Вадим Тарасенко
Отщепенцы

«Отщепенец – человек, отколовшийся

от своей общественной среды

(Толковый словарь С. И. Ожегова)

Часть 1

– Тук-тук.

– Кто там?

– Мишка – вашему терему крышка.

(Русская народная сказка).

1

Пластмассовая красная кнопка покорно легла под руку. Мгновение и она упруго-податливо, услужливо прогибается вниз и замыкает цепь. Срабатывают реле, и в покоящегося под землей, в своем логове, монстра начинает поступать электроэнергия – эта "живая" вода современной цивилизации. Мгновение, и этот поток достигает системы управления – "мозга" монстра. Он оживает и тут же осознает кто ОН и что он ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ. Некто вложил в его мозг всю необходимую информацию, все необходимые инструкции. И он слепо, безоговорочно стал их выполнять. Раз, и тихо затянули свою песнь раскручивающиеся гироскопы. Секунда, другая, и он узнал где север, где юг, узнал, где находится его логово и как далеко до его жертвы, узнал, что через двадцать секунд он должен покинуть свое убежище, что бы убить ее. Два – и он проверил все свои многочисленные системы. Отовсюду в его «мозг» стали поступать краткие, несущие удовольствия импульсы – норма, норма, норма… До прыжка осталось пятнадцать секунд. Три – броневая, полутораметровой толщины крышка логова распахнулась, демонстрируя небесам свою тридцатиметровую глубину и ЕГО, затаившегося, теперь отделенного от всего живого, дышащего, любящего лишь небольшой тонкой пленкой. До прыжка осталось мгновение.

Внизу сверкнуло и мир услышал грохот – стартовый выстрел Дьявола. Апокалипсис начался. Монстр рванулся, легко прорвал пленку, нарушая девственность не только своего логова но и всего Мира. То тут, то там стали вылазить из-под земли такие же монстры. Апокалипсис разворачивался строго по написанному сценарию и сценарий этот был начертан ни на небесах и ни в Аду, он был сотворен в Генеральном штабе Советской Армии – советские стратегические ракеты Р36М УТТХ или СС-19, как их называют на Западе, наносили ядерный удар по Соединенным Штатам Америки…

Яростный поток воздуха обрушился на обтекатель ракеты. Секунда, другая, третья… десять секунд, двадцать… минута. Поток стал ослабевать, синева воздуха стала сгущаться, переходя в черноту, заблестели звезды. Ракета выходила в космос. До Штатов оставалось чуть больше восьми тысяч километров или двадцати минут времени полета. Бесшумно отлетел обтекатель. И звездам, и может быть, самому Господу, как немой укор, что создал столь несовершенного человека, предстало самое грешное, что только сотворило человечество за всю свою историю – ядерные боеголовки. Десять двухметровых конусов – тысяча Хиросим, смотрели своими остриями на Солнце и звезды. А система управления ракетой продолжала отрабатывать намертво вложенную в нее программу. Несколько раз под этими конусами вспыхивал огонь, абсолютно безопасный для них, но смертельно опасный для людей – двигательная установка нацеливала боеголовки на Землю. Теперь их острия смотрели вниз, на ползающих где-то еще далеко-далеко внизу людей. Этим людям осталось жить десять минут – как раз хватит времени выпить чашечку ароматного кофе или выкурить хорошую сигарету. И вновь воздух стал светлеть, приобретая голубизну. В дымке, внизу раскинулся огромный город. Гордыми прямоугольными столбами уходили ввысь десятки небоскребов, где-то на горизонте блеснул океан. Еще пара секунд и со всей яростью нескольких километров в секунду, ободранные, раскаленные атмосферой ядерные боеголовки сметут и эти небоскребы, и все-все, что находиться сейчас под ними. Сметут, испепелят, размажут людей о груды камня и стали. Это кому повезет. А кому не повезет – будут лежать, переполненные болью, черные, обугленные, с треснувшей кожей, сквозь которую будет проступать вытопившийся человеческий жир… Нью-Йорк, как географическое, политическое, экономическое понятие исчезнет с лица Земли. А все началось с пластмассовой красной кнопки, покорно прогнувшейся вниз под твердой, умеющей ласкать и наказывать мужской рукой…

– Мистер что-либо желает?

Мужчина вздрогнул, оторвал взгляд от иллюминатора и посмотрел в проход. Перед ним стояла стюардесса со стандартной, профессиональной улыбкой на лице. Он недоуменно посмотрел на нее:

– Простите?

Стюардесса легким кивком головы указала на его руку. Пассажир посмотрел и все понял – его правая рука давила красную пластмассовую кнопку – кнопку вызова стюардессы.

– Ох, простите. Знаете, задумался о своем. Мне ничего не надо, – он убрал руку с кнопки. – Хотя нет. Принесите мне, пожалуйста, чашечку кофе. Настя, ты кофе будешь?

– Нет.

– Значит одну чашечку кофе и еще раз извините.

Не один мускул не дрогнул на лице вышколенной стюардессы. Продолжая приветливо улыбаться, она пошла выполнять заказ рассеянного пассажира. А тот вновь повернулся к иллюминатору – Нью-Йорк разворачивался внизу во всем своем великолепии. Неожиданно в его голове всплыли, казалось бы, давно забытые числа – 40 51 55 с.ш., 73 20 з.д.

2

Днепрпетровск. Конструкторское бюро «Южное». Вторник, 17 мая 1988 года.

– Сорок градусов, пятьдесят одна минута, пятьдесят пять секунд северной широты, семьдесят три градуса двадцать минут западной долготы. Ввел?

– Да.

– Так, теперь давай этот славный городишко с восьми миллионным населением пропустим по третьему варианту атаки. Заводи в компьютер: количество боевых блоков – четыре. Мощность – двести килотонн. Квадрат разведения пять на пять километров. Центр прицеливания – Нью-йоркский торговый центр. Есть?

– Завел.

– Ну что, начинаем очередное виртуальное ядерное нападение на бедный, несчастный Нью-Йорк. Нажимай Enter.

– Есть.

– Теперь десять минут можно отдыхать с чистой совестью. Слушай, Илья, ты тут посиди возле нашего электронного агрессора, а я пойду звякну по телефону. Хорошо?

– О чем речь. Ирине пошел звонить?

– Вы удивительно догадливы, сударь. И мне кажется, – Владимир посмотрел прямо в глаза собеседнику, – ревнуете.

– Давай топай, звони, – Илья чуть усмехнулся и демонстративно стал читать какие-то документы, лежащие на столе.

Владимир еще раз посмотрел на него, что-то хмыкнул себе под нос и направился к телефону, стоящему на специальной тумбочке, посередине большого зала, заставленного столами, кульманами и компьютерами. Возле них стояли, сидели, чесали затылки, ковырялись в носу люди. В газетах, несколько лет спустя, этих худых, толстых, лысых и не очень, одетых в растянутые свитера, костюмы и прочие одежды назовут элитой научно – технической интеллигенции. В данный момент, эта разношерстная элита "рожала" очередной эскизный проект, проектировала очередную стратегическую ракету – 15 А 18М. На Западе, для которого она и предназначалась, натовские стратеги занесут ее в свои каталоги под номером СС-19. А между собой, оценив ее великолепные убойные способности, окрестят Сатаной.

Но вернемся к нашей маленькой, микроскопической частичке этой самой элиты, которая, в данный момент, наплевав на возможное прослушивание соответствующих органов, весело мурлыкало в трубку:

– Привет Ира, это я, Володя.

– Привет.

– Слушай, как это мы умудрились не видеться друг с другом три дня?

– А что ты хотел – диплом пишу.

– Ирка, по тебе не то что плачет, рыдает первый отдел. Человек распределился в КБ "Южное", а пишет диплом дома.

– Ну не пишу… так, наброски делаю. А у тебя как дела?

– Да так, потихоньку. Я вчера от безысходной тоски по тебе написал любовный опус в твою честь. Прочесть?

– Что, прямо сейчас? По телефону?

– А что, по-моему, телефоны и существуют, что бы по ним разговаривали. Так читать?

– Ты неисправим.

– Точно. Так читать?

– Куда же от тебя денешься, читай. Владимир плотней прижал телефонную трубку и тихо зашептал:

Я хочу купаться в блеске глаз твоих

И дыханье наше делить на двоих

И если между нами стена

Разрушу и стену я

А из кирпича той стены

Я воплощу в реальность сны свои:

Я вымощу дорогу к сердцу твоему

И по ней приду к счастью своему

Приду и тихо постучу

И шепотом ты скажешь: "Я люблю"

И лаская ушко, отвечу я

Иришка, родная, наконец то ты моя

– Ну как?

– Сумасшедший.

– Лучше быть сумасшедшим в любви, чем чопорным, спокойным и до отвращения правильным. Слушай, Ир, давай сегодня встретимся.

– Сегодня не могу.

– Тогда завтра. Сможешь?

– М-м-м, давай в субботу.

– Во сколько?

– Давай в шесть.

– Как обычно возле "Спутника"?

– Да. Кстати, а что там сейчас идет?

– Что идет, не знаю. Но мне как-то не нравиться перспектива идти в кинотеатр.

– Почему?

– После таких свиданий долго ломаешь голову над вопросом: с кем ты был на свидании – с девушкой или с кинофильмом.

– Ладно, там посмотрим. Ну что, до встречи?

– До встречи.

– Пока.

– Пока.

Володя повесил трубку и вернулся назад.

– Ну что поговорил? – Илья мельком взглянул на Владимира и вновь перевел взгляд на монитор компьютера.

– Поговорил. Ну что там наш электронный убийца насчитал?

– Примерно то, что и по второму варианту. Там было шесть миллионов семьсот тысяч убитых, тут на каких-то сто пятьдесят тысяч больше. Зато там расход топлива по ступени разведения¹ на целых двадцать килограмм меньше. Из-за каких-то ста пятидесяти тысяч тратить целых двадцать килограмм, по-моему это нецелесообразно.

