Непушкин
Золотая рыбка

Глава 1

Ничто не предвещало. Все было как всегда. Утром надежда на то, что вечером будет не как всегда, вечером – надежда на утро. Но утром машины также ехали в ту же самую сторону центра, чтобы вечером устремиться из него под влиянием центробежной силы соцсетей, пива и любовниц. Я же просто смотрел на это из окна, из последних сил отказываясь участвовать в карусели бесполезных телодвижений.

Имея 3 высших образования, не так легко найти себя в жизни. Иметь одно высшее образование необходимо для общего развития, второе – престижно, полезно, разумно, третье – идиотизм. Если ты за первые два раза так и не понял, что хочешь и не научился сам выбирать и читать нужные книжки, значит, ты психбольной и нестабилен, что крайне неудобно нормальному работодателю. А посему – путь тебе или в бизнесмены, где самое место нестабильным психам, или в госорганы, где дурдом по определению. Но пакость ситуации в том, что в обоих случаях ты вынужден руководить или подчиняться, ломать людей или ломаться сам, и самое противное – постоянно вступать в контакт с людьми, так и норовящими подпортить тебе карму. Карма – это удобно, если в нее верить.

В последние годы СССРа мы просто шли и учились, куда пошлют папа–мама. Так было проще и удобнее. А еще так было «правильно». Сохранялись семейные традиции и связи. Так я стал астрофизиком. Проблема была в том, что в начале 90-х звезд на небе внезапно стало меньше, чем астрофизиков. Пришлось искать нестандартные подходы к вопросу выживания. Именно ими, с мелко уголовным уклоном, я грешил с малолетства.

То зажигательное и искрометное время прошло в Питере. Для нас Питер оставался Питером, даже когда назывался Ленинградом. Васильевский остров всегда был особенным местом и чуть ближе к загранице, благодаря иностранцам, высаживающимся с красивых круизных лайнеров в морском порту. Запах гниющего запада доходил до нас первых. Нам доставались самые сливки.

Я бурно цвел под влиянием толсто-намазанного культурного слоя, доставляемого в морской порт иностранными кораблями. В набор любимых музыкальных групп интеллигентного мальчика из хорошей семьи обязательно должны были входить Pink Floyd, Led Zeppelin, Deep Purple и Modern Talking. Считалось, что слушать Modern Talking «полная сифа», но слушали его все и все под него колбасились на «дискачах».

Дискотеки казались единственным лучезарным смыслом существования. Под них подстраивалась вся жизнь. Их вожделели. Специально для них покупали или шили одежду. Дискотеки нельзя было пропускать, даже если на смертном одре агонизировала любимая бабушка.

Но в стране дефицита не могло было не быть дефицита с дискотеками. Пожалуй, мы могли бы отказаться от еды, но только не от скачек под музыку.

Поиски “дискача” в субботу вечером стали рутинной процедурой, часто безнадежной в результате. Но мы хотели! А хотелки с гормонами вперемешку в юном возрасте творят чудеса. Мозг подсказывал, что процесс необходимо инициировать и впоследствии возглавить.

Я был адептом классического «дискача»: подготовить аэродром для посадки «после» заранее, разогреться «шмурдяком» за углом на входе, помяться у стенки для загадочности, пока не «вштырит» и музыка не очень, дождаться выхода девчонок на танцпол, сфокусировать прицел на двух-трёх экземплярах, устроить показательные пляски с бубенцами, чтобы тебя заметили, дождаться «медляка», оттанцевать одну–другую–третью, оценить реакцию на «обжим» и касание ее бедер пониже спины, пригласить прошедшую отсев к продолжению банкета на заранее приготовленном аэродроме с обязательным провожанием к отчему дому с прощальным поцелуем на лестничной площадке около ее двери. Далее – как карта ляжет. Иногда ложилась.

С такой концепцией прохождения пубертатного периода были согласны все участники процесса, кроме держателей контрольной акции. Организациям, связанным с молодежными делами, не очень нравилось то, что творилось в темных уголках дискотек, и участившиеся случаи беременности среди школьниц. Они думали, что виной всему буржуазная музыка, вызывающая мощный выброс половых гормонов в неокрепших советских организмах, и старались всеми силами минимизировать пагубное влияние и распространение дискотек среди нас. Но мы не собирались сдаваться без боя. На кону стоял главный вопрос человечества – вопрос основного инстинкта.

