Александр Бубенников
Грозы царь – Иван Грозный

1. Иван и Макарий

Время летит незаметно и одинаково для всех быстро: и для тех, кто его торопит, и для тех, кто стремится в мыслях замедлить его неумолимый ход вперед. Много было причин, по которым уже с самых ранних лет государь Иван поторапливал время, чтобы как можно быстрее вырасти и посчитаться с кем надо, давно надо бы…

Он, действительно, в последние год-полтора очень быстро рос и развивался, и в свои отроческие тринадцать лет выглядел сущим верзилой – с тонким крючковатым носом, немного смугловатым лицом, подернутым стыдливым юношеским румянцем – с перемешавшимися наследными приметами византийских, татаро-литовских и московских предков венценосного рода Рюриковичей.

Этот верзила-отрок много читал – пусть бессистемно и без должного присмотра учителей – зато самостоятельно поставил заманчивую цель: стать образованнейшим государем в Европе. Он уже прочитал множество книг и даже наизусть знал Библию, что было предметом его особой гордости, как раз к моменту возведения на митрополичий престол Макария Новгородского. Именно после прихода в Москву этого владыки-книжника, поразившего Ивана целью своей жизни собрать в одной грандиозной по объему книге – «Великих Четьих Минеях» – все житийные сочинения самого разного характера, «которые в Русской земле обретаются», от «Просветителя» Иосифа Волоцкого до историко-географических трудов Космы Индикоплова, Иван, наконец-то, обрел своего первого по жизни наставника.

Что сблизило их, две полные противоположности в человеческом плане – спокойного, рассудительного, уравновешенного и молчаливого книжника, владыки Макария, и пылкого, по-мальчишески непосредственного, артистичного, но крайне неуравновешенного, впечатлительного с обостренным нервным темпераментом Ивана?.. Может быть, мистика самого появления на свет нового русского государя?.. Хотя, надо отдать ему должное, мудрый владыка всячески избегал при встречах с Иваном рассказывать о своих доверительных отношениях с отцом его, Василием, причастным и к возведению Макария на Новгородскую епископскую кафедру, и к слезным просьбам – молений о чадорождении – во время паломничества по монастырям Василия и его юной супруги Елены Глинской.

Но в долгих философских и богословских беседах с Иваном-государем митрополит отводил душу. На владыку Макария неизгладимое впечатление произвели два факта из жизни отрока-государя: во-первых, о его переживаниях и страшном нервном потрясении, когда в его спальне новгородцы с ведома бояр Шуйских чуть не умертвили опального митрополита Иоасафа, место которого на духовном престоле занял Макрий. А во-вторых, юный государь оказался одним из немногих людей на Русской земле, которые наизусть знают Библию – назубок, от корки до корки. К таким немногим избранным относился – с некоторыми оговорками – и сам новый митрополит.

– Неужто всю Библию назубок знаешь, государь? – изумился, только что узнав об этом, мудрый старец, недоверчиво покачивая головой. – Мало таких людей на многострадальной земле Русской. Неужто и государь юный среди них? И все наизусть, от первой буквы до последней точки?

– Конечно, всю знаю, владыка… Если б не знал, не стал бы хвастаться… – сказал серьезно Иван. – Еще при матушке живой стал заучивать – с четырех-пяти лет… Вот только сейчас, к тринадцати годам всю выучил наизусть – как «Отче наш»… Хотите, проверьте…

– А я только ближе к пятидесяти годам сумел во всей Библии большинство глав и страниц наизусть выучить… – признался честно Макарий.

– Но ведь дел-то у тебя, владыка, ого-го сколько, не то, что у меня, по малолетству… – улыбнулся Иван, вторично предлагаю экзаменовать государя. – Вот, давай, проверь меня, владыка… С любого места, откуда хочешь…

– И проверю, государь, проверю… – просветлел ликом умиротворенный и обрадованный своим открытием Макарий. – Новый митрополит по жизни – из шибко недоверчивых. Сколько встречал балаболов, что клялись, что Библию и на греческом и на старославянском назубок затвердили. А копнешь поглубже – и конфуз выходит. Проверяю-то я по-своему…

– А как это – по-своему, владыка?..

– А так, государь. Давно заметил я, что многие святые отцы, вроде бы великие книжники, насобачились многими страницами Библию наизусть шпарить – чуть ли не часами. Слушали их, и я слушал – не перебивал. Все дивятся и требуют от меня удивления. А я ведь по жизни человек недоверчивый. – Макарий поглядел умными глазами на государя и уточнил. – Верующий с малолетства, но и недоверчивый с этого же малолетства. Таким, наверное, уродился в батюшку Леонтия, да и от своих духовных наставников, преподобных Пафнутия Боровского и Иосифа Волоцкого многое взял. Так вот, балабол свое отчитает, все дивятся, а тут и я беру слово. Начинаю библейский текст с произвольного места читать, потом неожиданно обрываюсь и прошу балабола – продолжи-ка отсель, друг ситный. А наш балабол потом покрывается, потом слезами горючими заливается и признается под общий ропот, что заучил-то всего – ничего… А вот бес окаянный под ребро толкнул – прихвастнуть…

– Ну, так проверь меня, владыка! – умоляющим голосом попросил Иван. – По-своему проверь, начни с любого места, а я продолжу…

– И проверю, государь.

Надо ли говорить, что после нескольких «проверок» и их долгих бесед на философски-религиозные темы, с точным цитированием избранных мест из Библии и владыкой, и отроком, мудрый ученый-иерарх Макарий стал иметь особое влияние на отрока Ивана и все глубже развивать в нем любознательность и книжную начитанность, которыми так отличался впоследствии царь-государь.

Как-то пылкий отрок не выдержал и спросил владыку – скольких он знает святых отцов, знающих наизусть Библию. Макарий, немного поколебавшись, назвал несколько имен. Иван удивленно заметил, что среди них не было ни опальных прежних митрополитов Даниила, Иоасафа, ни других известных епископов и игуменов знаменитых русских монастырей.

На что Макарий, мигом посерьезнев, ответствовал так:

– Не чин память и мудрость человека определяют. Это государь, к слову. Я же рассказал о своей недоверчивости. Пока сам в чем окончательно не убеждаюсь, в комплиментах-панегириках не рассыпаюсь. Но вот наслышан давно о том, что философ-богослов Максим Грек Библию наизусть на трех языках знает…

– На нашем… На греческом языке – а еще на каком?.. – спросил любопытный отрок.

– Еще на латыни, государь…

– Ну, если он такой памятливый и мудрый, так чего же его не отпустить на волю из тверского Отрочь монастыря?.. – спросил Иван и многозначительно посмотрел на митрополита.

– Не все так просто, государь… Вон, в свое время владыка Иоасаф разрешил Максиму посещать литургию и причащаться – философ и этого был лишен по решению Собора. Только не секрет, что Иоасаф не упускал ни одного случая показать свое откровенное нерасположение к преподобному Иосифу Волоцкому и его ученикам-иосифлянам…

«…Значит, и к владыке Макарию тоже, ближайшему родственнику преподобного Иосифа имел нерасположение опальный митрополит Иоасаф, которого чуть не убили мятежные новгородцы на моих глазах…» – подумал Иван и сказал немного изменившимся голосом:

– Но как-то странно, писца Исаака Собаку митрополит освободил из заточения, а своему любимцу Максиму отказал… Ведь решение Собора, во главе которого стоял митрополит Даниил касалось их обоих… Говорят, что даже опального митрополита Даниила чуть кондрашка не хватила в Волоцком монастыре, когда он узнал, что его преемник Иоасаф простил осужденного Собором писца… В диаконы и в попы поставил и в архимандриты на Симоново благословил…

– Да, государь, каждому свое – одно Собаке, другое философу Святогорцу Максиму, – тяжко вздохнул Макарий. – Все святые отцы церкви знают, что написал владыка Иоасаф своему учителю, нестяжателю Максиму Греку: «Целуем узы твои, как единого от святых, но ничего не можем сделать в твое облегчение». Вот так-то, государь. Есть один узелок не распутанный в судьбе святительской Максима. Не дано было развязать его ни Иоасафу, боюсь, и мне не удастся… – Макарий выразительно поглядел в глаза Ивану и продолжил после многозначительной паузы. – Ведь Исаак-то Собака в отличие от Максима Святогорца прославился в нашей церкви не как выдающийся богослов-полемист, а как хваткий, поднаторевший в своем деле писарь. Потому, возможно, митрополиту Иоасафу легче было пойти против решения Собора и принять деятельное участие в судьбе писца Собаки. Но с Максимом Греком все гораздо сложнее и запутанней, потому и не решился митрополит игнорировать решение церковного Собора, на котором был обвинен философ-Святогорец, знающий наизусть Библию на трех языках.

– Может, нам с тобою, владыка, удастся освободить из заточения в Отроч монастыре философа Максима?.. – Поднял на митрополита глаза отрок. – Все же, как и мы, Библию наизусть знает…

Макарий не отвел глаз перед вопрошающим взором юного государя, но про себя с нарастающей тревогой подумал: «Рассказать ему сейчас или потом о зловещей роли, которую сыграл на Соборе в тяжком обвинении Максима Грека и Вассиана Косого-Патрикеева, любимец его отца Василия, боярин Михаил Юрьевич Захарьин. Ведь Захарьин обвинил Максима Святогорца на Соборе в том, будто на земле римского папы Максим в числе нескольких сотен лиц выучился у тайного иудея, служителя каббалы, жидовской мудрости и запрещенным законам тайных иудеев. Захарьин даже дальше пошел, мол, разгневанный папа приказал схватить их всех и сжечь на костре как еретиков, но только Максим сбежал от него на святую гору Афон, и с тех пор себя за приобщение к греческой вере называл себя Святогорцем. А Захарьин слюной на Соборе брызгал, мол, какой он Святогорец, пусть хоть Библию наизусть знает на трех языках? Если еретик знает Библию и иудейские законы наизусть, что на него молиться надо? Так боярин вопрошал. Мол, вы ему в рот глядите, а папа его сжечь собирался за ересь – усердствовал Захарьин Михаил Юрьевич. К чему это я о нем вспомнил – о покойном боярине, которому когда-то на Соборе даже отпор дал? А вот к чему… Недавно, перед самой своей смертью брат Михаила Юрьевича, Роман Юрьевич Захарьин завел со мной те же странные речи – нельзя Максима Грека из заключения в Отрочь монастыре выпускать. Мол, обвинили Святогорца в том, что он с умыслом портит старые русские богослужебные книги, а надо бы его обвинить в ереси жидовствующих, за что папа его к костру приговорил. Опальный Максим Грек, возможно, только уловка Захарьиных. Они что-то знают более важное и ужасное о тайном влиянии иудейства на внешние и внутренние дела Русского государства. Это дает им шансы на первенство, в конечном итоге, в борьбе партий за власть. Странно, партия Захарьиных, во главе которой раньше стоял старший брат Михаил, а потом младший Роман, взяла на вооружение всего одно главное оружие – «священной борьбы против ереси жидовствующих». Никакая другая боярская партия этим оружием не пользовалась и пользуется, те же Бельские, Шуйские, Глинские, Морозовы – а Захарьины, на тебе, уцепились. А может, Захарьины давно подготовились к династическим войнам? Уже начали вести эти династические войны, чтобы последних Рюриковичей московских – к ногтю, а самим встать во главе новой царской династии. А пока – проба сил, когда все грядущие потрясения на троне уперлись в «еретика жидовствующего» Максима Святогорца, который, глядишь, ни слухом, ни духом в ереси тайных иудеев. Впрочем, кто его знает, Максима Святогорца, недаром знающего, чуть ли не единственный на земле, Библию на трех языках».

Задумался о своем владыка, но высказался твердо:

– Вот, когда, станешь Царем Третьего Рима, государь Иван, когда повенчаю тебя на царство Русское шапкой Мономаха, тогда и вернемся с тобой к делу Максима Грека – освобождать его или нет из заключения.

Сказав это, Макарий машинально вспомнил три странные просьбы покойного боярина, окольничего Романа Юрьевича Захарьина, за себя и за брата Михаила, опекуна государева. Не выпускать из темницы монастырской Отроч опального еретика Максима Святогорца, посодействовать браку Ивана-государя с его дочкой-сиротой Анастасией, и, наконец, венчать на царство Третьего Рима по достижении совершеннолетия Ивана. «О восшествии династии Романовых на царском троне мечтал перед смертью боярин Роман. Мечтать не вредно. Только, сдается, какие-то неведомые тайные силы стоят за этой тщеславной идеей боярина увековечить свой род на Руси. Когда-нибудь и тайное станет явным, как писано в Писании – только когда?.. Только и без напоминания Захарьиных венчать надо на царство государя Ивана – таков мой долг перед отроком, знающим уже в 13 лет наизусть всю Библию».

С падением Царьграда мысль о том, что при древних связях между Русью и Византией Москва есть второй Царьград, а государь русский – наследник царя греческого, все более и более укоренялась между православными книжниками, первым из которых, в отсутствие опального философа Максима Грека, конечно же, был владыка Макарий.

Коротающего свои дни на правах узника в тверском монастыре Отроч Максима Грека мало интересовали благословения византийских императоров через «шапку Мономаха» для величия царской власти московских государей, как, впрочем, и творения книжника Спиридона-Саввы о «чаше кесаря Августа» ради утверждения, что Рюриковичи напрямую происходят от потомков римского кесаря Августа, брата Октавиана-императора.

А книжник Макарий в беседах с Иваном на тему скорого – в свой срок – его венчания шапкой Мономаха часто говорил будущему царю, что в государях московских соединились оба Рима, Рим кесарей и Царьград византийских императоров для оживления величавой мистической идеи псковского монаха Филофея.

– Был первый Рим – Рим великих цезарей-кесарей. Он погиб, захлебнувшись в крови, чужой и своей, под напором варваров и оттого, что отказался воспинять христианскую идею. Потом была Византия и Царьград-Константинополь императора Константина – наследники погибшего Рима. Но лукавые греческие вельможи-богатеи погубили и христианскую Византию и самого императора Константина, укротив того от воинства оружия и духа – причем вражбой от ереси своей и ленивства с лукавством. И под напором еретиков и ленивцев лукавых рухнула Византия, не в силах воспротивиться силы османского оружия.

Макарий перевел дух, помолчал, испытующе поглядывая взором наставника на своего толкового ученика, прежде чем обратиться к развитию идеи «Москвы – Третьего Рима», через византийские традиции из истоков императорского Рима цезарей-кесарей. Макарий рассказывал Ивану-государю, что для чина венчания на царство его великолепно подходят – лучше не придумаешь – панегирические труды Спиридона-Саввы «Сказания о князьях Владимирских» и «Послание о Мономаховом венце».

– А теперь есть град Москва, где правили и правит наследники обоих павших империй. Воистину Москва – это Третий Рим и последний, ибо четвертому Риму уже не бывать никогда. А основателем рода Рюриковичей, как справедливо полагает Спиридон-Савва, стал брат римского императора Октавиана кесарь Август Прус, которому по духовной достались города и земли на Немане и Висле.

Иван почему-то неожиданно для себя подумал: «Как мало значили пышные сравнения Москвы со вторым Константинополем и третьим Римом – еще матушка мне о том рассказывала – для моего отца Василия и даже деда Ивана, а ведь именно они приступили к закладке величественного здания Третьего Рима. А ведь и дед и отец были природными государями и вполне могли пользоваться титулом царя».

Словно подхватив Ивановы мысли, наставник Макарий продолжил:

– Самый титул «царя» уже встречается в грамотах, правда, более во внешних сношениях. К тому же у великого князя Василия Иоанновича была своя печать с царским титулом; известны и его монеты с тем же титулом. Вот так-то, государь Иван, по Божию изволению и по благословению отца Василия Ивановича и деда Ивана Васильевича родился ты для венчания на царство Русское, и дано тебе, природному государю, Божьим повелением воцариться в Москве – Третьем Риме по достижению совершеннолетия, о чем пекся твой батюшка-государь в своей духовной.

А Иван во время речей наставника думал о словах своей матушки об отце и деде: «Твой-то отец был добрый и славный, его ни капли не боялись его подданные, во дворец его присутствия не замечали даже слуги… А сам Василий Иванович с трепетом ужаса и восхищения рассказывал мне о своем отце Иване Великом… Когда тот на пирах засыпал, присутствовавшие там именитые князья столбенели рядом, дыхнуть боялись, чтобы не разбудить своего государя, сны или сонные мысли нарушить государя… Страшен был в гневе Иван Великий – случайно проходящие женщины падали в обморок от одного только его свирепого взгляда… Грозной была власть твоего деда, и звали его соответственно Иван Третий Грозный…»

– Значит, я буду, святой отец, царем Иваном Четвертым… – сказал с чувством отрок. – Грозу люблю, владыка… До сих пор вспоминаю, ту грозу, что в Москве разыгралась перед нашей первой беседой… Говорят, я и родился, когда столицу гроза очистительная сотрясала… Матушка рассказывала, что ее стонов роженицы никто не слыхал: все заглушали раскаты громовые… С твоей легкой руки, владыка, быть мне Грозы царем – Иваном Грозным… В династию государей московских хотелось бы войти с таким именем первого царя… Кстати, давно хотел спросить тебя, владыка, что значит греческое слово «династия»?

– Династ на греческом языке означает, государь, «власть имущий». Этим именем греки называли небольших восточных владетелей, князьков, недостаточно сильных, чтобы титуловаться царями. В самой Греции династами. называли тех, кто насильно захватывал в свои руки власть, например, когда-то там было 30 тиранов-династов афинских.

– А чем отличается тирания от династии, владыка?..