– Это пусть начальники решают. А наше дело малое – обсчитали. доложили, – Володя Кедров обвел глазами зал, – сколько там до обеда осталось?

– Полчаса.

– Может в шахматишки на тихую сбацаем, – Владимир кивнул на компьютер, – кто увидит, что там у него загружено: или ядерная атака на Штаты или атака на черного короля.

Илья заколебался:

– Ладно, давай. Должен же я у тебя отыграться.

– И не мечтай. Моего короля тебе не свалить.

– Поживем – увидим.

Но в шахматы им сыграть не удалось.

– Володя, – к ним подошел начальник сектора, – пошли со мной к начальнику отдела.

Владимир переглянулся с Ильей, молча встал и пошел вслед за Анатолием Ивановичем. В кабинете начальника отдела царила приятная прохлада. Валерий Николаевич, начальник отдела, сидел за столом и держал в руках какую-то бумагу. Подойдя ближе, Володя узнал бланк закрытой телеграммы – желтый лист бумаги пересеченный по диагонали красной полоской.

– Садитесь, – Валерий Николаевич кивнул вошедшим на стулья, стоявшие возле длинного стола, перпендикулярно приставленного к столу начальника отдела.

Когда они сели, начальник отдела отодвинул от себя, как делают это дальнозоркие люди, бланк телеграммы и прочел:

– М-м-м, ага вот:

"Шестнадцатого мая, при попытке стыковки обтекателя изделия² 15 А18 М с самим изделием, произошло его заклинивание. Технические подробности изложены в нашем письме исходящий такой – то. На двадцать четвертое мая просим прислать ваших представителей по этому вопросу". Прочтя телеграмму, начальник отдела поднял глаза и добавил:

– Я разговаривал по ВэЧэ с Сашей Пахомовым, это с 201 отдела. Он сейчас на полигоне. Так вот он говорит, что обтекатель заклинило в момент его схода с установщика и посадки на направляющие штыри изделия. Итак, какие будут ваши предложения по этому вопросу?

В кабинете повисла пауза.

Наконец Анатолий Иванович, понимая, что говорить придется ему, осторожно начал:

– В Павлограде, на автономных испытаниях, все прошло тип-топ…

– А при подготовке к лётным этот чертов обтекатель заклинило, – в голосе начальника отдела зазвенели неприятные металлические нотки.

– Валерий Николаевич, – чуть ли не вкрадчивым голосом продолжал начальник сектора, пошлем Володю Кедрова на полигон, – он кивнул на молодого инженера головой, – он подробно все выяснит и если это наша, проектантов, ошибка, быстренько доработаем документацию.

– На полигон надо лететь, имея в кармане несколько версий, чтобы на месте выбрать правильную и быстро устранить причины, – голос начальника отдела все больше приобретал металлических нот, – или вы хотите из-за обтекателя сорвать сроки летных испытаний?

Володя понял, что сейчас в кабинете разразится буря. Понял это и начальник его сектора. Но он был тертый калач и быстро нашел для шефа приемлемый ответ:

– Завтра разберемся и к вечеру доложим Вам результат.

– Хорошо. Завтра в 17-00 жду вас обоих с докладом, – начальник отдела сделал пометку на настольном календаре. – Можете идти.

– Беги в архив, возьми документацию на этот чертов обтекатель, посмотри как и что, и сегодня вечером доложишь мне, что ты думаешь по поводу нестыковки его с изделием.

– Понял.

Через десять минут с папкой чертежей из архива Владимир подошел к своему рабочему столу.

– Так Илья, аврал. Выключай компьютер, пусть ньюйоркцы еще поживут. На полигоне не состыковался обтекатель с восемнадцатой М.

– Вот это да, дела.

– Да, дела не очень. Если учесть сроки летных испытаний, то можно сказать, что дела не только не очень, а просто хреновые. – Владимир сел за стол, открыл папку с чертежами, нашел общий вид обтекателя и принял свою любимую позу для раздумий – ладони рук сцеплены между собой и опущены между ног, локти оперты на бедра. – Чего ж ты, родной, не полюбил изделие, не захотел с ним стыковаться, – мозговая атака началась.

Илья не замедлил к ней присоединиться:

– Может он импотент?

– Кто?

– Обтекатель?

– Да нет, в Павлограде на макете он же стыковался.

– А может он большой оригинал, знаешь как у некоторых бывает – на кухне, на кухонном столе может, а в спальне, в постели не может.

– Ладно, Илья, хватит трепаться и обсуждать сексуальные наклонности обтекателя, сегодня вечером я что-то должен проблеять начальнику сектора, а в понедельник смотреть в иллюминатор и петь песенку: "Под крылом самолета зеленое море тайги".

– Учитывая, что восемнадцатую пускают с южного полигона, то петь ты должен: "Под крылом самолета красный ковер тюльпанов".

– Согласен.

– Елки-палки, когда проектировался обтекатель мы еще писали свои дипломы в университете, а те, кто им занимался, сейчас кто где – начальник группы в больнице, Борис Николаевич в Миассе, охмуряет уральских красавиц, Олег Александрович благополучно ушел на пенсию.

– От этого сейчас не легче, – Владимир задумчиво смотрел на чертеж. – Послушай Илья, что значит заклинило, в переводе с языка домашних хозяек на высокий стиль научного языка. Илья вопросительно посмотрел на него.

– Это значит, что в системе "обтекатель – изделие" возникла такая сила трения, которая превысила вес обтекателя. Так?

– Так.

– А трение – это что? Это произведение коэффициента трения на силу реакции опоры. Точно?

– Точно, – Илья снова кивнул головой и сам продолжил, – а сила реакции тут может возникнуть, если есть момент силы тяжести, то есть должен быть эксцентриситет между осью обтекателя и центром его тяжести. – Пошел обычный мозговой штурм проблемы…

– … но об этом эксцентриситете отцы-основатели обтекателя знали и четко указали его на чертеже. Следовательно, этот эксцентриситет они учитывали и считали, что он не будет мешать стыковки. И обоснованно считали. Илья, не забывай, в Павлограде обтекатель прекрасно стыковался.

– Значит давай думать, чем условия в Павлограде отличаются от полигонных.

– Согласен.

– Первое – обтекатель. Такой же?

– Такой же, – Владимир согласно кивнул головой.

Илья на листке бумаги написал "обтекатель" и напротив слова поставил крестик.

– Изделие?

– В Павлограде был макет, – начал осторожно Владимир, а на полигоне настоящее изделие.

– Но стыковочные узлы идентичны? – полувопросительно, полу утвердительно сказал Илья.

– Бесспорно.

– Значит ставлю «плюс» – теперь напротив слова "изделие" Илья поставил крестик.

Через пятнадцать минут на листке бумаги выстроился столбец из слов, напротив каждого из которых красовался крестик.

– Наша мозговая атака закончилась блестяще – одни "плюсы", а обтекатель, туды его в качель, не стыкуется. – Илья откинулся на спинку стула и неожиданно добавил, – это тебе не эфемерные математические модели создавать по эффективному уничтожению людей, тут железо – а оно конкретики требует.

Владимир оторвал взгляд от чертежа и посмотрел на Илью.

– Знаешь, Илья, мне все чаще и чаще кажется, что ты злишься или завидуешь мне, из-за того, что моя тема победила на научно-техническом совете комплекса и меня рекомендовали в аспирантуру, а не тебя.

Илья отвернул лицо в сторону и как в пустоту сказал:

– Знаешь что делают, когда кажется? – и сам ответил, – крестятся.

И тут в глазах у Владимира как полыхнуло. Он знал за собой эту странную особенность – в моменты, когда кого-то сильно начинаешь ненавидеть, на мгновение его глаза застилает словно красная пелена. Но он быстро справился с собой и медленно, предельно иронично произнес:

– И это – креститься, предлагаешь мне ты – будущий активный строитель коммунизма? – Кедров иронично улыбнулся.

Илья отлично понял иронию в голосе Володи – совсем недавно он написал заявление с просьбой принять его в кандидаты в члены КПСС. Но таким Илью не смутить. Он повернул лицо к собеседнику и холодно, четко разделяя между собой слова произнес:

– Что ж, кто-то подбирается к теплому месту под солнцем через науку, а кто-то через нашу ум, честь и совесть.

– Ну-ну, п о д б и р а й с я, смотри только не сильно шуми, а то спугнешь фортуну.

– Постараюсь.

– Постарайся.

"А вот Илья с Ириной поладил бы сразу, – неожиданно подумал Владимир. – Насчет партии у них бы разногласий не было".

И сразу у него в памяти всплыла та ссора с Ириной…

– Ты должен вступить в партию.

– Ты "Архипелаг Гулаг" читала?

– Представь себе, читала.

– Ну и?

– Послушай, не прикидывайся дурачком. Ты же отлично понимаешь – мораль и совесть это одно, а удачная карьера это совсем другое.

– А если для меня первое важнее второго?

– Мне тебя искренне жаль.

– А мне тебя…

Владимир, наверное, никогда не забудет тот взгляд, каким полоснула его Ирка после этих слов – злой и, в то же время, какой то оценивающий. Лишь некоторое время спустя, немного успокоившись, он понял, что она оценивала. В это время девушка решала, а стоит ли связываться с этим мужчиной, как будущим ее мужем. Не прогадает ли она, ставя на него. Ведь совесть и карьера – это вещи, как правило, не совместимые. Тогда она, все же, что-то про себя решила в его пользу. ТОГДА.

– Так ты не будешь подавать заявления в партию?

– Ирина Николаевна, а Вам не кажется, что еще год, другой и многие "убежденные" партийцы-ленинцы спустят свои партбилеты в унитаз?

– Нет, не кажется. Мой папа говорит, что пока будет существовать СССР, будет существовать и КПСС. Ну а ты сам понимаешь, что в такой организации, как КБЮ, без партийной корочки делать особенно нечего.

– Ага, значит твой папа так говорит. Ира, я, конечно, уважаю твоего папу – начальник комплекса в КБ и все такое прочее, но…, – Владимир замешкался, подбирая слова, – но не хочу я вступать в партию, ну не хочу и все.