Единственной значимой силой, способной противостоять дуэньям из ГОРОНО, мог быть только комсомол. Я подумал, если мутить это предприятие под сенью комсомольской организации школы, все могло очень даже элегантно оформиться. Запишем «дискач» в актив комсомольских дел под видом культурного проведения досуга. Первое время, конечно, придется потерпеть завуча Олимпиаду Степановну, фанатки товарища Сталина и поборницы чистоты помыслов. Зато потом… Дело было за малым: самоделегироваться в комсомол и стать главарем школьной ячейки. Дальше вопрос техники.

В тот момент как раз выпускались из школы комсомольские вожаки. Шансов никаких. Не комсомолец, только заканчиваю 8–й класс, зато спортсмен, почти отличник и любимчик половины преподавательского состава школы. За исключением Олимпиады. Спинным мозгом она чувствовала во мне диссидента и при любой приватной встрече ласково именовала меня не иначе как засранец. С таким раскладом стоило попытать счастья. Впереди два лучших года жизни! Я решил стать большим другом Василия Петрова, уходящего секретаря комсомольской организации школы.

Когда тебе пятнадцать, два года разницы с другим человеком кажутся пропастью в миллион лет. Кроме того, Василий слыл идейным комсомольцем и видел свое будущее в самом центре идеологической войны за советский образ жизни. Задача усложнялась еще и тем, что я не был даже пионером. Вернее, был, но давно. В общем, когда–то под дробь барабанных палочек меня «расстригли» из пионеров в связи с осквернением символа пионерии – красного галстука. Не то, чтобы я его осквернял злонамеренно, рвал на кусочки или сжигал под ритуальные песнопения. Просто однажды я в него высморкался. Ну достал насморк, а бумажных носовых платков в «совке» не было. Не таскать же с собой по десять обычных! Вот и пришлось проявить смекалку. Только Олимпиада Степановна наблюдала этот акт очищения от носовой скверны в прямом эфире. Далее – общее пионерское собрание, большая школьная линейка, барабанная дробь и куча времени, свободного от пионерских обязанностей. Было не грустно, девчонки во все времена любили засранцев. Кроме того, учился я всегда только на 5, и отсутствие красной повязки на шее очень выгодно отличало меня от остальных школяров советской эпохи. Однако теперь это становилось проблемой. Чтобы стать комсомольцем необходимо носить–таки красную повязку на шее, класса эдак с третьего постоянно, не снимая.

Но цель определена, отступать некуда, на карту поставлено мое реноме главного раздолбая–отличника.

Мы все смотрели Штирлица и знали, информация решает все. Подключив все возможные источники, я выяснил, что Василию для продолжения успешной карьеры функционера за пределами школы необходимо иметь в своем активе какой–нибудь комсомольский кипеж. Мол, он прекрасный организатор, прирожденный лидер и альфа–комсомолец. Между нами и положа руку на сердце, лидер он был никакой, скорее теоретик, что доказывала полудохлая комсомольская активность в форме регулярных скучных отчетных собраний с монотонным зачитывание каких–то общих фраз, сродни молитве и стенгазета давностью в пару лет. Товарища нужно было выручать.

Неуемное желание выпендриться, которое, как я узнал позже, правильно называть «креативным мышлением» подсказало мне план, за который я самозабвенно вцепился на потеху моего юношеского либидо.

Восьмой «бэ» был интеллигентным классом. Среди нас учились дети из приличных и образованных семей. В родителях одноклассников числились директор магазина «Океан», какой–то функционер из администрации города, несколько инженеров, один даже главный, но самое важное – отец моего лучшего друга Борьки – директор целого спортивного комплекса.

План был такой: силами комсомольской организации школы при поддержке спорткомплекса папы моего друга организовать фестиваль советской молодежной песни где–то на просторах Ленинградской области с видом на Финский залив, палатками, гитарами, кострами, ночными посиделками и всеми вытекающими последствиями. Папа в козырях, он записывает на свой счет шефскую помощь школе сына и получает бонусы от партийной организации района, Вася в козырях, он молодец, а я просто в дамках и на два года становлюсь королем диско всей округи.

