Александр Ефимов-Хакин
ТАК ХОРОШО МЫ ПЛОХО ЖИЛИ

У прошлого есть запах, вкус и цвет,

Стремление учить, влиять и значить,

И только одного, к несчастью, нет —

Возможности себя переиначить.

И. Губерман

Недавно узнал из интернета, что жизнь людей в 1940-70-х годах, о которой я хочу рассказать, уже занесена в раздел «Московские древности». Забавно для человека из «древностей», который помнит ту жизнь, как будто она проходила вчера, ну пусть позавчера. Память хранит отдельные жизненные картинки, которые, как кусочки смальты, лепят мозаичное панно прожитого мной, семьёй, страной. С годами картинок-воспоминаний, к сожалению, становится всё меньше, но зато это самые значительные, самые впечатляющие.

Предлагаю читателю окунуться в советское прошлое, вспомнить, что-то с юмором, что-то с ностальгией, а что-то с сожалением, осуждением или негодованием. Ведь за ХХ век страна неоднократно попадала в серьёзные перипетии, а народу нашему пришлось пережить так много тяжестей и горестей.

Думаю, не лишне сравнить «век нынешний и век минувший» при сползании ныне в болото лжи, лицемерия, цинизма, вопиющей несправедливости, кричащего неравенства, воровства, нарастания агрессивности людей и полицейского произвола. Страна существует теперь по принципу – «пан или пропал». И в положении «пропал» находятся до 30 % населения. А ведь формально, то есть по Конституции, государство наше называется до сих пор «социальным». В минувшем веке тоже существовала ложь, но то была ложь во благо, как призыв стремиться к иллюзорному светлому будущему. Два раза в год демонстрировали мощь страны и единство партии и народа. И на фоне нынешней взаимной ненависти народа и правящей партии ЕР («Партии жуликов и воров») взаимодействие КПСС и народа теперь кажется неразрывным единством.

Так хорошо мы плохо жили

Люди той эпохи. Какими они были? Совсем другими. Проще, отзывчивей, добрее, совестливей, наивней, доверчивей. И, что самое главное, на фоне нынешней эпохи люди были гораздо честней.

Будучи совсем нетребовательными, люди довольствовались тем, что имели, с детской непосредственностью радовались жизни в её самых элементарных проявлениях типа «прошла зима, настало лето, спасибо партии за это». Получали радость от малого, но мечтали о большом. Запрограммированные на иллюзорный коммунизм, якобы уже столь близкий, они существовали в узких рамках дозволенного, «от сих до сих». Целое поколение, впитав с младенчества эти негласно очерченные границы, не роптало, находясь в них. Да и не желало оттуда выйти. О каких-то «правах человека» никто не мог даже помыслить (Европейская конвенция «О защите прав человека» принята в 1950 году).

Принцип безвозвратно ушедшей эпохи – «прежде думай о Родине, а потом о себе» – вероятно, теперь кажется наивным. Новый принцип – «деньги – превыше всего» даёт людям свободу в исполнении желания или мечты, однако, помимо преодоления экономической стеснённости человека, он нередко ведёт к потере высоконравственных качеств. Политика в рамках этого принципа порождает в итоге вопиющую несправедливость. Познав режим государства, в основе которого заложено такое кредо, значительная часть нашего общества, судя по опросам, опять хотела бы в ту ушедшую эпоху.

Появилась ностальгия по тем простым и вечным ценностям, с которыми жили и в которые верили наши соотечественники. Однако непререкаемое убеждение той эпохи – «человек для государства» (а не наоборот) для меня абсолютно неприемлемо, так как оно не признает личности, для него человек – песчинка, понукаемое существо.

Однозначного ответа, где лучше, дать не могу: и там, и тут свои плюсы и минусы.

Надеюсь, что пожилым будет интересно вспомнить ту эпоху, а молодым узнать и сравнить «век нынешний и век минувший».

О жизни москвичей того времени

Я помню керосиновую Русь,
Во всех домах гудели керогазы,
Как трудно б ни жилось, я доказать берусь
В помине не было, как ныне, безобразий.
У самовара с грудой пирогов
Мечтали о далёком и красивом,
Не осуждали внутренних «врагов»,
Да, было дело, «пахло керосином».
Воспоминанья нам не повредят,
Мы дружно в ногу шли к заветной цели,
И карточки, и жизнь в очередях,
А веселиться всё-таки умели¹.

Жизнь москвичей проходила по-разному. Большинство из них как до, так и после войны жили небогато в коммунальных квартирах. В довоенный период был распространён туберкулёз. Досаждали паразитические насекомые – клопы, реже вши, блохи. Мебель у большинства – деревянная: никаких ДСП ещё нет. А дерево по вкусу древесному жучку. Источенные им участки выглядели как множество черных точек. Это и были входные дырки в извилистые норки жучков. Поэтому при передвижке мебели подчас от неё могли отвалиться куски с древесной трухой.

В особо влажных помещениях плодились мокрицы, тёплые подвалы облюбовали блохи, а клопы водились вместе с людьми на всех жилых этажах. Почему жильцы кардинально не боролись со всей этой живностью? Вероятно, за отсутствием химикатов, и в силу привычки. А привычка, как известно, вторая натура.

Нередко первые этажи домов старой постройки находились на уровне земли или чуть выше. Моя семья жила на первом этаже, в «ключной» 20 квадратных метров комнате бывшей гостиницы «Било», что в центре Москвы². Несмотря на то, что под нами располагалась котельная, в комнате всегда было холодно. Как во многих домах, благодаря старой конструкции отопления горячая вода доставлялась на верхний третий этаж, а затем уже, остывая, опускалась на первый. А раз первый этаж, и тем более над нежилым помещением, то наши постоянные гости – мыши. Мама рассказывала, как однажды заметила крысу около моей коляски, и это побудило отца найти и заделать дыру в стене за батареей в труднодоступном месте. К мышам относились более снисходительно, хотя у нас, как и у других жильцов, стояли мышеловки.

Коммунальные квартиры – это обычно множество комнат по длинному коридору в бывших дореволюционных дешёвых гостиницах, где, вспомните Высоцкого, «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». А это значит, что в комнате у каждой семьи в укромном месте – «ночная ваза».

В жилье теснота и скученность. Есть семьи, где 4–5 человек ютятся в комнатке 10–15 кв. м. В таких условиях столы (конечно, раздвижные) или большие старинные сундуки на ночь превращаются в постель. Жизнь в подвалах и полуподвалах – обычное явление. На протяжении всего светового дня потолок там тёмный, и, если не включать свет в подвале, то по полу, как живые, движутся тёмные пятна. Это тени от людей, проходящих наверху по тротуару.

Одна такая семья, тоже из 5 человек, возвратилась из эвакуации в 1946 году, как говорится, «к разбитому корыту». Комната, в которой жили до войны, была занята сестрой жены Молотова. Семья получила полуподвальное помещение – бывший склад – с условием, что самостоятельно сделает ремонт и выведет мышей и крыс. Никаких удобств в полуподвале не было, за водой – к соседям на первый этаж. Но самой большой проблемой стал туалет. Приходилось ходить – теперь это кажется диким и невообразимым! – в общественный туалет на Колхозной (ныне Сухаревской) площади. Каждый из этой семьи мечтал об условиях,

Когда там очереди нет,
Вхожу я в общий туалет.
А, ежели приспичила нужда,
Чтоб не мешали мне никто и никогда.

Мечты этой семьи сбылись лишь в 1955 году в новой квартире.

* * *

Фото 1. Послевоенное детство

А как жили дети в последние военные и первые послевоенные годы? Период войны наложил свой отпечаток. В играх детей было больше не крикливой резвости и смеха, а молчания и какой-то взрослой, серьёзной сосредоточенности. В основном они были предоставлены самим себе, потому что далеко не каждая семья располагала возможностью кому-то присмотреть за ними. Однако, отсутствие опеки приносило свою пользу. Дети быстро взрослели, становились самостоятельными.

Несколько лет моих детских игр прошли у приятеля в подвальном помещении, где жила его многодетная семья. Так привычно было играть на бетонном полу в душной комнате без окон с низким потолком. В туалет поднимались на первый этаж, где существовали три фанерные кабинки. Изредка там с потолка случались протечки водопроводной воды (к счастью, не канализационной!) с верхнего этажа, и жильцы вынуждены были пользоваться зонтами. А как выглядел наш туалет во время праздничных демонстраций при отсутствии в округе туалетов!

Другой приятель обитал с матерью в комнатке, отгороженной деревянной стеной от большого холла, где прежде располагался гардероб гостиницы. Эта каморка метров в 10–12 с кафельным полом и частично с наклонным потолком (под лестницей) служила пристанищем для двух человек в течение 14 лет до сноса дома в 1962 г.

Семья третьего располагалась в трёх маленьких комнатках, из которых только в одной было окно, выходившее в подворотню. В комнатах почти всегда горел свет, чувствовалась сырость, а летом, ожидая темноты, на стенах сидели комары.

И жизнь даже в таких условиях не была чем-то из ряда вон выходящим. Москвичи 50-х годов не претендовали на лучшее, не ходили по инстанциям, не обращались к депутатам – их почему-то никто не знал, никогда не роптали на правительство. Однако люди надеялись на улучшения, и надежда заметно осуществлялась.

Конечно, существовали семьи, живущие и в других условиях. Дома дореволюционной постройки, коих было значительное количество, отличались размерами лестничных клеток и комфортностью квартир. Пространные комнаты с высокими потолками, с паркетными полами, с большими окнами и толстыми наружными стенами. Интерьер комнат, мебель и убранство не похожи на нынешние.

На кровати горка разноразмерных подушек с затейливой накидкой на них и ковёр или гобелен на стене. На этажерках, полках разнообразные вышивки гладью, болгарским крестом или дырчатые матерчатые салфетки, почему-то называемые «ришелье», на стене радио в виде черной картонной тарелки. По потолку и стенам тянется косичка электропроводки на роликах и в центре комнаты обычно шёлковый абажур с бахромой (люстр ещё нет), направляющий поток света вниз, поэтому под абажуром почти всегда находится стол со скатертью и нередко так называемые венские стулья.

Фото 2. Интерьер жилой комнаты 1950-х годов ⁴

Например, у семьи моего одноклассника была комната в старинном доме с потолком высотой 4 м. Это обстоятельство позволило соорудить угловую антресоль, где устроили спальню. Под потолком посреди комнаты натянули шнуры для сушки белья. Помню, как мать приятеля вешала и снимала белье с помощью длинного шеста, а сын шутил:

– Мам, ты прям как дядя Вася голубей гоняешь.

А голубей москвичи действительно любили, во многих дворах сооружали голубятни. Помните фильм «Прощайте, голуби»? Во время Всемирного молодёжного фестиваля, когда эмблемой служил голубь мира, в местах скопления голубей специально продавали корм. Желающие покупали стопку корма и бросали птицам, которые иногда клевали прямо с ладони.

* * *

Ещё до войны начало воплощаться в жизнь решение правительства о строительстве Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Был брошен клич, чтобы передовые рабочие, в основном победители соцсоревнований, съезжались со всего Союза. Двадцать пять тысяч приехавших начали работу по засыпке останкинских болот и посадке деревьев. Участки под строительство павильонов размечали землемеры лентами и колышками. Все работы выполнялись вручную, кроме подвоза на грузовиках грунта и саженцев деревьев, комли которых с землёй весом до двух тонн сгружались на толстые доски, обмазанные глиной и политые водой. По ним тащили или кантовали к заранее выкопанной яме. И никакой механизации!

Жили рабочие в бараках и палатках все вместе по 14 кроватей в ряд, тумба – одна на двоих, туалет снаружи. Столовые – в отдельных бараках. На длинных дощатых столах обдирный хлеб, ячневая каша, кисель, растворяемый из плиток. «Ешь – не хочу!»

День начинался с политинформации или планёрки. Нормировщик отслеживал выполнение норм и общую выработку. На собрании регулярно оглашались процент выполнения и занимаемое бригадой место. На мизерную зарплату тогда не обращали никакого внимания, работа выполнялась на огромном энтузиазме молодёжи, общем оптимистическом настрое на цель, за результатами достижения которой следила вся страна. По вечерам сходились на танцы под гармонь или в песенный коллектив. Перед сном обязательный обход всех бараков начальником участка и представителем НКВД. Им рабочие задавали вопросы и высказывали пожелания.

Вероятно, для большей торжественности километров за пять до ВСХВ в начале 1-й Мещанской улицы (проспект Мира) были сооружены две колонны с фонарями и надписью «1939. Всесоюзная сельскохозяйственная выставка».

Фото 3. Колонна в начале пр. Мира с надписью и фонарем

И вот, наконец, открытие ВСХВ 1 августа 1939 года – событие, отражённое даже в кинофильмах. К нему неподалёку от главного (прежнего) входа смонтировали возвращённую с Всемирной выставки (Экспо-37) скульптуру В. Мухиной «Рабочий и колхозница», но возведённую на пьедестале в три раза ниже, чем в Берлине (как возмущалась автор, «на пенёк поставили»).

В 1941 году выставка проработала только месяц. В дни войны она служила площадкой для зенитных батарей, защищающих Москву.

После войны ВСХВ открылась в 1954 году, тогда я впервые побывал на ней. Даже для нас, москвичей, живших всё-таки немного лучше, чем в провинции, ВСХВ оказалась островком другой жизни – жизни яркой, эффектной, идиллически изобильной продуктами и товарами, островком яркого света, красоты и чистоты. В то время павильоны выставки, их внешний вид отображали собой архитектуру Союзных республик. Экспонатами служила продукция, производимая в каждой из них. Остались в памяти натёртые до блеска фрукты и овощи огромных размеров, вероятно, отобранные по их идеальной форме и расцветке. Они были разложены горами на полу прямо у ног экскурсантов. Белое освещение от новых для того времени ламп дневного света и необыкновенная для русского человека и даже для москвича ухоженность и чистота – всё это оставляло впечатление праздника и нежелание возвращаться домой в полутёмный (с одиночными лампами накаливания на проводах) город с обшарпанными со времени войны фасадами домов.

* * *

Всем известно, что в годы войны на тяжёлой мужской заводской работе трудились подростки, а проще говоря, мальчишки. Один из таких поступил на завод АРЕМЗ. Его работа заключалась в испытании коробок скоростей трёхтонных грузовиков. Испытав очередную тяжёлую металлическую коробку, он отбраковывал негодную с помощью ручного подъёмника. Помимо этого, в обязанности входило большой болванкой забить вал в подшипник и шпонку в вал. Коробки подавались по рельсам, и мальчишке при его невысоком росте приходилось подставлять под ноги деревянный брус. За свою трудоёмкую и ответственную работу он обеспечивался продуктовой карточкой высшей категории. Однако, как-то случилось, что за два опоздания на 5-10 минут парнишку прилюдно судили в кинотеатре «Родина», что на Семёновской площади, и постановили давать в течение полугода продуктовую карточку второй категории и удерживать четверть от зарплаты. А мальчишке-

то только 14,5 лет, но поблажек не было.

Рядом с ним трудились сироты, вывезенные из блокадного Ленинграда, в большинстве своём серьёзно больные. Так, 18-летнего Серёжу шатало от слабости, но других мужчин просто не было. Получив свой хлеб, Серёжа съедал его в первой половине дня. Заметив это, начальник цеха поставил его на бесплатные обеды, но тот по-прежнему был всегда голоден, еле таскал ноги и вскоре умер.

В течение нескольких послевоенных лет на ремонтно-

строительных работах в Москве можно было встретить пленных немцев. Проходя мимо, я обращал внимание на их радушные взгляды. Некоторые улыбались, вероятно, вспомнив своего такого же белобрысого сына.