– Тогда выше начальника группы, тебе в КБ не подняться.

– Ира, предлагаю компромисс – давай дорасту до начальника группы, а там посмотрим.

– Что-то я не вижу компромисса, – девушка чуть насмешливо посмотрела на Володю.

– Ну как же – до того момента как я не стану начальником группы, ты меня не пилишь своей партией.

– 

Во-первых партия не моя, а коммунистическая, а во-вторых – причем здесь я? – серые глаза девушки прищурившись смотрели на Володю.

Даже по прошествию нескольких лет Владимиру Сергеевичу Кедрову становилось стыдно, когда он вспоминал этот разговор и то, как он в тот момент растерянно и глупо посмотрел на Иру.

– Как причем, а ты что… не собираешься стать моей женой ? – и как-то совсем жалобно добавил, – Мы же с тобой договорились об этом еще месяц назад.

И снова этот оценивающий взгляд девушки. Затем ее глаза стали смотреть куда то вбок и она сказала:

– Ты должен вступить в партию…

И вновь знакомо полыхнуло перед глазами:

– Я…никому… ничего… не должен, – четко, с большими паузами между словами ответил Володя.

– Даже мне – девушке, которой ты предлагаешь выйти за тебя замуж?

Но наконец-то его мозг перехватил власть у чувств и совместно с мужским самолюбием выработал фразу:

– Знаешь, Ирина Николаевна, в годы второй мировой войны у нас был танк, назывался "ИС", расшифровывался: "Иосиф Сталин". Самый мощный танк войны. Как и его человеческий тезка, он мог уничтожить все и вся. Немцы его боялись – жуть.

– Я тебя что-то не понимаю, – девушка несколько растерянно смотрела на Володю.

– Сейчас поймешь, – Владимир сделал паузу, как бы на что-то решаясь, и затем добавил, – так вот, мне кажется, что ты из тех девушек, которые, едва добавив к своему обращению "мисс" приставку "ис", превращаясь, таким образом, в "миссис" становитесь такими же беспощадными к своим мужьям, как и этот танк.

Лицо девушки пошло красными пятнами. Но Ирка умела держать удар. Она как-то гордо тряхнула головой, что называется, пронзила Владимира взглядом, развернулась и пошла прочь.

Тогда он целую неделю мирился с ней – "сыпал" голову пеплом, умолял простить, ну и т.д. Одним словом вел себя как по уши влюбленный мужчина, старающийся вернуть к себе расположение любимой девушки…

«И Ильи и Иры мысли насчет карьеры, прямо как две скрипки в слаженном оркестре – совпадают до полутона, до четверти, осьмушки…, – Владимир прервал эту печальную для него нисходящую геометрическую прогрессию, – а у меня с Иркой полный диссонанс, кошачий концерт».И тут он поймал себя на том, что пусть и мысленно поставил Ирину, его Иришку, рядом с Ильей, противопоставив себя ИМ. Он тряхнул головой, отгоняя от себя эту неприятную мысль и вернувшись от неприятных воспоминаний в реальный мир, произнес:

– Ладно, Илья, Не будем сориться и выпендриваться друг перед другом. Ты решил строить свою карьеру через партию, я через науку. Так что у нас нет повода пинать друг друга ногами. Так? – он посмотрел в глаза Илье.

Тот выдержал взгляд:

– Так.

– Тогда давай заключим пакт о ненападении, – и Владимир протянул руку.

Илья ее пожал…

Вечером Володя Кедров докладывал начальнику сектора:

– Анатолий Иванович, мы с Ильей просмотрели документацию на обтекатель, но не нашли ни одной зацепки по поводу того, почему он не стыкуется с изделием.

– Ладно, Володя, иди домой. Завтра вместе помозгуем, на свежие головы. Утро вечера мудренее.

3

Остановимся немного поподробнее на описание той организации, где работал Владимир Сергеевич Кедров. Называлась она Конструкторское бюро "Южное" и, как всякая уважающая себя организация того периода, работала на военно-промышленный комплекс тогда еще могучего СССР, а именно проектировала межконтинентальные стратегические ракеты. Именно те ракеты, которыми друг друга пугали мы и американцы, и заодно совместно пугали ими весь мир. За одним общим забором с КБ "Южное" располагался завод, который эти ракеты и изготовлял. Завод назывался Южным машиностроительным, сокращенно ЮМЗ. Кстати, об этом общем заборе. Вообще то это был не забор, а краснокирпичная могучая стена, высотой эдак два с половиной метра. Поверх этой стены была установлена колючая проволока, а за стеной имелись еще парочка стен из все той же, всенародно любимой в СССР, "колючки". Довершали сей шедевр горя для иностранных шпионов и отечественных несунов телекамеры, установленные через пятьдесят метров по периметру всей стены. Для прохождения на завод и в КБ имелось несколько проходных: "Центральная", "Восточная", "Стахановская" и т.д. На проходных стояли кабинки с солдатами внутренних войск и пропусками, спрятанными в специальные ячейки. Приходишь на работу, подходишь к своей кабинке и нажимаешь одну из многочисленных кнопок, расположенных с внешней стороны кабинки. Внутри кабинки выпадает твой пропуск прямо в руки солдата. Ты подходишь к вертушке и, по возможности, твердо глядя солдату в глаза называешь свою фамилию. Если фамилия совпадает с написанной на пропуске, а твоя физиономия к тому же хоть отдаленно напоминает ту физиономию, которая приклеена на пропуске – считай, что ты на территории одного из самых секретных объектов СССР.

А теперь вернемся к нашему герою – Владимиру Сергеевичу Кедрову – двадцати шестилетнему инженеру – конструктору второй категории выпускнику Днепропетровского государственного университета, физико-технического факультета.

Жил Володя Кедров в общежитии, которое уютно устроилось в небольшом отдалении от проспекта Кирова и было в двадцати минутах ходьбы от работы. В этом общежитии, в основном, селили мужской холостой инженерно – технический состав завода и КБ. Поэтому оно выгодно отличалось по порядку от остальных рабочих общаг завода. Прожив здесь почти два года, Володя понял, что если в городе и есть резидент американской разведки, то он даром ест свой хлеб – нашпигуй все комнаты этого общежития соответствующей прослушивающей аппаратурой и все секреты советского ракетного вооружения твои. Во время частых застолий, задушевных кухонных бесед, здесь произносилось столько информации, которая по всем канонам КГБ должна была идти под грифом "Секретно" или "Совершенно секретно", что соответствующий начальник в этом КГБ, который отвечал за предотвращение утечки подобной информации должен был, по идее, или уже давным-давно повеситься или хотя бы застрелиться. Кроме всего прочего, это общежитие имело обычную советскую звукоизоляцию – соседи друг о друге все знали. Вот и сейчас, придя в свою комнату и готовя немудреный ужин на одного (сосед по комнате на месяц укатил в отпуск) Володя заодно узнал, что соседи справа режутся в преферанс, а сосед слева охмуряет какую-то девицу по имени Жанна. При окончании поедания первого яйца яичницы Володя услышал, что кто-то справа удачно сыграл на мизер, а сосед слева благополучно закончил кофейную стадию отношений и передвигал девушку в район кровати для начала второй стадии – постельной. Володя вилкой нацелился на второй желток и тут словно кто-то произнес в его комнате:

– Ну, Коленька, не надо. Ну не могу я здесь…

"Так, у соседа слева заминка на второй стадии", – эта мысль проскочила в голове у Володи, втиснувшись между двумя эмоциями – хорошей и очень хорошей. Первая эмоция, если перевести ею на русский язык звучала примерно так: «А яичница, между прочим, получилась ничего, так как я и люблю – не очень зажаренная, но и не жидкая, в самый раз». Потом, как уже было сказано, прошла мысль насчет соседа, переполненного тестотероном и адреналином, и тащившем упирающуюся девушку, а затем возникла вторая эмоция: «А с аджикой она бы пошла веселее». (В смысле яичница, а не девушка за стеной).

– Жаннуля, ну чего ты… Ты же у себя дома разрешала мне…

Володя неожиданно понял, что яичница на тарелке и секс за стеной так же гармонично сочетаются между собой как торт, украшенный ломтиками сала. Поступать по плебейски – пустую кастрюлю к стенке и ухом, вожделенно прижавшись к прикопченно-облупившемуся ее дну, слушать, слушать ту захватывающую схватку между скромным и слабым целомудрием и наглым и сильным желанием Володе не захотелось. Оставалось одно – пойти подышать свежим воздухом на улицу. Но прежде, чем парень оторвался от яичницы, стула и стола, он успел получить еще одну порцию волнующего эротического диалога.

– Коля, ну не здесь. Ну не могу я здесь… У меня дома все тихо, спокойно, а тут шум, гам за дверью… эта скрипучая кровать, ну не могу… Вот с этим последним "не могу" Володя и выскочил на улицу. "Странный народ эти женщины, – мысли лишенные звукового эротического фона текли спокойно и плавно, – в одной квартире она может с мужчиной заниматься любовью, а в другой квартире с тем же мужчиной она не может". Где-то вдалеке, оставляя голубые сполохи на темном небе проехал троллейбус. "Там может, а с тем же в другом месте – не может", – на мгновение, неясно, в голове у Володи зародилось чувство, что какая-то важная мысль не доползла до его сознания, запутавшись в многочисленных подземных этажах подсознания. Но троллейбус проехал, сполохи от троллейбуса погасли, а Володе очень захотелось добить оставленную на столе в комнате общежития яичницу. "Ну вас с этой любовью, мне кушать хочется", – с этой мыслю он отправился обратно в общагу. Холодная яичница наглядно представляла собой убедительный пример одного из краеугольных камней диалектического материализма – переход количества в качество. Понижение температуры яичницы на несколько градусов – это еще теплая яичница, еще на несколько – тоже еще теплая яичница, а понижение еще на парочку градусов – это уже холодная гадость. "Лучше я бы прослушал эротический репортаж из соседней комнаты и съел бы теплую яичницу", – немудреная мысль лениво проползла уже в сонной голове Владимира…

– … Володька… ну прекрати… ну подожди, дай сказать.