– От тирании династия отличалась только тем, что правящих лиц было несколько, а не один. В средние века, по уничтожении прежнего деления на графства, династами назывались лица из прежде управлявших графствами фамилий, достигшие независимости личной и для своих владений. Династы занимали среднее место между владетельными князьями и графами, с одной стороны, и низшим дворянством – с другой. Когда уже ближе к нашему времени низшие дворяне стали получать титул «Господина», династы в отместку «господам» приняли графский титул, и разница между ними и графами уничтожилась. Но династы, не цари, государь.

Макарий почему-то вспомнил три странные просьбы боярина Романа Захарьина, мечтавшего, как и его брат, перед самой смертью о царской династии их рода – династии Романовых. Владыка с тревогой подумал о возможных династических войнах уже на русской Земле. Почему же им не быть здесь – уже были, и какие кровавые. Что в Европе, что на Руси – все едино и ужасно в схватке за власть, за трон царский. Ведь династические войны, вызывавшиеся притязаниями царствующих домов на чужие земли или открывавшиеся наследства, не новость, когда вся политика – внутренняя и внешняя – на западе Европы направлялась интересами абсолютной королевской, императорской власти…

«Сколько уже было династических войн, вызванные соперничеством Габсбургов с Валуа и Бурбонами, войн за испанское и австрийское наследство. Сколько крови пролилось на Руси, когда мир сыновей Дмитрия Донского обернулся враждой и династическими войнами его внуков – Василия Темного, Василия Косого, Дмитрия Шемяки, Ивана Можайского. И пошло, и поехало до сих времен. Вот и Ефросинья Хованская-Старицкая спит и видит на царском троне своего сына Владимира Старицкого вместо государя Ивана. Авось, Господь Русь помилует, не опрокинет ее раньше времени в династических войнах. И до венчания на царство Ивана, и до брака государя, пусть с той же Анастасией Романовой или с кем надо дожить еще. Много воды еще утечет до этого венчания шапкой Мономаха» – подумал владыка Макарий.

Почему митрополит Макарий вспомнил о трех предсмертных просьбах, включая брачную, Романа Юрьевича Захарьина во время последней беседы с Иваном-государем? Может, потому что знал: посольский приказ уже официально объявил за границей: «Великий князь Иван в мужеский возраст входит, а ростом совершенного человека уже есть, а с Божьею волею помышляет ужо брачный закон приняти». Государевы дьяки в данном посольском приказе весьма точно описали внешние приметы рослого красивого юноши, восседающего на московском престоле, хотя и напрасно приписывали тринадцатилетнему Ивану слишком степенные для его возраста помыслы о скорой женитьбе.

Знал доподлинно митрополит и о весьма скоропалительном литовском ответе насчет планов московского жениха искать в их землях свою невесту. Чиновник средней руки, некто Сукин, посланный в Литву для урегулирования споров по Себежской земле, имел особое задание от боярской Думы. В тайных переговорах с литовскими вельможами для разрешения старых территориальных претензий сторон Сукин должен был использовать неожиданный козырь Москвы: польза родственного союза государя-Ивана и королевской фамилии очевидна для завершения спора по Себежских и других землях.

Только по приезде в Москву Сукин по инстанции доложил о более чем холодном приеме в Литве, неуступчивости тамошних вельмож-чиновников. Несмотря на то, что дряхлый старый король Сигизмунд слабел с каждым днем и практически отошел от власти настолько, что польские и литовские паны уже договаривались с иностранными послами именем его сына-наследника Сигизмунда-Августа, все равно никто не шел на уступки Москве даже с отдаленной перспективой женитьбы Ивана-государя на литовской принцессе.

Больше всего митрополит удивился сообщению расстроенного Сукина, что такую жесткую политику литовские вельможи заняли под давлением объявившегося невесть откуда на переговорах беглеца Семена Бельского. Изумленному Сукину князь Семен нагло хохотнул прямо в лицо: «Чего сказками о поисках литовской принцессы для жениха-государя потчевать?.. Нечего мешать в одну кучу споры по Себежским землям и женитьбе московского государя… В нужный срок мы подыщем государю вашему нужную всем невесту, так, что комар носа не подточит… Так будет выгодно всем – и русским, и латинянам, и иудеям… Новая династия царей русских через брак государев состоится – не чета последним Рюриковичам… Вот увидишь, помяни мое слово, Сукин…»

Думал митрополит Макарий, что неспроста в Литве Семен Бельский объявился и заявил о своем участии в поиске невесты московскому государю во всеобщих интересах – и православных, и латинян, и даже иудеев. Не бывает такого – чтобы все интересы совпали и с венчанием на царство государя Ивана по достижению совершеннолетия, и с венчанием на брак святой ради продолжения рода царского. И темные намеки на конец династии «последних Рюриковичей», буквально в унисон тайным, заповедным мыслям покойных братьев Захарьиных, Михаила и Романа, ненавистников опального Максима Святогорца.

Митрополит Макарий думал о плодах свого наставничества, совсем непродолжительного по срокам и, возможно, еще видимого по плодам. Да, это прекрасно – Библия, затверженная наизусть. Запавшие в душу отрока любимые библейские тексты и яркие исторические примеры, говорящие о сути царской власти и ее божественном происхождении. Но тревожная фантазия отрока создает из затверженных библейских текстов и моих рассказов о прямом родстве Рюриковичей и римских кесарей. И все это для торжества мистической идеи Москвы – Третьего Рима – идеальный фантастический мир, куда Иван уходит, как пророк Моисей на гору Сион, отдыхать и торжествовать духом от своих повседневных недетских страхов, поражений и унижений. Один случай с Иоасафом в его спальне чего стоит – такое вовек, до самой смерти не забывается. И, отринув страхи и ужасы боярской грызни, отрок Иван в своем фантастическом преломлении созерцает величественные образы ветхозаветных избранников и помазанников Божьих – Моисея, Давида, Соломона, Саула. И как страстно, излишне страстно старается, словно в зеркале, в образах пророков и царей, разглядеть свою царственную божественную фигуру этот отрок. Ему по сердцу озаренная блеском и величием его собственная царственная особа в подобном отражении. Отрок в своих фантастических видениях о собственном царстве чует своим сердцем и трепетной душой то, что не чуяли его предки, великие князья и государи московские. Как живо отрок почувствовал в себе царя в первородном библейском смысле, настоящего помазанника Божьего с царственным «Я есьм от Бога и римских и византийских императоров»… Как мистично его, отрока, царское происхождение и стремление венчаться на царство шапкой Мономаха, так и не менее мистичны поползновения о конце «династии последних Рюриковичей», о зарождении новой династии через тайну брака Ивана-государя – тем более в интересах всех, и латинян и иудеев, в том числе… Бывает так или не бывает, что интересы Руси православной совпадают с корыстными интересами латинян и иудеев «иметь на троне своего монарха» – для борьбы с османами, покорения мира и прочего?.. Вряд ли…

Мысли глубоко задумавшегося владыки оборвал вопрос звонким голосом отрока-государя:

– Владыка, давно хотел спросить тебя о поездке в Николин град – Можайск, на молебен к Николе Можайскому Чудотворцу… Помнишь, владыка, ты обещал мне сказать – был ли знак от Николы Чудотворца о моем скором восшествии на царство и превращении Николина града в Священный град Русских?..

Макарий, словно что-то вспомнив, легко ударил себя ладонью по лбу и торжественно сказал:

– Был, государь, знак добрый Николы Можайского Чудотворца! Быть царю русскому Ивану Четвертому, помазаннику Божьему, в Москве – Третьем Риме! Быть Священному граду русских по такому случаю, тем более, что не было до Ивана Четвертого царей на престоле московском…

– А какой знак подал Никола Можайский?.. – спросил совершенно серьезно отрок Иван.

– Улыбнулся Никола, услышав мои молитвы, государь. Град Священный повыше к небесам поднял и мечом сверкнул, как молнией при грозе. Возможно, мне так показалось, государь…

– Да не показалось тебе владыка… Так и должно быть – и первому Священному граду русских при скором восшествии на царство первого царя русского… Грозы царя, воистину Грозного… Деда моего Ивана величали Грозным за одно, меня ж с грозой сравнивать будут… Со столь же страшной грозой для врагов Руси, сколь и очистительной для святости Руси святой и православной…

– Пусть будет так, государь…

– Так, владыка… Вот и приспело времечко подумать не только о Третьем Риме, но и о Священном граде Николы – Бога Русского…

2. Первый друг

Интриги и козни придворные занимали Думу боярскую гораздо больше, чем дела государственные, внешние и внутренние. Владыка Макарий словно в воду глядел: быстро сдувало временщиков и жалка была их незавидная участь.

Как торжествовала партия Шуйских, когда после низвержения Ивана Бельского, вслед за старшим братом Василием Немым власть в стране перешла к его младшему брату Ивану Шуйскому. Еще год назад при помощи владимирского и новгородского войска Ивану Шуйскому удалось свергнуть вместе с главой Думы Иваном Бельским и митрополита Иоасафа, сторонника нестяжателя Максима Грека и ставленника партии Бельских. Только поставленный новым властителем в митрополиты Макарий Новгородский, с опорой на тех же новгородских дворян, участвовавших в мятеже 3 января 1542 года, устранил Ивана Шуйского так неприметно и невозвратно, что, ссылаясь вначале на обрушившуюся на него тяжкую болезнь, тот сам отказался от власти, попросту перестал появляться в Думе.

А потом всеми забытый и заброшенный князь Иван тихо и быстрехонько умер в полной неизвестности и забвении… Свято место пусто не бывает… Как никак плодами переворота продолжала пользоваться победившая в войне с партией Бельских партия Шуйских. Потому освободившееся место старого правителя Ивана Шуйского с молчаливого согласия соперничавших партий Глинских и Захарьиных заняли его родственники: князья Иван и Андрей Михайловичи Шуйские, а также Феодор Иванович Скопин-Шуйский.

«Новые Шуйские» в отличие от старых матерых и крепких воевод-братьев Василия и Ивана, успевших отличиться и в воинском деле, и на хозяйственном поприще, уже не имели никаких государственных достоинств и даже не пробовали заслужить хоть какое-то уважение своих сограждан, любя только власть ради власти и господство ради господства. «Новым Шуйским», явным лидером которых стал сосланный когда-то Еленой Глинской в первый месяц ее правления князь Андрей Михайлович, не требовалась даже признательность юного государя Ивана за хоть какое-то усердие в делах Отечества Русского. Все свои силы и навыки «новые Шуйские» употребили только на интриги и козни в Думе, чтобы, играя на давней вражде и несговорчивости боярских партий, не допускать видимых противоречий и открытых поползновений на власть. Как изощрялись они, чтобы допускать до отрока-государя только единственно преданных Шуйским людей, отсекать далеко на подступе к «опекаемому» отроку всех достойных государева уважения, кто в скором времени мог бы быть опасен им государственной мудростью, благородством, смелостью и мужеством.

«Волчонок быстро растет, скоро превратится в настоящего матерого волка…» – такую фразу приписывали во дворе старшему опекуну князю Андрею, лидеру партии «новых Шуйских». Отрок Иван, необычайно остро чувствовавший тягость беззаконной опеки, всем сердцем ненавидел всех скопом Шуйских и особенно наглого, свирепого в гневе и бесцеремонного князя Андрея Шуйского. «Матушка Елена Андрея Шуйского почему-то люто возненавидела, и мне ее бешеная ненависть передалась – почему так, может, за наглость, вероломство, предательство?» – таким мысленным вопросом терзал себя тринадцатилетний отрок.

Правда, его злую фразу насчет «волчонка» Иван быстро переосмыслил и ловко переиначил по-своему. Это произошло после того, когда он задумался о своей судьбе. После беседы с Макарием. поведавшем ему о добром знаке деревянного Николы Можайского Чудотворца: блеснувшего – после мольбы владыки о венчании на царство своего ученика – небесным мечом в руках.

«А еще Никола град Отечества вознес после моления владыки… – подумал Иван. – В конце концов, грозовой меч, как, впрочем, и сам Царь Грозы, нужен только для защиты православного Отечества, его земель, его народа и веры отеческих гробов… Шуйским во главе с наглым и беззастенчивым хапугой Андреем наплевать и на защиту Отечества, и на веру, и на благосостояние подданных… Ой, как им не по сердцу будет новый царь-государь очистительной грозы над Отечеством… Волчонком обозвал меня князь-волкодав Андрей, пусть будет по его разумению… Пока с матерым волкодавом подрастающему волчонку не справиться, только волкодав старится и глупеет, теряя свои зубы и тупя некогда острые когти… А с юным волком-государем и дряхлому князю-волкодаву, думающему только о своем собственном брюхе, уже несдобровать… Волчонок наберется жестокости и властолюбия своих династических предков – византийских и римских императоров… Недаром основателей Первого Рима Ромула и Рема вскормила волчица… Так что, если верить владыке Макарию, о преемственности царской власти Москвы – Третьего Рима в московском царе обязана течь и волчья кровь – через молоко матери-волчицы… Волчонок?.. Пусть будет по-вашему – волчонок… Берегись растущего волчонка наглый и злой на язык князь-волкодав Андрей Шуйский со своим боярским собачьем отребьем – волчонок, став настоящим волком, еще посчитается со всеми вами…»

Отмеченный при рождении блестящими дарованиями, острой восприимчивостью, страстной, раздражительной натурой, самолюбивый Иван после смерти матушки уже с самого раннего детства был предоставлен самому себе и развивался быстро и преждевременно во всех отношениях. В его тринадцать лет душа уже алкала любви и, к сожалению, не могла найти предмета всецелого обожания. Как пытливый мозг отрока требовал пищи и находил ее в погружении в Библию, историю царств Давида и Соломона на иерусалимском престоле, Августа, Константина и Феодосия на римском и византийском, так и душа Ивана в предвкушении великой любви нашла пищу и отдохновение в юношеской дружбе.

Душевным расположением Ивана успел завладеть думский советник Федор Воронцов, младший брат опекуна-боярина Михаила Семеновича Воронцова. Федор был старше и опытней Ивана, но с какой-то поры, когда в их сердцах случайно и неожиданно возникла искорка понимания и признательности, между ними установились теплые дружеские, чрезвычайно близкие и приятные отношения.

Иван потом неоднократно вспоминал, когда в его сердце возникла эта странная искорка. Федор искренне, без всякой задней мысли выразил свое восхищение юным государем за то, что тот в столь раннем возрасте мог самостоятельно, без всяких учителей, прочесть и изучить священную церковную и римскую историю, чуть ли не все творения святых отцов и древнерусские летописи.

Ничто так могущественно и вдохновляюще не действует на чувство, ум человека, как безыскусная похвала, восхищение юным талантом, преклонение перед ним. После такого искреннего признания Федора отроку Ивану и в самом деле показалось, что он стал еще умней, образованней, талантливей, наконец, и мысли новые и стремительные с необыкновенной быстротой рождались в государевой голове, чтобы поразить и восхитить собеседника.

Разговор об истории Первого и Второго Рима свернул на новую колею, и Федор Воронцов, кроме восхищения эрудицией и тонкостью исторических оценок Ивана, проявил незаурядный дар слушателя в задушевном понимании с полуслова самых изощренных политических и династических коллизий. Замечания его во время речей Ивана были изящны, тонки и остроумны настолько, что побуждали государя на новые и новые размышления – и разговор их мог показаться неистощимым.

Неожиданно Федор задал странный, озадачивший Ивана вопрос:

– Что тебя движет, Иван, так глубоко изучать библейские и римские сюжеты о царствах и царях, древние русские летописи о княжествах и князьях? Как будто твоя голова занята одной испепеляющей мыслью о борьбе за престол, династических войнах, о своих правах, о бесправии врагов, о том, чтобы дать силу своим правам и доказать бесправие противников, обвинить их – не так ли?

Иван был потрясен и обрадован одновременно, взволнованно подумав: «Наши с Федором души воистину настроены на один лад, так тонко и великолепно настроены, что легкое, казалось бы, совершенно случайное прикосновение к какой-либо одной струне одного из нас моментально находит отголосок, чистейший ясный отзвук в другом… Это душевное понимание, восхитительная душевная гармония – от Господа… То, чего я был лишен с первых лет жизни – душевного взаимопонимания с несчастным братом – оказалось мне предписанным в теплом дружественном общении и душевном созвучии двух близких душ…»

Иван порывисто обнял за плечи старшего друга Федора сказал, как на духу, все, что скопилось у него на этот счет на душе:

– Друг мой Федор, как всегда, ты оказался прав… Во всем, что я ни читал – в церковной, римской и русской истории, я искал священных доказательств в пользу своих попранных царских прав… Занятый рассуждениями на этот счет, мыслями о нелегкой борьбе за свои права искал и до сих пор ищу средства выйти победителем в этой борьбе, войне, если хочешь… Ищу везде… И знаешь, где я нашел главные доказательства в пользу своей царской власти, против беззаконных своих слуг-бояр, отнимавших эту власть у меня… Вспомни, Шуйские Василий и Иван, Бельские, сейчас Андрей Шуйский – все они эту власть у меня отнимали, на правах опекунов… И вот даже против могущественных опекунов я нашел свидетельства и доказательства их ущербности и корыстолюбия, что противны Господу… Знаешь, Федор, где нашел?

– Где же, государь?..