И ушёл сорок шестой, голодный, муторный,
Он от горя, слёз людских ослеп.
Голос Левитана в репродукторе
«Об отмене карточек на хлеб»¹.

В 1947 году отменили карточки, и прошло снижение цен, однако к покупательскому буму это не привело, так как произошла и девальвация – значительное понижение курса рубля. Оно затронуло в основном зажиточных. На жизни народа отразилось повышение налогов и введение госзаймов, называемых «добровольными», а в действительности обязательными минимум на месячную зарплату. Довоенные займы тоже конвертировались. Невысокий уровень жизни ещё более понизился. У народа осталось впечатление, что его «надули». Стремясь «выкрутиться» из тяжёлого положения, люди стали «ловчить», что приводило к уголовным наказаниям за «попытки подрыва денежной реформы».

На витринах центральных магазинов появились новые продукты, в частности эмалированные бадьи с черной икрой: зернистой, ястычной и паюсной. Магазины-гастрономы, такие как «Елисеевский», магазины на Арбате, Кузнецком мосту, в Петровском пассаже и другие, отличались богатством и даже помпезностью убранства: высокие потолки, огромные витиеватые люстры, зеркала и картины на стенах. Угловые стеклянные прилавки, горы консервных банок с крабами, красной и черной икрой. А как красиво и аккуратно выложены конфеты на вазах, банки консервов, мучная выпечка!

Фото 4. Витрина магазина на ул. Горького. 1947 г., Москва ⁵

Событием стала уличная продажа мороженого из белого нагрудного ящика, висевшего на шее продавщицы. Они обычно расхаживали по паркам, рынкам, электричкам. Холод поддерживался «сухим льдом» – углекислотой. Помню, как впервые мне купил отец мороженое: продавщица разрезала пачку пополам и затем ещё пополам – целая стоила слишком дорого. Как-то раз мальчишкой, почти прильнув к прилавку, я долго разглядывал витрину с пирожными, заворожённый их разнообразием, красотой и количеством.

Спустя год все это якобы изобилие продуктов оказалось показухой центральных магазинов. Эйфория быстро прошла из-за засухи 1946-47-х годов. Возник дефицит основных продуктов: муки, круп, сахара. Даже за хлебом люди выстаивали очереди с раннего утра. Снижение цен оказалось бесполезным, так как в стране товаров было немного (дефицит).

Фото 5. Гастроном № 2. 1947 г., Москва, Арбат.

«Широкий» ассортимент того времени ⁶

Особенно трудно жилось в провинции. По всей стране, как и в Подмосковье, мальчишки часто ходили по железнодорожному полотну собирать выпавший из вагонов уголь, чтобы затем обменять его на хлеб. И, голод не тётка, – приходилось и подворовывать. Например, исподтишка скидывать подмороженную картошку или свёклу с открытых платформ невзначай остановившихся товарных поездов. Конечно, гонялась вооружённая охрана, но до стрельбы обычно не доходило. Со времени войны у людей ещё не исчезла черта сострадательности. Сброшенная картошка или свёкла размораживалась в костре и чуть подпекалась, пока мальчишки изготавливали самодельные ножи. Для этого найденную на полотне проволоку клали на рельсы, чтобы расплющилась под колёсами проходящего поезда. Ножами очищали корнеплоды, резали и почти сырыми с удовольствием клали в рот под занимательные мальчишечьи байки.

Сегодня, наверное, удивит и то, что мука продавалась только два раза в год к праздникам по 3 кг в «одни руки». Чтобы получить её, надо было отстоять в очереди несколько часов. Но каким вкусным казалось всё испечённое из этой муки:

Помню, как все радовались очень:
Цены твёрдые, пускай лимит пока.
Помню, мы выстаивали очередь
С бабушкой весь день. Но есть мука! ¹

Именно, стоя в длинных уличных очередях, бросалось в глаза однообразие цветовой гаммы одежды москвичей. Люди в неброских одеяниях, почему-то преимущественно серо-чёрных цветов, в платках, валенках, галошах. И конечно, с номерами, написанными химическим карандашом на ладонях. Нередко какой-либо активист затевал перекличку, старые номера переписывались на новые, и, если ты отсутствовал в этот момент, значит, «проворонил» очередь. Однако, никто не возмущался, режим давно подавил в людях возможность иметь собственное суждение и чему-либо возмущаться. Очередь двигалась медленно и молчаливо. Люди лишь изредка перебрасывались словами.

За любым продуктом в магазине нужно было выстоять две очереди. Первая – в кассу. Кассовые аппараты были дореволюционными, большущими, механическими (фото 6), в которых при вращении рукояти кассиром слышалось, как внутри приходят в зацепление и передвигаются множество штырьков (как в арифмометре «Феликс»).

Фото 6

Вторая очередь – к продавцу. Чеки выбивали на определенный вес, поэтому продавец скрупулезно, с довесками, отвешивал требуемые 100, 200 или 300 г. Много не брали – холодильников не было. При покупке сыра или колбасы продавец спрашивал: «Вам порезать?» – и при согласии покупателя аккуратно длинным ножом нарезал покупку тонкими пластинами. Представляете, сколько надо выстоять очередей и затратить времени, если покупаешь продукты в разных отделах, например, молоко, мясо, хлеб и фрукты.

Фото 7. Очереди за мукой были раза в три длиннее

Магазинов и даже продовольственных было крайне мало (партия считала, что люди должны работать на заводах и в колхозах, а не быть торгашами), что вело к длинным очередям.

Полвечера – за покупками, полвечера – у плиты. И работали шесть дней в неделю, и по восемь часов, плюс время в дороге на работу и обратно. Хорошо, что телевизоров ещё не было. А то как бы?

Интересно, что бутылки с вином или водкой продавцы непременно оборачивали (не заворачивали!) листом бумаги. Зачем? Не знаю! То ли для приличия «не подумали бы, что пьяница несёт», то ли чтобы из руки не выскользнула.

За исключением плиток шоколада, дорогих шоколадных конфет и ещё небольшого количества видов, все продукты продавались на развес. Вручную продавец заворачивал бумажный кулёк (конический пакет), в него насыпались крупы, конфеты, печенье и всё остальное. Молоко в 40-х годах тоже продавалось на розлив. Продавщица стояла перед большим бидоном литров на 50 и цилиндрическим литровым половником из своего бидона переливала молоко в бидончики покупателей. Позже молоко, кефир, ацидофилин стали продавать в бутылках с широким горлышком, причем за отсутствием фольги наверху горлышка существовал уступчик, на котором лежала картонная крышка.

Пиво в те же годы продавалось в пивных «забегаловках», причем продавец дожидался пока в кружке осядет пена. В розлив продавались и соки. Ни у кого не возникало мыслей, что кто-то, где-то, что-то разбавит. Мошенничество и воровство в торговой сети изредка возникало, однако, в отличие от нынешнего времени, в небольших масштабах и тщательно скрывалось. Пойманные на махинациях наказывались по суду, о чем сообщалось в печати.

В 1950-е годы зажиточные москвичи, гурманы молочных продуктов пользовались услугой селян по доставке почти парного молока прямо до дверей своей квартиры.

Фото 8. Селяне на улицах Москвы

Интересен был метод продажи развесного сливочного масла. Поставлялось оно в продмаги огромными кубами (см 50×50×50) в пергаментной бумаге. Продавец, развернув её, на виду у покупателей тщательно соскабливал длинным ножом поверхностный, якобы уже не свежий, слой масла с каждой стороны куба и удалял его. Даты выработки и сроки реализации продуктов, даже молочных, никто не указывал и не спрашивал. В сроках не было необходимости, так как производство и потребление было поточным, ничего не залеживалось, во всем был дефицит. Но никакая химия не добавлялась в продукты (незабываемый запах варёных колбас!). По стране жёстко действовали ГОСТы.

«А как же полиэтиленовые пакеты и сумки?» – удивитесь вы. Пакеты были бумажные, а распространённым видом сумок служили «авоськи» – сетки из тонких шнуров. Удобно, положил в карман и идёшь по делам. Удивляет название? Дело в том, что при повальном дефиците нужную вещь можно было приобрести только по принципу «Авось что-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь и попадётся».

А сами полиэтиленовые пакеты появились в 70-е годы и поначалу стоили как несколько коробок спичек. Поэтому нередко в семьях их опять пускали в оборот; мыли и сушили.

Такие товары, как махорка, трепанги, крабы, сахарин, разливное суфле⁷, колотый сахар или сахар головками, теперь не известны. Майонез, кетчуп, апельсины и бананы, наоборот, в то время только начали появляться, а мандарины получали только дети в новогодних подарках.

Фото 9

С передвижных тележек и из автоматов можно было купить стакан газированной воды без сиропа за 1 коп. (негазированной не было) или с любым из трех разных сиропов – за 3 коп. Натуральных! Сейчас даже трудно поверить, что пили сырую воду прямо из водопровода. Помимо воды на видных местах в магазинах и метро, где не создавались помехи проходу пассажиров, торговали соками: яблочным, томатным и апельсиновым. Пили из общих стеклянных гранёных стаканов, которые ополаскивал продавец. Подцепить болезнь? – Такой мысли ни у кого не возникало (фото 9).

Несколько слов о другой торговле. Высшая партийная номенклатура обслуживалась в закрытых магазинах, которые санкционировал ещё Ленин. А вот низшая чиновная братия и те граждане, кто по знакомству, а кто по принципу «я тебе – ты мне» заходили в магазины с «чёрного хода». Торговля импортными товарами в основном сосредотачивалась в магазинах «Берёзка», в которых тот, кто поработал за границей, мог обзавестись «эксклюзивом», но не любым. Даже здесь существовала градация по строю государства, в котором работал. Товары капстран котировались, конечно, гораздо выше.

Интересен тогдашний жаргон. Одна сторона товар «выкидывала или выбрасывала» (то бишь продавала), а другая – брала или доставала (то бишь покупала). Ещё существовали прежде часто употребляемые слова: «справить», то есть что-нибудь пошить (изготовить) на заказ к знаменательному дню и «разжиться», то есть приобрести то, чего у большинства не было, разбогатеть.

Об общепите. В столовых обслуживали официанты, столы накрыты настоящими льняными белыми скатертями, и в центре каждого – тарелка с бесплатным хлебом (такой порядок существовал до неурожайного 1963 г.). Помню, цыгане сполна пользовались этим. Помимо столовых существовали «забегаловки» (рюмочные по-нынешнему), куда можно было забежать после работы и «пропустить» стопку-другую. Нормой для большинства мужиков считалось «сто грамм и кружка пива».

А как было с питанием вообще? Что люди ели, какую пищу готовили в семье сами, а какую покупали? С военного времени пища, как и еда, стали носить сакральный характер. Неурожайный 1946 и трудные последующие годы вынуждали не оставлять без внимания заботы о пище. Постоянно приходилось на чём-то выгадывать, что-то где-то доставать, кому-то посылать, откуда-то привозить. Горожане в те годы получали наделы земли под огород, в основном под картошку. Осенью её привозили в свою городскую комнату. А где хранить? Кто где изловчится. Но чаще под столом! Сбивали четыре ножки стола фанерой с проёмом наверху – вот и ящик готов. В продмагах – неширокий выбор продуктов, однако качество их, запах и вкус всегда отличные, ведь продукты натуральные по строго соблюдаемым ГОСТам, без каких-либо добавок. Иностранцы зачастую приезжали за нашими сырами, зная их высокое качество и дешевизну.

* * *

В конце 1950-х годов начало ослабевать военное и репрессивное напряжение. Москвичи становились более открытыми и общительными. Соседки обменивались новостями обычно на кухнях, где стояли несколько 4-хконфорочных газовых плит на весь коммунальный этаж. Благодаря этому домА жили единым организмом. Жильцы знали всех и обо всем, происходящем в доме. Газом снабдили Москву в 1951 году, вот было радости! До газовых плит каждая семья имела столик с керосинкой для приготовления пищи, позже – с примусом или керогазом. В военные годы использовались русские печи.

В убогих комнатушках коммуналок стали собираться застолья. В ожидании гостей пекли пироги. Для выпечки пользовалось успехом так называемое «чудо» – мелкая широкая алюминиевая кастрюля с цилиндрическим отверстием в центре. На столе – обязательно водка – «белая головка» (цвет сургуча упаковки) и какое-либо из наших советских вин: кинзмараули, алабашлы, саперави или гурджуани. О салате «Оливье» ещё никто не знал. «Гвоздём программы» была треска под маринадом, а также традиционные: винегрет, жареная картошка и селёдка, но не «под шубой», а просто с луком кружочками и маслом, колбаса и икра.

Особенно приятно вспомнить тёплые, почти семейные взаимоотношения между соседями, особенно женщинами. Заходили друг к другу по любому поводу: советовались, занимали деньги, обращались по мелочам:

– Клаша, масло у меня кончилось, вот полей, пожалуйста, в селёдку.

или

– Гала, дай луковичку (спички), купить забыла.

Пользовался успехом «чайный гриб» – напиток, настаиваемый в 3-хлитровых банках. Зимой при дефиците овощей и фруктов нередко проращивалась луковица с целью получить зелёные ростки.

Фото 10. Ф. Кубарев. УТРО. 1957 г.

Появился телевизор КВН-49 с большой «линзой», в которую заливалась дистиллированная вода. Часто приобретение его случалось лишь в одной из нескольких семей коммунальной квартиры – самой зажиточной. А остальные, заранее спросив разрешение, со своими стульями тихо стекались на просмотр какого-либо желанного фильма.

Ну, а в обстановке застолья, нередко устраиваемого и такого радостного в те времена, как не спеть в хорошей компании всеми любимые до и послевоенные песни. Жизнь стала приходить в норму, если таковой считать однообразную жизнь с каждодневными заботами о хлебе насущном.

А как мылись и обстирывались? Стиральные машины, как пятиэтажки и холодильники, на потоке производства ещё не стояли. Подавляющее большинство москвичей мылось в банях, причём в 1940-е годы женщины, приходили со своими тазами (в качестве шаек). Представляете, молчаливая очередь человек в 20–30 закутанных в платки женщин с тазами?

Посещение бани проходило нечасто, 2–4 раза в месяц. В основном по воскресениям, так как люди работали по 8 часов в день, включая субботу. Уходило на баню 4–5 часов, чтобы добраться туда и обратно, выстоять очередь, раздеться, одеться, найти 1–2 незанятые шайки и помыться. При входе в баню семья делилась на две очереди – в мужское и женское отделения, причём могло быть и по две очереди в каждом отделении. В одной те, кто претендовал на получение крошечного (на один раз) кусочка коричневого мыла, в другой те, кто пришёл со своим «помывочным» припасом. Время от времени слышался голос банщицы:

– Один без мыла, пройдите.

Забавно? Зато дёшево. Очереди? Ну, а как без них? Они были всегда и везде, это наше родное и только советское, как говорили приехавшие из-за границы.

Стиркой семейного белья обычно занимались на кухне, благо в коммунальных квартирах она была большой. Стирали вручную на гофрированной доске в корыте, белое белье кипятили в баках-выварках. Однако работающие женщины чаще всего постельное белье сдавали в прачечную. Это было недорого. А если уж ты совсем экономный, сдавай белье на стирку в так называемую «сетку», а суши и гладь самостоятельно дома. Сдаваемое «в сетку» белье загружалось в одну или две большие сетчатые сумки, поверху завязываемые на узел. Такое белье в машинах стиралось и отжималось скопом. Из сетки клиент получал белье ещё влажным. Но всегда и везде очереди: и при сдаче белья, и при получении (на час-полтора).

