще наш Ильич бабло прятал… Давай немного.

Немного выпили. Рассказ Арика лился плавно, и еда была хороша. Поэтому мы сидели, как говорится, славно. В свое полное удовольствие.

Мой склероз, кстати, стал как бы сказать, очищаться. Или, вернее, мозги от него, вульгариса, стали немного-немного приходить в порядок. Все явственней и явственней проступали тени персон, о которых Арик упоминал. И Риту я уже вижу такой, какой она была в девяностых, когда мы виделись, как думалось, в последний раз. Потому что у Арика были сложности, в которых понимал только он, да и я думал в те времена: убьют, не убьют? Бауманская группировка запросто могла. А за что? Этого в те годы объяснить не мог никто. Да ладно. Убьют – значит, надо. Время такое. Так рассуждала наша славная милиция. А Ритка стояла передо мной – рыжая, яркая, как солнце, – и хохотала.

* * *

Арик продолжал.

– У меня квартира осталась от родителей. Да ты помнишь, наискосок от твоего дома. Вот мы и поселились. Я – в экспедицию, Ритка – в ожидание.

Скажу честно, никогда не думал об этом самом. Ну, кто ножи точит на кухне в мое отсутствие. Все в Ритке было. И взбалмошная, и обманщица, и притворщица, и жестокая до омерзения. Но вот как-то не думал, и все. Даже сомнения не заползали.

А тем временем подходили эти проклятые, страшные в своей разрухе и голоде, девяностые.

Эвон как заговорил Арик. Послушала бы его наша литераторша, Наталья Ивановна Выскребенцева, ей-богу, обрадовалась бы. Еще бы! Уж ежели оболтус Маркел, то есть я, пишет книги, а раздолбай Арнольд Чапский излагает о жизни таким литературным «штилем» – жизнь, значит, прожита не зря.

Мы тихонько накатили еще понемногу. Чтобы кураж не прошел, с одной стороны, но и в сон не впасть – с другой. Особенно это опасно для меня. Я ведь могу впасть в сон в любую минуту дня и ночи. Правда, в последнее время отмечаю, как доктор прописал, все в блокнотике. Во-первых, велел профессор. Во-вторых, полезно для себя, ибо проснулся – сразу в блокнот, и уж точно знаешь, где ты.

Арик продолжал.

– Вон у тебя, судя по рассказам, как легко. Не понравилась – ушел. И еще раз ушел. А затем уплыл – тут-то тебя только видели. А я не могу. Это теперь, уж прошло много лет, а в те лихие девяностые все только и начиналось.

Геология схлопнулась. Экспедиции – пожалуйста, но за свой счет. Я на этом чуть не погорел. В управлении в Норильске мне начальник и говорит: «Ваши съемки закрываем, платить нечем». Я, как начальник экспедиции, объясняю. Мол, ладно, финансирование екнулось, но рабочему персоналу и нам, инженерно-техническому, произведите расчет. Он, сука, отвечает: «У нас нет денег». «Ладно», – говорю так мирно, и ка-а-ак дам ему в ухо. Потому как он дом себе нехилый построил. В Краснодаре. А на нас – нет денег.

Потом суд был, но мои отстояли. Просто сказали судье и этому начальнику: посадите Чапского – перестреляем все управление и всех вас, судей да прокуроров. Переругались. Знают: геологи не филологи. Сказал – сделал. Отпустили. Оказалось, адвокат доказал, у меня вялотекущая шизофрения.

Тут еще и Ритка прилетела со справкой из генштаба. Я бумажку видел, ее в дело мое подшили. Мол, Чапский Арнольд выполняет спецзадание госзначения. Нервы у «полковника» Чапского напряжены до предела. Просим учесть и т. п. И подпись: «генерал армии Руцкой».

Меня отпустили, извинились, мол, что же вы, коллега, нам не открылись. Я только мычал и смотрел на Риту, ничего не понимая.

Но в Москве все пошло так, как и должно было быть в те лихие. То есть плохо.

Стали мы потихоньку ругаться. Я ей здраво объясняю, что замуж она выходила в другой стране. Значит, и муж был другой. А теперь страна не пойми куда катится. Значит, и мужской контингент изменился. Что ты думаешь? Получил только одну характеристику: «Дурак».

