Елена Кибирева
Я всегда буду помнить о тебе…

Предисловие

Протоиерей Аристарх Егошин

Фото Александра Алпаткина

Эта книга посвящена дочерью памяти своей матери. Она затрагивает великую и страшную тайну перехода человека из жизни временной в Вечность. Это, прежде всего, размышления православного человека о смысле тяжелой болезни с сопровождающими ее страданиями, о последних часах перед последним путешествием человека, о том, что открывается ему на пороге смерти.

Но это не отвлеченные размышления, а переживания глубоко сострадающего сердца – настолько глубоко, насколько способен человек, навсегда прощающийся со своей матерью.

В обычной своей житейской суете человек не успевает задуматься о самом главном: «Что я возьму с собой в последний час, с каким “багажом” предстану перед Судией и Спасителем? Чем оправдаюся?».

О, как Незримого узрю´…

Как устою пред сим виденьем?

И как своим нечистым зреньем

Я на Владыку посмотрю,

Кому был вечно огорченьем?

(из Канона на исход души)

Человеку, далекому от веры в воскресшего Христа, смерть может казаться страшной по нескольким причинам: неизвестностью продолжения бытия человеческого за гробом; известностью того, что если наше бытие продолжается за гробом, то мы должны впасть в руки правосудия Божия; смерть устрашает еще и тем, что лишает наслаждения благами, свойственными земной жизни. Не потому ли человека так страшит мысль о неминуемой смерти, что он мало и редко решается думать о своей будущей участи, больше озадачиваясь мыслями о том, чего смерть лишает?

В то же время Церковь устами своих святых подвижников призывает каждого христианина постоянно задумываться и мысленно готовиться к последнему земному часу. На богослужениях постоянно молятся о «христианской кончине живота нашего – безболезненной, непостыдной и мирной», ожидающей доброго ответа на Страшнем Судище Христове!

Сам земной путь человека рассматривается как подготовка к обретению жизни в вечном Царстве Христовом. За короткий промежуток времени от рождения до смерти каждый должен подготовить себя к встрече с Богом и получить от Него высший дар – бессмертие. Именно бессмертным и был сотворен первый человек Адам.

Сами подвижники Христовой веры готовились к смерти как к главнейшему делу своей жизни. Известно, что святитель Иоанн Златоуст в день своей кончины совершил Божественную Литургию, приобщился Святых Таин и после продолжительной молитвы, сотворив благодарение, простился с окружающими его; потом возлег и, сказав: «Слава Богу о всем!» – с миром почил.

А преподобный авва Сисой, который прожил в пустыне 60 лет, лежа на смертном одре, вдруг озарился особенным светом и сказал: «Вот явился авва Антоний». Через некоторое время он прибавил: «Вот лик пророческий, а вот – апостольский». Лицо его становилось все светлее и светлее. Наконец он произнес: «Вот явился Иисус Христос!». С этими словами преподобный скончался.

И древние благочестивые христиане почитали день кончины не днем сетования и скорби, а днем духовного радования, сравнивая его с днем рождения, но уже в жизнь вечную. Издавна этот день называется в Церкви «преставление», то есть переставление, или переход от одной жизни в другую.

Святые отцы и учителя Церкви, имея богопросвещенный ум и чистые сердца, говорили о смерти как о приобретении. Хорошо всем известен ответ святителя Василия Великого префекту Модесту, который уговаривал святого перейти на сторону ариан: «Изгнания я не боюсь, ибо вся земля господня; отнять имущество нельзя у того, кто ничего не имеет; смерть для меня будет благодеяние, ибо скорее соединит меня с Господом, для Которого живу и тружусь».

Святые подвижники сравнивали земную жизнь со странствованием, с непрестанной бранью со своими страстьми, но твердо держали в памяти слова Спасителя: «Не оставлю вас сиротами; приду к вам. Еще немного, и мир уже не увидит Меня, ибо Я живу, и вы будете жить. В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас… Да не смущается сердце ваше и да не устрашается» (Ин. 14; 18-20, 27).

Сегодня и строгие естествоиспытатели находят все больше подтверждений существования души после смерти. Но куда она устремится после разлучения со своим телом? Чем короче время земного пути, тем драгоценнее оно становится для нас, потому что надо успеть еще много потрудиться, подобно рабам, которым их Господин на время доверил таланты.

«Память их в род и в род…»

Елена Кибирева

Фото Виктора Бухрова

Все, что описано здесь, происходило в те знаменательные дни сентября-октября 2005 года, когда над Кафедральным собором святого Александра Невского велись подготовительные работы по подъему главного Креста над реставрированной храмовой колокольней.