Помню случай, как соседка вынесла в баке стираное ею бельё, чтобы развесить во дворе. Тут вспомнила, «нужно поставить суп на плиту, к приходу мужа как раз поспеет». Вернулась домой, помыла мясо, поставила вариться. Вышла, а бака уж «след простыл». Или ещё. Тогда за дверью на выходе из комнаты в коридор у многих жильцов стояли какие-нибудь ящики для грязного белья. В коммунальных домах, коих по Москве было великое множество, поэтажных или предкоридорных дверей не существовало вовсе, а на дверях при входе в подъезд никаких запоров не было. Поэтому, если пропадало грязное бельё из чьего-либо ящика, ни у кого не вызывало сомнения, что какой-то воришка зашёл с улицы. Ведь какая лафа! Заходи в любой дом на любой этаж. Мелкое воровство случалось часто.

Химчистка была всем по карману. Одежда стоила дорого, поэтому в ателье существовал такой вид работ, как перелицовка. Дорогую одежду, например пальто, распарывали и заново перешивали чистой, изнаночной стороной ткани налицо. Или, стремясь использовать дорогую ткань, костюм отца перешивали под худобу выросшего сына.

Уже в 1950-е годы москвичи стали обращать внимание на свой внешний вид, несмотря на то, что лёгкая промышленность в Союзе всегда находилась в худшем финансовом положении по сравнению с тяжёлой. На случай дождливой и осенне-весенней погоды у женщин появились боты: резиновая, по щиколотку высокая обувь, с углублением под каблук средней высоты. Однако это уже новый женский изыск, до этого все носили для защиты обуви от непогоды привычные галоши, и никто не роптал.

Фото 11. Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, 1957 г.

Москвичи приветствуют иностранцев (обратите внимание на крыши)

Значительно встряхнул людей и особенно молодёжь фестиваль 1957 г., который прямо-таки шокировал москвичей внешним видом гостей и раскованной, непринуждённой манерой их поведения. Он приоткрыл завесу другой жизни, более яркой, содержательной, более обеспеченной, необычной. Закомплексованный советский человек, живущий в рамках «от сих до сих», начал расставаться со своими советскими канонами в одежде и мешковатым ширпотребом.

Бывшие в ходу ещё с дореволюционных времён такие ткани, как габардин, коверкот, драп, кримплен, велюр, креп-жоржет, плющ, пан-бархат, постепенно стали вытесняться новыми. В начале 1960-х появился лавсан с необычной расшифровкой – «ЛАборатория Высокомолекулярных Соединений Академии Наук». Его нити стали добавлять в существующие ткани с целью улучшения их свойств. Появился штапель, кримплен и нейлон – немнущиеся, практичные, удобные при стирке ткани. Они сразу пробрели популярность. Прежние, широко распространённые (льняные, хлопковые и др.) ткани сразу стали считаться немодными и устаревшими.

Огромные очереди выстраивались за эпизодически появляющимися мужскими, импортными, ослепительно белыми нейлоновыми сорочками, за плащами из ткани «болонья», за лёгкими осенними пальто из ткани «джерси». У молодых мужчин вошли в моду пиджаки с широкими плечами, узкие недлинные брюки и сорочки навыпуск. Их особый стиль в одежде, обуви и причёске назывался «стиляжьим» и подвергался критике вплоть до остракизма. Например, меня не допускали до республиканских соревнований, пока не сбрею свою «шотландскую» бородку.

У женщин стали модными невиданные доселе головные уборы, чуть прикрывающие голову «таблетки», особые береты и «менингитки» – маленькие шляпки по форме головы, закрепляемые за уши (фото 12). Их небольшие размеры (на макушке) и дали название, мол, не носи в холод – менингит схватишь.

Фото 12

В начале 1960-х в ходу у молодых девушек стала излюбленной короткая юбка на кринолине. Иначе говоря, под юбку для придания ей колоколообразной формы надевалась другая юбка из более твёрдой ткани или объёмная конструкция из тонкой жёсткой проволоки. В такой юбке эпизодически форсила и наша сотрудница на работе. Это воспринималось вполне естественно, но, конечно, не в тесноте транспорта тех лет.

В 1970-е годы в мужской моде появилась приталенность и силуэт плотно обтягивающих брюк в области ягодиц, то есть осуществилось желание молодых мужчин продемонстрировать соответствие своей фигуры идеальным пропорциям классики (отсутствие живота, наличие узкого таза и широких плеч) с помощью обтягивающей туловище водолазки. Книзу брюки расширялись в клёш.

Вкратце о нашей бесплатной медицине, в частности о стоматологии. У меня на всю жизнь осталось впечатление о посещении приехавшего в школу зубного врача как раз в день моего рождения.

– Прежде чем запломбировать зуб, нужно ликвидировать нерв, а затем почистить канал, – наставлял врач, как будто гипнотизируя, чтобы успокоить меня перед процессом.

Чистил, то есть сверлил зуб, с помощью «аппарата», состоящего из двух трубок диаметром 1,5–2 см, расположенных буквой «Г». На конце горизонтальной трубки с коротким гибким патрубком смонтирован сверлильный наконечник, а под вертикальной стойкой внизу расположена педаль. Таким образом поступательное движение педали под ногой врача трансформировалось во вращательное на наконечник для сверления зуба.

Но дальше – больше! Чтобы вырвать нерв, врач вставляет иглу с винтовой нарезкой в зуб, пальцами её вращает и дёргает. И так несколько раз, приговаривая:

– «Ну потерпи, ведь ты хотел, чтобы я вырвал нерв подчистую».

И все это без анестезии! Представляете, качество работы при такой «аппаратуре» и состояние вспотевших от напряжения участников: пациента и врача – «многостаночника».

И ещё. Лекарства стоили баснословно дёшево, вероятно потому, что не поставлялись импортные.

Теперь о вывесках на магазинах. Прежде всего о не существующих ныне. Например, «Керосин». Под ними находились отдельные, почему-то всегда убогие магазинчики-лавки с очень скудным освещением специфическим ассортиментом товаров, называемых москательными (клеи, краски, непищевые масла и др.), и особым, не скажу, что неприятным запахом – запахом керосина.

Существовали магазины под вывесками «Яйцо-птица», «Фрукты-овощи», «Соленья-коренья» и др.

Все парфюмерные магазины торговали под вывеской «ТЭЖЭ» (эта аббревиатура расшифровывается банально – «Трест Жир-кость»). Помните у Высоцкого:

Но был у неё продавец из ТЭЖЭ.
Его звали Голубев Слава.
Он эти духи подарил ей уже,
Ему улыбалась шалава*⁸.

Фотоаппарат являлся вещью довольно дорогой, его имели немногие, а фотоснимок на память хотели все. Однако для большинства решать задачу со многими неизвестными было хлопотно и утомительно. Ведь чтобы сделать хороший снимок, фотограф должен был по собственному опыту увязать светочувствительность плёнки, диафрагму, выдержку, расстояние до объекта и композицию кадра при съёмке и повторить те же операции при печатании снимков. И это, не учитывая этапы проявления и фиксации плёнки, а затем фотобумаги.

Но, главной проблемой в фотопроцессе являлось отсутствие тёмного помещения. При существовании семьи на стеснённой жилплощади очень трудно было решить задачу как, когда и где устроить темноту для фотопечати в домашних условиях.

Поэтому работы по обработке фотоплёнки и производству снимков зачастую возлагались на фотомастерские под вывеской «Фототехника». Помимо этого, существовали фотоателье и фотосалоны, где делали высокохудожественные и даже постановочные снимки детей и всей семьи. Портретные фото ретушировали мастера вручную, что сейчас исполняет Photoshop.

Москва середины прошлого века

Это другой город, в другой стране, с другими горожанами. Уверен, что нынешнему молодому поколению даже трудно представить те времена, ту Москву, тех москвичей с их совсем иными интересами, заботами, радостями, чаяниями, взаимоотношениями. Все до неузнаваемости изменилось с тех пор.

В отличие от Санкт Петербурга, с его регулярной застройкой, Москва – исторически сложившийся, стихийно застраиваемый город «на семи холмах», где множество узких, извилистых улочек со спусками и подъёмами. И, как большинство старых городов, она имеет радиально-кольцевую застройку: сначала в пределах Кремля, затем Китай-города, Бульварного, Садового колец и, наконец, кольца Застав ХVIII–XIX веков. Все это придавало Москве живописность, в отличие от графического Санкт-Петербурга.

В 1920-30-е годы мир захватило новое архитектурное поветрие – строительство города-сада. Одним из идеологов направления был французский архитектор Ле-Корбюзье. Он предложил свой проект новой Москвы, где наметил снести весь город за исключением Кремля. Затее его, к счастью, не суждено было сбыться. Москва удовлетворилась лишь одним его творением (Центросоюза, теперь Росстат) на Мясницкой улице, но, пожалуй, одним из лучших зданий современной архитектуры в Москве (первый этаж здания перестроен).

Москва конца 1940-х – начала 1950-х годов – город значительно меньший, чем сейчас, и по территории, и по количеству жителей.

Это спокойный и малоэтажный город. Общий уклад жизни, вероятно, сохранился ещё с начала ХХ века.

Фото 13. Старое и новое

Наряду с широкими площадями и монументальными зданиями конструктивизма 1920-х годов разбросаны живописные доминанты кое-где сохранившихся колоколен и церквей; множество узких, извилистых улочек и переулков.

После войны в 1948-54-х годах стали возводиться семь высотных домов на семи холмах, как новый этап в доминантах Москвы. Эти светлые новые здания, контуры которых чётко прорисовывались на фоне неба, резко контрастировали со старыми, обшарпанными, грязными домами старой Москвы.

Советское руководство давно задумывало создать уникальные символы Советской эпохи, и начало этому положил Дворец Советов, фундамент которого закладывали в 1930-е годы. Дворец проектировался как самое высокое здание в мире высотой 415 м. Вершиной здания являлась 100-метровая скульптура Ленина.

Фото 14. Фундамент Дворца Советов

Однако Великая Отечественная война не позволила продолжить строительство грандиозного сооружения, металл фундамента употребили на противотанковые ежи.

Но прекращение строительства, на мой взгляд, сыграло положительную роль. В архитектурном плане громада здания резко диссонировала бы с застройкой центра Москвы. В строительном отношении реализация проекта потребовала бы огромных материальных затрат и была бы весьма и весьма трудоёмкой по следующим причинам. Значительная весовая нагрузка статуи (100 м) и высотного здания под ней (высотой более 250 м) воздействуют на перекрытие зала заседаний Верховного Совета, плюс значительная ветровая нагрузка на статую (это не обтекаемая ветрами Останкинская телебашня). Четвертичные аллювиальные отложения пойменного грунта Москвы-реки требуют мощный ростверк фундамента и сложные подъёмные механизмы.

Фото 15. Фундамент затем бассейн «Москва»

Так и простоял фундамент Дворца все 1940-е и 50-е годы, затем в течение 30 лет там находился открытый бассейн «Москва», а с 1994 года – началось воссоздание храма Христа Спасителя.

Несмотря на единичные властные порывы возведения «великих строек» в каких-то там точках Москвы, весь остальной город жил своей неспешной жизнью. Москва – уже не «большая деревня», как называли её прежде, но ещё не строго очерченный город, так как не построена ещё её граница по МКАД (до 1961 года).

Низинные улицы даже в центре Москвы весной и в дни проливных дождей заливаются водой. На Москве-реке впечатляющий ледоход радует москвичей приближением весны. Огромные льдины, громоздясь друг на друга, образуют торосы, и это сопровождается грохотом.

Невзрачный вид домов напоминает о недавней войне. Неторопливо идут редкие пешеходы. В городе мало машин, изредка раздаются их сигналы (отменены в 1956 году). Скудна разметка для транспорта на мостовых, белой масляной краской прочерчены пунктиры разделительных полос да пешеходные переходы, очерченные двумя рядами белых кружков. Кое-где ещё стоят посреди перекрёстка милиционеры-регулировщики. Они эффектно резко поворачиваются направо-налево и артистически вскидывают жезл, но все чаще появляются перекрёстки, где сигналы светофора регулируются милиционером из цилиндрической будки.

Фото 16. Москва в 1940-50-х годах

(фото Н. Грановского)

В пределах Садового кольца – дворы не столь уютные, как за кольцом. И конечно, доминошники и шахматисты избегают находиться в них, предпочитая близлежащие скверы.

Нередко дворы в центре Москвы – это внутридомовые «колодцы», куда только летом попадают солнечные лучи (фото 18). Тут четыре стены с множеством окон, хорошая акустика, поэтому в такие дворы любят забредать старьёвщики, чаще татары, и нараспев выкрикивают:

– Старьё берь-ём, новое покупа-аим!

– Точу ножи-и, но-ожницы, мясорубки, бри-итвы правлю-у! – вступает в перекличку точильщик.

Фото 17. Пенсионеры на бульварах Москвы

– Стё-окла вставляи-им, режем зеркала-а! – довершает стекольщик с большим узким ящиком на плече.

Фото 18

Заходят и шарманщики нередко в сопровождении ребёнка. Появляются и просто просящие милостыню. И, хотя нечасто, но всё же всем им летит из окон завёрнутая в клочки газеты мелочь.

То тут, то там – небольшие очереди. Продукты привозят и «выбрасывают» в продажу невзначай, а рядовые магазины – небольшие по площади, внутри них покупатели не помещаются.

Повсеместные очереди, как и расположение города на холмах, его извилистые улочки, уютные уголки и целые районы деревянных домов с особыми условиями жизни делают Москву – «большую деревню» – как её тогда называли, непохожей ни на один европейский город.

Фото 19. Центр Москвы. Ул. Большая Лубянка на пересечении

с Варсонофьевским переулком. Середина рабочего дня.

Октябрь 1962 года. «Обилие» транспорта

О незабвенные прогулки,
О незабвенные мечты.
Москвы кривые переулки,
Промчалось всё! Где юность ты?

(А. Белый)

Тогдашняя Москва – ещё в 1950-х годах – это город в пределах застав, например Преображенской, Калужской (теперь Октябрьская), Рижской, Краснопресненской, Дорогомиловской. При желании в нём можно пешком пройти от центра до окраин, где обычно заканчиваются трамвайные маршруты. За этой незримой границей начинаются подмосковные деревни с одноэтажными, бревенчатыми домами. Названия деревень теперь в названиях станций метро или районов.

Однако деревянных домов полно и в самой Москве, за Садовым кольцом.

Фото 20. Уютные улочки Москвы

Добротные, чаще двухэтажные бревенчатые, почерневшие от времени, они утопают в зелени раскидистых деревьев. В глубине двора яркие пятна развешанного белья. Тишина, нарушаемая только пением птиц, доминошными ударами пенсионеров и инвалидов войны да иногда ещё и криками детей. Перед окнами домов – зачастую ухоженный палисадник с редко встречающимися теперь, а раньше типично московскими цветами – «золотыми шарами».

Я все время вспоминаю наши старые дворы,
Где под осень расцветали золотые шары.
В палисадниках горели жёлтым радостным огнём.
Были тихие недели, так и жили день за днём.
Возвращались все с работы, был не нужен телефон,
Были общие заботы и один патефон.
Танго старое звучало. Танцевали, кто как мог.
От двора легло начало любви, судьбы и дорог.⁹

Фото 21. Во дворе по ул. Новослободская, 1972 год.

Три минуты ходьбы отсюда до станции метро «Новослободская-кольцевая»

Нередко из открытых окон или патефона, который тут же на табуретке во дворе, жильцы дома слушают любимые всеми песни Шульженко, Утёсова, Руслановой, Бернеса, Александровича, Юрьевой. Из тех же окон и общаются:

– Ма-аш, Маша, – высовывается Маша, – ты была в «Стреле»? (магазинчики имели названия) – Чё там дают?