– Еще десять поцелуев и говори.

– Каких десять поцелуев? У меня не то что губы, язык от твоих кусаний распух.

– Люблю бессловесных женщин.

– И много их было у тебя?

– Пока одна, но у меня впереди лет шестьдесят активной сексуальной жизни.

– Так ты у нас оказываешься секс гигант.

– А ты разве не заметила?

– Да ты знаешь, я бы сказала обычный средний уровень, притом на нижнем пределе.

– У тебя что, было с кем сравнивать?

– Теоретически дорогой, теоретически… пока.

Оба рассмеялись.

– Сейчас я тебе покажу теоретически, и средний уровень на нижнем пределе тоже покажу.

– Володька… да прекрати ты… ох… Володя…

И снова два тела слились в одно целое, меняющееся со временем – то ЭТО напоминало восхитительный бутерброд, этакий великолепный, вкусненький "гамбургер", то вольную борьбу, преимущественно в партере.

– Ладно, Иришка, уболтала, прекращаю.

– Только попробуй… ох.

– Так средний же уровень.

– Твой профессионализм растет не то, что по часам, а прямо по минутам.

– Сударыня, я польщен.

– Милый… не отвлекайся…

Еще десять минут упорной борьбы в "партере" и клубок распался.

– Тебе когда лететь на полигон? – после долгой паузы спросила девушка.

– В воскресенье.

– А зачем летишь?

– Да обтекатель с изделием не стыкуется.

– А почему?

– А вот этого я пока и не знаю.

– А мы с тобой как, стыкуемся? – девушка озорно улыбнулась.

– Во всех позициях.

– Так уж и во всех.

– Есть только один путь для проверки – экспериментальный, – Володя неожиданно рассмеялся.

– Что, представил экспериментальную проверку?

– Нет, одну из позиций.

– И какую же? – девушка весело и смело, без всякой стыдливости, посмотрела в глаза парню.

– Под обтекателем.

– Где, где?

– Под обтекателем. Представляешь как это должно возбуждающе действовать? Заниматься любовью и знать, что потом под ним будут стоять ядерные боеголовки.

– Володька, ну у тебя и фантазия.

– А что не захотела бы?

– Да нет…

– Почему? Чем, в принципе, обтекатель отличается от этой комнаты.

– Нет, Володя, ни под, ни на обтекателе я не смогла бы. Все-таки комната и обтекатель чуть – чуть, но отличаются, тебе не кажется?

Еще не открыв глаза Володя понял, почему не стыковался обтекатель с изделием. Иришкины слова из сна: "Нет… я не смогла бы. Все-таки комната и обтекатель чуть-чуть, но отличаются" оказались ключом к разгадке. "Почему, как ее там, Жанна, дома могла, а в общаге нет? Да просто обстановка была не та – постоянный шум за дверью, не знакомая, чужая, скрипучая кровать, то, се и все – нет страсти, нет желания. Так и обтекатель. В Павлограде стационарный установщик в МИКе³ и никаких тебе ветров. А на полигоне установочный агрегат на автоходу, чуть-чуть не так подъехал к шахте, не так выставился. Да, он выставляется по реперным точкам, но с определенной же точностью, не идеально, чуть-чуть ветерок подул, да плюс еще этот эксцентриситет, вот и набралась совокупность отрицательных факторов. Там чуть-чуть, здесь чуть-чуть и все, обтекатель своим металлическим скрежетом и заявил: "Не буду стыковаться с изделием, не могу, хоть режьте меня на куски".

Обычно на работу Владимир добирался пешком – двадцать минут ходьбы вместо физзарядки. Но сегодня для него и двадцати минут показалось слишком много. Всеми мыслями он уже был там, в КБ, что бы еще раз, на кульмане, начертив эскиз обтекателя, изделия и установщика убедиться в правильности своей догадки, проверить свой эротически вещий сон. Поэтому, выйдя из общежития, Владимир устремился к троллейбусной остановке.

О, эти поездки в общественном транспорте конца восьмидесятых начала девяностых годов! Сколько при них выплескивалось сил, энергии, какие при этом кипели страсти. Мир еще ждет своего Шекспира или Мольера для описания всего многообразия эмоций, смешных и трагических ситуаций, героев и антигероев и всего прочего, всего того, что вмещает и объединяет это емкое понятие – общественный транспорт. Но нас пока интересует наш молодой работник КБ "Южное", наш маленький винтик в огромной и сложной машине под названием военно-промышленный комплекс Союза Советских Социалистических Республик. В своем желании уехать он был далеко не одинок. Пара десятков мужчин и женщин собралось на остановке. Молодые и не очень, худые и покруглее, с роскошными шевелюрами и откровенно плешивые, одетые, кто в демократические джинсы и майку, а кто в строгий костюм, все они были разные. Но одно у всех их было общее – глаза. Глаза, с тоскливой надеждой взиравшие вдаль, пытаясь разглядеть там троллейбус. Наверное, такие глаза были у моряков Колумба, высматривающих на горизонте долгожданную землю. И вот вдали показался троллейбус. Легкая дрожь пробежала по толпе. Наверное, такой же мандраж испытывают спортсмены, выходящие на беговую дорожку. Все ближе и ближе троллейбус. Внутри каждого звучит команда: "На старт". Троллейбус подъезжает к остановке и останавливается. "Внимание". Будущие пассажиры перегруппировываются возле дверей троллейбуса, образуя живой коридор, через который низвергнется, раскаленная негативными эмоциями, лава пассажиров из троллейбуса. Распахиваются двери и желающие выйти с некоторыми вкраплениями совсем даже не желающих, стремительно эвакуируются из троллейбуса. Быстрее, быстрее пробежать этот живой коридор, эту Сциллу и Харибду из человеческих тел. Последние бывшие пассажиры пробегают через людской коридор. "Марш". Горе не успевшим! Две шеренги стремительно смыкаются и всасываются в чрево троллейбуса, неся впереди себя извивающихся и вопящих опоздавших выйти.

И вот утрамбованная толпа, спаянная одной целью – доехать до нужной остановки, "уютно" расположилась в салоне троллейбуса. Самые последние втискиваются внутрь, опровергая физический закон о конечной упругости материальных тел. Ну а те, кто лез в троллейбус после последних, вися ступеньках, обмениваются несколькими "учтивыми " фразами с водителем троллейбуса:

– Мужчина, давайте или сюда или туда (несколько судорожных движений последнего в дверях).

– Дядя, давай слезай, сзади еще троллейбус едет (еще более судорожные движения в дверях, сопровождаемые жалобными взываниями к народу ужаться на полчеловека. Народ безмолвствует).

– Ты, старый козел, ты, наконец, слезешь со ступенек?

– Ты смотри, молодая нашлась!

После этого они отцепляются от троллейбуса и всем своим видом пантомически пытаются изобразить фразу: "Подумаешь, не очень-то и хотелось". Двери захлопываются. Поехали. У кого поднимется язык назвать этих людей несчастными? Разгоряченные посадкой, размявшиеся и окончательно проснувшиеся, люди едут на работу. Светит солнышко в ярко-голубом небе. За окнами троллейбуса зеленеют деревья. По-моему все это и называется обыкновенным человеческим счастьем. Вот дядя, скажем так преклонных лет, с выражением лица, изображающим невыносимую муку от такой езды. Не в е р ь т е ему! Шутник – случай притиснул к нему юное прелестное создание в легком платьице, и в крови у дедушки, хриплым дребезжащим фальцетом поют хиленькие, обессиленные гормоны. Но поют! Вот молодой парень, демонстрируя удаль молодецкую, соорудил вокруг своей подруги непробиваемый барьер из своего тела. Вот старичок в педагогическом упоении стыдит молодого оболтуса, на что последний, выслушав эту проникновенную речь, посылает местного макаренко чуть ли не к первоисточнику жизни. А сколько милых сцен происходит на промежуточных остановках? Вот бабулька, уцепившись за поручни в проходе, изображает листок, трепыхающийся в потоке выходяще-входящих пассажиров. Вот две женщины рубенсовского телосложения, сцепившись бедрами, выясняют, чья талия уже. Наконец и остановка "Восточная проходная". Удачно десантировавшись на ней, Владимир через семь минут был у себя в отделе. Часы на входе в отдел показывали семь пятьдесят пять. Он быстро прикрепил лист на кульман и стал делать необходимые наброски. Рабочий день в КБ начинался в полдевятого. Начальник сектора пришел на работу в восемь двадцать. В восемь сорок Владимир кратко изложил ему причины нестыковки обтекателя с изделием.

– Значит, виноват все-таки эксцентриситет, – подытожил сказанное Анатолий Иванович.

– Я бы сказал – сработала совокупность.

– И что ты предлагаешь?

– Установить на обтекатель "красный груз"⁴, компенсирующий эксцентриситет, и все пойдет как по маслу.

– И где ты предлагаешь его установить?

– Естественно в плоскости эксцентриситета, на противоположной стороне, где точнее – надо посмотреть чертежи.

–До обеда управишься? Но мне нужно знать не только, где установить этот груз, но и его вес, и примерные габариты.

– Успею.

В отличие от начальника сектора, Илья удостоился от Владимира более обстоятельного рассказа по поводу решения проблемы стыковки обтекателя с изделием. Случайно подслушанная речь Жанны была передана во всех красках и оттенках (рассказывать о своем вещем эротическом сне Владимир, естественно, воздержался).

– Ну что ж, у тебя почти как в песне из "Веселых ребят": "Нам секс и строить, и жить помогает…", – Илья, улыбаясь, хлопнул Володю по плечу.

– Не строить и жить, а стыковаться.

– Нет, нет именно строить и жить. Ты быстро решил возникшую проблему…

– Еще не решил.