* * *

Уже давно все съедено. Выпито, кстати, немного. Соразмерно с возрастом. В общем, решили с Ариком закончить нашу встречу кофием. Но первый заартачился я. Да как же так, на полуслове, полумиге. Что с Аркой было дальше? Я не мог просто так отпустить моего дворового другана. Чувствовал, лихие девяностые еще жгут нам пятки.

К моей радости, Арик после кофия разошелся и сообщил, что, пока мне всю жизнь с Риткой не расскажет, отсюда ни ногой.

Слава богу, Арик продолжал:

– Ты пойми меня правильно. Только ты да Сашка остались, что знаете меня да Риту. Вот мы уйдем в мир иной – и что? Я хочу, чтобы ты хоть рассказик тиснул про меня. Ты даже не представляешь, сколько окажется читателей.

– Как так?!

– Да вот так. У Риты появилась такая прыть и энергия – любо-дорого. Я все со своей экспедиционной колокольни. Мне бы в мою партию по исследованию Алтая заместителем Риту взять. Мы бы таких открытий наворочали, что ох!

Но пока – денег нет, работы нет, да и любовь на серьезном излете.

Рита уже потихоньку давит на мозоль: «Чо на диване лежишь, сейчас простор неограниченный. Давай устроим сервис по маникюру-педикюру с легким эромассажем». «Что это за эромассаж такой?» – спрашиваю. «Да так у нас, у профи, мы называем эротический массаж». Всего тела. Или даже отдельных его частей.

Уговорила. Отдал, что копил с экспедиций. Рита купила полуподвал, и замелькал бизнес.

Через неделю попросила меня поработать вахтером, охранником, замдиректора, завкадрами – все в одном лице. Ладно, вышел в подвальчик. Там мило. Рита, правда, просила меня носить с собой кастет. Эта просьба пригодилась. Я начал осваивать суть нынешней жизни. То есть перво-наперво – крыша. Ладно, ладно, все всё знают. Не буду размазывать, появилась она и у нас.

Но я своих не давал в обиду. Особенно профессора по тайскому массажу, вьетнамца Цоя. Звали его почему-то Миша (оказался кореец из Казахстана, работал с семьей по выращиванию лука). И девочек защищал. Однажды даже мне сделали педикюр.

– Стоп, Арик, вот здесь подробнее. Потому что я уже обрезать ногти на ногах не могу в силу отсутствия возможности наклона, а пойти в эту педикюрню мне до сих пор не позволяет дворовое, народное воспитание. Так и кажется – появится в момент педикюра Надежда Константиновна[9] и скажет: «Мы с Володей в Цюрихе маникюры-педикюры не позволяли, и Володя отдал свою молодую жизнь вовсе не за то, чтобы какие-то нагло педикюры делали. Еще разобраться нужно, за какие деньги и как они были заработаны».

Мы смеялись.

– Так вот, – продолжал Арнольд, – мне этот педикюр сделали, хотя я и испытывал что и ты, и наша совесть, товарищ Ленин. Мне стыдно, но так хорошо стало ногам, что я не удержался. Позвонил Сашке. Рассказал ему, что хочу обрезать у ботинок носки, чтобы пальцы ног были видны, очень уж красиво. На что мне Сашка спокойно ответил, мол, я в Израиль ездил, сделал там обрезание – что же, теперь мне с расстегнутыми штанами ходить и что-то демонстрировать, а?

Ну-с, моя Ритка не унималась. Наш бизнес, говорит, приносит доход чисто номинальный, надо расширяться.

И создали мы контору по обмену, покупке и продаже квартир. Называться стали «риелторы». Я так до сих пор не знаю, что это такое. Но понимаю: дело не очень симпатичное. Стремное.

Рита собрала пять парней, и стали все они менять, продавать, оформлять квартиры. Выяснил, что эти парни не компаньоны вовсе, а бригада. В общем, бандюганы. Как уж они там эти квартиры меняют-продают?