В этом храме трудился в последние годы своей жизни мой отец – Александр Васильевич Кутин. Он был первым, после того как в 1991-м году собор отдали верующим, инженером-строителем храма. За три с небольшим года своей хозяйственной деятельности он сделал очень многое для собора: восстановил в первозданном виде храмовые двери, окна и решетки, разработал чертежи и конструкции по возведению деревянного иконостаса и сам руководил работами по его установке. По благословению Преосвященного Михаила, епископа Курганского и Шадринского, он руководил в 1993-м году строительными работами по возведению Звонницы-часовни на территории собора и непосредственно участвовал в подъеме колоколов.

А в 1995-м году под погребальный звон построенной им часовни прихожане и священнослужители Александровской церкви проводили его в последний путь. Отпевал его настоятель собора отец Аристарх, очень близкий ему по духу и в общении человек.

Проститься с покойным пришел правящий Архиерей. Во время отпевания Преосвященный осенил усопшего архиерейским благословением, сопроводив его душу в загробные обители, – и в этом была особая милость Божия. А вскоре Владыка благословил мне издание при соборе журнала «Звонница», который стал духовным продолжением только что построенной храмовой Звонницы. И вот уже 12 лет звонят колокола соборной Звонницы-часовни, возвещая хвалу Господу и воздавая память усопшим строителям, благотворителям и благоукрасителям храма.

22 октября 2005 года над реставрированным собором святого Александра Невского по благословению Преосвященного епископа Михаила был освящен и установлен главный Крест храма. В эти дни закончила свой земной путь супруга строителя храмовой Звонницы-часовни, моя мама – Кутина Тамара Николаевна…

Я всегда буду помнить о тебе

Господь сохранит вхождение твое

и исхождение твое отныне и до века.

Пс. 120; 8

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Мф. 5; 7

Все началось в день святого благоверного князя Александра Невского, 12 сентября. Это был престольный праздник нашего храма.

Мама неожиданно слегла, когда в кафедральном соборе служили праздничную Литургию. Резкая боль в позвоночнике не дала ей больше встать на ноги.

По прогнозам врачей, ее жизнь шла уже на дни, но я никак не хотела с этим смириться и молилась Матери Божией «Всецарица», чтобы Она облегчила ее страдания. Мама, конечно, крепилась, отгоняя подальше сильную боль, но метастазы пошли в позвоночник и трагический исход болезни был неминуем. Только теперь я со всей остротой и горечью поняла слова христианской молитвы о даровании кончины безболезненной и мирной.

После сложной операции она прожила только два года. А незадолго до ее ухода духовник благословил меня читать акафист преподобному Серафиму Саровскому. Тогда я еще не знала, что это была моя последняя молитва о ее здравии. Так Господь готовил меня к утрате близкого человека.

Акафист преподобному Серафиму был прочитан ровно сорок раз, а на следующий день, 31 октября 2005 года, моя дорогая мамочка мирно отошла ко Господу. Ее кончина была действительно безболезненной, непостыдной и мирной.

Она очень боялась этой тяжелой болезни и всячески отгоняла от себя тревожные и скорбные мысли, пытаясь бодриться и не раскисать.

Ни с кем из родных она не говорила о своем состоянии – очевидно, чтобы никого из нас не расстраивать, и мы так и не узнали, насколько нестерпимыми были ее боли.

– Я всегда боялась заходить в это здание, – говорила она, грустно вздыхая, когда я привозила ее на лечение в радиологическое отделение онкобольницы. – И тогда, когда работала с проектной документацией, и когда сдавали этот корпус госкомиссии.

Она работала начальником технического отдела большого строительного треста и участвовала в строительстве областной онкологической больницы.

Батюшка (спаси его, Господи!), узнав о диагнозе, который мама вслух никогда не произносила, причащал ее Святых Христовых Тайн каждую неделю. Так Господь по Своему неизреченному человеколюбию стал готовить ее к неизбежному переходу – Он дал ей пострадать от боли совсем немного. А может быть, она просто терпела. Но и в этом терпении мы, ее близкие, видели милость Божию.

Я никогда не забуду, как стояла у железной двери учреждения медицинского страхования и умоляла, чтобы мне помогли оформить документы на получение обезболивающих лекарств.