– Ну наметил пути ее решения. В головах у начальника сектора и начальника отдела напротив твоей фамилии появился очередной плюс. А из таких вот плюсов и строится удачная карьера. А удачная карьера – хорошая жизнь. Так что все правильно – "И строить, и жить помогает".

"На лице улыбка, а глаза не веселые, но нельзя же так завидовать, сам же себя этим и изведешь – мысль мелькнула в голове у Володи. Мелькнула и пропала, – А ну его".

До обеда Владимир с Ильей успели рикинуть и где закреплять груз – компенсатор и сколько он должен весить. А на листе кальки Илья прямо от руки нарисовал и его эскиз – простая прямоугольная болванка с отверстиями для крепежа. Сразу после обеда начальник сектора доложил все начальнику отдела. Тот созвонился с конструкторами и в три часа было созвано совещание, где присутствовали и проектанты, и конструкторы, и испытатели. Совещание протекало бурно. Прямых доказательств, что именно из-за перечисленных Кедровым факторов "обтекатель не захотел налазить на изделие" – как выразился один из конструкторов, не было. Пыл конструкторов понять было можно. Такую же телеграмму, как и проектанты, получили и они. Но конструкторов было больше, следовательно, больше было и начальников. И эта телеграмма у конструкторов еще только спускалась сквозь глубины всевозможных начальников, чтобы, в конце концов, лечь на неказистое дно непосредственных исполнителей. А тут на тебе, конструкторы еще толком и не прочли текст телеграммы, а какие-то пацаны-проектанты уже имеют решение, да еще суют им, конструкторам, под нос эскиз какой-то болванки – мол, пардон, вот вам эскиз болванки, гордо именуемой грузом-компенсатором, извольте из этого эскизика быстренько сварганить рабочий чертеж и отдать в работу в экспериментальное производство. Форменная наглость! Подвел итоги бурной дискуссии Валерий Николаевич:

– Являются ли приведенные товарищем Кедровым факторы причиной не стыковки обтекателя с изделием 15 А 18М? Сто процентной гарантии у нас нет. Но других вариантов объяснения нестыковки у нас тоже нет. И что мы в конце концов теряем? Ну повесим мы эту болванку на обтекатель. Но не в полет же с ней идти. Состыкуемся, снимем. По крайней мере – хуже не будет. Эксцентриситет она же устраняет? Устраняет. Поэтому болванку, или как его, груз – компенсатор, мы делать будем. Особо теоретизировать тут нечего. Сроки летных испытаний поджимают.

После совещания к Володе подошел Сергей, с испытательного комплекса. Володя близко познакомился с ним уже здесь, в КБ, часто общаясь с испытателями. А побывав как-то раз вместе на полигоне, можно сказать, что они стали друзьями. Сергей, также как и он, закончил физтех университета, но на год раньше. Во время учебы они просто знали о существовании друг друга, бывали в общих компаниях, и при встречах обменивались друг с другом только простым кивком головы.

– Еще раз привет, старик, – Сергей искренне улыбался другу.

– Привет.

– Здорово ты утер нос конструкторам.

– Погоди радоваться, все точки над i расставит полигон.

– Ты летишь?

– А куда я денусь?

– Отлично.

– Ты тоже летишь?

– А куда я денусь? – оба расхохотались, – вы, проектанты, что-то там придумываете, а нам, испытателям, приходиться все это испытывать.

– Не что-то, а последний писк научно-технического прогресса.

– Ну, ну. Точно что писк… мышиный, – Сергей хлопнул Владимира по плечу. – Слушай, заходи послезавтра ко мне, часиков в семь. А то, блин, живем в одной общаге, даже на одном этаже, а умудрились две недели друг с другом не видеться. Я угощаю.

– С чего это ты такой щедрый?

– Придешь, узнаешь. Есть повод.

– Ну ты, брат, прямо заинтриговал.

– Значит придешь?

– Обязательно приду. А почему послезавтра, а не, например, завтра?

– Да так, личные дела.

– 

Вот из-за этих самых личных дел мы и не видимся неделями, – теперь Владимир хлопнул Сергея по плечу.

Сергей что-то хмыкнул про себя. И, весело улыбаясь, сказал:

– Друзья друзьями, ну а девушки девушками. И что для мужчины важнее – одному богу известно.

– Я, думаю, богу известно, – Володя озорно глянул на Сергея и закончил, – но и дьяволу известно тоже.

– Это точно. Но то, что подсовывает нам дьявол, это один из самых сладких грехов.

– Полностью с тобой согласен.

Так потрепавшись между собой пяток минут, друзья собрались расходиться:

– Значит послезавтра?

– Послезавтра я жду. Кстати, тебе когда на полигон лететь? – задал вопрос Сергей.

– Да вроде двадцать второго. Двадцать третьего, судя по телеграмме, я должен уже быть на полигоне, на совещании.

– Значит мне где-то ориентироваться на двадцать четвертое – двадцать пятое. О'кэй. Значит послезавтра я тебя жду.

– Ты так меня заинтриговал, что приду обязательно.

– И Илью с собой прихвати, я уже и забыл, когда мы втроем собирались.

– Постараюсь прихватить.

– Так, Илья, Серега приглашает нас на послезавтра, к себе на вечеринку. Он угощает. Форма одежды парадная. У него какой-то повод для встречи, так что это не просто так. – Это были первые слова, которые сказал Володя Илье, вернувшись с совещания.

– Какой повод?

– Спрашивал. Говорит, придете – узнаете.

– Даже так.

– Даже так.

– Придется идти. Заинтриговал.

– Заинтриговал, это точно.

– Ну а как совещание?

– Конструкторы, как всегда кривили морду, глядючи на нас, проектантов. Но коль сами ничего предложить не смогли, то под давлением нашего шефа с нами согласились. Завтра сварганят чертеж, а к понедельнику деталь будет готова.

– А двадцать второго ты улетаешь?

– Да, двадцать второго я улетаю. Если учесть, что сегодня среда, времени оформить допуск на полигон и прочую муть голубую вроде бы достаточно.

Оставшиеся два дня до вылета на полигон – четверг и пятницу для инженера – конструктора второй категории Владимира Кедрова были заполнены сплошной суетой. Оформление командировки, оформление всевозможных допусков на полигон, стычки с конструкторами по поводу груза-компенсатора и прочее, прочее, прочее. Но все когда-нибудь кончается. Кончились и эти два дня.

– Ну что, Илья, пока. Остаешься пока на хозяйстве один, – Володя опечатывал свой спецпортфель для хранения секретных материалов.

– Остаюсь, – Илья мельком посмотрел на Володю и вновь повернул лицо к компьютеру.

В разговоре повисла пауза. Что бы ее прервать, Володя, глянув на дисплей компьютера, сказал:

–Ты пока здесь добивай наш отчет по выбору вариантов атаки. И мне кажется, но это мы с тобой обсудим, когда я прилечу с полигона, что слишком много вариантов перебирать не стоит. Оптимум мы с тобой нащупали, а вот эти несколько килограммов топлива туда-сюда не столь уж существенны, чтобы из-за них менять компоновку ступени разведения. Тем более, что сама математическая модель не абсолютно же точна.

Илья что-то хмыкнул себе под нос. Разговор явно не клеился. Владимир Кедров опечатал свой спецпортфель, напоследок еще раз сказал Илье: "Жду у Сереги", направился в первый отдел и сдал спецпорфель на хранение. Все, вот теперь можно было спокойно лететь на полигон.

…Инженер КБ "Южное" Владимир Кедров был абсолютно прав, говоря, что из-за нескольких килограммов топлива не стоит менять компоновку ступени разведения, но он даже предположить не мог, что несколько десятков граммов бумаги могут изменить всю его жизнь. Именно столько весила одна общая тетрадь с грифом "Совершенно секретно", которой не было сейчас в его, только что сданном, спецпортфеле, а она должна была там быть.

4

Вечеринка была в самом разгаре. Вначале возникла легкая заминка – Владимир и Илья чуть ли не в один голос потребовали сказать по какому поводу он их тут собрал. Нет, просто собраться троим, не обремененными пока семьями, друзьям это тоже хорошее дело и достаточно весомый довод в пользу небольшой пирушки, но учитывая, что один из них накануне туманно пообещал, что есть еще один повод собраться – это превращало заурядный мальчишник в нечто особенное. Но Сергей твердо заявил, что всякому фрукту свое время и сегодня обязательно они все узнают. После этого вечеринка легко заскользила по накатанной колее. Уже были обсуждены все производственные дела, внешняя и внутренняя политика партии и вот, вот готова была начаться завершающая фаза любого мужского разговора – треп о женщинах. Но то ли водка была не такая градусная, то ли закуска не такая калорийная, но Сергей неожиданно выдал:

– Мужики, а вот интересно, кем мы станем через десять лет.

За столом возникла пауза – мужики переваривали информацию – ход Сергея был явно не стандартным, а тут еще бутылка – нет брат, шутишь, тут надо время чтобы все обмозговать. Первым переварил все Илья :

–Вопрос, конечно, очень интересный и без дополнительных ста грамм в нем не разобраться. Поэтому я предлагаю отличный тост, – с этими словами он налил каждому еще по полстакана водки и произнес, – за нас в июне тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

Чокнулись, выпили, закусили. Илья продолжил:

– Я так думаю, мужики, что в тысяча девятьсот девяносто восьмом году нам будет по тридцать шесть лет…

– Глубокая и безошибочная мысль, – между двумя укусами огурца выдал Владимир.

– Не перебивай. Так вот в тысяча девятьсот девяносто восьмом году мы будем тридцатишестилетними корифеями ракетной техники, как минимум начальниками групп. Так сказать, основной костяк КБ.

– Точно костяк. И на наших костях родная страна будет ставить на вооружение очередной ракетный комплекс, какой нибудь там 15 А 20 или 15 Ж 71.

– А американцы будут сидеть в окончательной ж…, – добив огурец и благополучно отправив его себе в желудок, Владимир вновь освободил себе рот для высокоинтеллектуальной и высокоинтеллигентной беседы.