Мы быстренько переехали на Чистые пруды. Кажется, живи да радуйся. Я и место нашел рядом с домом. Грузчик при магазине. Времена не меняются. Грузчики воруют и при социализме, и при капитализме.

Но вот в квартире установился проходной двор. Пришли, о чем-то переговорили. Пива хлопнули и разбежались.

Мне это очень не нравилось. С Ритой несколько раз серьезно разговаривал. Не дело это, притон. Предлагал ребенка завести. Или кошку. Рита на меня смотрела молча и ни в какие дискуссии не вступала. Правда, спать стала отдельно и мне сказала: «Теперь новая страна, и ей нужны новые люди. А таким осколкам, вроде тебя, грузчика, с этой страной не по пути».

Я понимаю, что близится конец моему браку, но сделать ничего не могу. Ну вот не могу взять да уйти. Тем более уйти некуда. Все записано на Ритку, а Москва бездомных не ждет. Поверь, такая тоска иногда охватывала, что хоть в петлю.

А Ритка на меня не смотрит вовсе. Будто я совсем инородное тело.

Однажды двое из бригады забежали днем. Какие-то смурные. Я их хорошо знал. Симпатяги. Одного звали Шкаф, другого – Паровоз. Штангисты.

Я сразу на кухню – и жарю сардельки. Да у меня еще квашеная капуста. В магазин завезли, ну и, конечно, мимо грузчиков такая закуска проскочить не могла. В общем, не обед, а благодать.

Ну-с, мы втроем эти сардельки с капустой прибираем. Но ребята на меня поглядывают.

Закончили мы трапезу, пиво допили, а Шкаф мне и говорит: «Ты, Арноль…» – так они меня звали – «…не обижайся. Но тебя заказали».

Что такое «заказали», я уже знал.

Я сразу смеяться: «Ты, Колян, сам подумай, ну кто может заказать грузчика магазина „Зеленый кузнечик“? Может, за то, что вчера при разгрузке капусту спер?»

Ребята смотрят на меня с сожалением. Так на нас в школе, ты помнишь, смотрел физик. Ибо, кроме двойки, ничего поставить не мог.

«Дурак ты, Арноль, – говорят, – полный дурак. Заказала тебя Ритка, наша хозяйка. Мы бы и мочканули, но купил ты нас сардельками с капустой. От чистого, видим, сердца поляну выкатывал. Мы и решили: западло тебя убирать. Ты мужик правильный. Просто достался плохой бабе в дурное время. Вот, верни ей конверт. Она тебя в две тыщи баксов заценила, не больно дорого. Ну, мы тебя не видали, а с хозяйкой ты уж перетри сам, что по чем, куда и зачем. Бывай».

Вот теперь скажи, что я сделал. Через двадцать минут с рюкзаком моим геологическим, с паспортом, конечно, да Риткиным задатком я был на вокзале – и тю-тю на Алтай. Я его хорошо знал, мы золото там находили, съемку делали.

Вот и исчез я. Уже потом, много позже, узнал: Ритка не успокоилась, велела отлупить моих «убивцев» и искать меня почему-то на Камчатке, Сахалине и в Приморье. Ну кому же это охота. Только в кино всегда ищут и, конечно, находят. По жизни все по-другому. Местные передали в Москву. Мол, да, появлялся такой, шифровался все время, пока его в хабаровской тайге тигр не схарчил. Нашли рюкзак, сапог и рукав от телогрейки. Да маляву. Нехорошая. Что в случае смерти вините какую-то Ритку-суку. Маляву уничтожили, а рюкзак, сапог и рукав посылаем заказчице. Мол, поисковые работы закрываем. Пока нас самих тигры не схавали.

* * *

– Ну, может, хватит? Я уже одурел от себя, кстати.

– Нет-нет, Арка, ты как в сериалах – останавливаешься на самом интересном месте. Всего-то седьмой час. Щас возьмем облепихового, и до двадцати трех часов ты в моем распоряжении. Как говорят, кто тебе пьет облепиховый, тот тебя и слушает.

Кстати, небольшое отвлечение. Девчонки-официантки таки на Арку положили глаз. Все ему. Вот что значит женщины. Они сразу чувствуют, кто почем. Видно, я с книжками своими нипочем. А вот Арно!.. Но я не раздражаюсь. Я – слушаю.