Это была пятница, 15 сентября 2005-го года, а впереди – страшные суббота и воскресенье, когда я уже ничего не смогла бы сделать, чтобы облегчить мамины страдания. В учреждении этот день объявили выходным, и меня не захотели даже выслушать. А когда я, моля о помощи, стала стучать в двери (в ужасе от того, как переживет моя бедная мамочка эти выходные), на меня натравили охранника, как на злостную нарушительницу покоя «милосердных» сотрудников.

– У меня умирает мама! – кричала я в отчаянии, заглядывая в слепые окна, плотно задернутые шторами – Мне нужна помощь. Помогите мне, пожалуйста!

Но передо мной демонстративно защелкнули изнутри входные двери, а когда я позвонила по телефону, умоляя выслушать меня, то «добрые» женщины бросили трубку. Они ничего не хотели знать о чужой боли. А всего-то я просила у них отметить в медицинском свидетельстве новый адрес больной, чтобы безотлагательно выписать в аптеке необходимые лекарства, ведь впереди были выходные дни.

Бог им Судья – по их «милосердию» и по их совести.

Мама с чудотворным образом Спаса Неруковтворного – фамильной иконой семьи протоиерея Григория Пономарева (1914-1997 гг.).

Фото Елены Кибиревой

Мама была очень добрым и милосердным человеком. Ее отличали природная интеллигентность, деликатность и благочестивость. Она была по-настоящему высоконравственной личностью – в самом евангельском смысле этого слова. Никто никогда не слышал от нее какого-либо злобного или обидного слова и не видел дурного поступка. Она никого не осуждала и тем более никому не грубила и никого не оскорбляла, но, напротив, с добрым сердцем отзывалась на просьбу о помощи любого человека, будь то родные люди и друзья или просто соседи по дому и недавние знакомые. Она безотказно нянчилась с внуками и племянниками, с радостью водилась с соседскими детьми, провожая их в школу и разогревая им обеды и ужины. Ей доверяли не только ключи от квартир в нашем большом дружном доме, но и сердечные переживания, печали, скорби и сокровенные тайны. А когда кто-то из соседей уезжал в отпуск, она заботливо поливала цветы в их доме и кормила рыбок.

Она была подружкой для людей совершенно разного возраста – от мамы до дочки, и это было удивительнее всего. С искренним, добрым желанием она каждому стремилась помочь, поддержать, посоветовать и умела внимательно, не перебивая, выслушать собеседника. Это был необыкновенно чуткий, ненавязчивый в общении, безотказный в помощи и поддержке человек. Словом, она была истинной христианкой – по своим делам и по образу жизни.

Говоря о родном, дорогом человеке, какой она сохранилась в памяти всех, кто ее знал, невольно задумываешься о том, какая добродетель для христианина самая главная, и вспоминаешь слова глубоко почитаемого священника, протоиерея Александра Шаргунова – настоятеля московского храма святителя Николая, что в Пыжах. В одной из своих проповедей он сказал, что последняя печать покаяния – это милосердие.

Услышав эти слова, произнесенные батюшкой с амвона во время Божественной Литургии, я долго не могла понять, о какой «печати» говорит отец Александр. Однако фраза эта глубоко запала в душу. И только когда милосердие открылось мне как истинно христианская добродетель – милующая, прощающая, покрывающая злобу греха, стало понятно, что милостивые помилованы будут за ту правду и незлобие, о которых Господь сказал, что ими …очищается грех.

Милосердие, любовь и долготерпение – это плоды духа (ср. Гал. 5; 22), – говорит нам слово Божие, и Господь, Который Сам Отец милосердия и Бог всякого утешения (2 Кор. 1; 3), призывает всех людей облечься в милосердие, снисходя друг другу и прощая взаимно. И по тому только, что человек милосерден и имеет любовь к ближнему, Господь называет его избранным Божиим, святым и Своим возлюбленным (ср. Кол. 3; 12-13).

Именно за милосердие Господь, я верю, помиловал душу бесконечно дорогого мне и любимого человека – мамы. Каким образом, через какую тайну Он привел ее к искреннему покаянию и вере, раскроет приведенный ниже рассказ, диалоги которого я записывала во время болезни мамы без выдумки и искажений.

Господи, благослови!

Предыстория

– О чем ты так плачешь, мамочка?

– Я тебе ничего не скажу. Ты ничего не знаешь.