Водоразборные колонки по улице тоже часто служат местом общения соседок. Ведь даже радиоприёмник – ещё не у всех.

Женщины, набрав воды, спешат высказать своё мнение о мелких новостях и сплетнях. Такая приземлённая жизнь позволяла знать всё, всем, обо всех. Люди жили большой семьёй обычно дружно и с взаимовыручкой. Отношения между ними простые и тёплые.

Их жизненные условия такие,

Где без спроса ходят в гости,
Где нет зависти и злости – милый дом,
Где рождение справляют
И навеки провожают всем двором.¹⁰

В воскресение в таких дворах импровизированные танцы под «Брызги шампанского», «Рио-риту», «Чайку», танго и фокстроты до глубокой ночи. Все так истосковались по мирной жизни, что ни у кого не возникало возмущений по поводу шума. Казалось бы всем рано утром в понедельник на работу!

А кто танцует? В первые послевоенные годы – чаще это молодые женщины, наши мамы. В ситцевых платьицах в горошек с накладными плечиками, в простеньких туфельках-

лодочках и с перманентными (шестимесячными) причёска-

ми. Локоны ниспадают на плечи. Дети – здесь же. Притихшие, они заворожённо наблюдают за танцующими. Ведь пока не вернулся папа из армии (нередко возвращались в самом конце 40-х годов), для каждого из них мама это единственный самый близкий, самый любимый человечек на свете.

* * *

В центре города, особенно на многолюдных улицах, работали тогда чистильщики обуви. Палатка одного из таких мастеров находилась около гостиницы «Метрополь».

– Ботинки-то небось давно не чистил. Сходи к армяшке, – говорила обычно жена нерадивому мужу.

И это была привычная фраза без какого-либо презрительного национального оттенка.

Да, этим занимались непременно армяне, величавшие себя почему-то ассирийцами, москвичи их называли айсорами.

Проходя по улице и видя радушно приглашающего тебя мастера, ну, как не воспользоваться случаем. Заказчик, чаще это мужчина, чинно ставит ногу на смонтированную на ящике подставку по форме подошвы. Чистильщик, сидя на низкой табуретке, прямо-таки артистически показывает своё мастерство. Обложив ногу двумя картонками, чтобы не испачкать носок, он тщательно наносит гуталин (крем) маленькой щёточкой. Потом двумя щётками побольше надраивает ботинок попеременными движениями вытянутых рук – то левой, то правой. И, наконец, доводит до блеска длинной бархоткой, опять работая обеими руками. Во взмахах рук сквозит что-то дирижёрское, но не втихомолку. Всё действо сдабривается хвалебными и добрыми словами в адрес заказчика. Затем вторая нога, и опять разговор. Все это вынуждало клиента, подвергнувшегося своеобразному гипнозу, сполна раскошелиться.

Вы помните шустры и споры
С глубокой древностью в глазах
Чистильщики сапог – айсоры
Сидели в будках на углах?

Их руки действовали хитро,
Шло колдовство во всей красе!
А кремов пёстрая палитра
В коробках из-под монпансье,

А взмахи полукруглой щёткой,
А отблеск зайчиков зеркал,
Когда малиновой бархоткой
Чистильщик башмаки ласкал!

(Марк Луцкий)

Такое же, но более краткое общение проходило и в бане. В мыльном отделении банщик, непременно в клеёнчатом фартуке, истово массажировал предложенное тело. Но чаще «из экономии» мужики по обоюдному согласию сами тёрли друг другу спину или церемонно массировали лежащее тело напарника, понуждая его лечь то на живот, то на спину, сгибая и массируя то одну ногу, то другую, то одну руку, то другую.

После помывки клиент возвращался из парной к своему месту, смотритель за вещами подходил к нему, покрывал сзади простыней, подобострастно похлопывал по плечам, проводил по спине ладонями сверху вниз, интересуясь «ну как пар, как помылись», при этом, конечно, надеясь на благодарность.

* * *

Как отзвук недавней войны тогда часто можно было видеть искалеченных фронтовиков. Потерявших руку или ногу считали, что «хорошо отделался». Но много было и тех, кто не «отделался», кто самозабвенно ринулся в бой, совершил подвиг, патриотически пожертвовав собой. И в результате – стал увечным, лишившись обеих ног. Такие передвигались на самодельных тележках, как образно сказал Евтушенко «на досках подшипниковых пьедесталов», шумно гремя по асфальту подшипниками (как колёсами) и, отталкиваясь руками посредством деревянных брусков-утюжков. Это заслуженные воины – «инвалиды, войною разрезанные пополам, ещё не сосланные на Валаам, историей выброшенные в хлам»¹¹.

Герои, не жалевшие себя в бою, изуродованные войной, с орденами и медалями на груди, просили милостыню по электричкам, путались под ногами на вокзалах, на улицах, около «забегаловок». По возрасту каждый из них – «мужик в самом соку», но кому он теперь нужен. Теперь для него жизни нет, осталось только безрадостное существование. Кто-то из них потерял семью. Кто-то не хотел возвращаться к себе в село.

До войны он, русский мужик – глава семьи, теперь – это ущербный обрубок, нуждающийся в постоянных заботах, обуза для семьи с каждодневными просьбами; тут подай, там помоги. Как он предстанет перед женой, перед семьёй? Как нахлебник? Ведь на селе столько дел! Теперь он будет тяготиться своим обременительным положением калеки? Поэтому не было желания возвращаться. Такие просто поставили крест на своей бедственной доле.

Обида на всех и вся усугублялась ещё как отношением властей, так и отношением москвичей. Инвалиды, где-то в подсознании ещё чувствовавшие себя героями войны, остро ощущали недостаток людской чуткости, внимания, отзывчивости, ведь тогда не существовало абсолютно никаких приспособлений для инвалидов, кроме костылей, ни в домах, ни в транспорте. И, конечно, единственным стимулом забыться о своей неудавшейся судьбе, мучительной жизни служила водка или более дешёвый самогон, «и тянет хлебнуть поскорей без оттяжек».

Напиток барачный,
по цвету табачный,
Отнюдь не бутылочный,
по вкусу обмылочный,
И, может, опилочный —
Из табуретов
страны Советов,
Непобедимейший самогон,
Который можно, его отведав,
Подзакусить рукавом, сапогом.¹¹

* * *

У них словно нет половины души,
Их жены разбомблены и малыши.
И что же им с ненавистью поделать,
Если у них – полдуши и полтела? ¹¹

Значительным моральным и психическим ударом для участников войны и особенно для инвалидов явилось постановление Сталина в 1948 году об отмене празднования дня окончания войны 9 мая. Вскоре прошёл слух, что он отменил и денежное пособие за военные награды. Но вдруг пропали и сами инвалиды. Опять слух: Сталин отправил их за 101-й км от Москвы. И только спустя время люди узнавали от разных очевидцев: «ночью Колю, ведь жил человек в семье, подняли с постели и увели» или «сама видела, как милицейский наряд и, наверно, ещё те, как их там, энкавэдэшники, заталкивали калек в теплушки».

Фото 22. Портрет сосланного на Валаам лейтенанта Александра Подосенова.

Художник – Геннадий Добров

А что произошло на самом деле? Почему «страна мечтателей, страна героев» с усмешкой карала своих героев за их воинский героизм, за приобретённые увечья? Одной из причин этого являлся свободолюбивый, вольный дух этих людей. Они не позволяли себя унижать. Будучи в душе абсолютно свободными, они без обиняков говорили правду, что в состоянии всеобщего страха представлялось чуть ли не крамолой.

Сотни тысяч инвалидов, и не только одиноких, по всей стране, отобрав у них паспорта, ссылали в специнтернаты «закрытого типа с особым режимом». В большинстве своём это были разорённые, подчас без стёкол монастыри (кроме Соловецкого – там находился ГУЛАГ). Один из таких специнтернатов располагался в Валаамском монастыре.

Нередко увечных отрывали от семьи, которая потом не могла навестить своего близкого, не зная, где он. А ведь дома остались жёны, зачастую не разлюбившие своего мужа несмотря на то, что тот калека. Русские женщины – особые люди. Перечитайте рассказ А. Толстого «Русский характер», часто передаваемый по радио после войны.

В неблагоприятных условиях жизни оказались несчастные люди, ещё вчера такие нужные, сильные, а сегодня отринутые государством, как обломанный и ненужный хлам.

Перед любым зеком теплится окошко надежды: «Вот только пять лет осталось… Выйду, начну настоящую жизнь… буду ещё не старый… Нинулечка, как она там сейчас… детки станут уже большими… Гришутка перестанет писаться…».

В сознании заслуживших почести, но искалеченных героев войны, бывших до самоотверженного подвига мужественными и оптимистичными людьми, (ведь им всего лишь от 25 до 55 лет), не теплилось никаких «окошек», их ожидала лишь безысходность и чёрная темнота могилы.

Какую же память оставила и хранит Родина об этих героях, пожертвовавших собой ради неё в этой жестокой войне. Родина не только не прославила, она не помнит об их подвигах – в историях болезней даже не указан фронт, где воевал герой. Родина не пожелала сохранить их имена. Из 48 героев, похороненных на Валааме, лишь нескольким установлены «памятники» – убогие пирамидки со звездой наверху, а большинству вот такие «памятники».

Каковы же причины сталинского геноцида народных фронтовых героев? Вождь желал видеть результат войны как триумф Победы, а не как сотни тысяч «мозоливших глаза» калек в городах и сёлах. Сталин опасался возвращающихся с Запада ветеранов войны, где они обрели человеческое достоинство и потеряли страх. Офицерский состав, приобретя смелость, вырос до «потенциальных декабристов». В народе вернувшиеся военные являлись любимцами, достойными почестей и восхваления. Они затмевали славу «вождя и учителя», «отца народов».

Фото 23. Безымянные могилы героев-калек на кладбище в Валаамском монастыре

Указ Сталина 1948 года о героях-инвалидах останется на вожде ещё одним очередным несмываемым чёрным пятном, показывающим его отношение к человеку.¹²

Такое гнусное его деяние контрастирует с почтительным отношением к увечным заслуженным военным ветеранам в других странах.

Известен огромный комплекс Дома инвалидов с собором почти в центре Парижа (на 5 тысяч человек для жизни с семьями). Аналогичные комплексы в Гринвиче (Англия),

Фото 24. Главный вход действующего Дома армейских ветеранов (инвалидов войны)

Фото 25. Государственный Дом инвалидов в Париже

Праге, Львове. Несколько богаделен для увечных и престарелых воинов существовали в дореволюционное время в Петербурге и Москве.

Власти Советского Союза постоянно скрывали число людских потерь в ВОВ. Ведь военачальники, в том числе Жуков, никогда не думали о солдатах. Так, при Сталине была опубликована явно заниженная цифра 7 млн чел., далее при Хрущёве – 20, при Брежневе – 25, при Горбачеве – 27. Наконец, в феврале 2018 г. в Госдуме уже официально озвучена цифра в 41 млн 979 тыс. Это в 60! раз больше, чем в Первой мировой войне.

* * *

Однако вернёмся в Москву конца 40-х годов. Там снова появилась блатная воровская среда 20–30-х годов. Фраера, блатные, карманники, уркоганы, отсидевшие срока мастерски «ботали по фене». Не чурались их и парни, вернувшиеся с фронта. Эта простая, хлебнувшая горя братва при старой нестандартной планировке домов запросто находила места для сборищ где-нибудь в полутёмных коридорах, полуподвалах, на чердаках. В прокуренно-пивной обстановке ребята впадали в полузабытьё под тюремно-блатные песни, вспоминая потерянную на войне или в тюрьме молодость.

Полстраны сидело, полстраны ждало.
Ярость без предела, ненависть и зло.
Нет страшней удела, чем не знать за что
Из политотдела увезли в авто.¹

На старших равнялась и молодая поросль: «сперва играли в фантики, в пристенок с крохоборами, и вот ушли романтики из подворотен ворами».⁵

На зону молодёжь «пошла» гурьбою,
Кто из детдома, кто от нищеты.
Лгать незачем перед самим собою.
Найди теперь того, с кем будешь ты.¹

Мальчишки, испытавшие невзгоды войны, рано повзрослели. Они созревали в суровой, неприглядной обстановке трудной и напряженной послевоенной жизни.

Все – от нас до почти годовалых
«Толковищу»** вели до кровянки.
А в подвалах и полуподвалах
Ребятишкам хотелось под танки.
Не досталось им даже по пуле,
В «ремеслухе»*** живи да тужи,
Ни дерзнуть, ни рискнуть, – но рискнули
Из напильников делать ножи.
И нас, хотя расстрелы не косили,
Но жили мы, поднять не смея глаз. —
Мы тоже дети страшных лет России,
Безвременье вливало водку в нас.⁸

* * *

Зимы 1950-х годов стояли суровее нынешних. Зимний город красовался своей белизной. При ровном климате и отсутствии оттепелей асфальт за зиму покрывался ровным, плотным, утоптанным слоем снега, который убирали редко, да и не везде. Мальчишки любили прокатиться на коньках или просто в валенках по уличному снегу, зацепившись длинным крюком за борт грузовика.

На центральных улицах снег все-таки изредка убирался дворниками. Сначала они скребли его небольшими стальными скребками, получались пластинки, как печенье из уплотнённого снега, а затем это сгребали широкими фанерными лопатами. Помню, как нашу дворничиху задавила машина на проезжей части улицы при такой уборке снега.

Холмистая Москва – не равнинный Петербург, поэтому на шины больших грузовых машин на зиму навешивали цепи.

Снег не убирают – трамбуют, укатывают
Трактора с надрывом и стонами.
Водилы знают – и с цепями на скатах ¹³
По нашим склонам ехать рискованно.¹

Центральное отопление существует главным образом в многоэтажных, бывших доходных домах начала ХХ века. Большинство домов за Садовым кольцом, даже трёхэтажных кирпичных, все ещё отапливается печами, до войны чаще дровами, после войны углём. Печки – русские и голландки. В русских нередко и пищу готовят. Наша комнатная печь служит только для отопления, отделана крупным белым гладким кафелем. Наверху красуются бронзовые блестящие задвижка и заслонка. Самовар, стоит у печи на стальном подносе, разжигается бабушкой сапожком из плотной ткани. Его надевают на патрубок самовара, несколько раз сжимают и разжимают. Затем на самоваре укрепляют патрубок в виде буквы Г, и дым направляется в отверстие задвижки.

Благодаря печному отоплению в помещении повышенная влажность воздуха, поэтому между рамами обычно ставят баночку с солью, гигроскопичность которой препятствует появлению инея на стёклах. Но соль, становясь влажной, теряет своё назначение, и с уличных стёкол начинает течь вода. Для предотвращения луж на подоконники кладут старый чулок, по которому вода стекает в банку на полу.

Нередко в морозы стена, граничащая с улицей, покрывалась инеем, тогда к ней прикладывали продукты, используя как холодильник. Дрова в войну выдавались, как и продукты по карточкам, но этой нормы крайне не хватало. Ездили в окраинные леса. От трамвайного круга пешком до леса. Там собирали ветки, а по железнодорожным шпалам – упавший с вагонов уголь. Всё это перевозили в мешках на детских санках.

Во дворах каждой семье принадлежал сарай с дровами или углём, разным скарбом и даже хламом, ведь отношение к вещам «ну не выбрасывать же, а вдруг пригодится» в то время было не такое, как сейчас. Размеры сарая – мизерные. Входная дверь нередко болталась на ржавых петлях. Каждый хозяин, как хотел, надстраивал и приспосабливал для своих нужд свой сарай. Сараи существовали с незапамятных времён, там, если повезёт, вдруг попадалась какая-нибудь антикварная вещица, залежавшаяся с дореволюционных времён.