– В Священном писании, Федор… Потому и Библию наизусть знаю – от корки до корки… Владыка Макарий, сам назубок ее знающий, строго проверил меня… Говорил, много знавал он балаболов, якобы затвердивших Библию… Так вот, я не из тех балаболов…. Известно, что слабы и тщеславны людишки – приписывают присваивают себе то, чем не владеют, на что прав не имеют… Тебе первым, друг мой Федор, я признался, почему наизусть выучил Священное Писание – чтобы в сердце моем проросли доказательства правоты моей царской власти против беззакония бездарных слуг-опекунов… Так-то, мой друг, даже владыка Макарий не знает о том… Его знание наизусть Библии даст силы святые помочь своему Отечеству утвердить меня на царском престоле… Только когда это будет?.. Я больше о врагах своих думаю – как их переиграть и на место поставить…

Федор со смущенной улыбкой, стыдливым румянцем на щеках с восхищением выдохнул:

– Государь, признаюсь честно, от всего сердца, никак и никогда до наших задушевных бесед не думал, что ты так умен и образован…

Иван тоже неожиданно залился густым стыдливым румянцем и залепетал странные слова признательности и благодарности:

– Ну, что ты, что ты, друг мой верный… Это я тебя должен благодарить больше… Никто меня так не слушал и не побуждал к рождению мыслей поразительных… Я сам в полете мыслей, как на крылах, возвысился… Да не я один в нашем разговоре летал… Мы с тобой оба парили в заоблачных высях…

Пока государевы уста что-то лепетали – восторженное признание в дружбе и любви, или нечто подобное – только что родившиеся мысли Ивана делали новые пируэты. «Как сладко зарождение дружбы двух родственных душ… Сегодня вдруг я сам осознал свое новое рождение – в товариществе, в понимании… Созвучие душ так редкостно, почти невероятно… И вот это созвучие произошло… Даже в том наше созвучие, что Федору нельзя было мне не сказать свои восторженные похвалы моему уму и таланту, а мне нельзя было их не принять, ибо неприятие похвал было бы так же фальшиво, как и замалчивание их… Созвучие дружеских душ удивительно и волнительно… Как прекрасно, что мы с Федором находим отчаянное удовольствие именно в чистейшем и ясном звучании различных тонких душевных струн, которые мы затрагиваем в наших доверительных беседах… И мы готовы говорить и говорить вечно, будто никогда не наговоримся… Будто оторвут нас друг от друга – и не сумеем мы выговориться в дружеском святом порыве, когда души нараспашку и струны обнажены для счастливого чудесного созвучия… Боже, мне кажется, что нам недостает времени, возможно, даже слов любви, чтобы выразить друг другу все искрометные мысли и чувства, которые вырываются наружу из глубины наших обнаженных душ… Созвучие струн душевных, душ мятежных и нежных вдохновляет на подвиги, ибо чувство дружбы всесильно…»

Установление теплых дружественных отношений между Федором Воронцовым и государем Иваном не могло не остаться незамеченным при дворе. Шуйские сведали, что расположение юного опекаемого ими государя завладел думский советник Федор Семенович Воронцов, брат опального опекуна-боярина Михаила Семеновича, что могло как-то ущемить права их партии и лично князя Андрея Михайловича Шуйского. Иван обратил внимание, что при посторонних под неприязненными взглядами Андрея Шуйского, Федор Воронцов даже нарочито не обращает на государя никакого внимания. Но сразу после убытия князя Андрея, как только случалось остаться без лишних глаз и ушей сторонников партии Шуйских, Федор приглашал Ивана в уютный уголок дворцовых палат – и они, позабыв про все на свете и не замечая, как стремительно летит время, бросались в свои раскованные беседы и рассуждения.

Они тянулись друг к другу, и это было видно невооруженным взглядом… Шуйские и их сторонники к этим живым доверительным беседам не допускались – и все это вызывало их неприкрытую ревность, зависть и даже приступы злобы и ненависти к Федору Воронцову…

Федор с Иваном могли часами напролет говорить о священной церковной истории, писаниях святых отцов, о Геродотовой Скифии, летописной жизни древнего Русского государства… Меняли темы бесед, и также живо и остроумно толковали о будущей жизни, о возводимом, пока недостроенном Третьем Риме, об искусствах, о народных праздниках и обычаях… И никому из друзей в голову не приходило жаловаться на собственные неудачи и проблемы…

Ивана уже с самых первых доверительных разговоров с Федором удивило одно наблюдение за своим другом: он мог бы воспользоваться своим положением близкого друга и попросить государя за себя или за кого еще… Только Федор словно зарекся ни просить, ни требовать, чтобы не бросить даже тени на бескорыстную юношескую дружбу, где не может быть места расчету, хитрости, продуманных нечистых ходов…

В Федоре Ивана всегда поражали сосредоточенное внимание собеседника, тонкое чувство понимания осознания, кто есть кто – кто государь, а кто простой советник Думы, потому и не лез друг государев в интриги и козни боярские, давал обтекаемые советы государю по сложным вопросам взаимоотношений с боярскими партиями… Только душу отводил, когда они с государем заплывали к дальним берегам их судеб и будущности русского государства, ибо в юности все силы души направлены скорее на будущее, чем на настоящее… Ибо не столь интересна в юности куцая синица в руках – подавай юности в мечтаниях хотя бы жаворонка, что поет высоко в небе…

Опять так все это было созвучно душе Ивана тринадцатилетнего, его тогдашним умонастроениям: в юности все силы души, весь задор душевный направляются на неизвестное будущее, известность настоящего не бодрит и не пьянит – этим все сказано… А воздух будущего пьянит и завораживает, потому все мысли и чувства отданы не нынешнему настоящему, каким бы хорошим и устроенным оно ни было, а новому, неизвестному будущему, к которому обращены все надежды несбывшиеся юности…

Как парил в доверительных разговорах с другом Федором юный Иван-государь, какие живые и обворожительные формы принимали надежды и мечты сладкие – в них мало было от опыта прошедшего и настоящего, но безумно много от воображаемых возможностей личного человеческого счастья, процветания и счастья всей Отчизны… И самое главное, не было никаких оснований не видеть ущербности, несбыточности надежд юности, потому что все надежды и мечты этого вдохновенного пьянящего возраста просто обязаны сбыться…

Иван как-то не выдержал и задумчиво спросил Федора:

– Почему ты меня ни о чем не просишь?

Федор рассмеялся и ответил:

– А ты – почему меня?..

Иван на секунду замешкался, но все же нашелся:

– Но ведь я все же государь?..

– Но ведь еще не царь! – парировал Федор.

– А царя просил бы о чем?..

– Вот когда будешь царем, Иван, тогда и видно будет… – сверкнул глазами Федор и сменил тему разговора.

Слава Богу, им всегда было о чем говорить… И снова отрок Иван возносился в фантазиях о будущности все выше и выше, постигая всю необъятность мечтаний и мыслей о возможностях воплощения юношеских надежд… Еще бы, как бы мозг государев не был занят текущими мыслями о попранных правах, дерзко нарушаемых боярами, мечты и надежды о будущем так или иначе касались средств борьбы – как дать окончательное освящение правам царским, возвысить их до совершенной недосягаемости грызущихся за власть боярских партий…

Один только раз кольнуло сердце Иваново недоброе предчувствие: «Возможно, Федор и не просит меня сейчас ни о чем, потому что хочет наверстать все упущенное ныне в «царское» время…» Ивану стало неловко за собственные подозрения насчет единственного близкого друга – «Вот и я увидел какую-то корысть там, где ее нет и в принципе… Сколько еще воды утечет, когда мне будет дано венчаться на царство… А я уже дал волю не только своим мечтам и надеждам, но и подозрениям своим… Как это низко – подозревать друга в его будущих грехах…»

Ивану не давала покоя эта его мысль о своих нелепых подозрениях в греховных намерениях друга использовать его царство в каких-то своих корыстных устремлениях. Иван не мог терпеть больше и решительно вознамерился разобраться в своих сомнениях и позициях друга. Он сам нашел Федора и, когда они остались наедине, порывисто обнял его за плечи, приблизил его лицо к своему и, глядя тому прямо в глаза, промолвил не своим голосом:

– Знаешь, Федор, почему мы так быстро сошлись с тобой?.. – У Ивана перехватило дыхание, но он все же справился с ним. – Отчего я люблю тебя больше всех других, наверное, даже больше родного брата?.. Я обязан тебе это сказать… Нас связывает не только удивительное созвучие душ, но и редчайшее человеческое качество – откровенность… Я всегда был предельно откровенен с тобой… У тебя не было причин сказать о моей не откровенности… Я считал, что и ты со мной так же откровенен, как я с тобой… Но я хочу быть уверен в тебе, как в себе…

– Ты меня хочешь о чем-то спросить – спрашивай… – Сказал посерьезневший Федор с кроткими грустными глазами. – Ты, государь, должен быть во мне уверен, как в себе… Я догадываюсь, о чем ты меня хочешь спросить… Впрочем, догадки – догадками… Знай, Иван, только одно, я всегда говорю искренне, без всякого лукавства – так никому не говорю, кроме тебя, потому что, как никто ценю нашу дружбу…

– Но… – Иван старался как можно четче и уверенней подобрать слова, чтобы не обидеть друга. – Самые важные и сокровенные мысли, в которых мы боимся даже признаться друг другу, в которых даже стыдно признаться самому себе, – это невысказанные мысли… Но если мучит душу именно от недосказанного, может твой друг, Федор, просить тебя об одном одолжении…

– Конечно, какие там могут быть одолжения?.. Спрашивай, и я, как на духу отвечу тебе – своему другу, своему государю…

– Ну, что ж, Федор, наверное, это будет первым испытанием нашей дружбы…

– Пусть будет первым испытанием… – промолвил тихо Федор Воронцов. – Спрашивай, государь…

– И спрошу, Федор…

– Спрашивай, Иван…

– Иногда мне так хотелось, чтобы мой друг о чем-то попросил меня, но страх был – друг с какой-то корыстью хочет использовать государя, а это уже равносильно смерти дружбы бескорыстной… – Выдохнул Иван одним духом. – …А я вот о чем задумался и о чем спросить хочу моего друга… Может быть, сейчас ты, Федор, ни о чем меня не просишь с дальней перспективой – захочешь наверстать все упущенное ныне уже тогда, когда я царем стану… Ведь не сможет же царь отказать просьбе друга – как, Федор?.. Ответь…

Ивану чувствовал неловкость за вопрос и испытание своего единственного друга – но отступать было уже некуда…

– Нет никакой моей корысти сейчас, и не будет никакой корысти в будущем… – тихо промолвил Федор. – Но я бы солгал и тебе, и себе, если бы сейчас пообещал тебе, Иван, что, после венчания твоего на царство ни о чем бы тебя не попросил… Жизнь – она ведь штука странная… Нельзя давать обещания, что ни о чем не попросишь царя, причем царя-друга…

Иван стоял столбом, пораженный бесхитростной искренностью друга… А он еще его вздумал в чем-то подозревать, вот, испытание другу выдумал… На глазах Ивана навернулись слезы при старых мыслях: «Вот и я дал волю подозрениям своим… Как это низко – подозревать друга в его будущих грехах…»

Федор побледнел. Проглотив соленый ком, с такими же слезами на глазах спросил глухим прерывистым голосом:

– Я что-то не то, не так сказал?.. Ты хотел услышать нечто другое?.. Но ведь ты не заподозришь меня в лукавстве?..

Иван нежно обнял друга и поцеловал его в щеку… Сказал таким же глухим голосом, глотая слезы:

– Ну, что ты, что ты… Какое там лукавство… Какая там корысть может быть в дружбе… Прости меня, Федор…

Они стояли, обнявшись, и плакали… Каждый думал о своем и общем: нельзя подвергать дружбу испытаниями, тем более такими, которые придумывает не великая выдумщица жизнь, а на которые собственная коварная человеческая мысль в дурной подозрительной голове изощряется…

3. «Грубство» и унижение

После встреч и бесед с другом Федором Воронцовым юный государь любил поздним вечером погрузиться в чтение. При свечах он склонялся над житиями святых, сочинениями Иоанна Златоуста, киевскими летописями Нестора, Сильвестра, подготовленными по его просьбе наставником владыкой Макарием. Библейские пророчества в его мыслях переплетались с древнерусскими летописными легендами. Иван высоко ценил помощь владыки-наставника в Законе Божьем, в церковных таинствах, а также истории земли Русской…

Чтение перед сном побуждало Ивана к сочинительству, его обуревала всепоглощающая страсть к слову, к писанию повествований. Творя ради собственного удовольствия и невероятной тяги – преобразовывать мысли в слова и складывать слова в великолепные фразы! – Иван вдруг осознал свой новый дар сочинителя… А как Ивана вдохновляет возможность озвучить только что сочиненное произведение! Упиваясь звуками собственного голоса, он предавался и ораторскому искусству – со всем юношеским пылом и врожденным артистизмом. Естественно, писания и речения отрока напоминали по стилю библейские, он высокопарен, многословен, и в то же время по-юношески пылок и вдохновенен…

А вокруг государя, с раннего утра до позднего вечера новые козни и интриги боярские… Вроде бы и первенство князя Андрея Шуйского несомненно и бесспорно, да только сам князь, мучаясь воспоминаниями, когда его самого после смерти государя Василия втравил в династические интриги его брат Юрий Дмитровский, ревнует всех подряд к опекаемому им Ивану. После свержения и умерщвления в темнице первого боярина Ивана Бельского и отстранения от реальной власти Дмитрия Бельского у главенствующей партии Шуйских не могло быть новых соперников, сильных собственными средствами и яркими талантливыми лидерами. К тому же партии Глинских и Захарьиных, испуганные скоропостижными смертями Василия и Ивана Шуйских и возможностью мести со стороны их могущественных родственников из «новых Шуйских», как бы самоустранились от борьбы за власть, отошли в сторону.

И все же было чего опасаться тщеславному и мстительному Андрею Шуйскому: опасность ему и его партии являлась с той стороны, откуда раньше ждать не приходилось – не по дням, а по часам рос и мужал государь. И с растущим, бурно развивающимся – физически и умственно – Иваном, явно вырывающимся из-под опеки самозваных регентов из партии Шуйских, на государственную сцену могли уже скоро выступить два лица, облеченные полной доверенностью государя Ивана, далеко уже не младенца. Шуйские не только ревновали, но и ненавидели духовного наставника отрока-государя митрополита Макария и сердечного друга Ивана, Федора Воронцова.

Знали «новые Шуйские», кому должен был бы обязан до гробовой доски своим возведением на митрополичье – Ивану Шуйскому, ниспровергателю старого митрополита Иоасафа и главы думы Ивана Бельского. Знали новые временщики и то, что после восшествия на духовный престол владыка Макарий категорически отказывался связывать свое имя с какой-либо боярской партией, и в первую очередь с «новыми Шуйскими», спокойно и непринужденно лавируя между ними и отдавая всего себя, насколько это возможно, наставлению на путь истины юного государя.

До митрополита Макария у князя Андрея Шуйского руки были коротки… На оскорбительный намек князя, мол, раз тебя возвел покойный Иван Шуйский, самолично сведший до тебя с престола двух старых митрополитов, Даниила и Иоасафа, потому выполняй волю опекунов Шуйских и «отшей» от государя самозванца Федора Воронцова, пользующегося безграничной доверенностью и благосклонностью Ивана, что опасно для партии «новых Шуйских», владыка ответил спокойно и достойно.

– Насчет сведения и возведения на престол митрополичий – Бог дал и Бог взял… Не гоже попрекать меня моим возведением, да использовать его в своих корыстных целях – супротив государя и его близкого друга сердечного…

– А ведь дело выскочки Федора Воронцова, нагло приблизившегося к престолу государеву, может вылиться в большое грубство… – угрожающе прошипел Андрей Шуйский.

Владыка спокойно с усмешкой спросил:

– Митрополиту грозишь, князь Андрей, боярским грубством?

– Знамо дело, не думскому же советнику Федору, брат которого Михайло Воронцов в опекунах младенца-государя хаживал… Выскочку Федора давно пришло время приструнить, к ногтю придвинуть, а то уж больно занесся, распоясался, приблизившись к Ивану, с законными опекунами его через губу разговаривая…

– Насколько я знаю, в духовной государя Василия нет ни слова насчет опекуна его сына, князя Андрея Михайловича Шуйского…

– А мне, владыка, опекунские права передали мои двоюродные братья, покойные Василий Васильевич да Иван Васильевич Шуйские, потому…

– Не ведомо нам о таких правах, сын мой…

– Пока не ведомо, а скоро будет ведомо… – зло прошипел князь Андрей. – …Когда настанет время отшить от государя примазавшегося к нему новоявленного опекуна, выскочки Федора… Может, он думает, что на государя он имеет такие же права, как брат-опекун Семен Воронцов… Вот мы и напомним при тебе, владыка, и при государе сначала выполнять свои скромные обязанности в государстве, а потом уже качать свои вымышленные права…

– Так ведь Федор ни на какие опекунские права не претендует… – возмутился Макарий. – …Его с государем связывает только сердечная бескорыстная дружба…

– …Знаем мы этих бескорыстных друзей… – зло перебил митрополита Андрей Шуйский с перекошенным от злобы лицом и бешеными черными глазами. – Спит и видит как государевой благосклонностью воспользоваться – место потеплее и богатства из казны урвать…

Хотел было Макарий сказать: «По себе, по двоюродным братьям меряешь, полказны государевой разворовавших во время «законной» опеки… И Федору обвинение бессмысленное слепили – якобы тот на место брата-опекуна хочет заступить… Быстрее бы государь вступил в возраст совершеннолетия… Быстрее бы его от опекунов разных освободить и на царство венчать… Только нельзя спешить, как владыка Иоасаф… Надо духовную батюшки государя выполнить… А то вон как казнокрады Шуйские разволновались, соперничество в опекунстве, влиянии на государя-отрока почуяв… Глупцы корыстные…», да только с брезгливым выражением лица махнул рукой в сторону князя-опекуна…

«Брезгаешь, владыка, Шуйскими, ну, что ж, брезгуй, брезгуй, глядишь, не только до Федора-фаворита, но и до митрополита каток грубства боярского докатится, и придавит унижением неслыханным» – подумал князь Андрей, прощаясь с Макарием в его митрополичьем Чудовом монастыре.