– Ну хорошо. Я сказал, подался на Алтай. Что это такое, не мне рассказывать. Просто нужно увидеть Обь, Бию, Катунь – и ты уже навсегда на Алтае. Эти реки колдовские, поверь мне.

Не буду называть поселков. Я их и не очень помню.

Сразу пошел знакомыми тропами, вышел ближе к Катуни и нашел пещеру. Ее знал по своим прежним маршрутам. Залез, какие-то зверьки вылезли и долго на меня ворчали. Может, сурки.

Поверь, я два дня только пил воду из ручья да спал. Просыпался, выглядывал – и снова спать.

Осень – благодатное время. В общем, обустроился. Что нужно обязательно: спички и еще раз спички. Топор и пила. Конечно, ружье. Я его купил в поселке у деда вместе с набором жаканов[10]. Но как-то так случилось, я ни одной зверушки за все, почитай, почти двадцать лет не убил.

А зверь, заметь, ох как все понимает. Поэтому и вились стрепеты без боязни, белки шастали нахально, у меня орехи воровали. Да весь, считай, животный мир Алтая крутился возле моей берложки. И кабарги, и косули, и лоси. Следы «хозяина» видел, но, видно, он со мной встречаться не захотел.

Обустроился и принялся готовиться к зиме. Оставалось немного до декабря – первого снега. Поэтому я торопился, таскал и сушил мхи, лишайники, хвою, траву. Конечно, очаг сделал. Варил незамысловатое и, главное, из местного озерца стал таскать рыбу. Такого хариуса да форели ни один князь земной не едал.

Ах, не представляешь, какое было мне счастье!

Постепенно, как ни странно, стал обрастать народом.

Охотники тропами ходят, свои зимники[11] готовят к соболиной охоте. Конечно, к моей берлоге забредают. Им ох как интересно – все же человек свежий. Да не местный. Да оброс и живет в пещере, даже избушку не поставил. Что-то не то. Непонятно. А коли непонятно – то и загадка. А человек – как обезьяна: любопытен сверх меры. Я же эту меру не удовлетворял. Пил чай, угощал гостя. Он и оставлял обязательно и пачку чая, и махры, и банку тушенки.

Охотники были довольны, что я зверя не брал. Даже для пропитания, уж кабаргу бы мог. Но не стрелял.

Видно, на самом деле, правы бабы местных сел: поселился отшельник. И начали шептаться. Бывший убивец, грехи замаливает. Очень уж много на нем крови… Это все бабы по избам вечерами судачили. Ах, интересно-то как – увидеть отшельника. Да живого, а не со сказок.

Я зиму пока тянул хорошо. Очаг мой камнем обложил, два котелка у меня есть. Ел немного и ходил на свое проточное озеро. Лунку пробил, а к ней рыбка всегда подскачет. Вот тебе и уха на обед, и жареха на ужин.

Смешно, часы потерял. Хорошие были, швейцарские. Река Катунь дань взяла.

Я вообще стал, как понимаю, немного святым. Ни от чего не огорчаюсь. Раз уронил часы в Катунь, значит, ей нужнее. Ну не идиот ли? А где диалектический материализм?

Вот однажды пришли двое. Охотники, из села Прижимки. Еды принесли много. Попросили разрешения ночевать. Да кто откажет-то?

Пьем чай. Конечно, про погоду, что, старики бают, зима будет «чижолая».

Наконец один, видно главный, мне и говорит, так тихо, мирно: «Ты, мил человек, не обижайся. Но по округе…» – это километров двести – триста – «…слух прошел, что ты поселился как отшельник и святой человек. Не держи гнева на нас, но поведай, верно ли, что бабы судачат по вечерам, когда пряжу прядут? Мол, ты возродился в Питирима-отшельника и многое тебе открыто. Нас, скажу честно, особо интересует излечение, ибо докторов и фельдшеров в наших глубях отродясь не бывало. Ежели что, то травки да бабкины наговоры али везти в поселок. Это по Катуни бежать за триста верст, далече однако. Как ты, мил человек, думаешь? Да и как тебя звать? А то неудобно. Вот тут я, охотник, меня зовут Пахом. Мол, вся сила в ём…»

Посмеялись.