И снова:

– Единственный сын… Такой красавец…

А через некоторое время опять:

– Саша, родной ты мой! – и свет неземной отразился в ее улыбке…

***

Эту драму знали немногие в нашей родне, но за два месяца до своей кончины мама почему-то вспомнила ее со всеми подробностями и заново рассказала мне обо всем, уже более обстоятельно. Именно тогда я поняла, что трагические события почти пятидесятилетней давности никогда не угасали в ее памяти, но, напротив, на протяжении всей жизни тревожили сознание и будоражили воображение. Она часто мысленно возвращалась к ним, не подозревая, что эта драма, пережитая ею в первые годы замужества, окажется самым главным воспоминанием в последние дни ее земной жизни и затмит все остальное, чем она дорожила, заслонив даже образы тех, кого она так нежно и бескорыстно любила все эти годы.

Вот эта таинственная история.

…Молодая, необыкновенно красивая женщина ослепла. Она лежала в больничной палате с плотно задернутыми шторами, куда не проникал ни единый лучик света. Глазное давление было выше нормы настолько, что врачи созвали консилиум профессоров.

Ей угрожала смерть. Все осложнялось тем, что она была на последнем месяце беременности, но рожать для нее означало «умереть!».

г. Свердловск. 1956 год. Молодые супруги Кутины, только что закончившие Уральский политехнический институт.

Фото из семейного архива

Врачи практически вынесли ей приговор: если она не откажется от ребенка, то исход будет трагическим; у нее уже отошла сетчатка глаз, и роды она, в прямом смысле, не переживет. Муж ослепшей больной – молодой мужчина, главный инженер местного цементного завода, на который они вместе с любимой Томочкой недавно приехали работать по распределению – нервно топтался у стен кабинета, где уже несколько часов кряду заседали светила медицины.

Молодые супруги только что закончили Уральский политехнический институт в Свердловске – учились в одной группе. Они очень любили друг друга, а совсем недавно у них родилась дочка, их первенец, и им бы еще жить да жить, ни о чем не печалясь…

Но вот врачи пригласили в свой кабинет Александра.

– Выбирайте: жена или ребенок! – вопрос не оставлял никаких надежд.

Слезы предательски заслонили глаза, но, совладав с собой, он медленно проговорил:

– У меня уже есть дочь. Спасайте жену.

Пока он не знал, что у него должен был родиться сын. А ведь они с Томочкой так ждали этого ребенка.

Бедного, ни в чем не повинного младенца усыпили специальными медицинскими препаратами и мертвым вынули из материнской утробы. Тамаре не сказали, что должен был родиться сын – скрыли, чтобы не причинять ей еще бóльших страданий.

Она так и сказала мужу:

– У тебя была дочь.

А он ничего не ответил.

Младенца отдали отцу, и он в тот же день похоронил его в маленьком деревянном ковчежце на невьянском кладбище, где-то недалеко от Вознесенской церкви. Это была осень 1957-го года.

Мальчика назвали Сашей. На могильном кресте так и написали: «Александр Кутин…».

Молодая женщина, трагически лишившаяся младенца, еще несколько месяцев ничего не видела своими ослепшими глазами, и только через год зрение ее стало постепенно восстанавливаться. Любовь и внимание близких помогли вернуть здоровье, хотя рожать детей врачи запретили ей, ссылаясь на какие-то медицинские противопоказания. Так она и не родила больше. Таков был печальный исход этой драмы.

Историю эту я слышала когда-то в детстве от бабушки, но не могла пережить ее во всей глубине трагедии из-за незрелого возраста. И вот за два месяца до кончины мама снова рассказала мне об этом грустном событии. Очевидно, она думала об этом очень часто.

Только сейчас я понимаю, насколько этот рассказ был не случайным, и даже, в некотором смысле, оказался мистическим…

Вознесенская церковь на старом кладбище города Невьянска, где был похоронен мертворожденный младенец.

Рис. Ольги Бухтояровой

Позднее, когда я спросила своего духовника об участи мертворожденных младенцев, он привел мне в пример рассказ из книги «Душеполезное чтение» за 1866 год. Некая княгиня А. Ф. Г-на глубоко скорбела о своем мертворожденном младенце, постоянно размышляя о его участи. И вот во сне она увидела Крестителя Господня Иоанна, который в утешение сказал ей: «Не скорби о твоем мертворожденном; я – покровитель таковых младенцев». После этого видения княгиня совершенно успокоилась и принесла благодарение Богу и Его святому угоднику Иоанну («Душеполезное чтение», 1886 г.).

Далее рассказ будет излагаться отдельными частями, по мере моих личных переживаний и по ходу развития событий.

«Я буду спать без сна…»

Мама вдруг начала плакать. Навзрыд. Мы думали, что она осознала всю безысходность своего состояния и теперь не может сдержать жалости к себе. «Она прощается, привыкает к мысли о своей смерти», – думала я.