Мусор бросали в огромный деревянный ящик с крышкой, обитой жестью. Назывался ящик помойкой. Но мне не довелось видеть, чтобы кем-то они вычищались. Тогда выбрасывать было нечего. Броской упаковки, соблазняющей на приобретение, не существовало. Все ёмкости, как молочные, так и вино-водочные, поступали в оборот многократно. Только теперь мы увидели, что мусор – это тёмная сторона изобилия. Огромное количество мусора – это проблема не только мегаполисов, замусорили даже океан и ближайший космос.

Фото 26. Московский дворик неподалеку от Киевского вокзала

В районах деревянной и даже одно-двухэтажной каменной застройки подчас не было централизованной канализации. В укромном месте где-нибудь в конце двора существовало деревянное строение с выгребной ямой под ним. Так называемые золотарики¹⁴ приезжали время от времени и опускали в неё шланг для очистки. В такие моменты, как по мановению волшебной палочки, захлопывались все расположенные вблизи окна и форточки.

Часто во дворах был слышен свист голубятников, гоняющих своих птиц. Бывший зэк рассказывал, что специально обученные голуби служили почтальонами, доставляющими записки заключённых на волю. Садится такой голубь на подоконник в тюремной камере, к нему приклеивают (выделениями из носа) записку с просьбами и отпускают. Голуби тоже способствовали распространению болезней, ведь тюрьмы являлись рассадниками туберкулёза.

Дворы представляли собой живописный беспорядок. Это был естественный атрибут прежней Москвы. Нынешняя Москва обходится без них и, на мой взгляд, многое от этого теряет. Это было раздолье для детей. А что дома? Теснота и не с кем пообщаться. Дворы служили основным местом обитания детей. Тут и любимая дворняжка, и голубятня, тут и настоящие друзья Сашка, Колян, Серёга.

Если найдётся мяч, то будет круговой волейбол или штандер – игра с замиранием и постепенным выбыванием игроков при вышибании их мячом. А если нет, то чехарда (отмеры), лапта, городки, прятки, салки, качели на длинных верёвках, привязанных кое-где к мощной ветви раскидистого дерева, а кое-где к крепёжной арматуре пожарной лестницы.

Мальчишки часами могли мастерить самокаты и тележки из досок и подшипников (фото 28), устраивали шалаши, где с фонариком читали какие-нибудь страшилки, дощатые смотровые площадки на старых раскидистых деревьях (одна из них долго существовала в Московском районе Ростокино).

Фото 27. Заурядный московский двор в 1950-х годах

Фото 28

Фото 29. «Весна в Москве», 1959. Фотограф Валерий Кругликов

Конечно, самая любимая игра мальчишек всех возрастов – футбол. Если есть желание и команда в – несколько мальчишек, то это самое главное. Остальное – площадка, ворота и мяч – всегда найдутся. Любой крюк, чтоб снять верхнюю одежду, любые четыре камня или кирпича для ворот, подчас и без вратаря. А мяч? Гоняли тряпичным «мячом» или, на худой конец, пустой консервной банкой. Бывало, с негодованием прогоняли «футболистов» жильцы первых этажей за разбитые стекла, но чаще на окнах уже стояли решётки.

Дети, как и взрослые, принимали участие в мероприятиях, провозглашаемых правительством. Делом особой важности в 1950-е годы стало разведение кроликов. Везде развешивались броские агитплакаты, какую выгоду приносит выращивание кроликов на приусадебных участках при минимальных затратах с получением мяса и меха. Почти деликатесное теперь мясо крольчатины тогда стоило почти вдвое дешевле говядины (70 коп. и 1 руб. 20 коп.).

Фото 30. Дети и кролики

«Делом государственной важности» в 1960-70-е годы являлся сбор металлолома (фото 31). Проводимый – из года в год, он стал привычным мероприятием для школьников. Зоркий глаз мальчишек отыскивал всё металлическое, пусть ржавое, мятое, с налипшими остатками цемента – из приямков, подвалов и полуподвалов, за сараями и личными гаражами, с близлежащей стройки, которые тогда зачастую не охраняли. Всё шло «в дело». И это занятие не было какой-либо нагрузкой. Всегда весёлое, азартное, классом на класс, кто больше!

Оценивая это мероприятие с точки зрения взрослого человека, можно сказать, что оно больше имело политическую значимость, чем хозяйственную – воспитать у ребят особое социалистическое отношение к труду.

Очередным «делом государственной важности» в 1970-80-х годах стала экономия древесины по стране за счёт вторичной переработки бумажной массы. И если взрослые приносили большие количества макулатуры (за 20 кг – покупка книги), выстаивая в очередях, чтобы сдать её, то дети превратили мероприятие в весёлое времяпрепровождение.

Фото 31

Фото 32. Сдача макулатуры. Кто больше?!

Фото 33. Детская забава в летний жаркий день

Летом, в 1950-60-х годах, особенно в центре города, Москва имела обыкновение ежедневно «умываться». По утрам поливомоечные машины и дворники из шлангов, не жалея воды, поливают и мостовую, и тротуары, и газоны. А какое это удовольствие и забава для детей в жаркий летний день. О расходе воды и её качестве, как и о чистоте воздуха, никто не задумывается, принимают как само собой разумеющееся. Вода – такая же чистая, как и воздух. Основных загрязнителей воздуха – машин мало. Казалось, что так будет всегда.

Мальчишечьи спокойные игры – это игры в ножички, монеты-расшибалы, в «пушок» со свинцовой вставкой (кто больше раз подбросит «щёчкой» ноги).

Пользовалась успехом игра в колёсико, которым служила обычно жестяная обечайка (обод), чаще от деревянной бочки (фото 34). Мальчишка бежал за колёсиком, удерживая и подталкивая его металлическим прутом. На всяких неровностях оно подпрыгивало, и выигравшим считался тот, кто пробежал более длинный путь без его падения.

Остался в памяти двор, где на свободной площадке перед деревянным домом (у входа на Преображенское кладбище) очень часто играли в лапту то взрослые, то дети.

Фото 34

Зимой катались на коньках или бегали на лыжах (только деревянных) в ближайшем парке. Причём сначала в качестве лыжных креплений служили только ремешки на валенки и за пятку (мягкое крепление), затем уже на ботинки стали применять жёсткие крепления, называемые ротафеллами. Помимо санок особенно с горок катались на таратайках, специально изогнутых толстых стальных прутьях (до 1,5 см) с полозьями для ног и изгибом для рук. Чересчур шустрые парни, будучи на коньках, цеплялись за задний борт грузовика и мчались с ветерком по укатанному машинами уличному снегу.

Фото 35. Наши первые походы на лыжах с креплениями на валенки и безразмерными палками без темляков для рук

Нередко случалось, что какой-нибудь сердобольный и чуткий к детям человек устраивал детишкам во дворе своего дома разные развлечения. Зимой, возможно, был «паровозик», а летом показ диапозитивов или примитивного кино на натянутой простыне.

Фото 36. «Детский паровозик»

С наступлением весны пускали кораблики. Мальчишки заранее мастерили их и выбирали место, где по их задумкам будет хороший ручей.

Девочки чаще всего играли в классики или прыгали через верёвочку (фото 38).

В массовых играх обычно выбирали водящего (воду), один из участников, касаясь ладошкой каждого, скороговоркой произносил считалку, например такую:

На золотом крыльце сидели
Царь, царевич,
Король, королевич,
Сапожник, портной.
Кто ты такой?

Фото 37. Мальчишки и кораблики-это было неразделимо

Фото 38

В конце 1940-х – начале 50-х было повальное увлечение шахматами. Наряду с международными шахматными турнирами на заводах, в различных организациях, в вузах и школах, по районам города устраивались всевозможные блицтурниры, сеансы одновременной игры на нескольких досках. Отец участвовал в городских блицтурнирах, а я, учась во вторую смену, успевал до занятий сыграть партию с мамой.

Фото 39. Наблюдают сеанс одновременной игры с М. Ботвинником (чемпион мира в течение 15 лет)

Школьники увлекались и шашками (фото 40). Возможностью играть теперь в шахматы и шашки на электронных носителях никто не пользуется. Появилось множество виртуальных игр более наглядных визуально и напряженных эмоционально.

Детский велосипед в 40-е годы был редкостью. Отец мне купил, вероятно, трофейный комбинированный (двух- и трёхколёсный) велосипед. Красного цвета с металлическими накладками и надписями на раме, он был очень эффектен. Помню, мама плакала, не зная «как свести концы с концами», ведь отец затратил на него почти всю свою зарплату. Зато я был в почёте. Каждый из ребят со двора жаждал покататься. Установили очерёдность: если один на велике, то другой стоит на задней оси, третий толкает сзади.

Фото 40

Спокойные игры тех времён с несколькими участниками – «Съедобное-несъедобное», «Я садовником родился…», «Тише едешь – дальше будешь», «Испорченный телефон», конечно, кажутся наивными по нынешним меркам. Однако они создавали коллектив, порождали запанибратскую дружбу простых мальчишек и девчонок. Дворовые игры объединяли парней, сплачивали их и даже служили причиной походов двор на двор. В результате кто-нибудь получал фингал под глазом и синяки на ногах при междворовых разборках, но всё это формировало личность мальчишки и черты характера, свойственные настоящему мужчине.

Детям вечно досаден их возраст и быт —
И дрались мы до ссадин, до смертных обид.
Но одежды латали нам матери в срок,
Мы же книги глотали, пьянея от строк.

(В. Высоцкий «Баллада о борьбе»)

Лабиринты непроходных, таких таинственных, со множеством потайных мест дворов представляли интригующий интерес для играющих, как обычно, в войну группами из немцев и наших.

Дворы в центре Москвы запомнились их уникальной жизнью. В нашем доме жила девочка лет 7–8, больная прогерией. Она не играла с нами в детские игры, но часто присутствовала при них. И никто из детей ни разу не позволил себе как-нибудь поиздеваться или даже посмеяться над её старческой внешностью. Дети просто не обращали внимания на её лицо.

В доме напротив жил гермафродит лет 10–12. Периодически он надевал одежду мальчика, но чаще вынужденно юбку девочки, ведь тогда у них не было брюк. Однако в такой одежде сразу проявлялась угловатость её фигуры, несвойственные девочке поведение и необычно шаркающая походка. Дети тоже толерантно принимали его во всех видах.

На Сретенском бульваре, гуляя с бабушкой, появлялась упитанная, но не толстая девочка 3–4 лет в трусиках. И осенью, когда взрослые и сама бабушка уже ходила в пальто, девочку продолжали видеть голенькой. Тогда вслед женщине летели негодующие упрёки: «Дура старая, что же ты над ребёнком издеваешься»!? А мы, дети, знали, что у этой девочки два сердца.

Ходили слухи, что до войны в каком-то из переулков Сретенки играл в футбол со сверстниками Василий Сталин.

В те времена ещё при отсутствии телевидения дети с упоением заигрывались дотемна, точно так же, как в песне более поздних лет, но щемяще-ностальгической и для пятидесятников:

Школьная пора, и при всякой погоде
Пропадали пропадом мы во дворах.
Через годá слышу мамин я голос —
Значит, мне домой возвращаться пора.¹⁵

Как жили школьники

С 1943 по 1954 годы школы подразделялись на мужские и женские. Считалось, что это улучшает дисциплину и успеваемость (взяли пример с Германии).

Торжественным для малолеток был первый день в первом классе, но проходил он без каких-либо цветов и подарков, только игры и хороводы. В младших классах существовали необычные для нынешнего времени предметы – «внимание» и «чистописание». «Внимание», как довесок к «поведению», а «чистописание», как часть каллиграфии. Учили писать красиво и с разным нажимом по длине буквы. Для этого служили разные перья: № 86 для письма с нажимом, «скелетик» – без нажима. Писали чернилами чёрными или чаще фиолетовыми, заливаемыми в чернильницы – «непроливайки». Каждый школьник носил её с собой и на уроках вставлял в отверстие на парте, за которой сидел по несколько лет. В деревнях во время войны писали свекольными чернилами и в морозы было очень холодно.

Жалкие послевоенные школы. Кроме доски, мела, тряпки и парт – в классах нет ничего. В конце 40-х годов стали вводить школьную форму. До этого дети по 40–45 человек находились в классе в чём попало, случалось, что летом кто-то приходил босиком. И это даже в московской школе в центре города.

У нас, малолеток, сразу появлялась любовь к чтению. Ведь книга тогда была единственным окном в мир. Помню, как в первом классе учительница читала нам «Старика Хоттабыча». Все слушали с упоением, а громко смеяться разрешалось, только уткнувшись в свою зимнюю шапку, которую каждый заранее положил перед собой на парту.

Фото 41. Деревенская школа в конце 1940-х годов

Фото 42. Интерес к чтению за неимением других развлечений

Как-то я пошёл в библиотеку Ленина (там было детское отделение, теперь это зал диссертаций), оставив больного отца без помощи. Долго простояв на лестнице в очереди среди таких же мальчишек (в гардероб), я, наконец, дорвался до любимой книги. Только вечером понял, как я обидел отца, и потом долго раскаивался за свой поступок. Через неделю отец умер.

Во втором классе школьников принимали в октябрята, в четвёртом- – в пионеры, затем участие в сборах, в выпусках стенгазеты, кружках самодеятельности, хорах с песнями:

Сталин – наше знамя боевое,
Сталин – нашей юности полёт.
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт.

Фото 43. 1947 год. В классе школы в центре Москвы 40 человек

Летом почти все ребята направлялись в пионерские лагеря за город. Но существовали организованные детские отряды и в городе. В 1947 году меня тоже отправили туда в первый раз. От Москвы до лагеря ехали в открытом кузове грузовика. Нас посадили на простыню, расстеленную на полу кузова. Никаких досок для сидения, которые устраиваются обычно для взрослых, в кузове не было. Ребят много, сидели скопом – не повернёшься. На жёстком полу подбрасывало на ухабах, но песни все-таки пели. Помню, ногу отсидел, затекла от неудобства. Из питания в том лагере остались в памяти мягкие, гладкие, солёные огурцы с пустотами внутри. Как проводили время? Весело и здорово, если не считать дежурства по столовой (необходимо было чистить картошку) и ежедневные построения на «линейках» утром и вечером, где председатели советов отрядов докладывают о наличном составе, утром вожатые сообщают распорядок дня, а вечером – кто в чем отличился и результаты соревнований при их проведении. Сформированные по отрядам, ходили купаться. Устраивались соревнования в футбол, в волейбол, звено на звено, отряд на отряд.

Фото 44. Утро в пионерском лагере

Фото 45. Все как один на-а линейку ста-ано-вись!

Фото 46. Общий медосмотр, измеряют температуру

Фото 47. Непременная обязаловка – приём рыбьего жира.

Страна в заботе о здоровье детей выполняет план «рыбьим жиром детей обеспечивать» (слова из песни)

Фото 48. Пирамида. Тренировка к представлению на родительский день

Популярны были различные игры в лесу, обучающие полезным навыкам, в том числе поисковые по знакам на деревьях. Пользовались успехом особенно на родительских днях спортивные пирамиды разной сложности. В конце смены допоздна устраивался грандиозный праздник с разными представлениями, чтением стихов и песнями, где артистами, чтецами и певцами были сами дети. Праздник завершался грандиозным костром под крики «ура».