– А почему в окончательной, позвольте Вас спросить? – Илья продолжил высокоинтеллигентный разговор.

– Потому, что сейчас, когда мы поставим на вооружение ракетные комплексы 15 А18 М и 15 Ж 61, они окажутся в ж…, – Владимир с явным удовольствием посылал американцев в это явно необходимое, но почему-то считающееся неприличным место, – а уж после комплексов 15 А 20 и 15 Ж 71 они уже будут в окончательной ж… Еще пару минут Илья и Владимир прогнозировали будущее развитие ракетной техники, обсуждали плюсы и минусы стационарных и подвижных пусковых установок. Наконец консенсус был достигнут – через десять лет СССР будет иметь (благодаря им, конечно) самые совершенные стратегические ракеты, а американцы будут сидеть то ли в глубокой яме, то ли в ж… (тут мнения разошлись).

– Серега, ну а ты что молчишь, мы тут распинаемся, в поте лица, можно сказать, разрабатываем стратегическое направление развития ракетной техники, а он заварил всю кашу, а сам в кусты, – Володя, наконец, обратил внимание на молчавшего до сих пор Сергея.

– Красиво вы тут все излагали, но…, – Сергей сделал паузу, и, как будто на что-то решившись, продолжил, – но свои грандиозные милитаристские планы вы будете претворять без меня, – сказав это, он не спеша взял отрезанный кусок хлеба, положил на него из консервной банки немного кильки и не спеша все это сооружение отправил себе в рот.

– Не понял, – удивленно вскинул на него глаза Илья.

Володя ничего не сказал, только откинулся на спинку стула и вопросительно сощурил глаза.

– Смотаюсь на полигон – и все, завязываю с нашим родным ВПК⁵. Финита ля комедия.

– Да объясни ты толком, чего выделываешься Илья даже отодвинул от себя тарелку.

Сергей не спеша налил себе сто грамм водки и одним большим глотком опорожнил стакан. Все также не спеша подцепил вилкой кружочек огурца и отправил вслед за водкой. Все это он проделал в полной тишине, наслаждаясь произведенным эффектом. Наконец сцена была обставлена соответствующим образом, зритель заинтригован, пора было начинать – маэстро, занавес!

– Коллеги…

– Вот, зараза, издевается, – Владимир не удержал себя в роли бесстрастного зрителя.

– Так, попрошу не перебивать. Все, что будет дальше сказано, будет относиться к моей хрустальной мечте. А к своей хрустальной мечте, – Сергей тихонько икнул, – я отношусь трепетно и требую это от остальных. Так вот, коллеги, есть у меня детская голубая мечта, Сергей вновь сделал паузу, – попасть в Париж…

– Ни фига себе, ну ты даешь, старик, – теперь Сергея перебил Илья.

–Так мужики, я предупреждаю, еще какие-нибудь ехидные вставки типа "ни фига себе", "ты обалдел" или еще чего – нибудь…

– Или : почему в Париж, а не в Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах, – продолжил за Сергея Володька, мило улыбаясь, глядя на сердитое лицо Сергея. И не успел тот выдать соответствующий ответ, как Владимир успокаивающе похлопал того по плечу и примирительно сказал, – ну все, все, больше не буду, извини, давай про Париж.

Сергей мгновенно остыл и продолжил:

– Так вот, есть у меня детская мечта – побывать в Париже. Хочу в Париж! Хочу подняться на Эйфелеву башню, дотронуться рукой до громадины Нотр-Дама, неспешно пройти по паркету Лувра и весело подмигнуть парижской цветочнице…

– Серега, извини ради бога, без всякой подковырки – и давно у тебя такая мечта, – Володя быстро проговорил эту фразу, боясь что Сергей снова обидится.

– С седьмого класса, – и тут Сергея словно прорвало. – Представьте себе маленькое убогонькое село, затерянное где-то на задворках Херсонской области. Пыльные улочки с разбросанными по ним то тут, то там коровьими лепешками, сельпо с гордо выставленными бутылками водки и консервными банками с завтраком туриста, библиотеку, где вся интеллектуальная наработка человечества была представлена трудами классиков марксизма-ленинизма и книжками из серии "Школьная библиотека". Представьте себе школу, где учителя были больше озабочены тем, что у них вызревает на огородах, чем тем, что вызревает в головах их учеников. Где школьный библиотекарь на просьбу вихрастого пацана дать почитать что-нибудь из Марка Твена или Джека Лондона, сначала тыльной стороной ладони вытерла жирные губы после проглоченной аппетитной домашней курочки, а потом закудахтала:

– Шо? Шо? Шо? Нету тут у мэнэ ни Твэна, ни Лондона, и их вам не задают. Словом, представьте себе село, где время тянется тягуче, медленно, спокойно, как тянутся чумацкие песни:

Гей вы ко-о-о-ни

Мои ко-о-о-ни....

Рано утром, до зари, когда город досматривает свои последние сны, а утомленные любовники наконец засыпают, село просыпается. И начинается неторопливая размеренная сельская жизнь. Мужики идут к своим тракторам, комбайнам и вилам, бабы – к козам, свиньям, коровам и тяпкам. И снова жизнь в селе затихает. К вечеру становиться веселее. Бабы от колхозно-совхозной скотины возвращаются к своей домашней. Поят ее, кормят, одним словом, ублажают. Мужики, приняв сто-двести грамм самогона и как следует закусив, садятся забить козла, сыграть в подкидного или привычно, почти без злобы, по-житейски, начинают лупцевать своих баб. Все течет тихо, спокойно, привычно. И представьте себе пацана, который томится этой жизнью. Он, правда, тогда еще и не осознавал это отчетливо. Его просто периодически охватывала такая тоска, что хоть вешайся. Его не прельщали вечерние гуляния сексуально вызревающих под благодатным, щедрым украинским солнцем подростков, не хотелось пить из обслюнявленного горлышка пущенной по кругу бутылки плодово-ягодного, торопливо, еще не опытной рукой, в темноте тискать своих тринадцати- четырнадцатилетних подруг и показушно-небрежно курить "Приму", зажатую в немытых пальцах с черными ободками грязи под ногтями.

– Тебе бы только эссе писать о сельской жизни и печатать их в журнале "Сельская молодежь", – вставил реплику Владимир.

– Ты опять?

– Все, не буду, не буду, молчу, – Владимир показушно прикрыл рот ладонью.

Сергей продолжал:

– И вдруг на этом сером провинциальном фоне засверкало яркими сочными красками НЕЧТО. Этим НЕЧТО оказался…, – Сергей сделал паузу и посмотрел на слушающих, – отгадайте.

Илья недоуменно пожал плечами. Владимир на миг задумался и с легкой иронией произнес:

– Только, чур, не обижаться.

– Не буду.

– Американский "Плейбой", привезенный, приехавшим в домой на побывку, советским резидентом в Америке.

Илья не удержался и засмеялся. Сергей посмотрел на Владимира и сказал:

– Я всегда восхищался твоей интуицией – почти в десятку. Этим нечто оказался французский журнал мод, изданный, естественно, по последнему слову тогдашней полиграфической техники. Это французское чудо промелькнуло в руках у Светки Чумаченко, единственного отпрыска местного председателя колхоза. Этот отпрыск четко олицетворял собой народную мудрость: "Где-то прибудет, но где-то и убудет". Эдакий житейский вариант закона сохранения энергии. Круглые, наливные, упругие щечки, полные, влажные губки, грудь, с трудом сдерживаемая целомудренным школьным платьем и великолепная, откормленная попка наглядно демонстрировали – где у Светки прибыло. А послушав, что вещали у доски эти аппетитные губки сразу становилось понятно – где у Светки убыло. И вот у этой местной юной Афродиты, губки которой, уже тогда, в Светкины четырнадцать лет, вызывавшие у мужской половины острое желание попробовать их на вкус, а сдобную попку – ну если не попробовать, то хотя бы ущипнуть, я увидел это заморское цветное чудо. Сделка была заключена немедленно. Светка великодушно разрешала мне взять на два дня журнал, а я за это обещал ей давать списывать домашние задания по всем предметам и решать все контрольные работы до конца года.

– Надо сказать, кабальное соглашение – подержал дома два дня журнал, а потом черт знает сколько паши на какую-то дуру, – Илья возмущенно налил себе еще пятьдесят грамм и выпил.

– Ничего ты не понимаешь. Я был счастлив, как никогда. Дома, разглядев журнал поближе, я понял, что Светка продешевила. За него она могла с меня скачать и намного больше. Боже, чего там только не было. Привыкшие к созерцанию женских ног, обутых в предметы, выпускавшиеся на какой-нибудь фабрике "Заря коммунизма" или "Заветы Ильича", мои глаза восхищенно замирали перед моделями туфелек от какого-нибудь Армани. А вечерние платья с их глубокими декольте показали будущему мужчине, что в мире есть более прекрасные виды, чем зрелище разнокалиберных гор, холмов и просто возвышенностей, спрятавшихся под платьями, сшитыми в райцентровском ателье мод "Красуня". Добили меня окончательно фотографии с нижним бельем.

– Ну это естественно, – по такой животрепещущей теме Володька не мог не вставить реплики.

– Сударь, если Вас больше восхищают фотографии ваших ненаглядных боевых блоков, то мне Вас искренне жаль, – сказал, как пригвоздил, Серега. И не давая опомниться, продолжил, – коллаж же на последней странице журнала меня просто убил.

– Не понял, – Владимир сделал попытку отыграться в словесной дуэли, – как можно убить человека, до этого уже добитого целой партией женских трусиков и бюстгальтеров.

Серега полоснул Володьку взглядом и медленно отчеканил :

– Пардон за неточность – действительно не убил, а… – последовала пауза, – а возродил к совершенно другой жизни.

– Ладно, хватит упражняться в остроумии, – Илья, как всегда, попытался сгладить острый диалог. – Так что же ты увидел на последней странице журнала?