Вот пришел батюшка. Он исповедовал и причастил маму, однако облегчения не наступало. Она часто погружалась в сон, почти ничего не ела и, просыпаясь, снова лила неудержимые слезы. Я никогда не видела, чтобы она так долго и безутешно страдала. Обрывки фраз, отражающие ее внутреннее состояние и мысли, слетали с ее искусанных губ:

– Я засыпаю и больше не проснусь. Буду спать вечным сном…

Это были ее первые слова перед тем, как она стала понимать, что покидает нас.

– Я вижу вас всех так, как будто я живая. Вы все сидите и плачете… Я буду спать без сна…

Душа-христианка уже видела гóрнее, а человеческое еще кричало: «Я не думала, что так быстро умру». Эти слова она произнесла вслух, с глубокой печалью.

А вскоре сказала:

– Я всех вас любила…

В печали она растворила свою любовь к нам и тоску о том, что не смогла отдать нам эту любовь всю без остатка.

Она умирает, но в ней – одна любовь. Она отдает ее нам. И хотела бы отдать еще больше: хотела быть защитой и опорой, хотела любить и быть необходимой. Но горькие слова живут в ней как бы сами по себе, и она говорит вдруг внезапно:

– А каким цветом будете гроб обивать?

Я не понимаю, о чем она спрашивает. Неужели догадалась о своем состоянии? Но ведь никогда раньше она об этом не говорила. Да и рано еще об этом говорить. Рано.

– А каким бы ты хотела?

– Синим.

Цветом Неба. Мы обе молчим. Я все-таки ничего не понимаю. Но она вдруг снова задает вопрос:

– Кто там умер? А почему плачут? Я слышу плач.

И далее:

– Поставьте чай-то. Скоро придут люди, напоите их чаем. Да накормите хорошенько людей-то.

Я подскочила к ней, думая, что она бредит. Но как человек может бредить о собственной смерти?

«А может быть, метастазы уже пошли в мозг?» – с ужасом спрашивала я сама себя. И сама же себе отвечала, в панике: «Ну и хорошо, пусть она лучше ничего не понимает». Но это было, конечно, малодушием с моей стороны. И если бы мама действительно была не в себе, то я никогда не смогла бы подготовить ее к исповеди и причастию. Но Господь миловал ее.

– Я любила вас всех, – снова проговорила она через некоторое время.

Она говорила обо всем в прошедшем времени, хотя была еще жива. Я поила ее травяным чаем и кормила с ложечки манной кашей. Мы словно поменялись местами: она была ребенком, а я – ее мамой.

– У нас была хорошая семья! Как я любила вас всех! – повторила она.

«Мамочка, что ты такое говоришь, ведь ты не умерла», – горько думала я, но сказать это вслух, конечно, не могла. Попросила лишь:

– Мамочка, скажи что-нибудь.

– Что я могу тебе сказать? Ты – наша кормилица.

– Мама, мама, о чем ты говоришь? – я гладила ее по руке.

– Что я тебе скажу? Ты – хорошая дочь. Не обижайся на меня, ладно?

Я беззвучно заплакала, понимая, что она наконец осознала, что с ней происходит. «Как же тебе тяжело сейчас, мамочка!»

А она снова, немного подумав, сказала:

– Вы все мои детки…

Эти слова она произносила с некоторым раздумьем. А потом добавила:

– Не оставляйте парня. Так много соблазнов. Дайте ему образование.

Это она о внуке.

– Не обижайте Машу. Она слабая.

Это она о внучке.

– Берегите друг друга.

Это она говорит всем нам.

– Господи Иисусе Христе!.. – неожиданно со вздохом говорит мама, и так, кажется, громко звучат эти красивые слова.

При этом она три раза перекрестилась своей слабеющей, изможденной рукой.

Такой я ее совсем не знаю.

Она молилась всегда в уединении и никогда не произносила имени Божия вслух. Все, что связано было с духовной жизнью, она тщательно таила в себе от чужого взгляда. Молилась только тогда, когда оставалась дома одна. Она совсем недавно вступила в это сакральное молитвенное общение с Небом и еще стеснялась, а может быть, сознательно не хотела показывать своего духовного настроя.

– Как хочется еще пожить. Хотя бы минут десять.

Время ее бренной жизни постепенно таяло, и сознание уже не могло контролировать привычное течение земного времени. Она мерила эту жизнь на минуты, на вздохи.

– Сколько длится эта болезнь! Не будем расшифровывать формулу здоровья. А кто может помочь?