* * *

То ли процесс обучения был так поставлен, то ли учителя не были заинтересованы в работе, но уроки по истории, географии, ботанике и другие проходили скучно, занудливо и однообразно. В первой половине часа вызванный к доске ученик излагал содержание прочитанного по учебнику материала, во второй учитель излагал в соответствии с учебником содержание нового материала. Никто не задавал никаких вопросов, учитель не стремился оживить урок. Кто-то украдкой играл в «морской бой», кто-то рисовал. Желательно было лишь понять содержание урока по трём математическим предметам: алгебре, геометрии, тригонометрии, а также по физике и химии. Начиная с четвертого класса ежегодно сдавали экзамены. В пятом классе изучали Конституцию.

Только один учитель, казалось, был заинтересован в своей работе. Наш классный руководитель Антонина Мироновна Музалевская. Она преподавала литературу и прямо-таки с упоением вела уроки. Казалось, что она всецело там, в эпохе Х 1Х века, когда например, читала стихи поэтов-романтиков.

Моим любимым предметом была химия. Занимался ею и в кружке, и даже дома: тренировался, чтобы провести опыт завтра на уроке в классе вместо учителя. Помню, в пробирке что-то шипело, взрывалось, резко менялось в цвете, и потолок в комнате был забрызган. Очень кстати неподалёку от дома существовал магазин «Реактивы», где можно было купить все, что надо.

Методика преподавания иностранного языка была построена так, чтобы изучающий не смог ни понимать, ни даже элементарно объясняться на нём, вероятно, потому что общение с иностранцами в Советском Союзе всегда порицалось. В течение 8 лет (с третьего по десятый классы) мы изучали только трудную грамматику немецкого, абсолютно не имея разговорной практики, хотя для этого были все условия: язык преподавала немка Генариэтта Ионовна.

Нас, подростков, интересовал предмет – «биология человека», где учительница рассказывала о весьма фривольном, только чтобы сидели тихо. Тогда это тоже не поощрялось, ведь все помнили фразу, ставшую чуть позже мемом, что «в нашей стране секса нет».

Когда старших школьников принимали в комсомол, нужно было писать заявление с просьбой принять. А меня только что, конечно тайком, окрестили, и я написал – «не хочу быть комсомольцем». В те времена это уже «шло не в ногу» – есть коллектив и делай как все. Личность? – Это что-то не то.

Тогда для нас, школьников, церкви как будто не существовало, никогда не говорили о ней, а если кто-то и упоминал, то только в каком-то смешливом тоне. Поэтому я не надел крестик на шею (вдруг увидят), а положил в карман. Как-то подрался с одноклассником Барляевым, и, конечно, рядом стояли ребята. Один советовал, другой подбадривал, третий подзадоривал. Свалились мы на землю, и в драке я не заметил, как выпал мой крестик. На всеобщее обозрение. Первая мысль: «Ну начнётся! Насмешки, прибаутки»… Однако удивительно. Вдруг всё стихло, Барляев прекращает драку, поднимает крест и передаёт мне. Для меня так и осталось загадкой, что заставило его резко прекратить драку и успокоить ситуацию, ведь он являлся самым циничным, самым дерзким парнем в классе, даже матершинником.

Фото 49

Однако потом я расценил это как повсеместное проявление двойственного отношения к религии и вере. В школе и на работе у людей было показное согласие с навязанным мнением, что «религия – опиум…», а в глубине души, в семье другое, более деликатное отношение к вере. Ведь русский человек в подавляющем большинстве – верующий, и подобное лицемерное поведение – результат идеологии.

* * *

В старших классах, бывало, мальчиков или девочек группами приводили для занятий танцами в «параллельную» женскую или мужскую школы. Разучивали всякие полонез, краковяк, падекатр, падеграс, польку, но только не модные уже в то время западные танцы. Однако эти редкие эпизоды не способствовали ни совместным интересам, ни дружбе. С 1954 года среднее образование стало бесплатным, мужские и женские школы объединили.

* * *

Особенно запомнились последние школьные дни, дни прощания со сверстниками, учителями, с такой уже привычной школьной порой. После школьного вечера по традиции собирались на Красной площади. Приходишь на площадь, когда она пустынна, когда не отвлекают внимание толпы людей. Сразу поражаешься её величию. Древние башни, храм Покрова на Рву, зубчатые стены Кремля, исторический музей, периодический бой часов Спасской башни и ты со своим классом – всё напоминает о неповторимости той ночи.

Нет никаких милицейских запретов, не бросаются в глаза и сами милиционеры, нет ещё никаких мобильных средств для слушания музыки, поэтому, если нет родителя-гармониста, то нет и танцев. Но молодёжь не скучает. Группы ребят и девчат из разных классов и школ знакомятся, быстро находят общий язык благодаря удивительной (по нынешним временам) скромности, толерантности и отсутствию амбициозности. Поют песни, играют в ручеёк, в бутылочку и особенно в популярную среди мальчишек, но забытую ныне игру «Угадай, чей удар». В ней водящий сгибает правую руку, приставляет её ладонь к уху. Левую пропускает через подмышку правой, прислоняет к спине и ладонь подставляет для удара. Перед ударом группа чаще замолкает, а кто-либо провоцирует: – А ну-ка, Ваньк, врежь ему!

А бьёт ладонью по подставленной ладони Толька или Гришка или Сашка. В результате хохот и пожелания – как угадать бьющего.

Самая короткая ночь в году. Светает. Появляется солнце. Уже не школьники, но ещё не осознающие себя молодыми людьми юноши и девушки расходятся группами по спящей и пустынной Москве. И каждый из них ещё не предполагает, что вот с этими Антонами, Эдиками, Ромами, со всеми своими школьными приятелями, с которыми он так привык ежедневно встречаться, прошагав долгие десять лет, он видится, возможно, в последний раз.

* * *

До конца 1970-х годов ещё существовали многочисленные районы сплошь деревянной застройки с их дворами. Это Екатерининские улицы на месте Олимпийского комплекса, районы Сокольников, Соломенной Сторожки, Золотого Рожка, Марьиной Рощи, которая упомянута в одноименном стихотворении Евтушенко.

Милая Марьина Роща,
В нас ты себя воплотила,
Ну а сама, как нарочно,
Канула, как Антарктида.

Фото 50. Марьина Роща

Уличное освещение в 1950-60-е годы было крайне скудным. Всего лишь одиночные лампы накаливания в незамысловатых светильниках, висящих не на столбах, а прямо на проводах. Однако в дни праздников в центре города освещения не жалели. Свет подчёркивал наиболее выразительные архитектурные особенности зданий. Так, в дни празднования 800-летия Москвы контуры стен и башен Кремля были окаймлены лампочками. На Первомай и в день Октябрьской революции вся Москва «высыпала» на улицу Горького (теперь Тверская), где каждый год по-новому иллюминировался центральный телеграф и по старому вывешивались огромные портреты Сталина (до 1954 года) и членов правительства по обе стороны от Сталина и меньшего размера.

Чрезмерная экономия на освещении началась при Хрущеве. Подчас на столбе, где раньше размещались шесть ламп, теперь горели одна или две. Потом появились светильники дневного света по нескольку штук на столбе. Но и они не давали достаточно света.

* * *

В 1954 году прошло последнее снижение цен при председателе Совмина Маленкове. Власть (тогда в лексиконе не было такого слова – только партия и правительство) не хотела сразу после ухода Сталина прекратить снижение цен, ведь при нём оно происходило несколько раз с 1948 года. И за всю дальнейшую историю страны граждане уже не будут знать словосочетания «снижение цен».

С конца 1950-х москвичам начали предоставлять (бесплатно!) квартиры в пятиэтажках. Расставались с многокомнатными коммуналками с подвалами и полуподвалами! О, какое это было счастье!

Это был радостный праздник для всей семьи. В честь этого устраивались семейные вечеринки сначала для родственников, затем для сотрудников по работе. Новый интерьер, меньшая высота потолков требовали нового дизайна. Стремились покупать новую мебель, люстры, торшеры, посуду и т. п. Выбрасывалось всё старое, которое спустя годы оказывалось куда более ценным, чем приобретённые светильники и гарнитуры простых геометрических форм из ДСП. И, через несколько лет, уже ахали:

– Как жаль нашу бронзовую люстру (стиля рококо или модерн) начала века.

Фото 51. Субботник, ну как не поучаствовать

Получение нового жилья, благоустроенность жизни и её улучшение год от года, даже несмотря на Карибский кризис 1962 года, привело к послевоенному буму рождаемости в стране.

* * *

Новая политика генсека Хрущёва (ХХ съезд КПСС 1956 года, разоблачивший репрессии и культ Сталина) вносила радость, оптимизм и надежду. Верилось, что правда и справедливость станут теперь основными в жизни людей.

Все его нововведения (подъем целины, посевы кукурузы, осушение болот, орошение засушливых земель и др.), как и массовое строительство, встречались с радостью и благодарностью. С переездом в новые квартиры появился новый обычай, который прежде никогда не практиковался. Обычай, войдя в квартиру менять уличную обувь на домашнюю.

Фото 52. Жизнь зримо улучшалась

В 1960-70-е годы жизнь советских людей уже равномерно текла в устоявшемся русле, как «на кладбище, где всё спокойненько».

«Крыша над головой» обеспечивалась по наследству, жильё никто не покупал и не продавал (можно было обменять по договорённости). В городах существовала бессрочная аренда жилья у государства, никто не перемещался по городам в поисках работы или жилья. Работу находили поблизости от места жительства, а на поселение в крупном городе, например в Москве, были наложены жёсткие нормативные ограничения.

Необходимый минимум того, «что в животе и на животе», всегда был обеспечен получаемой зарплатой. Ежемесячный платёж за квартиру и электроэнергию (4 коп./кВт/ч) мизерный, а такие услуги, как подача воды, канализация, вывоз мусора, ремонт дома, отопление и др., вероятно, входили в квартплату и никого не заботили. Счётчиков на воду не существовало. Жилец даже мог вызвать мастера из ЖЭКа (сантехника, электрика, слесаря), сказать «вот здесь подтекает» или «здесь поддувает», и эти недостатки устранялись бесплатно, правда, обычно в благодарность люди доплачивали.

При скудости в семье на короткий интервал времени или для незаурядных событий – свадьба, юбилей и др. – существовали «Пункты проката». Там можно было взять на любой срок и нередко даже самостоятельно подвезти на предлагаемой тележке холодильник, негромоздкую мебель, стиральную или швейную машинку, пылесос, велосипед, музыкальные инструменты, телевизор, магнитофон, разные сервизы и даже фату, или свадебное платье.

Напомню читателю обыденные в то время моменты, которые сегодня вызывают улыбку.

Шариковые ручки (были и игольчатые) появились в 60-х годах. Когда кончалась паста, то нередко авторучки не выбрасывали, а заправляли новой. Для этого существовали мастерские, где длинной иглой выдавливали шарик из стержня, под давлением заполняли новой пастой и ставили шарик обратно. Такие мастерские просуществовали до 80-х годов.

Текст писали либо вручную, либо на пишущих машинках. Но! Машинка – это ведь множительный аппарат аж до пяти экземпляров! Никаких ксероксов или ротапринтов ещё нет. А советская власть всегда опасалась возможных листовок или прокламаций. Поэтому ни у кого не вызывало удивления, что при покупке продавец записывал номер машинки и брал образец шрифта. Цель этого, надеюсь, объяснять не надо.

Потом, с появлением ксерокса, для снятия копий документов приходилось получать разрешение нескольких официальных лиц учреждения, в том числе начальника 1-го отдела. Крупномасштабные карты выдавались только на несколько часов рабочего времени. Не то что теперь в Googlе на сайте «Планета Земля» можно найти континент, страну, город, улицу и, наконец, свой дом.

Чтобы заверить подпись под документом на обычной писчей бумаге, нотариус ставил свою прямоугольную большую печать с реквизитами и брал госпошлину 20 или 40 коп. (конечно, заносил себе в журнал), в отличие от нынешних правил печати на особой бумаге и пошлины в 800 руб.

Как-то, в начале 70-х, заинтересовавшись хатха-йогой, я в библиотеке Ленина запросил микрофильм на книгу о йогах. Не разрешили:

– Нужно направление от учреждения, что вы работаете по этой тематике.

И ещё документ, непременно вызывающий сегодня улыбку: в моем архиве 70-х годов сохранился профкомовский список сотрудников с желаемыми для покупки бытовыми товарами от холодильника до кофемолки. Во всем, как смеялся А. Райкин, «был дефсит».

Вот один из анекдотов тех лет: идёт человек, на шее связка рулонов туалетной бумаги (была очень дефицитна). Прохожие живо интересуются: «В каком магазине выкинули? Где достал?» А он невозмутимо отвечает:

– Да что набрасываетесь!? Я из химчистки несу!

* * *

В пору 50-х и даже 60-х годов в Москве существовал ещё «патриархальный» гужевой транспорт. Ломовые лошади использовались повсеместно для доставки продуктов в магазины. Везли картошку и капусту в рогожных мешках, деревянные конструкции с аккуратно расставленными в них буханками черного и батонами белого хлеба (фото 53), ящики с звенящими стеклянными бутылками молока или подсолнечного масла, бочки с солёными огурцами или помидорами. Мирно жующая лошадь обычно долго стояла при разгрузке, и, конечно, ну как не подойти и не погладить её холку и гриву. Лошадиный круп зачастую был влажным, и в нос шибало конским потом. Мостовые местами были усыпаны навозными «яблоками», за которые неистово дрались громко чирикающие воробьи. Их драчливые, крикливые весёлые стайки создавали неповторимый живой колорит московского быта.

Фото 53

Непременным атрибутом московской жизни по весне были грачи, вечерами в погоне за насекомыми высоко носились стрижи, в парках перебегали аллеи шустрые трясогузки, на высоких деревьях гнездились вороны, под разными навесами мастерили гнезда ласточки, то тут, то там на ветвях сидели синицы, галки. И повсюду стайки шумливых воробьёв стремились урвать от своих сородичей побольше кусочек из общего пира. Идёшь, бывало, на пути у тебя стая воробьёв, штук 30–40. Перед тобой она мигом вспархивает на ближайший куст или дерево, сидят, поглядывают, ждут. Проходишь – стайка мгновенно слетает обратно с громким радостным чириканьем на место пиршества.

А теперь… пожинаем плоды нашей цивилизации… Осенью листву убирают, червей нет и птиц, кроме голубей, тоже нет. Город для людей выглядит как «джунгли» железобетонных столбов – двадцатиэтажек.

НО! Наряду с печальной пропажей птиц в городах можно отметить радостную пропажу всей «домашней живности», досаждающей горожанам в первой половине ХХ века: мышей, крыс, клопов, блох, моли, мокриц, жучка-точильщика.

О транспорте

Самым популярным и любимым москвичами видом общественного транспорта был трамвай.

Фото 54. Угадайте, где это.

Правая сторона улицы перестроена, а левая цела

Фото 55

И трамвай был совсем другим. Для дневного обзора – крупный номер маршрута спереди и сзади на жестяном кругу. Ночью видимый издалека номер маршрута зашифрован в цвете сигнальных лампочек. На крыше трамвая спереди и сзади расположены по два цилиндрика с лампочками внутри. Цветной светофильтр обозначает определенную цифру, например, «0» – прозрачный, «1» – красный, «2» – синий, «3» – фиолетовый, «4» – сиреневый и т. д.

На каждом маршруте курсировали сцепки из моторного и одного или двух прицепных вагонов (фото 55). Помните у Барто? «До Зацепы мама водит два прицепа»¹⁶. Такие трамваи конструкции 1911 года эксплуатировались в Москве вплоть до 1970-х годов. Снаружи вагоны окрашены в два цвета, жёлтый верх, красный низ, и блестят, словно лаком покрытые. Никаких дверей на входе, только вертикальные поручни, держась за которые в дни массовых мероприятий пассажиры гроздями висели на ступеньках (фото 56).