Серега долго не ломался:

– Представьте себе голубоглазую златовласку, обольстительно улыбающуюся, руки которой застыли в тот момент и в том положении, когда через мгновение станет ясно, что она собралась снимать свои кружевные трусики. Свои длиннющие загорелые ножки она расставила на ширине плеч, а внизу под ней, точно также расставила свои ноги маленькая Эйфелева башенка, острие которой практически уперлось… ну понятно, куда оно уперлось. Фотография наглядно демонстрировала, как все-таки прекрасны и величавы творения Господа, я имею в виду женские ножки, по сравнению с творениями человека. Ну и при этом ненавязчиво показывалось, что прелестные трусики – кружева отнюдь не портят творения Всевышнего, а даже, наоборот, украшают.

– Ты прямо поэму сложил во славу французской легкой промышленности, – после некоторой паузы тихо промолвил Володя.

– Благодаря этому журналу я и сижу среди вас.

– Серега, ты извини, я наверно много выпил, но я что-то все-таки не пойму – че ты собрался уходить? – задал вопрос Илья.

– А что тут непонятного? Кто меня за границу выпустит, если я буду работать тут?

– Но тогда почему ты поступал в ДГУ⁶, шел бы в МГИМО⁷, – Володя недоуменно пожал плечами.

– Ага, парень с Божедаровки в МГИМО, на французское отделение. А язык в этой Божедаровке я учил бы где? В телятнике? Представляя его Лувром? А буренки у меня были бы вместо француженок, так что ли?

– Ну хорошо, рассчитаешься ты сейчас с КБ, а дальше? Как в Париж ты все-таки будешь попадать?

Сергей не спеша вытер губы полотенцем, которое висело на спинке кровати, откинулся на стуле и скрестив руки на груди спокойно сказал:

– А через коммерцию.

Илья и Владимир непонимающе смотрели на него.

– Ребята я ухожу в коммерцию, раскручусь, а там…, – Сергей потянулся на стуле, – а там махну в Париж, налаживать торговые отношения между нашими странами.

– Так ты что, в какую-то торговую фирму сваливаешь? – задал вопрос Илья.

– Точно. Но в какую, пока не скажу, что бы не сглазить. В комнате повисла тишина.

– Да, дела. Называется, встретились трое друзей, – Илья встал из-за стола и нетвердой походкой подошел к окну.

– Ну что, будем закругляться, второй час ночи. – Владимир тоже поднялся из-за стола....

5

Володька Кедров появился возле кинотеатра без пяти шесть. Ира, как всякая уважающая себя девушка, опоздала на свидание на десять минут.

– Привет.

– Привет.

– Как продвигается диплом? Я надеюсь, что с защитой твоего диплома начнется новый этап в ракетостроении, даже не этап, а эра.

– Володька, не прикалывайся, я уже на эти чертежи смотреть не могу.

– Потерпи еще немножко.

– Сколько это, немножко? – девушка вопросительно посмотрела на Володю.

– До защиты диплома, – последовал лаконичный ответ.

– А дальше?

– А дальше будешь смотреть на другие чертежи, – с полной серьезностью в голосе сказал Володя.

Посмотрев друг другу в глаза оба рассмеялись. Неожиданно хлынул дождь. Владимир и Ира, схватившись за руки, спрятались под ближайшим укрытием. Это оказалась автобусная остановка.

– Ого, вот это ливень, – Володя смотрел на потоки воды, низвергающиеся с неба. Людей на остановке становилось все больше и больше. Скоро стало почти, как в автобусе в час пик.

Володя посмотрел на прижавшуюся к нему девушку и, улыбаясь, убрал своей рукой с ее лба мокрую прядь волос.

– Помнишь, как тогда? – неожиданно он услышал, что голос его стал хриплым.

– Когда? – девушка вопросительно посмотрела на него.

– Когда мы познакомились. Тогда тоже шел дождь и также было много людей и тебя прижало ко мне.

– Только это была не остановка, а тамбур электрички, и я ехала на день рождения к подружке.

– Слава подружке, благодаря ей мы познакомились.

– Смотри потом не прокляни ее.

– Не прокляну, – Володя нежно отвел еще одну мокрую прядь со лба девушки и продолжил, – ты тогда была такая вся жалкая, мокрая, беззащитная, окруженная со всех сторон мокрыми мужиками…

– А ты стоял, закрыв глаза, слушал плеер и улыбался.

– А потом я открыл глаза, увидел красивую и беззащитную девушку, мне стало так жалко ее…

– И ты неожиданно сказал, – подхватила фразу Ира: "Девушка, не хотите послушать" и кивнул на плеер.

– Ты сначала испуганно улыбнулась…

– Потом просто улыбнулась…, – продолжила Ира.

– И сказала : "Хочу" – завершил Володя.

– И мы стояли зажатые со всех сторон людьми, один наушник был у тебя в ухе, а один у меня.

– И я осторожно положил руку на твою талию, – с этими словами парень нежно положил руку на талию девушке.

– А шнур для наушников был коротким и я положила свою голову тебе на плечо, – девушка медленно, взглянув ласково на парня, повторила то движение, о котором она только что сказала.

Ливень, как и положено летнему ливню, быстро сходил на нет. Уже лишь отдельные капли падали сверху. Люди стали постепенно расходиться.

– Одни люди выходили из электрички, другие заходили, нас толкали, а мы все стояли и слушали музыку.

– И твоя голова все также лежала на моем плече.

– А ты помнишь, что мы тогда слушали? – спросила Ира.

– Дениса Русоса.

– Точно.

– Ира, а давай сейчас так.

– Как?

– Как тогда – слушать плеер.

– А у тебя что, он с собой? Володя кивнул на пакет, который держал в руке:

– Вот беру на работу. Очень удобно – чертишь что-то, одел наушники, включил плеер и ничто тебя уже не отвлекает. Ну так что, давай? – повторил он. Девушка улыбнулась и чуть заметно кивнула головой. Володя вытащил из пакета плеер, вставил в него шнур с наушниками. Один наушник он осторожно вставил в ухо девушке, а второй себе. Щелкнул выключатель:

Не отрекаются любя

Ведь жизнь кончается не завтра

Голова девушки покоилась на плече у парня. Он обнял ее талию второй рукой и тихонько притянул к себе:

Я перестану ждать тебя

А ты придешь совсем внезапно

Не отрекаются любя

– Ты придешь ко мне, – тихо, как далекое эхо, прошептала девушка.

А ты придешь, когда темно

Когда в окно ударит вьюга

– Я приду к тебе по первому твоему требованию… любимая.

Сильный, завораживающий голос Аллы Борисовны казалось, окутал их со всех сторон и ласково баюкал, баюкал, баюкал…

И ты припомнишь, как давно

Не согревали мы друг друга…

Мужские руки все сильнее сжимали девичью талию, мужские губы тихо дотронулись до девичьего ушка:

– Иришка, милая…

За это можно все отдать

И до того я в это верю

Что трудно мне тебя не ждать

Весь день не отходя от двери

Мужской язык затеял захватывающую возню в уютной пещерке ушной раковины. В такт ему, зубы стали заигрывать с мочкой уха.

За это можно все отдать…

С последними каплями дождя растаяли последние звуки мелодии…

– Слушай, Володя, у меня тут дома кофе хороший появился, – чуть сильнее шороха магнитофонной ленты произнесла девушка.

– Что значит появился, – также тихо произнес парень, на мгновение оторвавшись от десерта в виде нежной мочки уха.

– Да мать где-то достала… Володька, да не надо же, люди смотрят…

–Ну и что, что смотрят. Пусть завидуют. – Владимир почувствовал, что голос его неожиданно "сел".

– Вот я и предлагаю устроить у себя дома небольшой праздник души, – девушка чуть-чуть отстранилась от парня.

– Ты хотела сказать, живота.

– Нет, именно души. Праздник живота – это когда на столе лежит балык, сыр и всякая такая другая вкуснятинка. А праздник души – это вечер, тихо шепчет магнитофон, на столе ароматный кофе, бесшумно сползает воск с горящих свечей и во всей квартире только двое, – девушка чуть помедлила, прикусила губу и выдохнула – ты и я.

Все, пароль любви произнесен и теперь требовался ответ, который и поступил незамедлительно:

– Ира, – парень снова прижал девушку к себе, – с тобой это будет даже не праздник души.

– А что? – девушка лукаво взглянула на парня.

– Это будет целый карнавал…

…Тихо играет магнитофон, темноту комнаты изредка нарушают отблески света от фар проезжающих по улице автомобилей.

Скажи, зачем же тогда мы любим

Скажи, зачем мы друг друга любим

Считая дни, сжигая сердца

Все сильней и сильней сплетаются тела, все горячечной и сбивчивей любовный шепот:

– Иришка моя, как хочется все время шептать твое имя, ласкать его – Ирушка-ивушка, Ирка – малинка....

Любви все время мы ждем, как чуда

Одной единственной ждем, как чуда

Хотя должна, она должна сгореть без следа

И настает желанный миг – два молодых тела сливаются в одно, сливаются в один любовный ритм.

Скажи, узнать мы смогли откуда

Узнать при встрече смогли откуда

Что ты моя, а я твоя любовь и судьба

С каждым ритмом двое все глубже и глубже погружались в любовь. Каждый ритм – это новый, еще более глубокий и неизведанный ее пласт. И продираясь сквозь эти пласты, они постепенно сдирали с себя все эти культурные оболочки, которые напялила на них цивилизация и воспитание и которые, поначалу, служат топливом, чтобы разгорелся любовный костер. Все тоньше и тоньше становились оболочки воспитанности, все смелее и смелее становились ласки, любовный романтический шепот все больше и больше переходил в буйство смелых, возбуждающих, затрагивающих самые глубины души слов, в обыденной обстановке уже считающихся непристойными. Все глубже, глубже и глубже падали оба в омут любви. Там, где-то вверху, далеко, далеко остались и любовная поэзия, ласково перебирающая струны человеческой души и грубая чувственность откровенности, бьющая уже даже не по струнам, а по первооснове человека, его звериному началу. В бешеном ритме промелькнули просто звуки, восклицания, стоны и вот двое достигли самого дна любви, ее самой глубокой точки, ее горячей раскаленной магмы. Еще ритм, еще один и… взорвался любовный вулкан, выплеснулась на свободу, до этого сдерживаемая прессом условностей, его магма и одновременный крик двоих стал тем громом, который сопровождает это природное буйство.