«…А мой дружок – сосед, зовут Ефимием. Он из крестьян. Выращивает. Вот с этого мы и живем. Тебя-то как звать-величать?»

Ну, крутить нечего. Я честно сказал, звать Арнольдом. Батюшка был Лазарь.

«Святое имя», – уважительно отметили гости.

«Я вовсе не знахарь, не лечебных дел мастер и просто ушел от мира, – рассказываю. – Мир для меня стал тяжелый».

Я почувствовал, что заговорил уж как реальный отшельник. Не объяснять же местным, что меня заказали.

«Может, ты травник? У нас в травах большая сила заложена. Мы имя и спасаемся. Коли лихоманка или поясницу схватит».

Тут меня дьявол дернул.

«Коли поясница, возьми зверобой да с солодкой. На пол-литра водки – все как рукой сымет».

Говорю, а сам думаю: «Что я несу, что я несу?!»

Но гости мои покивали головами, и улеглись мы спать. Я, как всегда, камень привалил ко входу. Береженого и бог бережет.

С тем утром мужики и ушли. Часы при них были, и утра того было восемь часов. Я их проводил и долго видел, как две фигуры уменьшались в ущелье. Моем, пустынном, по которому бежит очередной ручей. Напоить Катунь.

«Скоро снег пойдет», – подумал я и стал пилить очередной сушняк.

Дров было сколь хошь.

Мне неожиданно на самом деле стало казаться, что я и есть тот самый Питирим, который был кровавым Кудеяром.

Арик вдруг приподнялся и довольно сильным баритоном, даже скорее баритональным басом, пропел:

Жило двенадцать разбойников
Жил Кудеяр-атаман…

* * *

Честно говоря, я забыл, где мы, кто мы и с кем это я. Верно, яркая вспышка этого вульгариса.

Мы сидели молча. Я сквозь разрывы времен рассматривал свою бестолковую жизнь. Арик вспоминал Алтай.

– Ну, зима прошла для меня хорошо, – продолжал он. – Начал ладить избушку. Вот же смешно. Не плотник я, не лесоруб. А все как-то получалось, и избушка почти была к осени готова. Даже сложил камелек, ведь ни плиты, ни труб у меня не было.

Но начались неожиданности. Появились по весне, когда уже пройти по тайге можно, две бабы. Это – впервые, и я прежде всего глянул, все ли в порядке со штанами. Уже после я узнал. Мои два пришельца, как водится на Руси, мне совершенно не поверили. А бабам рассказали расхожую байку про бандита, что отмаливает свои грехи. Да так истово, что Дух святой наделил его способностями врачевать. И тут же приводили пример: я им зверобой с солодкой на ноль пять белого – поясницы как не бывало.

Мужики истово клялись, бабы им с перепугу и от волнения белого наливали. Почему-то после второй объемной рюмки поясница у всех проходила.

Но, слава богу, до меня добираться не менее сорока километров. Да не по ровной тропе. Так что я особо никого и не ждал. Эти две тетки не в счет. Я их попросил чаю сделать да рыбку сварить. Это очень хорошо, когда тебе кто-то готовит. Да вкусно. Да рыба царская.

Ну, бабы осмелели и подъехали ко мне с ахами да охами. Никто им, горемычным, не помогает.

«Мужики все на охоте либо лес сплавляют. А мы, бабы, одни. И у нас с рождением детей плохо. Ты бы дал какой отвар, чтобы мы понесли, уж прости нас, святой отец».

Вот так я стал святым отцом. И совсем обнаглел. Говорю первое, что приходит на память из нашей ботаники за восьмой класс.

«Значит, возьмите маралий корень. Дай его мужику с чаем после баньки и сразу тащи его в постелю». – «И чо, сладится?» – «А это как уж Бог управит».

Ну, бабы ушли – я, конечно, тут же этот весь бред забыл. Но то, что живые души мелькают раз в два-три месяца, – это хорошо.

Неожиданность случилась после появления мужика лет под пятьдесят. Охотника.