Эти слова, эти выражения не были характерны для нее, она никогда так не говорила раньше. Это было какое-то новое мироощущение, новое сознание. Но что-то боролось еще в ней – земное не отпускало.

– Нет, я должна найти в себе силы, – она сжала свои кулачки, поднимая их вверх.

– Как сложится ваша жизнь… – не то спросила, не то просто сказала она, как бы задумавшись, и продолжила:

– Я беспокоюсь о здоровье ребят.

Она все еще по привычке думала и говорила о нас, хотя Небо все ближе притягивало ее к себе.

– Нет, я буду есть кашу через силу, – она не привыкла чувствовать себя беспомощной и старалась сопротивляться.

– Прости меня, – это говорилось мне.

За что она просила у меня прощения?

Конечно, за то, что не могла больше помогать мне, и за то, что уходила, оставляя нас одних.

– Ты меня, мамочка, прости. Прости за то, что я обижала тебя.

– Я не помню никаких обид…

Эти слова я навсегда сохраню в своей памяти.

– Все, я уже отошла. Только не обижайте друг друга. Машу не обижайте.

Маша – их любимая с папой внучка, они воспитывали ее с первых лет ее жизни, считая своей дочкой.

Немного погодя она снова произнесла:

– Я всех вас люблю. Господь все рассудит. Шурик – мой сын.

Она впервые заговорила тогда о своем нерожденном младенце – сыне, которого похоронила почти пятьдесят лет назад. Она уже что-то видела и что-то знала, но пока не готова была рассказать мне об этом и лишь повторяла:

– Не горюйте, девочки, не горюйте, я вас любила. Любите друг друга.

Она замолчала и долго лежала так, углубившись в свои переживания, а потом вдруг произнесла:

– За мной пришли. Иисус Воскрес!

Она сказала именно эти красивые слова: «Иисус Воскрес!». Сказала как-то особенно, торжественно. Этих слов мама раньше никогда не говорила. Но теперь душа ее стоит на пороге, который отделяет земную юдоль от небесной, и дверь к Небу приоткрыта. Она видит что-то необыкновенное, не переступив пока через этот заветный порог. Там – свет, там нет теней, там – Восток Солнца и Воскресение, и… за ней уже «пришли», поэтому она вот-вот должна отойти. Душа ее уже ведает, владеет этой страшной тайной, но земля пока еще близко – ближе, чем небо, и физическая боль заглушает ожидание вечности и встречи с близкими.

Как благодарна я была Господу за то, что Он сподобил меня быть сопричастницей тайны перехода души христианской из одного мира, временного, в горний, вечный! Я понимала, что умирает самый близкий мне, родной человек, и должна была, казалось бы, безутешно плакать от этой невыразимой горечи разлуки. Но мною владели в те дни совсем другие чувства. Я думала только об одном: как помочь ее душе совершить этот сложный, таинственный, страшный переход, к которому человек готовится, по сути, всю свою жизнь.

Смерть – итог всего, что накопил человек за время, отведенное ему в предуготованный отрезок земной жизни. Я понимала это и очень хотела помочь любимому человеку. Трезвость мышления и рассудительность как никогда присутствовали во мне в эти грустные дни. «Когда же я буду плакать?» – думала я, удивляясь себе и не совсем понимая, что со мной происходит. Но Господь, видимо, хранил меня для того, чтобы позднее я не плакала совсем о другом: о том, что не помогла маме в самые сложные для нее, последние часы ее жизни.

Лишь иногда, в особенно тяжелые минуты, мне очень хотелось накрыться с головой одеялом, как в детстве, и наплакаться от души, но снова кто-то словно останавливал меня и берег для другого. Я должна была поговорить с мамой об аде и рае, которые ей скоро предстояло увидеть на воздушных мытарствах.

Как это невыносимо трудно: говорить с близким человеком о смерти, когда он сам к этому не готов. Но я уповала на милость Божию и усердно молилась Божией Матери: «Матерь Божия, Царица Небесная! Облегчи страдания моей мамочки. Помоги ей совершить этот трудный переход! Прими ее душу, милующую, любящую!».

Я молилась об этом все ночи, пока мама была жива и пока я была с ней рядом. Молилась по стареньким четкам отца Григория Пономарева – намоленным четкам праведника, – надеясь и веря в их святую силу.

Какое это поистине настоящее человеческое счастье: иметь возможность до самого конца ухаживать за родным человеком – мамой, которая у каждого человека одна! Я очень благодарна своему духовнику, который сказал мне в самую тяжелую минуту:

– Ваше самое главное дело сейчас – ухаживать за Тамарой Николаевной. Отложите все дела и думайте только о ней. Она нуждается в Вас, и никто, кроме Вас, её утешить не может.