Это случилось 9 сентября 1543 года в столовой избе государевой на совете…

Ничего поначалу не предвещало беды на том совете, где помимо Ивана-государя, митрополита Макария присутствовали все трое Шуйских, Андрей, Иван, Федор, их советники князья Шкурлятев, Палецкий, Пронские, Кубенские, Алексей Басманов… Среди прочих думских бояр и советников, дьяков государевых сиживал скромно, не высовывая носа и Федор Воронцов.

Наверное, что-то внутри накипело у Андрея Шуйского, что стал он с места кричать о многих непорядках в государстве, когда случайные люди начинают свои правила превыше общепринятых ставить, именем государя московского козырять… Не было еще названо имен, не указано – какие именно непорядки и какие нарушения общепринятых правил вызывают негодование самозваного властителя из сплоченного клана Шуйских… Но невольно все Гловы повернули в сторону боярина Федора Семеновича Воронцова… Кому же, как ни ему быть повинным во всех непорядках и беззакониях, творимых в государстве…

Намек-то Андрея Шуйского все правильно поняли: кому козырять именем юного государя, как не его распрекрасному душевному другу, фавориту Федору… Покраснел, потом побледнел Федор Воронцов, непонимающе глядя то на Андрея Шуйского, то на друга Ивана… А государь неопытный в дрязгах и кознях боярских и сам-то в разум войти не может, пожимает плечами – чего это князь Андрей стал расходиться?

А тот и правда почуял за собой силу недюжинную, видя смятение боярина Воронцова, Ивана-государя, да и полное непонимание происходящего митрополитом Макарием. Поднялся с места Андрей Шуйский, медвежьей походкой, тяжело ступая и сильно размахивая крепкими руками со сжатыми кулаками, влез на возвышение, осмотрелся и стал говорить медленно, со скрытой в словах угрозой:

– При покойном государе Василии Ивановиче таких непорядков не было, чтобы кто-то из бояр и дьяков ему наушничал тайно… Спокойствие было в государстве… Потому и составил со спокойным сердцем старый государь свою духовную в пользу своего сына-младенца… Шуйские были и есть главными опекунами… Непорядки пошли, когда властительница Елена, правящая именем сына-государя, приблизила к себе конюшего Овчину… А сейчас непорядки с фаворитом государя Воронцовым… Жить многим боярам очертело при таких порядках, когда простой думский советник козыряет на каждом шагу, по делу и без дела именем своего якобы близкого друга, государя юного Ивана…

– Неправда… – прокричал, вскочив с места, белый, как полотно, Федор Воронцов. – Это ложь, государь… Не верь им…

– Может, и поклянешься, что не козыряешь именем друга-государя Ивана?.. – спросил в полной тишине князь Иван Шуйский.

– Если надо, и поклянусь…

– Так в чем же дело – клянись… – подзуживал с тихой иезуитской улыбочкой князь Федор Скопин-Шуйский. – Посмотрит государь Иван – каков его друг клятвопреступник…

И тут молодому боярину, как вожжой ударили под хвост; он смерил грозным, не предвещающим ничего хорошего взглядом всех троих Шуйских и сказал не менее язвительным тоном:

– Чего оспаривать обвинения, которые даже не прозвучали из уст обличителей?.. Неужто надо клясться в том, что я осмелился вслух произносить имя государя?.. Вот и князь Андрей, и другие бояре Шуйские произносят его имя… Все произносят, не реже меня…

Среди бояр прошла первая волна ропота, нестройный хор голосов бросал слова новых обвинений Федора:

– …Да, он просто издевается над нами…

– …Да, он нагличает, не уважает старших бояр…

– …Чего ждать от этого смазливого выскочки…

– …Бояре, да ведь он нас оскорбил…

– …Выскочка нас презирает…

– …Думает, раз фаворит государев, все с рук сойдет…

– …Только не сойдет тебе, оскорбление, друг ситный…

– …В таком щепетильном деле, брат, ни государь, ни митрополит тебе не защитники…

Андрей Шуйский поднял руку и начал при всем народе честить Федора Воронцова – почем зря… Думские бояре слушали его тревожно, с замиранием сердца, разинув рты… Но еще тревожней, мутнее и жутче становилось на сердце у Ивана: вот так из ничего создается поклеп на друга… «А дальше – больше… От фаворита, козыряющего именем моим, потянется страшная унизительная цепочка, мол, на власть замахнулся фаворит… Знаем таких, пример конюшего Овчины у всех перед глазами… Власть зыбка… Нет уже власти… И время самое подходящее – пошатнуть, расшатать вековечную твердыню престола московского, пользуясь малолетством государя… Что же делать?..» – судорожно думал Иван, озираясь по сторонам.

Только кто-то пугливо отворачивался, кто-то наоборот нагло улыбался – не было ни одной пары глаз, в которых светилось бы сочувствие… «Может, только бояре Морозовы меня поддержат с владыкой Макарием? – мелькало в мыслях у Ивана. – Да где же они?..»

А Андрей Шуйский напирал на недовольных бояр, с гневом взирающих на выскочку Федора:

– Чего ждете-то?.. Не знаете, что ли, что делают в таких случаях… Пока такой фаворит воду мутит, добра не жди… Скоро он нас всех именем государя друг с дружкой, как собак бешеных, стравит… Вы этого, ждете, бояре?.. Сегодня же надо с ним посчитаться, завтра будет поздно… Завтра нас всех по одному – к ногтю… Только завтра этого не будет… Мы тебя, нынче – к ногтю… Раздавим Федора Воронцова, как козявку, как букашку вонючую…

От слов таких подстрекательских – тем более в присутствии опешивших митрополита и отрока-государя – кружились боярские головы, кровью и мстительной злобой наливались глаза… Вот еще один фаворит выискался, так мы тебя к ногтю, как Шуйские призывают… Потому что завтра ты, Федор Воронцов, нас всех сам можешь – к ногтю… Нет, лучше мы уж будем первыми… Умри ты, выскочка, первым сегодня, а мы уж, грешные, следом за тобой, но все же завтра… Словно морок какой прошел по государевой палате – запахло кровью…

Прежним насилиям, о которых какое-то время даже подзабыли в Кремле, дано былло продолжиться и восторжествовать… Сторонники Шуйских скопом набросились в государевых хоромах на несчастного жалкого Федора Воронцова, и, опьянев от ярости, били его по лицу, сверху по голове… Оборвали все его платье, сбили с ног, пинали ногами…

Иван, потрясенный унижением и избиением друга поднял голос в его защиту:

– Оставьте Федора!..

Ивана никто не слушал. Тогда он попытался пробиться сквозь лес рук и ног к куче-мале, к валявшемуся на полу избитому и окровавленному другу. Но его остановил сильной решительной рукой князь Андрей Шуйский.

– Тебе, что – больше всех надо? – прорычал боярин с налитыми бешенной яростью глазами.

– Нельзя же так… – сглотнув соленый ком, пролепетал Иван. – …Человека живого бить…

– Вот именно живого можно… – рявкнул Шуйский. – …Чтобы поучить уму-разуму… Чтобы не высовывался… Не лез в фавориты… Мертвого уже не бьют – бить не интересно… Чему мертвого можно научить-то?..

– Я прошу… – Иван пытался найти нужные слова и не находил их. – …Я повелеваю оставить его…

– Так что же ты просишь или приказываешь своему рабу, опекуну твоему?.. – ерничал Шуйский под одобрительные взгляды и усмешки своих сторонников, оставивших на время избиение боярина Федора.

– Ты мне не опекун… – сказал твердо Иван, и у него потемнело в глазах от сказанного.

– Ах, вот как? – куражился князь Андрей. – А зря… Я уж чуть-чуть – и выполнил бы твою просьбу… Выполнил бы – назови ты меня опекуном… Конечно опекунам не приказывают, просят их… Вот незадача какая… Попросил бы – и никто бы не бил боярина до смерти… А теперь, глядишь, ненароком и умертвить могут твоего бывшего друга…

Срывающимся высоким голосом Иван крикнул:

– Бояре, не бейте Федора… Оставьте его в покое…

Возвысил голос и владыка Макарий:

– Креста на вас нет, православные… Убьете же его на месте… Оставьте его, Христа ради…

Но князь Андрей Шуйский, перебивая митрополита, взял всех на силу хриплого голоса:

– Вытолкните во двор его… Гоните с позором прочь… Всыпьте ему, выскочке, чтобы понял как поперек Шуйских становиться…

Заворчала, зашумела нестройно толпа. Заколыхались возбужденно головы боярские. Воспользовавшись удобной минутой, митрополит Макарий и два боярина Морозовых уговорили не добивать несчастного Федора… И правда, не убили на глазах государя-отрока и Макария-митрополита боярина, повели его окровавленного с дворцовых сеней с позором, толкая взашей, пиная с боков и сзади…

Иван от такого унижения друга надолго остолбенел… Сидел беззвучно в слезах, не в силах пошевелить даже пальцем…

И вдруг, словно пелена с глаз спала. Пока он здесь сидит и ничего не предпринимает, чтобы спасти друга, того снова бьют злые, как черти бояре, грозившиеся еще при нем, государе, умертвить Федора Воронцова. Это ли не унижение государя – что почище унижения ободранного и окровавленного друга! «Даже государь не способен защитить от бояр злобных и корыстных друга! – вертелось у Ивана в мыслях. – Тогда грош цена такому государю! Зачем дальше жить – и государить дальше?..»

– Убьют ведь, убьют Федора… – Иван подбежал к Макарию и упал в слезах на его грудь. – Что делать, владыка?.. Ведь убьют, загрызут собаки боярские моего друга Федора…

– Ну, что ты, что ты, государь Иван, – басил митрополит. – Бог милостив… Не оставит твоего друга. – Он положил руку на голову отрока и пытался хоть как-то успокоить Ивана. – Бог милостив…

– Надо выручать Федора, владыка… Спасать надо друга… Ведь загрызут, как агнца загрызут… Бежать надо – отбивать его от бояр… Спаси, Федора, владыка… Только на твой разум уповаю…

– Ну, ладно… Делать нечего, государь… – Макрий нахмурил лоб и, как можно спокойнее, предложил. – Пошли к Федору бояр Морозовых! А я вслед за ними…

Иван кивнул и тут же обратился к Морозовым:

– Слышали?.. Ступайте… Выручайте, бояре… Владыка Макарий пойдет сразу же за вами следом… А потом уж я за владыкой…

Кто-то из Морозовых сердито засопел носом:

– Ты уж, государь, в такое дело лихое не скуйся…

– Не ровен час, государь…

– Как бы лиха не вышло, государь…

Макарий пожевал губами, что-то обдумывая, наконец, тоном наставника произнес со значением:

– …Бояре в чем-то правы… Нельзя тебе, Иван, сейчас под горячую руку им попадаться… Озверели они – кровь жертвы почуяли… Ни перед чем не остановятся, если им перечить, обидные слова бросать в лицо… Оставайся здесь до поры, до времени… Твое дело государево – верить, что все обойдется… – Макарий показал глазами наверх. – …Да господу молиться…

– Не выдержу я здесь долго… – взмолился Иван.

– Хорошо… – сказал Макарий. – …Приходи, но не сразу… Не спеши… Пусть с них пыл сойдет, дерзость и высокомерие улетучатся…

Иван покорно кивнул головой, зная, что усидит на месте совсем немного… Но сорвется и побежит за любимым владыкой спасать друга… Хватит, хватит унижений – сначала друга Федора, потом его, государя, – не хватало еще унижений митрополита Макария на его Ивановых глазах…

Иван послал митрополита и бояр Морозовых к Шуйским сказать им, гордецам и интриганам, что если Федору Воронцову и сыну его нельзя уже – по боярскому разумению – оставаться в Москве, то пусть пошлют хоть на службу в Коломну… А Иван остался у себя ждать в тревожных мыслях – «Наверняка, Шуйским и Коломна для Федора может показаться близкой к столице и весьма опасной… Если оставят живым и невредимым Федора, наверняка запсотят его куда-нибудь в «Тмутаракань», в Кострому, а то и поближе к Казани враждебной…»

Бояр Морозовых у Шуйских никто даже слушать не стал, когда те стали говорить в защиту Воронцова – оттеснили в сторону, затолкали, запихали. Тогда те пригрозили митрополитом, что идет за ними следом по государевому наущению.

– Идет, идет!.. Сам владыка Макарий идет! – закричали громко в окружении Шуйских.

Вонзая в пол острие митрополичьего посоха, с гордо поднятой головой и живыми блестящими глазами вошел владыка Макарий. Увидев на полу распростертое тело Федора Воронцова в окружении многих бояр и детей боярских – ярых сторонников партии Шуйских, митрополит вскинул вверх сильную сухую руку и пригрозил мучителям Федора, как бы обращаясь за заступничеством к Господу.

Поскольку митрополит не произнес ни слова, а глаза его были полны тихого сострадания к жертве, то его грозящего пальца над их головами мучители испугались – моментально разбежались в стороны. Этого было достаточно, чтобы подняться с колен Федору и кинуться навстречу митрополиту. Лицо его в ссадинах и подтеках было черно-синим от побоев. Уцепившись ледяными руками за руку владыки и целуя ее пепельными губами, избитый Федор лепетал:

– Спаси, спаси меня от смерти, владыка…

Андрей Шуйский презрительно бросил:

– Сейчас жалкий вид имеет… Зато каким гордецом ходил промеж нас, дружок государев… Видали мы таких фаворитов…

Макарий метнул в Шуйского гневные расширенные зрачки и, чеканя каждое слово, выдал князю:

– А если бы тебя так, как его… Тоже, небось, жалкий вид имел бы…

Шуйский усмехнулся:

– Нашел, кого жалеть, владыка… Не боишься заступником выступать фаворита низкого?

– Он не фаворит… – Макарий, овладевший собой и похожий на икону древнерусского письма, говорил спокойно и без всякого трепета и страха. – Он друг государя-Ивана… Я выполняю просьбу государя защитить его друга от посягательств на его жизнь…

– Бояре прогневались на государева друга… Знать есть за что… – крикнул срывающимся голосом клеврет Шуйских, Фома Головин. – Ты бы, святой отец, был бы помягче с боярами Шуйскими… Как бы не осерчали они на тебя…

Макарий опустил указующий и грозящий перст и сделал шаг навстречу Андрею Шуйскому. Кивнув на озлобленного Головина, приблизившегося к нему, спросил спокойно Шуйского:

– Так кто же серчает на меня – ты, князь Андрей или этот?.. За что серчать, когда пастырь за жизнь человеческую вступился?..

– А зря ты, владыка, вступился…

Шуйский не успел ответить, в дверях своей палаты он увидел государя Ивана и остановился в замешательстве… Все обернулись разом на вошедшего Ивана – и Федор, и Макарий, и Фома…

– …В народе уже кричат, будто боярина Федора убивают… – тихо промолвил, бледный, как полотно Иван-отрок.

– Еще не убили… – зло хмыкнул Андрей Шуйский. – А надо бы… За дело бы вышло… Народ все понял бы…

– Посули блага и милости народу, так – того и гляди – он ворвался бы во дворец нам на подмогу… – вякнул Фома Головин. – …Бить государевого друга Федора… Не любит народ горделивых…

– Не клевещи на народ, Фома… – возвысил на Головина голос владыка Макарий. – И ты не гневи Бога, князь Андрей.

– Не время сводить счеты, … – тихо молвил Иван. – А друга своего Федора в обиду не дам…

Иван подошел к митрополиту и встал вместе с ним стеной на пути бояр к Федору Воронцову, оказавшемуся за их спинами.

– Вот как… – ухмыльнулся Андрей Шуйский, угрожающе засопел и подмигнул своим клевретам.

Самый шустрый из клевретов Шуйских, Фома Головин схватил своей огромной рукой за ворот мантии Макария и стал трясти из стороны в сторону до тех пор, пока в ней чего-то не треснуло. Иван закрыл глаза, чувствуя, что от бессилия что-либо предпринять теряет сознание. Если бы не Федор, подставивший ему плечо, отрок упал бы на пол. Но Иван удержался и открыл глаза, полные бессильных беззвучных слез. Озверевший Фома Головин под одобрительные взгляды Шуйский дошел до того, что, наступив на мантию митрополита, сдернул ее, треснувшую во многих местах, и изодрал ее…

Макарий стоял, как голый, в подряснике, сжав до хруста пальцы в кулаках. Он не проронил ни слова. Иван беззвучно плакал. Макарий положил свою ладонь на голову отрока, погладил ее и сказал:

– Не надо, Иван… Не плачь… Ты спас друга – это главное…

На следующий день Федора Воронцова Шуйские сослали в Кострому…

4. Страх государя Грозного

Проведя бессонную ночь в злых слезах и терзаниях уязвленной души – еще бы, на его глазах унизили не только близкого друга, но и дорогого наставника-владыку – Иван провалился в сон, как в черную бездонную яму лишь под утро…

Проснувшись от какого-то внутреннего толчка, как всегда бывает после сильнейшего потрясения и огорчения – с высохшими слезами на щеках, с пересохшим горлом и горячечным румянцем – он с каким-то дотоле неведомым чувством отчаяния выдохнул:

– Жив, а зачем?..

Конечно, он осознавал, что вчера даже во время страшного боярского грубства и жуткого унижения друга и наставника все таки не было явной угрозы его жизни… Но кому нужна такая пустая никчемная жизнь государева, если он не мог защитить близких ему людей от неправедного посягательства на их жизнь, честь?..