Фото 56

В обычные дни отсутствием дверей мог воспользоваться любой желающий. Обычно это был мужчина без поклажи. Он разбегался, хватался за поручень левой рукой и одновременно запрыгивал на подножку. Мальчишки-безбилетники, реже взрослые, пристраивались на металлической раме для сцепки вагонов, держась за «колбасу» (рукав пневматического тормоза). Такая езда больше была делом ухарства, чем экономии.

Трамвай имеет два тамбура. Задний – вход, передний – выход, иногда в середине вагона длинной конструкции тоже есть ступеньки для выхода. Из заднего тамбура, отодвинув дверь (как в электричке поступательно), попадаем в салон. Сиденья одинарные, спиной к спине, жёсткие, отделаны вагонкой. Их всего 18. Кондуктор сидит на своём месте, по вагону не ходит, объявляет остановки, дёргает за шнур, висящий под потолком, как мишура на ёлке: «Мол, вагон готов к отправлению». Сигнал ударом в глухой (не звонкий) колокол передаётся вагоновожатому. Так раньше называли водителя трамвая. Место вагоновожатого в переднем тамбуре – на круглом винтовом стульчике, который можно регулировать по длине ног. Он ничем не ограждён от выходящих пассажиров. Правая рука его лежит на тормозном рычаге, левая – на рычаге контроллера, регулирующего скорость. Слева вертикально расположенное тормозное колесо, применяемое в особых случаях, при крутом спуске. На поворотах трамваи издают громкий неприятный скрежещущий лязг. Любопытно, что сигналы «длинь-длинь-длинь» были сначала не электрические. Их подавал сам вагоновожатый, периодически нажимая ногой на педальку с пружиной. Перед моторным вагоном почти до рельсов свешивается большой решетчатый совок для предотвращения несчастных случаев.

В 1932 году, когда был запущен троллейбус, существовало всего два маршрута. Троллейбусов в Москве было значительно меньше, чем трамваев, к ним никогда не цепляли прицепы, но в конце 40-х годов по улице Горького (ныне Тверской) ходили двухэтажные троллейбусы (фото 57). На второй этаж шла винтовая лестница. Пацанёнком я очень любил ездить на втором этаже у лобового стекла.

Своеобразным было обращение кондуктора троллейбуса, если водитель спешил, а все пассажиры ещё не успели зайти: «О-отправлена машина, останемся, граждане, останемся!» (не останьтесь, а именно останемся, и не по половому признаку, как сейчас).

Автобусы для Москвы в количестве чуть больше пятисот штук были специально изготовлены по распоряжению правительства на заводе им. Сталина (потом ЗИЛ, теперь ничего). Для этого на раму грузовика ЗИС-153 был поставлен кузов автобуса. В конце 1950-х по Москве ходило несколько двухэтажных автобусов, закупленных в Германии. Исторически один из маршрутов трамвая был назван буквой «А», троллейбуса – буквой «Б» и автобуса – буквой «В». Москвичи величали их ласково: Аннушкой, Букашкой и Верочкой. Цена билетов в троллейбусе и автобусе, в отличие от трамвая, зависела от расстояния.

Фото 57

То ли отопление в наземном транспорте было слабое, то ли его совсем не было, но стекла зимой всегда были покрыты толстым слоем инея, и пассажиры, кто монеткой, кто ногтями, расчищали себе маленькие оконца. А то вдруг проедешь свою остановку при задремавшем кондукторе.

Особой гордостью москвичей явилось метро. Первая ветка от Сокольников до ЦПКиО, вошедшая в строй в 1935 году, отражена в юмористичной «Песенке старого извозчика», обретшей второе рождение в мультфильме 1982 года.

Эта одинокая ветка сначала не пользовалось успехом как транспорт, так как имела небольшую протяжённость. Пассажиров было мало, не выветрился ещё запах гудрона, в тоннелях по всему пути следования поезда через каждые 15–20 м горели лампочки, и при движении в окне проносились их яркие пятна.

Наземный транспорт по-прежнему был основным, но если в 1928 году насчитывалось около 5 тысяч легковых извозчиков, то через десятилетие их оставались всего несколько десятков. Метро быстро строилось и завоёвывало все большую популярность.

Надеюсь, что читателю будут интересны сведения о значении и участи московского метро в первые месяцы Великой Отечественной войны. Через месяц после начала войны 22 июля 1941 года при первом налете бомбардировщиков сирены возвестили воздушную тревогу, и в метро спустились до полумиллиона москвичей. Причём граждане укрывались (прежнее выражение) не только на станциях, но и в туннелях.

Сталин был шокирован быстрым продвижением фашистских полчищ по стране, и 8 октября 1941 года вышло постановление Госкомитета по обороне за его подписью «О проведении спецмероприятий по предприятиям Москвы и Московской области». Свыше тысячи неэвакуированных фабрик, заводов и др. предполагалось вывести из строя (взорвать, поджечь и т. д.) при вступлении немецких войск в Москву. С первых чисел октября сапёры уже начали свою секретную работу. 15 числа началась подготовка по уничтожению метро: рубили электрокабели, минировали объекты, демонтировали трансформаторы и эскалаторы, готовилось затопление. Вероятно, что закрытие метро тоже послужило причиной невероятной паники в Москве, случившейся 16 октября 1941 года.

Кто-то из военного руководства, вспоминая ту страшную ситуацию, сказал, «если бы фашисты сбросили на город десант в 500 человек, Москва была бы в их руках». Но десант не случился, немцы в Москву не вступили, и 17 октября указания по уничтожению были отменены.

В период войны метро служило бомбоубежищем. Сюда во время бомбежек приходили с раскладушками и любыми приспособлениями для сна.

Семейные с детьми размещались на станциях, взрослые – на указанные места в туннеле. В метро проводились и симфонические концерты, и партсобрания.

Мне, ребёнку, ездившему в отгороженном отсеке головного вагона, доставляло удовольствие наблюдать, как помощник машиниста на станции выходит из вагона на специально отведённое ему место, выложенное плитками, осматривает поток пассажиров и отдаёт команду машинисту: «Га-атуф!» Значит – поезд готов к отправлению.

После войны ввод в действие каждой новой ветки служил событием для москвичей. Сюда спускались целыми семьями – посмотреть интерьеры новых станций.

И, наконец, о такси. Прежде это был тоже общественный транспорт. Сначала использовались «Победы», затем «Волги». Для перевозки длинномерных предметов существовали машины с кузовом «пикап». Все такси имели счётчики. Цена была совсем невысокая: 2 руб. за посадку и 1 руб. за километр пути при зарплатах 1200–1500 руб.). Такси отличались от других легковушек полосой шашек на борту кузова и зелёным огоньком на ветровом стекле, что свидетельствовало о свободной машине.

В те годы таксомоторов было много. На Комсомольской площади, например, перед каждым из трех вокзалов диспетчеры распределяли народ на такси из очереди, возникающей по прибытии очередного поезда дальнего следования. Машины подходили одна за другой, и очередь быстро рассасывалась. Так было везде в Москве в местах скопления пассажиров. Отдельно существовали стоянки легковых и даже грузовых открытых бортовых такси.

Несколько слов о тогдашнем аэрофлоте страны. Уверен, что вызовет удивление тот факт, что билеты на самолёт до второй половины 1960-х годов покупались даже без предъявления паспорта! В 1946 году я с отцом летел из Москвы (из Быково, аэропортов Шереметьево и Домодедово ещё нет) в Сталинград на военном зелёном, ещё не перекрашенном, самолёте «Дуглас». Внутри тоже всё зелено, и фанерные сидения расположены вдоль фюзеляжа (как в метро). При посадке удивил значительный наклон фюзеляжа за счёт большой разницы высот передних и задних колёс шасси. Место пилота ничем не отделено от так называемого салона. Я вдоль салона катаюсь на чьём-то детском велосипедике (весь багаж здесь же при нас). Подъезжаю к лётчикам, один из них рассказывает мне:

– Год назад вот тут сидели дяди с парашютами, десант называется. А сейчас тебя везём. Смотри, как легко управлять самолётом! Будешь лётчиком?

Политическая обстановка в стране

Партия не допускала сомнения в необходимости идейного контроля над обществом, всегда стремилась «причесать головы» москвичей. Инакомыслие считалось понятием несовместимым с образом советского человека. «Кто не с нами – тот против нас». И даже, если объективные направления науки шли вразрез с философией марксизма-ленинизма, такие например, как генетика и кибернетика, они объявлялись проститутками капитализма или буржуазными лженауками. Учение Вавилова подменялось антинаучной лысенковщиной. Поэзия известной во всем мире А. Ахматовой «не могла быть терпимой в советской литературе», а писатель Зощенко был объявлен «пошляком и подонком литературы». В списке запрещённых до 1960-х, а некоторые и до 1980-х годов, наряду с Ахматовой и Зощенко, оказались: Бунин, Цветаева, Гиппиус, Мережковский, Бальмонт, Гумилёв, Ходасевич, Замятин, Булгаков, Пастернак, Гроссман, Набоков, Гинзбург, Мандельштам, Солженицын и даже Есенин. За распространение самиздатовских экземпляров их произведений могли присудить срок.

Опираясь на выдуманную Сталиным установку, что классовая борьба в социалистическом государстве с годами усиливается, он не выпускал Москву, да и весь Союз из напряженного состояния страха по поводу всевозможных разоблачений «врагов» (причём нередко процессов грубо сфабрикованных). Врагом народа мог стать любой человек – от рабочего до члена правительства. И, если задуматься над смыслом этих двух слов, то понимаешь, что это хитро сформулированная уловка, цель которой – вызвать ненависть людей к заклеймённому. Можно стать врагом человека, режима и т. п., но не народа, если не понимать под словом «народ» личность Сталина.

Только за 1930-40-е годы проведены 18 политических процессов. Инициированное Сталиным убийство Кирова спровоцировало «большой террор», то есть развязало вождю руки. Он лично увеличивал квоты на расстрел, то есть составлял планы расстрелов априори. Существует записка, где красным карандашом «отец народов» требовал «увеличить по первой категории (на расстрел А. Е-Х) не на 300, а на 500 чел., а по второй категории (ссылку) – на 800 человек». Подписи – И. Сталин, В. Молотов.

Лично Сталиным санкционированы пытки, в результате которых добывались так называемые «признательные показания». Обнаружено 732 расстрельных списка за подписью Молотова.

Вот выдержка из письма заместителя командующего Забайкальским военным округом комкора Лисовского: «…Били жестоко, со злобой. Десять суток не дали ни минуты сна, не прекращая истязаний. После этого послали в карцер… По 7–8 часов держали на коленях с поднятыми вверх руками или сгибали головой под стол, и в таком положении я стоял также по 7–8 часов. Кожа на коленях вся слезла, и я стоял на живом мясе. Эти пытки сопровождались ударами по голове, спине»¹⁷.

Такие «признания» считались «царицей доказательств» по теории «кровавого» прокурора СССР Вышинского и вели к собственному приговору на расстрел. Этот «теоретик» показательных судебных процессов стремился оправдать тезис Сталина, что «по мере движения к социализму обостряется классовая борьба», и поэтому количество арестованных по стране в 1937 году по сравнению с 1934-м значительно выросло. Завершал он обычно свои речи ярким посылом «расстрелять, как поганых псов».

Фото 58. Единодушие советского народа

Нижеприведённые данные не только шокируют. Они ещё раз свидетельствуют о деспотичности сталинской системы, которая поощряла наградами своих ревностных службистов по линии ГУЛАГа. Иначе откуда у них могли появиться желания изощрённых садистских издевательств над своими жертвами. Далее цитирую:

По справочным данным МВД СССР 1953 года в 1937–1938 годах приговоренных к высшей мере наказания не только расстреливали. Например, в Вологодском УНКВД исполнители – с ведома начальника-орденоносца, майора госбезопасности Сергея Жупахина – осуждённым к расстрелу рубили головы топором. В Куйбышевском УНКВД из почти двух тысяч казнённых в 1937–1938 годах удушили верёвками примерно 600 человек. В Барнауле осужденных убивали ломами. На Алтае и в Новосибирской области женщины перед расстрелом подвергались сексуальному насилию. В Новосибирской тюрьме НКВД сотрудники состязались, кто убьёт заключённого с одного удара в пах»¹⁸.

Помощник уполномоченного ОГПУ Карташов в доверительном разговоре с сослуживцем вспоминал: «Я умею убивать людей так, что выстрела не слышно. Секрет такой: заставляю открыть рот и стреляю туда вплотную. Меня только тёплой кровью обдаёт, как одеколоном, а звука не слышно».

Арестованный начальник 1-го отдела ГУГБ НКВД в показаниях в ноябре 1938 года докладывал об откровениях ему самого Ежова: «Я велел отрезать ему ухо, нос, выколоть глаза, резать Марьясина на куски.¹⁹ По свидетельству Б. А. Викторова, проводившего расследование по делу Блюхера: «В последний раз его видели 5 и 6 ноября зверски, до неузнаваемости избитого. Лицо его было сплошным кровавым месивом, один глаз выбит. 9 ноября 1938 года ещё один маршал Советского Союза в результате зверских пыток погиб в бериевских застенках. Погиб, но не сломался и не подписал».

А вот воспоминания комиссара 7-й армии Добровольского о разговоре с маршалом К. А. Мерецковым, Героем Советского Союза, начальником Генштаба 1940 года, заместителем Наркома обороны СССР с января по май 1941 года, командующим Волховским фронтом: «Прилетел самолёт, вылезает оттуда Мерецков, небритый, грязный, страшный, прямо из тюрьмы. Привёл себя в порядок, идёт на передовую и спрашивает у меня:

– Ты что ли ко мне приставлен?

– Товарищ главнокомандующий, забудьте о том, что я за вами слежу. Я ведь и сам такое, как вы, испытал.

– А тебе на голову сс-ли?

– Нет, этого не было.

– А у меня было. Один раз меня так избили, что чувствую – больше не могу! Сел на пол, закрыл голову руками, а они кругом издеваются, пинают ногами, а какой-то молодой расстегнул и давай мне на голову мочиться. А потом ещё несколько. Лежал в крови и моче. Скажи, как я после этого жить могу?»

На примере дочери К. Чуковского можно почувствовать тот страх, с которым «жила» интеллигенция. После ареста мужа Лидии Корнеевны в 1937 году и затем расстрела, её саму могли арестовать в любой момент. Узелок с вещами она поставила наготове у своей кровати. В течение нескольких довоенных лет её не отпускал отчаянный страх за своё дитя-любимую шестилетнюю дочь, которую называла «моё живое счастье». Переживая за будущую возможно без родителей судьбу дочери, она с ужасом представляла свой момент расставания с ребёнком:

Чтоб ты не проснулась,
когда разразится звонок,
Я готова на каторге стыть и стонать
необъятные сроки.
Только б глаз не открыла ты.
Спи, повернись на бочок,
Только б шею мою не обвили
любимые руки.

А как этот жуткий период отразился на наших маленьких гражданах, можно понять из письма в спецлаг школьника при переводе его из начальной в среднюю школу (пятый класс):

«Папочка, напиши мне, пожалуйста, письмо, что я не твой сын. А на самом деле, папочка, я всегда люблю тебя, и ты – мой папа, только письмо это мне надо, чтобы меня приняли в школу». Какая при этом ломка психики ребёнка!