«Такой беленький мальчик…»

Между тем состояние ее ухудшалось и вскоре начались невыносимые боли. Я обратилась к врачам за помощью. В поликлинике выписали серьезные обезболивающие препараты. Но они приносили только временное облегчение. Более того, принимая их, она стала еще больше задыхаться и жаловалась на сильные боли в области сердца. Наркотики убивали ее без боли, и печальный конец мог приблизиться быстрее, чем мы думали.

Что делать? Я уповала только на Бога. Батюшка, ее духовник, был в отъезде. С волнением и надеждой я ждала его скорого возвращения, чтобы он пособоровал и причастил маму, жизнь которой таяла с каждой минутой. Я верила, что Господь через Свои Святые Тайны облегчит ее физическую боль.

Так впоследствии и случилось.

– Меня съедает рак, – грустно говорит мама.

И вскоре:

– Все. Отхожу.

«Знаешь ли ты, куда ты отходишь, мамочка, ведь ты никогда прежде не говорила этих непривычных слов?» – думала я.

– Наверное, мне нужно одеться и встать, чтобы со всеми проститься, – и в этих словах мамы отразилась ее привычная деликатность.

Но болезнь, съедающая человека изнутри, взяла свою силу, и встать она, конечно, уже не смогла.

Я ловлю с жадностью каждое ее слово, каждый вздох, каждый стон. Для меня все имеет значение, ведь я слышу последние звуки, которые она оставляет на земле. Она медленно, но неуклонно идет к Небесам, завершая свой земной путь.

– Какая я беспомощная, – слетает с ее уст, и я вспоминаю ее рассказ о том, что папа, всегда оберегавший ее, сказал ей однажды: «Я все время боюсь, что тебя кто-нибудь обидит; боюсь, что ты окажешься беспомощной и беззащитной».

Где ты, папочка? Мама беззащитна перед смертельной болезнью и очень нуждается сейчас в помощи.

– Саша, родной, – неожиданно слетает с ее почти сжатых губ, и она продолжает, словно кому-то рассказывая:

– Такой беленький мальчик…

Она кого-то видит в той, другой жизни, грань которой проходит и около меня тоже, только я ее не вижу – эту страшную, таинственную черту, за которой стоит вечность. Мама – на грани перехода. Она боится оставлять нас, и в то же время Небо манит… Оно ждет ее, приоткрыв завесу, отделяющую нас от вечности.

Ее душа – в пути.

Объятия Отчие ждут ее.

Октябрь, осень… – пора зрелости.

Она ждала зимы. Но Господь призывает сейчас. Что ж, у каждой души – свой срок.

Она не стонала и не жаловалась, хотя ее боль была иногда невыносимой. У нее очень болело сердце, но она, оберегая нас, оставила эту боль при себе, навсегда унося сердечные муки с собой.

– Я буду молиться за вас там, – ее лицо направлено на восток.

Она снова и снова обращает всю себя навстречу Солнцу Правды. Откуда это желание: неизменно разворачиваться на своем земном ложе так, чтобы был виден восход солнца? В каком бы положении я ни оставляла ее, она, превозмогая любую боль, поворачивалась лицом именно на восток. Кто научил ее тянуться к этому свету, ведь она на одре?

***

Умеем ли мы умирать? Нет. Грехи заполонили нас, взяли в плен наше сознание, нашу душу. А ведь страшно умирать не потому, что дальше – тьма, а потому, что тебе предлагают свет, но ты сам затемняешь себе вечность.

Душа ее мечется, страдает, терзается сомнениями, где ей лучше – с нами или с теми, кто давно ушел и ждет ее в горнем мире.

– Я плáчу потому, что ты остаешься одна, – говорит она, обращаясь ко мне.

Я никогда не видела, чтобы мама так много плакала. Ее слезы – это не к себе жалость и не отчаяние вперемешку с унынием. Ее слезы – невысказанная до конца любовь к нам и сожаление о том, как она оставит нас в бренном, изменчивом мире, где так много зла и опасностей.

– Я усну навеки, усну вечным сном. Усну и не проснусь.

Откуда ты знаешь это, моя родная? Ведь ты так дорожила каждым мгновением земной жизни. Ты умела и хотела творить добро. Ты заботилась о всех, кто нуждался в твоем тепле! Ты любила папу и всех его родных. Его сестры – твои сестры, его родители – твои родители. Вернее, ты любила всех папиных родных потому, что любила его. Редкий подвиг любви в наше время! Ты научила меня многому. Учишь и сейчас: незлобию при любых невзгодах, всепрощению и сердечному участию во всем и во всех.