Он смотрел на еле засветлевшее поутру окно, за которым тихо разгорался сентябрьский денек, и это траурное окошко почему-то напомнило лик его умершей матушки. И это безжизненное трагическое лицо, такое родное и любимое, чем-то укоряло его. Он пристально всматривался в это лицо, как в странное видение, полное немого укора. И чувствовал что какая-то немыслимая непреодолимая сила притягивает его сухие, выплаканные за ночь глаза к этому безжизненному, но укоряющему лицу. Немота укора была настолько поразительна, что он, потрясенный этим, не мог оторвать от печального лица матери своего взгляда…

Воображение не обманывало его: лицо покойной матушки было недовольно сыном, оттого было так неспокойно и худо на душе. Он знал точно – в чем суть укора и недовольства лица матушки, хотя и догадывался… Наверное, вчера был день конца его отроческих иллюзий о доброте и порядочности человеческой природы… И вот пора расставаться с отроческими мечтами и надеждами… Хватит жить в своем придуманном мирке всепобеждающего добра, отгородившись забором от реального жестокого мира, где зло и грубство всесильны и всевластны… Может, и укор матушкиного лица, заглянувшего в утреннее сентябрьское окошко, связан с тем, что детские наивные мечты и надежды ее сына заменяют страшную жестокую действительность?.. Матушкин лик с его укоризной не направлял его думы в сторону – как бы поскорей прикипеть душе и сердцу к жестокости реального мира, мирясь со злом, беззаконием, творимом в нем… Нет, трижды нет… Только нельзя быть таким слабым и беззащитным в реальном мире, а не в придуманном тобой идеальном мирке, когда ты, даже будучи государем своей земли, не в силах остановить зло и беззаконие, чинимое на твоей земле, к тому же на твоих глазах… Лик матушки в осеннем окошке по мере наполнения светом спальни постепенно исчезал, пока, наконец, полностью необратимо не растаял в дымке разгорающегося спокойного утра…

А Иван по-прежнему не отрывался от матушкиного окошка, в думах, как в забыть, совершенно потеряв счет времени, не осознавая полностью своего положения во времени и пространстве, испытывая какое-то неизъяснимо-грустное чувство признательности, что его так тонко и мудро укорили в слабости и отроческой неприспособленности к проявлению жестокости, грубства, беззакония…

– Да я еще так слаб и так несчастен… – прошептали его губы. – А счастье не постигается умом и сердцем – оно постигается жизнью… Матушка в который раз что-то хочет мне сказать, предупредить меня, предостеречь… Но она тихо укоряет меня – нельзя, будучи природным государем, быть тюхой да матюхой… Конечно, ей не по сердцу будет жестокость и грубство сына… Но ведь она, став по смерти отца-государя, правительницей, фактически царицей, сама ради интересов престола, идти на вынужденную жестокость… Господь ей судья, если избрал ей смерть от яда страшного… Но, как правительница-царица, матушка укоряет своего сына-государя – это главное… Надо меняться, как меняется чахлая, пыльная природа в спертом воздухе пред грозою, чтобы после сильной очистительной грозы все лишнее отлетело и уничтожилось – пыль, грязь, чахлые ветки и сучья на деревьях – и все снова, все с нового начала – свет, жизнь, чистый упоительный воздух… Когда хочется жить после грозы, а не подыхать бездарно… Укоряет матушка: далеко мне еще до царя грозы, Ивана Грозного – ой как далеко… Но ничего, будем исправляться мало-помалу…

Иван задумался: «Высшая истина – это пролившаяся во время очистительного грозового ливня чистейшая живительная влага, которую дано нам воспринять в свою душу без всяких оговорок и разрушительных сомнений… Только можно ли в нечистый или в трещинах сосуд душевный воспринять эту божественную грозовую влагу и судить о ее чистоте и наличии… Сквозь трещины сосуда вся божественная влага просочится и исчезнет… Если сам сосуд грязен или замутнен нечистотами лжи и ереси, то и грозовая чистейшая влага в нечистом сосуде замутится и предстанет фальшью и ересью… Только внутренним очищением собственной души до предельной чистоты можно воспринять грозовую влагу как божественную, ничем незамутненную истину… Изменить, очистить улучшить себя изнутри – и по мере очищения познать истину и мудрость божественного бытия… Но надо и жестокие уроки жизни выучивать и затверживать… Несчастны те, кто слабы и беззащитны – а царю-государю будущему не гоже быть слабым и беззащитным, не способным защитить своих друзей и наставников!.. Иначе будут вечные укоры матушкиного печального лика мерещиться… Надо учиться – как стать царем-победителем, как победить жестоких бояр!.. Царю-победителю, победивших жестоких и немилосердных бояр, его подданные простят все – как с грозой смиряются и прощают ей сломанные ветки и сучья, выкорчеванные деревья… Царю грозы, победителю грозному прощается все!»

Именно в ту осень, с того злополучного утра тягостных размышлений тринадцатилетний Иван стал проливать кровь тварей бессловесных, бросая на землю кошек и собак с крыльца и высоких теремов, постигая самостоятельно мучительные уроки жестокости…

Ведь поначалу, бросая на землю малых тварей бессловесных, он себя воображал жертвой палачей Шуйских: даже интересно было успеет или не успеет тварь извернуться, брошенная спиной оземь, и приземлиться на все четыре лапы… «Своих» тварей он бросал с небольшой высоты – и все равно удивлялся редкой их изворотливости и живучести… Обратил внимание наблюдательный отрок за неуловимыми для равнодушного нелюбопытного глаза движениями хвоста твари, благодаря которому живому существу удается скоординироваться и не грохнуться хребтом о твердь, а ловко и пластично приземлиться.

Пока под испытуемой, а лучше сказать, под пытаемой тварью государь воображал себя, пытаемого Шуйскими и прочими доброхотами, исследование хвостатых подопытных не было еще столь жестоким кровавым. Все-таки радовалось сердце отрока, как ловко он, воображаемый государь в облике твари, легко и изящно избегает палаческих усилий сломать твари хребет. Твари, даже с силой брошенные спиной на землю с небольшой высоты, успевали скоординироваться – за счет бешенного вращения хвоста – и не разбиться, встать на лапы… «Пусть больно – зато вольно! – шептал Иван, поглаживая по голове тварь-жертву палаческих усилий, своих ли, боярских ли во главе с Андреем Шуйским. – Зато живы, и не лживы… Удивительны цари – не убьешь их на пари…»

Но удовлетворив жестокое любопытство насчет природной координации бессловесных бескрылых тварей, Иван уже не останавливался в своих палаческих опытах. Оставив «себе – государю», как пытаемой, бросаемой на твердь твари, шанс выжить и не покалечиться, правда, с не слишком высокого крыльца, Иван переходил к «пыткам тварей-бояр», бросаемых с высоких теремов…

Посмеивались проходящие мимо бояре в усы и бороды над проказами отрока-государя, не понимая, что им такая пытка уготована. Даже поощряли смешливыми возгласами палаческие предприятия озорника отрока:

– …Пусть Державный с тварями бессловесными веселится…

– …Пусть душа озорная возрадуется…

– …Пусть тешится государь и сердце от пыток не содрогается…

– …О, храбр будет новый царь и мужественен…

– …Жестокий в отроческих играх, глядишь, ласковым к подданным будет взрослый царь…

– …Чем бы дитя с тварями не тешилось, лишь бы кровь живых людей не лило потом…

– …Ждешь одного, а дождешься иного…

Хвалили и поучали дурашливые бояре отрока, как побольней и покровавей твари бессловесной и бескрылой сделать, а сами слухи дикие и нелепые распускали про растущего государя. Мол, тот от бросания кошек и собак с высоких теремов к новой забаве перешел: глаза выкалывает птицам, которых самолично отлавливает, вспарывает ножом им брюшко – но не до смерти – и кого отпускает без глаз на волю, а бывает, наслаждается видом агонии живого существа…

Насчет выколотых глаз птицам и вспоротых животов – то было очередным враньем про жестокость отрока-государя… Не мог выкалывать глаза тварям отрок, правнук несчастного Василия Темного, у которого самого князья – двоюродные братья – глаза вынули за грехи беззакония… В памяти Ивана с самого раннего детства из матушкиных рассказов слишком остро врезались слова предупреждения – «Если твоих праотцев глаз за дело лишали, не лишай глаз живых существ даже без дела».

…Царя грозы – Грозного и страшного для врагов земли Русской – его заклятые иноземные и доморощенные враги и ненавистники никогда не будут величать Иваном Грозным, зато всегда, во всех временах – и поныне – про «Иоанна Мучителя» будут распространять бредовую ложь, что тот в отрочестве выкалывал глаза и вспарывал брюха птицам и тварям бескрылым…

Новое усиление Шуйских во власти после публичного унижения митрополита Макария и ссылки Федора Воронцова ознаменовалось не только усилением власти наместников от их партии, но и решимостью отрока-государя посчитаться с Андреем Шуйским и начать отсчет времени своего правления с нападения на последнего, самого наглого и жестокого временщика.

Но медленно копившаяся ненависть в сердце к Шуйским, помноженная на палаческие уроки жестокости с тварями бессловесными, взывала к отмщению Андрею Шуйскому, но без излишней страстности, а наоборот, хладнокровно, бесстрастно… Кому нужен страстный царь-палач?.. Казнить нужно за дело спокойно, без лишнего трепета, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, чтобы кровь в жилах не кипела – хладнокровное мщение потрясает неизбежностью кары злых лукавцев и наглых лихоимцев!

К тому же положение в государстве с приходом к власти «новых Шуйских» становилось невыносимым не только для отрока-государя, но и для других противоборствующих властителям боярских партий. Несмотря на бдительность Шуйских, той же осенью параллельно с «уроками жестокости» государя сочувствующие ему бояре составился заговор против князя Андрея Шуйских, во главе которого стали ближайшие родственники Ивана, честолюбивые дядья Юрий и Михаил Васильевичи Глинские.

Заговор созревал долго и во главе его встал конюший Михаил Васильевич Глинский, «злу над всеми Шуйскими начальник», к заговору примкнули клевреты партий Захарьиных и Морозовых. Иван не был посвящен во все контр-интриги своих дядьев и их сторонников. Однако ему важно и дорого было другое – двор, словно, ничего не знал о заговоре. К тому же униженный Шуйскими митрополит Макарий не предпринимал никаких попыток натравить своих сторонников на своих обидчиков Шуйских. Во время нескольких встреч с Иваном владыка держался спокойно и невозмутимо, словно позабыл про прошлые сентябрьские унижения.

Прочитав в глазах своего ученика немой вопрос: «Как же действовать, владыка? Когда выступать – и стоит ли?», Макарий невозмутимо посоветовал отроку:

– Утро вечера мудренее… Наберись терпения, государь… – Он сделал многозначительную паузу. – …И сил свежих, чтобы все выдержать, выстоять и победить… Поезжай, государь, помолиться в Троицкую лавру – Сергию Радонежскому, как твои праотцы молились… Да и на охоте в Волоке Ламском душу отведи от печали… А уж после Рождества, когда на радостях рождения Сына Господь Бог все силы отпускает на волю – и светлые, и темные, тогда и решай, государь… Господь до Крещенья все грехи людские прощает…

Так и сделал Иван: поздним ноябрем ездил молиться в Сергиеву лавру, по снежку первому декабрьскому – на охоту в Волок Ламский, с боярами-заговорщиками… Потом весело праздновал государь Рождество Христово в Москве…

А спустя несколько дней после празднования Рождества 1544 года, государь Иван пригласил всех знатнейших бояр к себе на пир во дворец… Он решился не потому, что знал о заговоре дядьев Глинских… В конце концов, Глинские и сами могли бы разделаться с Шуйскими, если бы могли, если бы хотели… Но наказывать Андрея Шуйского дано было не «иноземцам» Глинским, или обиженным за митрополита его сторонникам… Впервые на сцену московской власти – в новом качестве государя карающего! – должен был выйти 13-летний Иван… Все бояре, друзья и недруги должны были увидеть не отрока бессильного, а мужа зрелого, грозного, впервые в своей жизни карающего – за дело!

Он верил в свое царское происхождение – уроки наставника Макария прошли недаром. Он верил в себя, ужаснувшись собственным урокам жестокости: не его, государя как тварь бессловесную сбросят с высокого терема злые бояре, а он по праву карающего зло сбросит с высокого терема обреченного князя Андрея Шуйского вниз хребтом. Обреченного последнего временщика не только потому, что у того нет хвоста… Впрочем, от большой высоты и хвост не помогает, вдребезги тулово и голова тварей разбиваются… Последний опекун-временщик Андрей Шуйский по воле царя-государя, готовящегося к венчанию на царство Русское, должен был страшно казнен только потому, что оскорбил не только дружбу царя юного, но и наставничество святое в лице добродетельного мудреца-книжника владыки Макария, возмечтавшего о скором венчании царя грозы – Ивана Грозного…

Именно царское божественное происхождение Ивана-государя, что от римских и византийских императоров, внушенное ему митрополитом Макарием, позволяло ему рассчитывать на покровительство Небес, Защиту Пречистой Царицы Небесной – Богородицы и меч Грозовой «Русского Бога» Николы Можайского Чудотворца…

Собрав бояр на пиру, встав на возвышение перед своими пьяными, веселыми бородатыми гостями, Иван обратился к ним твердым звонким голосом мужа карающего. Объявил боярам, в первую очередь из партии Шуйских, что знает, как многие участвовали в хищениях и неправдах, как они злоупотребляли его малолетством, выносили смертные приговоры безвинным, грабили землю Русскую…

Иван говорил и гневно глядел в упор только на одного боярина, главного обидчика митрополита Макария, боярина Федора Воронцова, себя, наконец. Произнося обвинение, а все присутствовавшие на пиру догадывались, что главный обвиняемый – князь-опекун Андрей Шуйский, Иван немного ужасался своей смелости отрока-государя. «Послушается ли стража тринадцатилетнего государя? Возьмут ли мою сторону бояре? А вдруг у моих дядьев ничего не подготовлено в случае кровавой стычки? Не воспользуются ли Шуйские и сочувствующие князю Андрею бояре, чтобы схватить меня и разорвать злыми собаками на части?» – такие тревожны мысли мелькали в голове Ивана, но внешне он был, как никогда спокоен и грозен.

Иван все поставил на кон и приготовился к решающему прорыву… Он знает, что пришло время объявить себя действительным самодержцем и свергнуть последних временщиков, оскорбителей государевого наставника и друга… Прочь с его дороги, временщики «последние Шуйские», тиранящие народ и вельмож многих, угрожающие смертью всякому, к кому он, государь, прикипает всем сердцем!.. Об этом кричат живые глаза Ивана… Все уже все понимают… Все, кроме пьяного и надменного князя Андрея Шуйского…

– Среди вас, бояр много таких, что чинили беззакония, грабили землю и народ, тиранили… – Иван возвысил голос… Но теперь достоин казни только главный советник тиранства, виновнейший из виновнейших – князь Андрей Шуйский.

И произошло чудо с явлением на людях мужа карающего, царя-государя Грозного Недавние бородатые сотрапезники государя на званном пиру, пораженные властностью и силой слова мужа тринадцатилетнего, встали без дыхания по стойке смирно, боясь шевельнуться. Еще бы – у них появился Господин, взросления которого они до этого не замечали, считая его чуть ли не ребенком, младенцем…

Слова государя Грозного быстро дошли до тех, кому по роду своей службы велено исполнять государевы приказы. Стража, которая всегда начеку, при полном безмолвии бояр схватила Андрея Шуйского и отдала псарям на растерзание. Псари, волоча Шуйского к тюрьме, как бы случайно, на виду у всех дали загрызть князя живьем натравленным охотничьим собакам…

Труп тщеславного потомка Александра Невского в устрашение интриганам-боярам долго валялся на заднем дворе…

Поникшая боярская партия Шуйских с их многочисленными клевретами безмолвствовала. Замордованный народ же, устав от боярского беззакония, изъявил удовлетворение при явлении царя Грозного. Удовлетворение народное возросло, когда публично огласили злодеяния убиенного корыстолюбивого князя. Написали, что Шуйский под видом купли отнимал незаконно дворянские и крестьянские земли, что даже многочисленные слуги его господствовали и тиранствовали на Руси, ничуть не боясь ни законов, ни судей…

Советников умерщвленного князя Андрея Шуйского – Фому Головина и князей Федора Шуйского, Юрия Темкина и других, учинивших оскорбление и унижение митрополита Макария, сослали. А могли бы тоже отдать псарям, если бы против этой вопиющей противозаконной мести не выступил сам оскорбленный, но совсем не мстительный, мудрый владыка…

Иван ничего не объяснял своим друзьям относительно своего «прозрения на рождественском пиру», но своим потенциальным врагам и тем, которые «ни вашим, ни нашим», объявил со спокойной усмешкой: мол, случилась досадное недоразумение, он повелел отвести в темницу возомнившего о себе невесть что думного боярина, главного временщика, а потом уже за темные дела судить того, «вполне достойного казни»… Да вот глупые, обозленные на государевых врагов псари почему-то неправильно истолковали приказ государев – до тюрьмы не довели, отдали на растерзание своим охотничьим собакам…

И напишет современник будущего царя Ивана Грозного о «случайном убийстве» последнего временщика Андрея Шуйского: «Вот с того времени бояре и начали иметь страх от Государя…»

5. Страсти до венчания

Вряд ли убийство Андрея Шуйского можно назвать началом царствования 13-летнего государя, поскольку, оценив свои силы, правления на себя Иван не принял, а положился на своих дядей, Михаила и Андрея Глинских, и ближнего дьяка Василия Захарова. Только опалы и жестокость нового государева правления «при Глинских», хитроумно не причисливших себя к опекунам-временщикам, еще более устрашили русские сердца…

Но было и одно доброе дело юного государя. Сразу же после казни Андрея Шуйского первым делом Ивана было возвращение из костромской ссылки своего старшего друга Федора Воронцова, который снова приобрел былое расположение государя, возвратившись ко двору с большим торжеством и «блистательно отомщенным». Правда, к разочарованию Ивана друг после всех злополучных событий стал больше думать и подталкивать его к тому, чтобы самому занять место убитого Шуйского, одному управлять всем и раздавать милости юного государя. Сразу по возвращения Федора из ссылки, восстановлении в боярском звании и его бурной деятельности при дворне у Ивана родились тревожные мысли: «Раньше его Шуйские со свету сживали, теперь дядья начнут подсиживать, если друг дядьев не опередит в этом занятии… У боярских партий так уж заведено – ревнуют друг к другу до крови, а то и до смерти соперника… И чего так рвутся в опекуны, если толку от них никакого?..»