Он поздоровался, большой мешок скинул и стал выгружать такое, что я не видывал никогда в нашей дворовой, а затем геологической бродячей жизни. Появились золотые от копчения хариусы, осетрина, навага жареная, лосось копченый и хорошие шматы сала с мясом. Верно, я что-то наделал. Подумал и пощупал – нож был на боку. Но все получилось гораздо лучше, чем я пугался…

(Что на Арнольда совсем непохоже.)

– Мужик объяснил: после визита ко мне двух баб и моего рецепта (уж что я им говорил – и не помню) бабы понесли. А это дар, как водится, от мужей, кои уже и не чаяли такой благодати.

Слава понеслась, понеслась. Называть меня стали Питиримом, и все шептали: «Помоги, старче, помоги, старче, помоги…»

Я точно понял: россиянину в глубинке нужно только простое человеческое сочувствие. Например, если мужику жена тихонько так шепчет: «Какой же ты у меня умница. И умелец. И заботец…» – он и расцветает. Хоть сейчас лети к нему, пчела, да пыльцу собирай.

А ежели как Рита? Тогда беда. Недаром в еврейских книгах написано: «Плохая жена хуже дождя». И я бы пропал, ежели бы не бежал на Алтай. Да в пещеру.

И Арнольд потребовал ликеру. Шел десятый час вечера. Официантки скользили мимо нас.

А мне казалось, что это я, забыв мирскую суету и этот чертов склерозус вульгарис, кипячу в пещере чайник, завариваю травки и ставлю в плошки для охлаждения. И ничего больше не надо, только иногда слышится мне басок: «… Много разбойники пролили крови честных христиан…»

* * *

И последнее.

Арнольд засмеялся и сказал мне шепотком:

– Слушай еще одно сказание Питирима, хо-хо.

Когда не хочешь, тогда все и приходит. Я имею в виду мирскую славу.

Однажды пришла женщина. Из Вяток, это так километров двадцать пять – двадцать семь, не больше. Я же вообще далеко не ходил. Столько оказывается дел и делишек, что не успел оглянуться – уже стемнело.

Короче, пришла женщина. С ружьем, а иначе в тайге страшновато. Сразу попросила чаю и говорит: «Вот у меня какая история, старче. Детей нет, а мне уже скоро сорок. Супруг хороший, и все у нас ладно, но Богу все недосуг, видать, на нас оборотить око свое святое. И травки я пила, и мужа в бане парила, и водки беленькой выпили аж больше ведра. И все мимо. Помоги, старче. Уж я и муж мой рассчитаемся с тобой по-царски».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Правильно «геронтолог». Герпентолог изучает змей. (Здесь и далее – примечания автора.)

Вернуться

2

А на самом деле одна-единственная, но огромное количество лет. И ей, и пребыванию ее в браке со мной. Как она говорит – в каторжном централе. И добавляет: «Шоб ты был нам здоров!»

Вернуться

3

Склерозус вульгарис – склероз обыкновенный.

Вернуться

4

Ли-нон – блинчик с начинкой из банана и клубники. Подается с ванильным соусом и, по желанию, с мороженым.

Вернуться

5

Облепиховый кисель – облепиха, апельсин, корица, гвоздика, кардамон.

Вернуться

6

Гукка – салат из водорослей гукка (Японское море) с кунжутом. «Сяке-маки» – ролл с лососем. «Текка-маки» – ролл с тунцом. «Том Ям» – суп на кокосовом молоке. Советую, когда замерз. Перчик чили тебя пробьет.

Вернуться

7

Пичча нон – выпечка с начинкой.

Вернуться

8

«Дудляш» – салат из печеных баклажанов, перца болгарского, томата и чеснока. «Бахор» – свежая капуста, морковь, чесночное масло.

Вернуться

9

Жена В. И. Ленина.

Вернуться

10

Жакан – пули на крупного зверя.

Вернуться

11

Зимник – зимняя избушка. Охотник по зиме переходит от зимника к зимнику. Где есть всегда полный набор: консервы, конечно – спички, кора березовая, мука, соль. Эй, молодость, где ты?

Вернуться