Или другой случай: мою соседку арестовали в 1949-м только потому, что она не отреклась от своего мужа – «старого большевика», репрессированного в том страшном 1937-м.

Наш дом стоял на углу улицы Дзержинского (Большой Лубянки) и Варсонофьевского переулка. До массового сноса церквей и монастырей в Москве (1925-35-е года) в переулке находился Варсонофьевский монастырь, основанный в ХVI веке. Архитектурой его главного храма восхищался Грабарь. В 30-е годы его постигла участь сноса и возведения на этом месте Кремлёвского гаража и санчасти НКВД. Напротив нашего дома по переулку располагалось здание, которое жильцы называли «мёртвым домом». Его окна никогда не открывались, в них никогда не горел свет, и, как стало известно в 1990-е годы, в этом доме (сохранился до сих пор) находилась сверхсекретная токсикологическая лаборатория Майрановского. Этот «нелюдь» разрабатывал яды и испытывал их действие здесь же на людях, приговорённых к расстрелам.

«Сильно «повезло» тем, кого без суда и следствия расстреливали в комендатуре Лубянки. И только те, кто попадал в прорезиненные краги Майрановского, проклинали не только своего убийцу, но и час своего рождения. Всех, кто принял смерть в испытательных камерах спецблока в Варсонофьевском переулке, можно смело приписать к числу лиц, принявших от Советской власти самую страшную смерть».24, 25

Путами сексотов, доносчиков, тюрем, лагерей (ИТЛ и ИТК 382–425 шт. по разным источникам), застенков, пыточных камер, расстрельных подвалов, соответствующей аппаратурой была опутана вся страна. Количество репрессированных за 1921–1936 годы – 3,25 млн человек, за 1937–1938 годы – 1,37 млн человек, за 1939–1953 годы – 1,12 млн человек¹⁵. Вот печальная участь одного из зэков, Ю. Стрижевского, который после побега из фашистского концлагеря в январе 1945 года был арестован в Москве в день прибытия. Пробыл в Колымлаге до 1955 года.

Забор, запретка, вахта, вышка,
Оскал собачий, автомат.
Попал сюда, – считай, что крышка,
Отсюда труден путь назад.
А выжил – об заклад я биться
Готов, что с этих самых пор
Тебе до гроба будет сниться
Запретка, вахта и забор.²⁶

(1950 год)

А доносительство, особенно в страшные периоды 5 лет до и 5 лет после войны (свыше 4 млн доносов от простых граждан) соответствовало нравственным нормам общества, выпестованного Сталиным и Берией.

Донос входил повсюду в моду,
И доброхоты всех мастей
Громили в прах «врагов народа»,
Их жён, родителей, детей.
Их поддержали сверху «шишки»,
И «зоны» строила страна.
А по углам стояли вышки,
И… раздавались ордена.²²

Одна из таких зон неподалёку от Симонова монастыря запомнилась мне – мальчишке из окна трамвая, когда ездил к родственникам.

Так подробно остановиться на этом вопросе меня вынуждают потуги людей, пытающихся реабилитировать этих двух палаческих монстров.

* * *

В 1948-49-х годах по Москве (вероятно, и по всей стране) прошла послевоенная и, слава Богу, последняя волна террора – Бериевская. Люди вспомнили довоенные репрессии: если как-то, где-то, при каких-то обстоятельствах, кто-либо из домочадцев ненароком неосторожно обронил соответствующую фразу или даже слово, то потом это оборачивалось ужасом страха. Виновный, раскаиваясь, посвящал в это семью и родню, что порождало их всеобщий страх. При каждом стуке вздрагивали. И, если наступал «страховой случай», он реализовался каким-то особым, громким, настойчивым, не допускающим сомнений стуком в дверь (звонки ещё редкость).

Людей забирали по ночам. Приезжали сотрудники НКВД (позже МГБ), обычно офицер и два солдата. Предъявив ордер, они начинали обыск с целью изъятия материалов, «порочащих общественный и государственный строй». Офицер приказывал семье:

– Всем оставаться на своих местах. Не мешать разговорами.

Воцарялась гнетущая атмосфера, тишина нарушалась лишь скрежетом отодвигаемой мебели, шелестом просматриваемых книг, что-то изымали, что-то описывали. Все были подавлены происходящим, женщины тихо плакали, обвиняемому обычно разрешали бессловесное общение с проснувшимися детьми. Время тянулось нескончаемо долго, и только после завершения обыска бросался в глаза тот бедлам, который сотворили энкавэдэшники: все раскрыто, разворочено, отодвинуто от стен, на полу валяются книги, тетради, листы бумаги.

После ареста органы сообщали о произошедшем на работу членов семьи «врага народа». Зачастую вслед за этим начиналась травля, ужасная обстановка неприятия на работе, когда человек испытывает на себе косые взгляды и ни одного слова общения, только явные и неявные упрёки сотрудников, даже тех, которые ещё вчера, казалось, были товарищами. Ведь в обществе насаждалось мнение, что никакая преданность существующему строю не избавляет человека от возможности стать жертвой репрессий.

Вслед за арестом система не считала нужным сообщать родственникам, где находится обвиняемый, по какой статье осуждён, какой вынесен приговор, ведь это уже не человек – это враг. В большинстве случаев родственникам самим приходилось ездить по тюрьмам Москвы. Поднимаясь ранним утром, порой ещё затемно, шли они по пустынным улицам, стремясь добраться до очередной тюрьмы пораньше. Были вынуждены выстаивать длинные очереди. Чудовищно медленно и тоскливо тянулось время. Люди, будто в каком-то оцепенении, стояли, молча уставившись в точку, лишь некоторые изредка коротко переговаривались и только шёпотом. Подойдя к заветному окошку, одни отдавали передачу другие – вопрос о наличии в тюрьме такого-то заключённого. Окошко захлопывалось и через некоторое время сообщалось, что такой-то «у нас не числится». Поездка в тюрьму – это почти целый день, и отпроситься с работы в следующую тюрьму становилось проблемой. Не испытавший этого никогда не поймёт того рабски униженного положения просителей, в котором находились эти люди на протяжении порой нескольких месяцев.

* * *

Почему же наш неглупый многомиллионный народ позволял одному человеку – столько лет издеваться над собой?

Ответ на этот сложный вопрос, конечно, будет неполным, но на основании открытых (большинство из открытых в 1990-е годы материалов теперь снова закрыты) архивных сведений можно сделать следующий вывод.

Во-первых. Народу внушался страх. Для оправдания репрессий под вымышленным предлогом «обострения классовой борьбы» началось внушение понятия «врагов народа».

Во-вторых. Насаждался культ Сталина. Только он, Сталин, – настоящий ученик и великий продолжатель дела Ленина. Сталин – это Ленин сегодня.

В-третьих. Народ молчал. В его сознании всегда было много раболепия, холуйства, лености мысли и равнодушия. Печально, но наш народный герой – Емеля на печи, и живёт он по чьей-то воле, «по щучьему велению» и по принципу «моя хата с краю – ничего не знаю».

Как говорил Бухарин, «шло хладнокровное уничтожение абсолютно, совершенно беззащитных людей вместе с их жёнами и детьми».²⁰

Предвижу, что кто-то возразит: «Но ведь были у Сталина и заслуги!» На это отвечу словами публициста, философа, литературоведа и общественного деятеля Ю. Карякина: «Наряду с заслугами у Сталина был всего один недостаток: он был палачом».²¹

* * *

После победоносной войны Сталину, теперь генералиссимусу, казалось бы, следовало успокоиться, но нет, опять им, вплоть до 1953 года, возбуждались ещё пять процессов. Только если до войны на инсценированных процессах призывалось расстреливать «как бешеных псов», то после войны – «как убийц в белых халатах». Ну как не заподозрить «отца народов» в психической неполноценности. Наряду с пропагандистскими лозунгами «Человек – это звучит гордо», «Человек – венец природы», в тюрьмах и ссылках пропадали сотни тысяч самых умных, принципиальных, неординарно мыслящих людей.

Режим насаждал доносительство, покорность, страх. Поэтому большинство творческой интеллигенции замыкалось в своих узких рамках семьи и работы.

До 1953 года весь народ находился в состоянии глубинного подсознательного страха. Система превращала личностей в «людские тени». О. Берггольц откровенничала:

Я научилась многое прощать
Друзьям, приятелям, простым знакомым.
В ответ на клевету молчать,
По месяцам не выходить из дома.

За анекдот того времени:

– Как живёшь?

– Как в автобусе, половина сидит, половина трясётся», можно было поплатиться свободой (или как говорили прежде «схлопотать») на несколько лет.

* * *

Сравнивая военное, до- и послевоенное время, вспоминаешь какие огромные испытания, выпали на долю народа.

Довоенные 1936-40-е годы. Страна растёт в материальном плане. Но падает в нравственном. Репрессии и авторитарность порождают на генетическом уровне (что отразилось уже на нескольких поколениях) чувство затаённого страха у простых людей и одновременно чувство вседозволенности у любого работника НКВД, затем МГБ, а также чувство превосходства и безотчётности у власти. Вместо совести, чести и правды нормой становились ложь, лицемерие (разные мнения дома и на работе), доносительство подчас из-за зависти: «Ишь ты, барин какой, шляпу напялил. А фатера (квартира) – то какая агромадная!» Поэтому – миллионы народных доносов Сталину и Павлики Морозовы – в качестве героев. Таких понятий, как честь, достоинство и права человека, не существовало. Всеобщим состоянием москвичей, как до войны, так и после, были страх и молчание. Каждый подозревал в соседе, в случайно встреченном, да и в любом человеке, доносчика. Страх висел в воздухе, он был почти осязаем.

Из чего твой панцирь, черепаха?
Я спросил и получил ответ:
Он из мной накопленного страха,
Ничего на свете крепче нет.

(Гроссман)

И это состояние постоянного страха диктовало крепче держать язык за зубами. Ведь дармовая рабочая сила в довоенный период так нужна была для возведения великих строек коммунизма, а в послевоенный для восстановления страны.

Мемориалом тому страшному и не такому далёкому прошлому служат работы художников П. Белова и И. Обросова. Они – необычайно образны, выразительны, впечатляющи и выражают философское понимание эпохи.

Фото 59. Художник И. Обросов «Навсегда…»

Четыре военные года, если не считать ужасов, принесённых войной, сплотили нацию, подняли её нравственный дух, возродили самоуважение, позволили народу почувствовать себя достойным народом-победителем. Военнослужащие стали любимцами и уважаемыми в народе людьми, они подзабыли страх.

В послевоенные годы, особенно после 1947 года, опять возрождалось состояние всеобщего страха, вождь отменил поощрения за ордена и медали, 9 мая стало заурядным рабочим днём.

Фото 60. Художник П. Белов.

«Беломорканал» – самые распространённые папиросы среди зэков

Людей продолжали арестовывать, как и прежде, с понятыми по ночам, вероятно, с целью меньшего привлечения внимания. Однако, в случае ареста нашей соседки в 1949 году гэбэшники просчитались: громкий, пронзительный лай собаки разбудил немалую часть дома.

Вы спросите: «Зачем клепаешь?
Что было, то прошло давно».
Но, если зло не закопаешь,
Тебя опять согнёт оно.²²

* * *

Весьма значительное событие – смерть Сталина. В течение трех дней 6–9 марта 1953 года Москва «стояла на ушах»: движение по городу было заблокировано, улицы (возможно, по плану) перегорожены грузовыми машинами и милицией, в некоторых местах даже конной. Многие москвичи и приезжие хотели проститься с умершим вождём и всеми силами, правдами и неправдами пробраться в Колонный зал. Я видел, как на нашей и соседних улицах собиралась толпа (больше или меньше) и, руководствуясь очередным слухом, что найдена лазейка (по крыше столовой, или отогнули прут изгороди, или под машиной рядом с помойкой, или «там только один милиционер – не заметит») толпа бежала то в один, то в другой конец улицы.

Фото 61. Художник П. Белов. «Песочные часы»

А совсем рядом в низине на Трубной площади творился ужас, в котором погибли, по слухам, несколько сотен человек. Как вспоминал выживший в этой давке поэт Е. Евтушенко: «Меня притиснуло движением к девушке, и вдруг я не услышал, а телом почувствовал, как хрустят её кости, разламываемые о светофор. Вдруг я почувствовал, что иду по мягкому. Это было человеческое тело. Я поджал ноги, и так меня понесла толпа…» Он написал знаменитый стих «Наследники Сталина», разные версии которого воспринимались как глоток свежего воздуха. Сначала они переписывались от руки, и, наконец, в 1961 году стих появился в «Правде». Но приведу другой его стих, по моему мнению, не меньшей силы.

Напраслиною мы не обессудим,
Но суд произошёл в час похорон,
Когда по людям к Сталину шли люди,
А их учил ходить по людям он.

Сразу после смерти диктатора процессы прекратились, расстреляли Берию, началась массовая реабилитация политических заключённых «за отсутствием состава преступления».

Основные причины, на мой взгляд, создания Сталиным ненормальной обстановки репрессий, его жесткой и жестокой политики – это получение безмолвного, рабски покорного народа и бесплатной рабочей силы.

* * *

В 1950-70-е годы интересы партии не ограничивались общественно-политическими вопросами. Она вмешивалась в нравственно-личную жизнь, и это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Например, жена подавала заявление в первичную ячейку партии о поведении своего мужа, на её взгляд, недостойном звания члена партии, и ячейка принимала решение.

Газета «Правда» являлась главным рупором партии. Подписка на желаемое издание часто зависела от наличия подписки на «Правду». Основные события печатались в газетах с оглядкой на «Правду», и большинству читателей достаточно было окинуть взором только заголовки, чтобы уразуметь содержание статей. Однако, если какая-либо статья публиковалась, это говорило о том, что будет результат по ней и его также обнародуют (фото 62).

Фото 62

В «Вечерней Москве», помимо колонок с разводами, публиковались сведения, где и когда состоится защита такой-то докторской или кандидатской диссертации. Тогда защита научной работы была событием, в котором любой желающий оппонировать мог принять участие (мне на защите было задано специалистами 27 вопросов. Защита, а также вопросы и ответы на них стенографировались).

А как получали обыденную информацию; где находится учреждение, театр и др., как доехать, где купить. Нередко запрашивали место жительства человека. Теперь при наличии интернета трудно представить, как было без него? А тогда существовали палатки «Справочных бюро», где можно было узнать любую информацию, включая адрес проживания человека по его ФИО, году и месту рождения.

Два слова об этикете общения. Тогда не принято было с незнакомым, впервые встреченным человеком, будь он продавцом, служащим, врачом или кем-либо другим, начать общение с приветствия. Сразу о цели прихода или о деле. То же самое и по телефону. Вот, если пишешь письмо или априори зависишь от человека, от его решения, если хочешь расположить к себе – ну тогда другой разговор. На всевозможных выступлениях да и в печати (особенно в 30-е годы) редко произносились имена и отчества, чаще только фамилии.

* * *

В 1954 году партией брошен клич: «На освоение целинных и залежных земель». И молодёжь откликнулась, причём с радостью. Ведь третий десяток в жизни человека – самый замечательный возраст. В этот период хочется бежать от скуки однообразия, испытать себя без родителей и надоевших упрёков. Хочется влиться в молодой коллектив таких же подвижников, испытать себя на временные неудобства и нелёгкую жизнь в палатке.

Фото 63. На целину в 1950-х

Молодёжь, и главным образом парни, рвалась в новизну и зачастую уезжала целыми составами.

Девушки нередко отказывались. И это вполне понятно, ведь девушка больше привязана к дому, к маме. Порой рвалась дружба, что проникновенно отражено в песне «Сиреневый туман».²³

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.