Государь Василий Иванович велел боярам-опекунам «беречь сына-первенца» до 15 лет, поры совершеннолетия в то время, после чего Иван должен утвердиться в роли самостоятельного правителя. Именно в этом возрасте совершеннолетия дворянские дети поступали «новиками» на военную службу, в то время как боярские дети уже получали первые придворные должности. Перед смертью отец-государь Василий надеялся, что супруга-правительница Елена Глинская и назначенные им опекуны-бояре к возрасту совершеннолетия приобщат его престолонаследника ко всем делам государственного управления. Как говорится, «человек предполагает, а Господь располагает». Только много у Господа оказалось далеко не бескорыстных «мистических» кукловодов и добровольных доморощенных помощников в творении смуты и зла вокруг русского престола – что до, что после появления на свет престолонаследника, при подрастании юного, якобы «опекаемого» государя…

Конечно, преступления против Царской семьи последних Рюриковичей начались гораздо раньше развода Василия и бездетной Соломониии и второго «брака-блуда» Василия и Елены. Но уже с «вынужденных» убийств в развернутой династической войне правительницей Еленой с фаворитом Овчиной братьев мужа-государя, ответного подстроенного темными силами, враждебными Руси, отравления Елены Глинской эти преступления примут настолько «роковой и системный» характер, что можно уже говорить о войне против Русского престола всех враждебных ему внешних и внутренних сил…

Тому были глубинные причины: военное противостояние Москвы с Литвой и с осколками Золотой Орды, Крымским и Казанским ханствами, религиозное противодействие православной Руси и латинского Запада и вмешательство в него в своих интересах иудейской партии Литвы и Крыма. Римский папа и правители Венеции и Священной Римской империи делали все возможное, чтобы привести «греческую веру» к унии с Римом, привлечь Москву к военному союзу против Турции и организовать крестовый поход христиан против неверных. Тайные же иудеи, по-своему используя острейшую духовную борьбу религиозных течений в Русской Церкви – стяжателей и нестяжателей – к греческой вере, сопротивляющейся латинской, примешивали ересь, противную духу христианства. Через распространение «ереси жидовствующих» и привлечение на свою сторону сторонников-нестяжателей тайные иудеи разворачивали в нужном направлении для иудейской литовской партии династические войны за московский трон и борьбу за митрополичий престол, и не щадили в этой беспощадной войне и борьбе жизней и судеб «последних Рюриковичей» и православных церковных иерархов.

В свете вышесказанного для необъявленной войны царскому семейству были задействованы взаимосвязанные и взаимовлияющие силы: династические, государственно-политические, идейно-религиозные, когда борьба боярских и православных партий за власть, царский трон и духовный престол тесно переплеталась с давлением внешних латинских врагов Православной Руси и тайными внутренними еретическими поползновениями на греческую веру отцов и дедов.

И волей судеб на острие этой войны сейчас находился отрок-государь Иван, уже внушивший первый страх государя Грозного боярам, но совсем не подготовленный к роли правителя бурно развивающейся православной державы в скорых столкновениях с Думой и своими новоявленными опекунами…

Иван, словно догадываясь, что скоро ему придется предпринять самые энергичные попытки избавиться от боярской опеки в полном согласии с завещанием отца при поддержке наставника-митрополита, для поднятия духа и обретения новых сил выехал на богомолье по русским монастырям – паломником в сопровождении «бояр множества». Государь уловил, что настало самое время поднабраться опыта духовной и народной жизни во время «первого страха боярского», тем более что до поры до времени его участие в управлении государством представляется одной видимостью, к тому же Дума вряд ли будет противиться, когда он просится паломничать в далекие монастырские края на богомолье.

Почему Иван пристрастился тогда много ездить по разным землям своей державы, совмещая паломничество по древним русским монастырям и охотничью потеху в диких лесах, словно переняв эстафету у своего батюшки, неисправимого охотника, больше всего на свете обожающего звериную ловлю?.. Ведь догадывался юный государь, да и тонкие намеки митрополита-наставника воспринимал верно: путешествия по монастырям, совмещаемые с охотничьей забавой стоят много денег его подданным, поскольку двор государев требовал угощений и даров, к тому же забавы звериные мешают видеть слезы, печали и бедность народные и мешают даже монастырскому покою и уединению паломника…

Но Иван неожиданно напомнил владыке Макарию, что он паломничает в святые монастырские места по примеру своих почивших родителей, моливших с его помощью о долгожданном рождении престолонаследника. Потому в свои 14 лет по примеру своих родителей с сонмом бояр, чиновников и слуг он и отправляется в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда в Ростовские и Ярославские монастыри, а потом в северные земли – в обители Кирилло-Белозерскую, Ферапонтову, Конильев-Комельскцю, Павлово-Обнорскую…

Пафнутьев монастырь в Боровске, где, по рассказам матушки, после молений у мощей святого отца Пафнутия, основателя монастыря, постригшего владыку Макария, также молившегося за чадородие венценосных супругов, был зачат престолонаследник, Иван в первый раз паломничества объехал стороной… Не о наследнике пока думал государь юный, охотясь и паломничая, а о том, как бродящие плотские страсти юношеские обуздать и Господа отступлениями и преступлениями невольными, «детскими грехами» не прогневать…

Владыке же Иван с непритворным удивлением рассказывал о холодности иноческого приема государевой процессии: монахи не особенно-то чинились с венценосным паломником-охотником. Больше всего Ивану запомнился прием в обители святого Кирилла Белозерского: он со свитой прибыл туда глубоким вечером, когда монашеская братия давно уже завершила скромную трапезу и все съестные припасы припрятала в погреб.

Макарий улыбнулся и спросил:

– И что же вам братия сказала, когда вы, на ночь глядя, в обитель к инокам заявились и попросили трапезничать?

Иван немного смутился и, набычившись, промолвил:

– Монастырский подкеларник отказал нам в трапезе…

– Я даже знаю, что в таких случаях говорят монахи…

– И что же говорят? – полюбопытствовал Иван, желая сверить свои наблюдения и опыт владыки…

– Знамо, что говорят в таких случаях монахи, когда в трапезе ночной государю отказывают: «Государя боюсь, только Бога надобно больше бояться…»

– Правильно, владыка… – кротко выдохнул государь.

– Не сердись на инока… К этому монашеская мантия, от грехов очищающая, душу призывает…

– Выходит, Белозерский монах о моих грехах был наслышан…

– Даже если бы и был наслышан, все равно дал бы государю со свитой трапезничать… Только трапеза в ночной час в святой обители считается пуще многих человеческих грехов… Вот и отказал вам монах праведный – и государева гнева не испугался…

– Да уж какой там гнев… – вяло огрызнулся Иван. – …Не покормили – здоровей будем… Только сдается не понравилось монаху не только то, что мы поздно в святую обитель заявились, но и то, что паломничество с охотой совмещали… Это я уже поутру понял – не задалась охота, владыка…

– А ты как думал, государь… – мягко улыбнулся государь. – Это только в юных годах можно совмещать несовместимое – и молиться и потешаться на охоте и звериной ловле веселой…

– Вот и обошел я тогда Пафнутиев монастырь, чтобы Господа не гневить… – тихо произнес Иван и пристально поглядел на владыку.

Макарий задумался, пожевал губами, но ничего не ответил своему ученику, о юношеских грехах которого на охоте был наслышан. Подумал владыка, что придет свой срок, когда по воле Господа и по задумке митрополичьей на сцену выйдет служитель Благовещенского собора Сильвестр, которого он для особой цели вызвал из Новгорода. Макарий давно знал Сильвестра как человека книжного и благочестивого и по митрополичьей воле хотел в интересах православного царства использовать того, чтобы отучить государя от грехов больших и малых сразу после венчания того на царство шапкой Мономаха – при достижении полного совершеннолетия… «А до венчания в совершеннолетнем возрасте можно и охоту с паломничеством к святым местам совмещать – ничего страшного для отрока… Перебесится в юношеских плотских страстях, угомонится – и за ум на царстве и в браке возьмется…» – подумал владыка, с легкой усмешкой поглядывая на озадаченного его молчанием Ивана.

И правда, в ходе монастырских паломничеств, совмещаемых с охотой на медведей, волков, зайцев, государь побывал в Можайске, Волоке Ламском, Владимире, Коломне, Калязине, Ржеве, Твери, Новгороде, Пскове. В пути не только охотился, но и предавался молитвам. У каждого пользующегося уважением настоятеля просил благословения, простаивал часами на монастырских службах, часто клал земные неистовые поклоны перед образами и святынями – так что на лбу отрока образовалась в ходе паломничеств мозоль.

Но ведь есть и другая сторона медали паломничеств с охотами. Проводя много времени в лесах, окруженный с утра до ночи боярскими детьми, такими же отроками и уже созревшими взрослыми юношами, травил Иван хищных зверей – медведей, волков, охотился с кречетом на руке на лис, зайцев, лебедей. Возбужденная кровавой звериной охотой государева ватага нападала на лесные заброшенные деревни, колотя крестьян, забавляясь с девицами. Тогда-то в этих необузданных охотах в лесах, то ли на зверей, то ли на крестьянских девок, в толпе пьяных собутыльников Иван испытал первое неслыханное по силе плотское наслаждение – сначала от вида девок с задранными подолами, потом от вида чужого насилия, наконец, от собственного насилия над мягкой живой женской плотью…

Потом ненормальное возбуждение от пьянящей охоты на зверей и девок, возникшее в его сердце на природе, в деревнях, перенесется на столичные улицы и площади: Иван-государь, окруженный той же или иной толпой молодых звероватых собутыльников, с гиканьем носился по первопрестольной Москве, стараясь раздавить попавшихся копыта и лошадиные крупы девок и молоденьких женщин… Также, как и на охоте, загоняли молодых девок, брали, как добычу, отвозили во дворец – и снова чудовищное наслаждение Ивана-государя от вида насилия голозадых девок, от собственного участия в насилии невинных девушек, от женского пота и крови…

Потом опьянение от деревенских и городских охот страшно и стремительно проходило… Что оставалось?.. Состояние исключительности – в самый разгар насилий и оргий Иван никогда не забывал о своем исключительном положении, даже тогда, когда в эти насилия и оргии вовлекались его дядья Глинские и другие опытные бояре, угодливо и заискивающе славящие эти жуткие плотские забавы – пусть веселится и развратничает юный государь! На то и молодость дана, чтобы в ней перебеситься, а потом прощения у Господа просить и каяться-каяться, вплоть до гробовой доски – даже перед смертью постригаться и облачаться в монашескую мантию, чтобы грехи молодости и всей жизни искупать…

Страшился гнева Господнего юный государь, да ничего не мог с собой, со своими охотничьими страстями поделать – уж больно легко грехи его детского рукоблудия и плотского насилия невинных девиц переплелись, благодаря опеке карлов и угодников Глинских, под радостные вопли: «Всем страстям надо в жизни научиться, все радости плоти испытать, чтобы быть искушенным и могущественным», переплелись с грехами содомии…

А еще Иван с лихими собутыльниками другим потехам предавался – пашню пахал вешнюю и с детьми боярскими сеял гречиху, на ходулях скоморохом «в личинах» ходил и в саван наряжался… Наиболее богохульным было ходить на ходулях в масках скоморохов – в личинах – и заниматься непристойными игрищами с саваном и покойником. Непристойная игра в глухих деревнях в похороны «покойника», обряженного в саван, заключалась в том, что мнимого покойника, в роли которого часто выступал артистичный по природе государь, обряжали в саван, укладывали в гроб и ставили посреди деревенской избы. Причем заупокойную молитву заменяла самая отборная площадная брань, к тому же всех собранных на отпевание деревенских девок насильно заставляли целовать покойника «в уста», рот которого был тоже забит тем, что способствует половому возбуждению. И, разумеется, все отпевание «возбудившегося» покойника» заканчивалось дикой разнузданной оргией…

Открыл для себя греховную тайну «пробуждения покойника» юный государь, поскольку в этих похотливых игрищах он сам всегда набивался на роль покойника и обряжался с соответствующими скабрезными песнопениями в саван. Так вот это пробуждение как бы вырывание из ледяных лап смерти, переход через воскрешение, через новый удавшийся шанс возвращения к радостям и греховной земной жизни сопровождался безумным возбуждением и вожделением. И пробуждение тоже через страшный возбуждающий скабрез частушек, от которых покойники либо от стыда краснеют, либо просыпаются, ради греха соитий тел, к греху поближе, а не от греха подальше. Когда у проснувшегося, вернувшегося к жизни покойника неутолимое чудовищное наслаждение от порчи одной девственной юницы не исчезало, а только разгоралось с новой страшной испепеляющей силой: и тогда уже не хватало для полного удовлетворения похоти ни двух, ни трех, ни полдюжины, а то и дюжины девок. А когда юниц-девок не хватало, могли сгодиться в этом чудовищном вожделении и наслаждении «разбуженного покойника-государя» и парубки, подвернувшиеся под руку, подумаешь всего-то разница – одна раскупориваемая дырка юнца вместо двух раскупоренных у юницы…

Ведь знал государь юный, что по канонам христианским запрещено даже входить в церковь половым распутникам и насильникам, прелюбодеям, тем, кто занимается рукоблудием и кто совокупляется с особами своего же пола или безвинными животными… Нельзя было церковь и хулящим все и вся скоморохам ходульным и бранчливым в «в личинах», и играющим «в покойника» ради оргий и содомского греха. Такие грешники никогда не достигнут царства Божия – что толку в знании наизусть Библии?.. Да на что-то надеялся, пытаясь совместить несовместимое: грех и святость, как паломничества в святые обители и разнузданную, пьянящую охоту на зверей, девок и парубков…

Но, Иван, вкусив греха плотского и догадываясь о том, что о его охотничьих страстях, возможно, наслышан его наставник Макарий, перешел на одной из встреч с ним в наступление:

– А знаешь ли, владыка, что плохой пример православным подают многие попы и монахи… Много навидался я в своих путешествиях по святым местам…

– Паломником или охотником?.. – спросил с очевидной подначкой владыка и выразительно окинул с ног до головы ретивого ученика.

– Паломником, владыка… – ответил Иван, неожиданно покрывшись стыдливым юношеским румянцем; но тут же взял себя в руки и пошел с напором в решительное наступление. – Во многих городах и деревнях, где я побывал простым паломником, имеются такие лихие попы и монахи, специально принимающие духовный сан, чтобы вести веселую жизнь, бражничать и буйствовать в грехе, разгуливать и развратничать по селам в свое плотское удовольствие…

– Сам видел, государь, или чужим речам внимал?.. – спросил сурово и жестко Макарий.

– Сам, сам, владыка, видел… И за свои слова ручаюсь… Чуть ли ни во всех монастырях – нет такого благостного исключения – лихие настоятели и монахи предаются беспробудному пьянству… Занимаются рукоблудием, а то и девок портят…

Макарий устремил на государя испепеляющий взор и возвысил голос:

– Не возводишь ли напраслину, государь, говоря про все монастыри…

Иван выдержал этот взгляд наставника, обращенный прямо в душу грешную своего нерадивого ученика, и ответил твердо и с достоинством:

– Я сказал, владыка – чуть ли ни во всех монастырях, но, вполне так может статься, что и во всех… – Иван тяжело вздохнул и с брезгливой улыбкой, отнесенной прежде всего внутрь, своей душе, продолжил. – К тому же попы и служки в обычных городских и деревенских церквях также напиваются до бесчувствия… Сам не видел, говорить не буду, но челобитчики мне печалились, что многих дочерей попы испортили, многих юных сынов их в содомский грех втянули…

– Даже так? – с ужасом прошептал владыка, нутром почуяв, что не лукавит его ученик, говоря о челобитчиках и лихих попах-содомитах.

– Представь себе, владыка, какое дурное влияние идет от таких развратных попов и монахов на души юные и неискушенные…

– Слаб и не мощен человече перед искушениями Диавола… – тихо простонал Макарий. – Природу греховную человеческую так быстро не обуздать… То расплата за первородный грех…

– А юным отдуваться за грехи первородные и прегрешения праотцев?.. – тихо и горько спросил Иван. – И нет никакой надежды – исправиться и очиститься – так что ли, владыка?..