Не счесть разлук во вселенной этой

Не счесть потерь во вселенной этой …

На следующий день Владимир Кедров улетел на полигон.

5

Казахская ССР. Целиноградская обл. г. Ленинск. Южный ракетный полигон. Среда 25 мая 1988г.

Что такое ракетный полигон? Место, где испытываются ракеты и откуда космонавты отправляются в Космос? Да, и это тоже. Один из самых закрытых объектов страны? В том числе и это. Но еще это и место в СССР, где был построен коммунизм. Впрочем и не только оно, были и другие места, где по меркам среднестатистического гражданина, то есть обыкновенного обывателя (это если по литературному) или совка (это если по народному) был построен коммунизм. Ведь что такое коммунизм по-советски? Это чтобы было навалом вареной колбасы, желательно "Любительской" и водки, чтобы полки магазинов были заставлены не только суперполезной гадостью "Морская капуста", но и другими консервами, включая шпроты, красную и черную икру. Чтобы высоченными голубыми горами высились банки со сгущенным молоком. И что бы можно было купить болгарскую дубленку и минский холодильник, голландский "Грюндик" и московский "Рубин", и притом купить не по блату, а так, пусть даже по очереди в несколько лет, с еженедельным отмечанием. Ну и конечно "что бы не было войны". Так вот по этим колбасно-водочно-дубленочным критериям на полигоне коммунизм был построен. Там не надо было, что бы организовать хорошую выпивку (например, по поводу удачного пуска или присвоения очередной звездочки) разрабатывать многоходовую операцию, по сложности не уступающей плану захвата Берлина. Ну, а говоря техническим языком, полигон – это строго отчужденная территория с городом в центре (г. Ленинск – Южный ракетный полигон, г. Мирный – Северный ракетный полигон), с аэродромом, с технической зоной, куда привозились с ракетных заводов ракеты для испытаний, и ракетных площадок, где, собственно, и производились пуски. Ракетные площадки были разные. Одни были огромные, где циклопическими сооружениями высились стартовые столы для ракет типа "Восток" или "Союз", другие поменьше с маленькими столами, с которых стартовали ракеты средней дальности и малого стартового веса типа СС-9.Были площадки, где стартовых столов вообще не было. Вместо них были вырыты шахты, откуда и уходили в космос одни из самых сложных творений рук человеческих.

Вот на этот, в несколько сотен квадратных километров кусок коммунизма в многомиллионном квадратно-километровом Советском Союзе и прибыли Владимир Кедров и Сергей Кравченко. Интересно, если сложить территории всех этих островков коммунизма – Южный и Северный ракетные полигоны, Семипалатинский ядерный полигон, Арзамас – 16, Челябинск – 70 и еще кое-что, ах, ну да, еще, конечно, и Кремль, то каков процент от общей площади страны они займут? Наверное, меньше даже одной сотой процента. Следовательно, к концу 80 -х годов в СССР был построен коммунизм, в лучшем случае, на одну сотую процента. При этом некто Н.С.Хрущев торжественно клялся, что в 80 году в СССР будет в о с н о в н о м построен коммунизм. В о с н о в н о м не получилось.

Но вернемся к нашим друзьям, сидящим в одной из комнат одной из гостиниц г.Ленинска и занимающихся обычным для всех командировочных делом – борьбой с зеленым змием и обсуждением насущных геополитических проблем, плавно, как изгиб женского бедра, переходящих в проблемы сексуальные. На сей раз змий был слабый – всего лишь бутылка "Портвейна". Поэтому победа далась легко, не особенно затуманив головы борцам.

– Да ты пойми, – Сергей сидел на стуле, крутя в руках пустой граненый стакан, а ноги положив на стол, неприхотливо украшенный пустой бутылкой "Портвейна" и двумя кусками белой бумаги в жирных пятнах – следами то ли колбасы, то ли сала, – американцы никогда не будут нашими друзьями. Да и вообще, нации не люди. Нации не могут дружить, нации могут мирно сосуществовать. Не более.

– И какая же польза этим самым американцам нам помогать. Мы же стратегические враги, – Владимир сидел точно так же, как и Сергей. Их носки на столе – черные у Сергея и светло-серые у Владимира, практически соприкасались, – и наши ракеты нацелены отнюдь не на Антарктиду или Северный полюс.

– Это же элементарно, Ватсон. Позвольте, сэр, пояснить вам все это на таком примере. – Сергей поерзал на стуле, усаживаясь поудобнее. – Представь себе – на одной улице, бок о бок живут двое. Один богатый, здоровый, умный. Другой бедный, ленивый и к тому же полуалкоголик. У богатого домина о трех этажах, набитая красивой, удобной мебелью, современной аудио- и видеотехникой. Холодильник, вернее его содержимое, – тысяча вторая сказка Шахерезады. Ко всему прочему, он имеет красивую жену и парочку здоровых, ухоженных детей. И так, на всякий случай, винтовку, – Сергей сделал паузу, – от соседа. У бедняка, вместо трехэтажного дома – домишко – а ля хижина дяди Тома. Вместо красивой мебели – предметы, исполняющие функциональные обязанности стола, кровати, серванта и т.д. Содержимое холодильника – ну так себе – обед спартанца в походе. Жена? Ну не знаю. Может быть даже красивой, ласковой и хозяйственной. Но он, наверняка, этого не ценит. Дети тоже могут быть здоровыми и смышлеными. Но и это он тоже не ценит. И только одна вещь есть у этого бедняка, за которой он ухаживает и ценит – это винтовка, не хуже чем у его богатого соседа. И вот приходит этот бедняк к своему богатому соседу и просит в займы. То ли выпить хочет, а не за что, то ли опохмелиться. И что делать богатому соседу? Долг этот алкаш никогда не возвратит – ясно как божий день. Не дать? Ночью, не дай бог, или дом подожжет или из винтовки пристрелит – ему то терять нечего : дом – халупа, в доме ничего ценного нет, жену и детей он не ценит. А богачу есть, что терять. Вот он, от греха подальше, и дает. Не много, но дает. Проходит время. Деньги благополучно пропиваются и проедаются. И снова приходит бедняк к богачу. Снова просит. И снова богач дает. Но…, – Сергей вновь сделал эффектную паузу и с хитрецой глянул на Владимира, – говорит, так, осторожно, чтобы не дай бог не разозлить этого алкаша: "Дай мне в залог твоей землицы". Немножко так просит. Бедняк соглашается. И пошло поехало. Богач бедняку – деньги, а бедняк богачу землю, потом – патроны к винтовке. А пройдет некоторое время, причем совсем немного времени, бедняк и винтовку продаст. И вот тогда богач на своего соседа может и собак спустить. Его детей в батраки забрать, а из жены сделать себе любовницу. Если захочет, конечно. Ну как тебе мой рассказ. Кто богач, а кто бедняк тебе, надеюсь объяснять не надо.

– Не надо, – Владимир сидел на стуле, не меняя позы и смотрел задумчиво в окно.

– Вот так и мы сейчас отдаем Восточную Европу. Ну, естественно, мы преподносим это под соусом гуманности, исторической справедливости и прочей дребедени. Потом потихоньку мы будем снимать ракеты с боевого дежурства. Тогда мы будем наверно говорить о разумной достаточности ядерного потенциала. Улавливаешь суть – не о паритете будем говорить, а о разумной достаточности. А вот когда мы совсем станем голенькие, дядя Сэм и покажет свой звериный оскал.

– У нас оскал не лучше.

– Естественно не лучше, может быть даже еще страшнее. Но это н а ш оскал.

– Так что, по-твоему, надо вечно смотреть в оскаленные пасти друг друга.

– Если тебя это коробит, можешь глазки свои опустить. Но зубы, волчьи зубы, надо иметь всегда. Да и глазки опускать не стоит. А то зевнешь момент прыжка. А там хрясь и покатился, ты милок, по зеленой травушке с вырванной глоткой, – Сергей расхохотался над своим собственным сравнением. Потом продолжил, – да и, по всей видимости, может оказаться так, что придется посмотреть в зубы другому хищнику и понюхать смрад другой пасти.

– И кто же это?

– Азия-с, мой друг, Азия-с.

– Ты думаешь?

– Уверен. Нет, это конечно, не завтра случится и не послезавтра. Мы еще долго будем отрабатывать свой виток истории, еще долго будем вдыхать мегакубометры воздуха, перерабатывая плоды Земли в тонны дерьма. Но скрипнет колесо истории, ой скрипнет, и повернется в очередной раз. И Азия – безжалостная, плодовитая Азия, забивающая неверных жен камнями, со своим менталитетом, позволяющим с нами, неверными, поступать как заблагорассудится, не отягощенная душевными терзаниями, типа : "Что нет в мире ничего такого, что стоит хотя бы одной слезы ребенка", с японской вежливой улыбкой на устах, с полутаромиллардным китайским упорством, сдерет с нас, европейцев, мировую майку лидера. И этот процесс стриптиза далекие наши потомки назовут исторической необходимостью или целесообразностью. Целесообразно стало, чтобы пал Великий Рим и он пал под торжествующие вопли варваров и крики насилуемых женщин. Целесообразно стало, чтобы пал Константинополь, этот второй Рим, и он пал и превратился в азиатский Стамбул. Целесообразным станет поменять мирового лидера – и его поменяют. И в который раз чавкнут жернова истории и перемелют очередной человеческий материал и вновь (и сколько раз так было) упадет человеческий фарш на весы истории и вновь уравновесит очередную историческую целесообразность. Вот так-то, мой милый друг. Ну как я с тобой провел политзанятие? Высший класс! – Сергей сладко потянулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.