Мамочка! Ты уходишь, но свет твой останется со мной до конца моих дней, и я верю, что ты вернешься на землю. Вернешься, чтобы принять и мою душу, когда придет ей время и призовет ее Господь!

– Я буду ждать тебя, – эти слова она направила прямо ко мне.

Твоей любви хватило на всех нас, потому что это – любовь твоей истинно христианской души, которая вмещает нас и наши обиды. Спасибо, моя родная! Ты оставила нам всем свою любовь, и мы пронесем ее через всю нашу жизнь. Твое тепло будет согревать нас до конца наших дней, твоя молитва вытащит нас из пучины морской. Ты идешь туда, где тебя давно ждут, и теперь ты будешь ждать нас. Спи спокойно, моя дорогая. Помяни нас, когда приидешь в Царство Света и Любви.

– Нужно все белое – белые одежды.

О каких одеждах ты говоришь? О брачных? Откуда ты знаешь о них, мамочка, ведь я никогда не читала тебе притчу Спасителя о брачном пире?

Но она робко повторила:

– Там все в таких красивых белых одеждах… Я все это видела. Я видела там Шуру. Какая она красивая и счастливая! Как невеста! Она была в белом платье и в карете…

Тетя Шура, мамина старшая сестра, умерла месяц назад, в августе, от той же неизлечимой и тяжелой болезни, что и мама. Все это время мама очень переживала за близкого ей, родного человека. Она не спала ночами, плакала и, как могла, молилась Богу об ее участи. Именно тетю Шуру, за которую она так усердно возносила свои пламенные просьбы Богу, и увидела мама в неведомом ей загробном мире. Увидела живой, счастливой и красивой.

«Прощай, сестра, – писал 12 февраля 1874 года Преосвященный Феофан, епископ Вышенский, своей умирающей сестре, – Господь да благословит исход твой и путь твой по твоем исходе. Ведь ты не умрешь. Тело твое умрет, а ты перейдешь в другой мир, живая, себя помнящая и весь окружающий мир узнающая. Там встретят тебя батюшка и матушка, братья и сестры. Поклонись им и наши передай приветы – проси попещись о нас. Тебя окружат твои дети – со своими радостными приветами.

Там лучше тебе будет, чем здесь. Так не ужасайся, видя приближающуюся смерть. Она для тебя дверь в лучшую жизнь. Ангел-хранитель примет душу твою и поведет ее путями, какими Господь повелит…

Даруй же, Господи, тебе мирный исход! День-другой – и мы за тобою. Поэтому не тужи об остающихся! Прощай! Господь с тобою!»

***

Между тем время неумолимо бежало вперед, ускоряя печальный исход.

Вот приехал из северной столицы ее любимый внук. Приехал, чтобы проститься с бабушкой, пока она еще жива. Она была его второй мамой – более внимательной и заботливой, чем я. Она крепко обняла его.

– Прости меня, – сказала, помолчав.

– И ты меня прости, бабушка.

Немного погодя, мама со слезами добавила, как бы обращаясь ко всем нам:

– Любите друг друга.

Пришла внучка.

– Бабушка, помолись там за меня.

– Я всю жизнь буду за вас молиться, – ответила мама, обнимая любимую внучку.

О какой жизни говорит моя дорогая мамочка? Ведь не о той, которую она покидает. Душа ее томится в ожидании перехода, она жаждет молитвы, ей нужна помощь.

– Я устала, – слабый голос ищет, ждет помощи и поддержки.

– Я не знаю, что это такое… – говорит она, а ее изъязвленное тело не может найти покоя на больном ложе, и руки все время поднимаются вверх. Они, как вервие, тянутся к небу, которое уже отверсто для этой зрелой любящей души, готовой к ответу.

– Не судите меня, – срывается со слабых уст.

Это говорит ее душа. Только она знает, что предстоит ей совсем скоро. Земные оковы скоро разорвутся, расступится небо, принимая душу, и земля раскинет свои холодные объятия, чтобы послужить временным пристанищем осиротевшей плоти. Но эта разлука ненадолго. Настанет день, когда Господь снова придет на землю и воссоединит, оживит, восстановит плоть, вернет красоту вселенной. Жизнь вечна, душа бессмертна, и никто не в состоянии победить смерть, потому что ее нет, и разрушить жизнь, потому что она вечна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.