Возложил свои сухие руки владыка на голову впечатлительного государя и тихо-тихо стал доверительно, как на духу, говорить:

– Пока я на духовном престоле, все возможное сделаю, чтобы уничтожить пагубу от лихих попов и монахов… Обещаю, что все злоупотребления и грехи священнослужителей будут караться… Все пьяницы, развратники и содомиты будут наказаны, а то и отлучены от церкви… Тот, кто изменил вере Христовой, тяжко оступился и погряз в грехе, отдал душу дьяволу, проклят будет навеки… Прокляты будут все, кто пляшет на кладбище в субботу накануне Троицы, прыгает через огонь на языческий праздник Ивана Купалы, колдует на святки и накануне Богоявления… Все же распутники, прелюбодеи, предающиеся содомскому греху будут отлучены от церкви до своего выздоровления… Православная церковь рекомендует своей пастве благопристойность при веселье и в питии… Юнцам и юницам святые отцы пример должны подавать – от простого монаха до епископа и митрополита… – Владыка перешел на тихий шепот и прошелестел одними губами. – …Обещаю тебе, государь, что священнослужители отринут греховных пастырей и будут служить пример прихожанам всем, особенно юнцам и юницам…

Иван почувствовал в горле владыки слезы, и ему стало неловко, что он с такими упреками обрушился на Церковь… Ведь он православный государь… Не может же быть православный государь закоренелым грешником…

Чтобы как-то сгладить ситуацию, Иван с легкой улыбкой воодушевленно промолвил:

– В Можайском лужецком монастыре я разговорился с местным игуменом о тех мужах, кто осмеливается брить бороду и усы…

– Знаю, знаю я этого игумена… – живо откликнулся владыка при упоминании о своем любимом Можайском монастыре, куда он пришел настоятелем из Пафнутиево-Боровской обители и был там архимандритом свыше трех лет, до ухода в Новгород на епископскую кафедру, благодаря протекции полюбившего его государя Василия.

– Вот, этот твердых нравственных устоев настоятель наставлял долго меня, что священные правила запрещают православным мужам-христианам брить бороду и усы… Так и пояснил, что бритье бороды и усов есть в чистом виде латинская ересь… Этот обычай ввел византийский император-еретик Константин Кабаллинос, известный в веках своим преследованием правоверных христиан… Он хотел прославиться и гонениями на христиан и тем, что стриг направо и налево бороды своим прислужникам-еретикам…

– Он плохо кончил, погрязнув в грехах и болезнях… – отрезал сухо владыка. – …И ничуть не прославился… А я вот что не премину сказать: тех, кто, следуя дурному примеру латинского еретика или собственным лихим фантазиям, преступит Божий закон, Господь Бог возненавидит, поскольку он всех нас создал по своему образу и подобию…

Иван решился на вопрос, который давно хотел задать наставнику-владыке:

– Имя императора Константина – Кабаллинос – имеет что-то общее с верой тайных иудеев каббалой?.. Лужецкий настоятель ушел от ответа… А я от матушки наслышан, что династическое противостояние между батюшкой Василием и соправителем моего деда царевичем Дмитрием-внуком, уже венчанным на царство шапкой Мономаха Иваном Великим, возникло только потому, что душой матери царевича Елены Молдавской овладели служители каббалы… Среди них были протопопы московские Алексий, Дионисий, которых дед взял к себе в столицу из Новгорода, а также первый дьяк по иноземным делам Федор Курицын, отец Ивана Курицына, моего дьяка… Многое я хочу от тебя почерпнуть, владыка, в том числе, стоит ли доверять дьяку Ивану, пусть он и отличился вместе с воеводой Дмитрием Бельским в отражении крымчаков на окских бродах…

Мудрый Макарий задумался и твердо, спокойно сказал:

– Не будем все мешать в кучу… Имя императора Константина вряд ли имеет общее происхождение с верой тайных иудеев каббалой… Об еретиках жидовствующих, об их ереси и ее носителях, давай, государь, поговорим, попозже… Есть у меня на этот счет кое-какие суждения… Только уж больно много соборов созывалось, решений было много – как еретиков наказывать и на них ополчаться… Казнями и кострами ересь не изводится… Как и в случае со святыми отцами, все решают живые примеры православных праведников, святителей русской церкви… Вот есть у меня идеи, как канонизировать многих русских праведников в святые церкви, мало их пока со времен первых русских святых, благоверных князей Бориса и Глеба… Вот на этих примерах и церковь от гнили очистится… Да и жизнь духовная улучшится – дышать легче станет… Только сначала венчать тебя надобно на царство, государь, как батюшка завещал в духовной – по достижении совершеннолетия…

– Знаю, владыка, – сказал Иван, – воля батюшки и матушки для меня закон, как, впрочем, и наказ наставника… – Иван поклонился владыке под благословение и поцеловал ему руку.

– Только ведь твои подданные, Иван, пример с православного государя скорее будут пример брать, чем с лихих попов и монахов блудливых… – тихо молвил владыка Макарий.

– Знаю… – ответствовал, покрывшись снова густым стыдливым румянцем, Иван. – …Потому и надеюсь на чудо покаяния и преображения и духовного очищения… Я буду слезно молиться и каяться… Каяться до тех пор, пока не очищусь, не оживу и не воскресну после раскаяния… Как Господу будет угодно, так и будет: не знаю, будет это до венчания на царство или после?..

– Лучше бы до венчания, государь…

– Я тоже так хочу… Только уж судьба государя московского такова… – Жестко и с душевным надрывом произнес Иван. – …Много еще крови прольется до венчания – нутром чую… Вот потому и мечусь между святым паломничеством и охотой со страстями дикими… Священный град русских – Можайск – станет как бы градом водораздела святости и охотничьих страстей… В Можайских землях мой отец Василий славно на зайцев поохотился – на всю мою оставшуюся жизнь зайцев наубивал… Для своей потехи охотничьей дворцы государевы и палаты там понастроил… А мне Священный град совсем не для охоты нужен – для чудотворения святыни Николы Можайского, неслыханного для русской земли паломничества к «Русскому Богу» и явленной им благодати не только для страждущих, но и для всего страждущего государства православного… Будут явлены чудеса Николины каждой русской душе вместе с Русским государством и его православным царем-государем – быть Третьему Риму и его самому священному городу на Руси с неслыханной до этого плотностью церквей и монастырей на клочок святой земли… Вот душа-то русская в этом Священном городе встрепенется, узрев для себя и Руси первого ее царя… Вот враги-то Руси закопошатся муравьями в своей навозной латинской куче, заскрежещут зубами, захотят сжечь, уничтожить этот Священный град русских, дающий их душам невиданную благость и силу… Главный град русских в лесных чащобах Гелон персидский царь Дарий сжег, а главная его деревянная святыня в одеяниях епископских Николая Мирликийского на Можайской земле возродилась в ипостаси Николы Меченосца… Лично для меня он пока одно чудо сделал: во время моления под его грозовым мечом Никола Можайский так надменно и презрительно на меня глянул, так мечом сверкнул гневно, что враз надолго отбил тешиться охотничьими забавами, страсти бушующие унял… Не охотился и не безумствовал в страстях плотских твой государь после Николиного взгляда, душу обжегшего и вдохновившего ее на святые порывы… Теперь-то я точно знаю – быть Священному граду, в котором мой наставник молился перед Николой Можайским за венчание меня на царство Третьего Рима шапкой Мономаха…

Ничего не ответил мудрый и кроткий Макарий, только перекрестил своего выученика и, благословив, отпустил на все четыре стороны государить, служить Христу, а не Антихристу, служить святителю Николаю Мирликийскому в ипостаси Можайского меченосца – великой христианской святыне, а не языческому ряженому болвану, «с корнями Велесовыми», провоцирующими языческие страсти-мордасти, непотребные и необузданные…

6. Новые козни и казни

Когда Ивану было уже четырнадцать с половиной лет, под влиянием своего первейшего друга Федора Воронцова его вынудили возвести опалу на одного из братьев Кубенских, Ивана. Братья-бояре Иван и Михаил Кубенские стояли во главе заговора партии Шуйских против главы Думы Ивана Бельского и митрополита Иоасафа. К тому же Иван Кубенский был среди тех бояр и Шуйских, кто бросился на Воронцова, и он лично хлестал Федора по щекам. По наущению друга, воспользовавшегося тем, что Иван-государь решил объявить недоверие всем руководству Думы, 16 декабря 1544 года Иван Кубенский был схвачен и вместе супругой и детьми был заключен в Переславле, где некогда сидел злосчастный князь Андрей Углицкий.

К удивлению государя Ивана, первым, кто стал печалиться за Ивана Кубенского, оказался его приятель-собутыльник по охотничьим забавам, «игрищам в покойника» и совместным плотским оргиям с голозадыми девками и парубками – Андрей Курбский. Он был всего на год-полтора старше государя, и Иван выделил и приблизил к себе Курбского скорее за удивительную по тому времени образованность и начитанность, нежели за приверженность к охотничьим и плотским страстям. Они чем-то были близки друг другу по духу, по острейшей тяге к знаниям, особенно по библейской и русской истории…

Но их и друг к другу тянуло не только душами, причем настолько притяжение было магнетическое, что иногда Ивану после обильных ночных возлияний даже казалось, что содомский грех у него был не только с деревенскими пацанами, но и с великолепно сложенным красавцем Андреем Курбским, князем Ярославским Рюриковичем. Так он напыщенно именовал себя в честь прямого родства с праотцем, святым благоверным князем Федором Ярославским и Смоленским.

Именно от Андрея Курбского, «Ярославского Рюриковича», Иван впервые услышал, что его знаменитый предок-князь Федор Ростиславич был самым первым князем Николина града, когда его старшие братья, Смоленские князья Глеб и Михайло «обидели» младшего Можайским захолустным уделом. Оживился Иван, хотел поподробней расспросить о его предке-князе, канонизированным святым при непосредственном участии Ивана Великого во время присоединения Ярославля к Москве… А Андрей Курбский сам пришел на святки к государю рассказывать о своем ярославском родиче…

Тогда-то и задумался юный Иван, как, выходит, близки все они князья – из колена Рюрика… Знал государь, что мать опального князя Ивана Ивановича Кубенского, княжна Углицкая, была родной сестрой его отца-государя Василия Ивановича и, следовательно, приходилась ему двоюродной теткой…

Вот, на дружеской ноге с Андреем, воспользовавшись особой прелестью «русских святок» – двенадцати дней после праздника Рождества Христова, до праздника Крещенья-Богоявленья, и стал выслушивать Иван о древнем родовитом происхождении Кубенских князей, к роду которых относился дворецкий Иван Иванович Кубенский.

Со слов Андрея Курбского выходило, что у святого благоверного князя Федора Ярославского от татарской царевны, любимой дочки татарского хана Менгу-Темира, крещеной с именем Анна, были такие святые сыновья-князья – Давид и Константин, в одном едином гробе похороненные. У Давида Федоровича Ярославского было два сына Василий Грозные Очи и Михаил, старший сын Василий получил в наследство Ярославль, а младший город Мологу…

– О младшем брате Михаиле Моложском и его роде отдельный сказ… – предупредил Андрей с таинственным выражением лица. – …Есть одно таинственное предсказание святого отца Геннадия Любимградского из Костромы, связанное с его потомком Василием Сицким, как, впрочем, и с тобой, Иван…

Иван пожал плечами и усмехнулся:

– Ну, если это отдельный сказ, так не мешай все в кучу… Потом, придет время – сказывать будешь…

– Хорошо… – согласился Андрей Курбский. – О Моложских князьях позже… Кубенские же князья составляют главную ветвь князей Ярославских, к которым и мой род относится. Внук Василия Давидовича Грозного, князя ярославского, Дмитрий Васильевич при твоем прадеде Василии Темном, имел титул князя Заозерского. Заозерский удел в Ярославском удельном княжестве или Заозерье – это земли, лежащие к северо-востоку и северо-западу от Кубенского озера…

– Это я знаю… – мрачно уронил Иван.

– Знаешь, да не все… – парировал Андрей. – Дочь этого князя Дмитрия была выдана замуж за главного династического противника Василия Темного, Дмитрия Шемяку…

– Вот откуда у ярославских князей старые новгородские связи – через противника Москвы Шемяку… – Ухмыльнулся Иван. – Давно я догадывался, что не только от Шемяки из Новгорода исходила угроза Москве, но и от Ивана Кубенского государю через его мятежные новгородские связи…

Андрей Курбский сделал вид, что пропустил мимо ушей последнее замечание Ивана, и продолжил:

– Между прочим, сын Дмитрия Заозерского Семен был, вторым по счету Заозерским князем, княжество которого при твоем прадеде Василии было присоединено к Москве, за которою еще до присоединения Ярославля после некоторых колебаний и осталось… – Андрей сделал легкую паузу и негромким проникновенным голосом сообщил. – Так вот Семен Заозерский получил Кубену, то есть юго-восточную часть Кубенского озера с областью реки Кубены. Дети и внуки Семена Дмитриевича Заозерского уже не были удельными князьями. Иван Семенович, старший сын его, при твоем деде Иване Великом был у того в окольничих; неоднократно справлял посольство к крымскому хану. А сын последнего опальный Иван Иванович был близок уже твоему отцу, государю Василию Ивановичу, служил тому верой и правдой, как и тебе готов служить, государь… Нельзя же все время вспоминать зло, которое он учинил вместе с Шуйскими, напав на твоего друга Федора Воронцова?.. Неужели Федор так и не мог простить его?.. Как-то странно, один брат в опале, а другой, Михаил, также причастный к заговору Шуйских против Ивана Бельского и к нападению на Воронцова, совсем ни при чем…

– Выходит, и Михаил Кубенский тоже за брата печалится… – буркнул Иван, недовольно покачивая головой при воспоминаниях о наговоре на Ивана Кубенского Федора Воронцова, также что-то вещавшего о подстрекательстве последнего новгородских бунтовщиков, что так напугали государя в его спальне в поисках митрополита Иоасафа.

– Все ярославские князья за Ивана Кубенского печалятся… – твердо и со значением произнес Андрей Курбский.

– А скажи-ка, Андрей, к какой княжеской ветви ярославской принадлежит твой род князей Курбских?

– У нас с тобой, государь, общий прародитель – великий князь Владимир Мономах, только ваша московская ветвь пошла через третьего Мономахова сына, Юрия Долгорукого… А наша смоленская и ярославская ветвь через первого Мономахова сына Мстислава Великого, а дальше уже от великого князя киевского Ростислава Мстиславича до его прямого потомка Федора Росиславича Можайского, Ярославского и Смоленского, в святцах записанного. Мы, князья Курбские гордимся гораздо более гордимся тем, что происходим именно от святого благоверного Федора Ростиславича Чермного, великого князя Смоленского и Ярославского, помирившего Русь с Ордой своим браком с ханской дочкой, а не от того, что являемся «старейшими» потомками великих киевских князей Владимира Мономаха, Мстислава Великого и Ростислава Мстиславича… Если сын святого Федора Чермного, сам святой князь Ярославский Давид Федорович, похороненный в одном гробе с отцом, является родоначальником всех ярославских князей, то от его внука пошли князья Курбские. Внук Федора Чермного – Василий Давидович Грозные Очи, а правнук Василия Грозные очи получил в удел село Курбы на реке Курбице неподалеку от Ярославля… С тех пор и зовется наш княжеский ярославский род – Курбские… Деда моего Михайла Карамыша-Курбского привечал твой дед Иван Великий, ты это, знаешь, государь…

– Знаю, знаю… – сморщил лоб Иван, не решаясь в святочный день мстительно напомнить приятелю по игрищам и совместным чтениям при свечах толстых исторических фолиантов нечто из ряда вон выходящее. Что отец Андрея Курбского из их ярославского рода, князь Михаил Михайлович состоял в еретической партии великой княгини Елены Молдавской и царевича Дмитрия-внука и многие пагубы против его отца Василия во время острейшего династического кризиса. Что дед Андрея Курбского Михайло Тучков при кончине скоропостижной матушки, великой княгини Елены, ближнему дьяку ее Цыплятеву многие надменные слова и оскорбления изрек. Только не хочется портить себе святочное настроение дурными воспоминаниями. Как никак его друг детства и юности тактично, чтобы не обидеть государя, отказался от претензий на «старшинство» ветви ярославских князей, что от первого Мономахова сына Мстислава, противопоставив ее «младшей» ветви третьего Мономахова сына Юрия Долгорукого.

Иван с какой-то отчаянной горечью подумал: «Слава Богу, не стал вспоминать, что князя Юрия, получившего от отца самый захудалый московский удел «Долгоруким» стали звать за слишком длинные, «долгие» руки к чужой мошне, когда он в кабаках на Москве-реке, да на Яузе торговал хмельным зельем, брал с проезжих купцов десятину деньги, грабил их», но в слух сказал громко и весело:

– Вот я, Андрей, почему-то о тебе и твоем роде Курбских, гораздо больше, чем о роде Кубенских и об опальном старом князе Иване Ивановиче задумался… Сдается мне, что жизнь нас сильней в один неразрывный узелок скрутит, чем с дворецким Иваном Кубенским… А к кому моя государева милость будет сильней – к тебе ли, князю Андрею Курбскому, или ко князю Ивану Кубенскому – одному Господу, да нашим общим любимым святителям Николе Можайскому да Федору Чермному ведомо…

– Так надо быть все же всегда и ко всем милостивей, государь… – начал бурно Андрей Курбский, и уже чуть помягче, на дружеской святочной ноте. – …Все же как никак Святки начались… До Крещенья сам Господь Бог велел всем все грехи и прегрешения прощать…

– Не торопи меня, Андрей… – Иван, вспомнив про обвинительный напор Федора Воронцова, не решился тотчас на быстрое помилование Ивана Кубенского, предусмотрительно прикинув, мол, пусть и владыка Макарий об опальном попечалится. – Опала и ссылка тоже чему-то научают… Ничего, все будет хорошо… Вернем, вернем из Переяславля нашего с тобой родственника, Ивана Кубенского… Такое впечатление, что все мы породненные и единой цепочкой княжеской связанные… Иногда даже кажется, цепью скованные, ничего нельзя предпринять, чтобы что-то к лучшему изменить… Ну, это я так, к слову, после твоего рассказа о родах Кубенских, Курбских…

– Пусть будет по-твоему, государь… Святки на то и существуют, чтобы душа в скором празднестве Богоявления возрадовалась…

Иван, зная Андрея Курбского как великого книжника, захотел испытать того и с хитрецой спросил:

– А что ты еще знаешь о Святках и Богоявлении?..

Андрей понял, что его испытывают, и попытался не ударить в грязь перед своим государем, показывая, что он умеет не только лихо собутыльничать на охотничьих и плотских потехах, но и в Закон Божьем с историей силен.

– …Святки справедливо называют святыми вечерами… – ровным спокойным голосом начал Андрей Курбский, возможно, в воспоминание событий рождества и крещения Спасителя Христа, совершившихся вечером или ночью. Святить двенадцать дней после праздника Рождества Христова Церковь начала с древних времен. Указанием на это могут служить 13 бесед святого Ефрема Сирина, произнесенных им от 25 декабря по 6 января, а также «слова» святителя Амвросия Медиоланского и святителя Григория Нисского. Древнее двенадцатидневное празднование Святок подтверждается церковным уставом преподобного Саввы Освященного, по которому во дни Святок «никакожо пост, ниже коленопреклонения бывают, ниже в церкви, ниже в кельях», и запрещено совершать таинство брака. Тоже подтверждено и кодексом Юстиниана… Вторым туронским собором все дни от Рождества Христова до Богоявления названы праздничными…

Иван подумал: «Все же книжник Андрей Курбский отменный» и решил все же навести государеву критику на Святки из-за древних языческих традиций Руси:

– Между тем, ты, конечно, об этом знаешь, Андрей… – Иван укоризненно покачал головой и поднял вверх строгий указующий перст. – …Святость этих вечеров во многих глухих русских местах нарушалась гаданиями и другими суеверными обычаями, уцелевшими от языческих празднеств того же времени года….

Андрей и здесь решил похвастаться своей начитанностью:

– …Против этого направлены, между прочим, 61 и 62 правила шестого вселенского собора. Действующий у нас закон греческой церкви запрещает: «в навечерие Рождества Христова и в продолжение Святок заводить, по старинным идолопоклонническим преданиям, игрища и, наряжаясь в кумирские одеяния, производить по улицам пляски и петь соблазнительные песни». То что ряженые и скоморохи вытворяют – это языческая отрыжка, непотребная для правоверных христиан, но на Руси еще столько много осталось языческих праздников – все на Руси перемешано…

– А что говорит Священное Писание про Богоявление?..

Андрей, просияв красивым лицом, стал рассказывать про великий двунадесятый праздник, 6-го января, называемый праздником Крещения Господня, поскольку именно в этот день Церковь воспоминает Крещение Спасителя от Иоанна Крестителя в Иордане.

– Первое же название дано этому празднику потому, что при крещении Спасителя было особое явление всех трех лиц Божества: Отец из отверстых небес гласом свидетельствовал о крещаемом Сыне, и Дух Святой в виде голубя сошел на Иисуса, подтверждая таким образом Слово Отца… Как гласит тропарь Крещения: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи, Тройческое явися поклонение». Правда, праздником Богоявления в различные времена в разных церквах соединялись представления о нескольких священных событиях. На Востоке он праздновался, по свидетельству Климента Александрийского, в воспоминание Крещения Иисуса Христа… К этому событию приурочивали его даже гностики, последователи Василида, понимая самое событие, конечно, в духе своей еретической системы… Со временем Крещения совпадает время вступления Христа на общественное служение, поэтому с праздником стали соединять представление о Мессианстве Христа, засвидетельствованном Господом-Отцом и Святым Духом при Крещении. Чудо в Кане Галилейской было первым откровением Мессии в Чудесах. То и другое представление было соединено с праздником, и название Епифания стало указывать собственно на крещение, а Феофания – указывало собственно на Чудо. Кроме того 6-е января в Египте считали днем Рождения Христа и, таким образом, вместе с явлением Мессии воспоминали и вообще явление Бога во плоти… Из Египта такое представление распространилось на Востоке, тем удобнее, что там больше трех веков не было определено время празднования Рождества Христова. Таким образом, с одним днем соединялось троякое воспоминание: О вступлении Мессии на общественное служение, Откровение его достоинства в первом Чуде и, наконец, о рождении и вочеловечении. Но названия праздника остались те же, и потому многие восточные отцы словами «епифания» и «феофания» обозначают и Рождество Христово. Но на Западе блаженный Иероним выразительно сказал, что эти слова должны обозначать Крещение, а не Рождение Христа…

Иван вставил в небольшую образовавшуюся паузу фразу:

– …Может быть, не без влиянии латинского Запада впоследствии воспоминание Рождения Христа и на Востоке перенесли на 25-е декабря, а 6 января воспоминали Крещение Христа и явление при крещении всех лиц Святой Троицы…

Андрей кивнул головой и продолжил.

– Первое известие о праздновании Богоявления на Западе мы имеем к времени правления кесаря Юлиана, впоследствии императора… Этот богоотступник праздновал Богоявление вместе с другими христианами в Галлии, в Вьене. Латинская церковь праздновала 6-го января, соединяя с этим днем все упомянутые представления, но главное внимание при этом обращалось на явление звезды, поклонение волхвов, т. е. на откровение Сына Божия в мире языческом, представителями которого являются здесь волхвы. Так как волхвы, по преданию, были цари, то и праздник получил на Западе название «праздник царей» или «праздник трех царей». Крещение Иисуса Христа и Чудо в Кане не были совершенно забыты при этом празднике, но им уделялось мало внимания, они перед поклонением волхвов отступили на задний план…

Иван дружески похлопал приятеля по спине, показывая тем самым, что тот прошел испытание государя, и приятели вместе наперебой стали вспоминать все, что относится к Богоявлению. Вспомнили, что ближайший перед праздником воскресный день называется неделею перед Просвещением. И еще, что в праздновании Бтогоявления, действительно, есть много сходства с празднованием Рождества: в навечерие обоих праздников совершаются царские часы, в навечерие того и другого праздника Церковь одинаково держит пост – Сочельник. И самое главное навечерие Богоявления и в самый день Богоявления бывает великое освящение воды – в отличие от малого, совершаемого в другие дни: в навечерие в церкви и в самый праздник вне церкви на реках, прудах и колодезях…

– Этот обряд происходит из глубокой христианской древности… – сказал Иван. – Водоосвящение в этот день есть «водокрещение»… К тому же и нам надобно принять в этот день водную купель – ледяную Иордань… Ибо Богоявленская или Крещенская вода издревле считалась нашими праотцами великою святынею – агиасмой…

– Ее праотца наши хранили, и нам завещали ее хранить, государь… Окроплять вещи, принимать ее с верою в болезни… Ее можно даже дать пить тем, кто по каким бы то ни было причинам не может быть допущен к причащению… Но еще лучше искупаться в ледяной проруби-иордани… Пока у меня духу не хватает к иордани подойти и нырнуть туда… А хочется – жуть как…

– Ну, уж ежели хочется, так что же мешает?..

– Боязно как-то и непривычно… Вот если бы с тобой, государь… Про тебя, сказывают, что ты уже принимал ледяную купель, нырял в прорубь-иордань на праздник Крещения…

Иван задумчиво пожевал губами и, выждав удобный момент, напомнил смотрящему ему в рот Андрею Курбскому:

– Ты мне что-то хотел рассказать о роде Михаила Моложского и о каком-то странном предзнаменовании святого отца Геннадия Любимградского…

Тот живо откликнулся:

– Михаил Моложский имел трех сыновей, поэтому его удел был разделен на три части. У его старшего сына Федора было уже четыре сына, и опять удел Моложский делится на четыре части. В конце, концов, у князя Семена Федоровича оказалась лишь земля на реке Сить. Потому князя прозвали Сицким – он и стал родоначальником многочисленного рода князей Сицких… Правда сам Семен имел всего одного сына Федора Кривого. Зато Кривой произвел на свет Божий семерых детей. Одним из внуков Федора Кривого был небезызвестный тебе, государь, Василий Андреевич Сицкий…

– Про Василия Сицкого я наслышан… А причем здесь предзнаменования святого отца Геннадия?..

– …Так отец Геннадий Любимградский когда-то приехал в Москву и посетил дом боярина Романа Юрьевича Захарьина на Дмитровке… Отец Геннадий сначала благословил сыновей Романа Юрьевича, Данилу и Никиту… А благословляя дочерей Анну и Анастасию, сказал пророческие слова… Первой Анне сказал: «Быть тебе княгиней Сицкой…» И через какое-то время Анну выдали замуж за князя Василия Андреевича Сицкого… А благословляя юную красавицу Анастасию, отец Геннадий сказал: «Ты еси розга прекрасная и ветвь плодоносная, будеши нам государыня царица». Первое пророчество выполнилось, а второе…

– Так еще меня на царство не венчали… – сказал, как в забытьи, Иван, и тут же густо покраснел стыдливым отроческим румянцем. После долгой паузы мстительно спросил. – Другого же некого на царство венчать… Или про двоюродного братца Владимира твой сказ, Андрей?

– К Владимиру Старицкому эти пророческие слова не имеют никакого отношения, государь… Царем Третьего Рима быть тебе… А пророчество понимай, как хочешь – хочешь верь, а хочешь не верь… Но я тебе советую, государь, проверь…

– Может, и проверю… – угрюмо отозвался будущий царь грозы, Иван Грозный. – А пока в ледяной иордани тебя, Андрей, да и Федора проверю – насколько вы хороши не на словах, а на деле, а ледяной купели…

По велению юного государя, во время крестного хода на Крещение на Москве реке напротив Кремля прорубили прорубь-иордань. Любителей окунуться в ледяную купель иордани вместе с Иваном-государем было немного, зато среди них были Федор Воронцов и Андрей Курбский. Священники святили крещенскую воду и жгли вокруг проруби восковые свечи.

– Была простая вода, а нынче великая агиасма – святыня… – торжествующе сказал, стремительно сбрасывая с себя все манатки, Иван. – …Для русских и вера в Христа во сто крат сильнее, потому что погружаются в агиасму ледяную, а не в теплынь, как иудеи, а после греки или латиняне… Нет вернее способа для православного оздоровиться и смыть все грехи с себя, как прыгнуть в иордань…

– …И не вынырнуть… – пошутил полураздетый Федор Воронцов.

– Нет, выныривать надо… – поправил его голый Иван на краю проруби. – Так Христос, крестившийся на реке Иордан, велел…

За Иваном-государем нырнули в ледяную иордань Федор, Андрей, другие… Плескались, фыркали…

Веселые, раскрасневшиеся, крепкие, здоровые мужи вылезли из проруби. Федор Воронцов пробасил:

– Лезть в прорубь на Крещенье вовсе не обязательно… Святые отцы подтвердят: достаточно выпить освященной воды, окропить себя, свою палату, иконы, крестик нательный…

– Наверное, Федор прав… – кивнул головой одевающийся Андрей Курбский. – Смывающей грехи и целебной считается даже капелька освященной крещенской воды… Как на духу, скажу… В первый раз в жизни в прорубь-иордань прыгнул…

– …И я тоже… – признался с застенчивой улыбкой Федор Воронцов. – Попробуй за государем не прыгни… Он, небось, каждый год на Крещенье ледяную купель принимает, не то, что мы грешные…

Иван уже в бобровой шубе и лисье шапке улыбнулся ослепительной белозубой улыбкой и сказал бодрым голосом:

– Я и сам, честно говоря, в первый раз в жизни на Крещенье в иордань прыгнул… Зажмурил глаза и сиганул… Слава Богу, вынырнул… На Крещенье не тонут… Так крестившийся Христос хотел – и нам велел… Не исчезать в русских ледяных прорубях-иорданях, а русского духа набираться, чтобы Христу и Руси служить…

После заступничества митрополита Макария, в мае 1545 года престарелый князь Иван Иванович Кубенский был освобожден. Более того, освобожденный дворецкий в этот период фактически возглавлял Думу вместе с ближним дьяком государевым Василием Захарьиным. Казалось бы, конфликт государя с Кубенским и Думой улажен…

Но уже в сентябре дядья Глинские стали стращать своего юного племянника-государя, что сановный придворный Афанасий Бутурлин возводит на них напраслину, говорит дерзкие речи насчет корыстной «родственной опеки» Ивана-государя.

Буквально через несколько дней, 10 сентября 1545 года «за невежливые слова, вину тяжкую» обвиненному Бутурлину именем государя отрезали язык пред темницей перед толпой московского народу. Только Дума выразила свое неудовольствие, поскольку государь не согласовал свои действия с ней, а положился только на обвинения своих дядьев Глинских. К удивлению Ивана сторону боярской Думы занял даже его закадычный друг, вызволенный из Костромы Федор Воронцов, которому государь вернул боярское звание…

Опечалился Иван – не возводить же опалу на все руководство Думы?.. А дядья Глинские уже наушничают ему не только на Федора Воронцова, но снова на дворецкого Ивана Кубенского, а вместе с ним и на князей Петра Шуйского, Дмитрия Палецкого, Александра Горбатого…

Почему он пошел на поводу у дядьев, Иван так до конца не понял… Напугали, застращали государя дядья-наушники, мол, неспроста все руководство Думы за придворного сановника горой встало… И была возложена двухмесячная опала на все руководство Думы, среди которых были бояре Кубенский, Шуйский, Палецкий, Горбатый, Воронцов… Недавние ненавистники Федора Воронцова, хлеставшие его по щекам, оказались с ним в одном ряду опальных…

Только опала продолжалась не более двух месяцев. В конце концов, конфликт был улажен благодаря вмешательству и заступничеству митрополита Макария. В декабре опала с бояр снята, и государь пожаловал бояр своей милостью. Простил бояр Иван с легким сердцем еще и потому, что столкнулся с новой военной угрозой. По Москве разнесся слух, что крымчаки вступили в наши земли и готовы идти на столицу; ханский сын свободно без всякой острастки со стороны московских воевод грабил в уездах Одоевском и Белевском. А воеводы Михаил Воротынский, Константин Шкурлятев и Петр Щенятев, словно забыв про государеву грамоту времен недавней русской победы над ханом и изменником Семеном Бельским «на окских бродах», снова заспорили о старшинстве-старейшинстве княжеском и не двигались с места, не объединяли свои войска для отражения неприятеля.

«Опять все снова-здорово… – тревожно думал Иван. – Только грамоту уже некому писать. Как-то ловко бояре после низвержения и убийства Ивана Бельского «съели» и отстранили от дел, задвинули в темный угол дьяка Курицына, заменили его на Василия Захарова. Ловок и хитер тот, да вот в составлении «государевой грамоты» мне не помощник… В интригах и кознях мастак большой, нет ему равных… А Курицына не заменить ему… Придется самому в Коломну ехать к войску… Передерутся воеводы… А здесь бояре воду мутят… Несогласия всех раздирают в кознях и дрязгах… Надо к войску ехать… Такова уже природа русской мятежной души: дерись-дерись, а при государе своем быстрей мирись… Пора собираться… Все к Николину дню выходит… Значит, надо в Угрешский монастырь заехать, как мой праотец Дмитрий Донской сделал, идя на татар… Там ему во сне Николай Чудотворец явился, рассеял все его сомнения, угрел – отсюда и Угреши, монастырь знаменитый во всех пределах Руси, Угрешский…»

И тут же вспомнил слова своей матушки Елены: князь Олег Рязанский, узнав о знамении в Угрешах, тайно заключил договор чести с Дмитрием Донским, мол, Рязанский Олег не пустит литовское войско Ягайло для соединения с татарским войском Мамая. Эту тайну московских Рюриковичей об отстранении Олега Рязанского от татар Мамая и литвы Ягайло передал юной Елене Глинской её супруг Василий Иванович. Вот и юный государь решил посетить Угреши перед коломенским походом с подачи мятежной боярской Думы.

Перед тем, как мятежная Дума упросила государя самолично возглавить поход московского войска на южные границы Руси, Иван все же распорядился, чтобы Воронцов и Захаров составили «государеву грамоту» для воевод и воинов – по образцу знаменитой «окской». Сам же Иван, через Угреши прибыл в Коломну, расположился военным лагерем на Окском берегу под Голутвинским монастырем, поджидая крымчаков. Хан Саип-Гирей с царевичем Иминем не появился. Войско ждало неприятеля уже около трех месяцев…

Иван знал, что для укрепления войска на южную границу вызваны новгородские стрельцы, пищальники, но не догадывался, что его воинский стан, став, по сути, двором, сделался очагом козней и интриг злых и коварных честолюбцев…

В самом начале похода Иван спросил дьяка Василия Захарова и друга-боярина Воронцова:

– Готова грамота воеводская?..

Ответ был единодушный:

– Пишем, государь…

– Возьмите за основу грамоту Курицына…

И здесь ответ был един:

– Сами напишем почище Курицына…

– Может, помочь?..

– Сами управимся…

Поскольку крымчаки не появлялись, но все могло произойти внезапно в любой момент, при несогласии воевод, Иван все же через месяц-другой напомнил Захарову и Воронцову про злополучную грамоту.

Воронцов поглядел на Захарова и спросил того при государе:

– Ты еще не написал, Василий?..

Тот пожал плечами и сделал удивленные круглые глаза:

– А я, честно говоря, думал, что ты ее пишешь, Федор…

Неприятно Ивану было слышать такую тихую перебранку двух своих советников, поочередно подставляющих друг друга перед государем. Махнул зло на них рукой Иван и выдохнул:

– Сам бы тысячу раз написал грамоту… Все равно лучше курицынской не придумаешь… Его грамота, когда он ее войску читал, у старых воевод слезу высекала… А теперь ни грамоты, ни самого дьяка… Сожрали вы его в своих кознях…

– Мы ни причем, он сам нарвался…

– С думой у Курицына нелады оказались…

Иван презрительно оглядел с головы до ног Захарова и Воронцова и бросил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.