С папой друга Борьки Георгием Рониковичем проблем не возникло.

– Па, можно с тобой Жорик поговорит, у него к тебе есть какой–то вопрос, – Борька любил папу, но боялся. Поэтому сразу бросил меня под танк. А вообще Борька был верным другом, просто он знал, что с танками лучше умею договариваться я.

– А, тезка, давай, тащи сюда свою задницу. Что там у тебя? – дядя Жора распылял интеллигентность. Его лысина с прожилками вен выдавала в нем мощную мозговую активность, квадратная челюсть – боксерское прошлое, а брюхо над поясом – сытое настоящее. Дорогой финский костюм и итальянские мокасины указывали на свободный доступ к заграничным товарам.

– Дядя Жора, имею к Вам интерес, – начал было я, начитавшись книжек про то, как говорят в Одессе, откуда, по словам Борьки, происходил его отец.

– Слышь, сопля ушастая, давай без этого, не дорос еще до интересов. Что хочешь? – дядя Жора был конкретно интеллигентным мужчиной, без сомнений. Его деловой тон и моя врожденная тяга к конкретике не оставили мне выбора:

– Хочу стать секретарем школьной комсомольской организации. Для этого мне нужно стать другом Васьки Петрова, чтобы он порекомендовал меня, для этого я должен помочь ему провести что–то массово–полезно–комсомольское, например загородный слет–фестиваль молодежной песни, – выпалил я на одном дыхании и сам поразился, как все складно получилось сказать.

Это был понятный для дяди Жоры язык. Он быстро прикинул плюсы для себя, сына и своей организации и просто сказал:

– Что с меня? – Слегка не готовый к такому развороту в свою сторону, я судорожно и заикаясь стал говорить что–то про палатки, снаряжение и автобусы.

– Харе мять кал, – снова интеллигентно заметил дядя Жора. – Завтра список, что нужно. Передашь с Борькой. А сейчас оба за стол! Пожрем чего–нибудь кошерного.

«Time, it needs time» в двадцать пятый раз за тот вечер пели Скорпы. Тогда я поцеловался в первый раз: двадцать минут, не разжимая губ. Не забуду этого никогда, сначала я не понял, почему столько суеты вокруг этого, если просто сохнут губы и ничего не чувствуешь. Но она была опытнее меня – через двадцать минут протиснула свой язык сквозь два ряда обороны моих зубов и ее язык стал выписывать танго в полости моего рта. Понемногу я поймал ритм и вскоре повел в танце.

«Still loving you» лучше всего подходит для первого поцелуя. Волны вселенской тоски накатывают на вас и вы, не в силах сдерживать порывы, думаете, что это навсегда.

– Тебе хорошо? – внезапно спросила она.

Я не знал с чем сравнивать. И как говорить. Но на всякий случай с небольшим вызовом изрек: «А как сама думаешь?»

Все–таки девчонки определенно любят засранцев. Загадка природы, но я знал уже тогда, что веду себя правильно. Немного грубый, но безмерно нежный, из меня фонтаном вырывались эмоции, которые я передавал движениями пальцев, губ, языка. Это было во мне всегда. Оказалось, что мне не нужно этому учиться. Что–то животное открылось во мне. Но я мог обуздать зверя. Позже это сыграет со мной злую шутку. Я умел контролировать эмоции. Даже когда их нужно отпускать на волю.

Но тогда было еще очень далеко до понимания таких фундаментальных основ. В тот вечер я имел все шансы стать мужчиной.

Уже почти 2 часа мы облизывали друг другу лица.

– Если люди любят друг друга, я не считаю это… безобразным, – выпалила она внезапно.

У меня внезапно свело язык и мысли застыли в голове как каменные изваяния.

– Что ты имеешь ввиду? – только и смог выдавить я, очевидно пытаясь выиграть время, чтобы взять ситуацию под контроль.

– Так и знала, что ты так ответишь, забудь, – она отстранилась. – Проводи меня, – в ее голосе не было и следа от страсти, пылающей еще минуту назад.

В тот вечер я не стал мужчиной. Но многое понял про себя. Понял, что не люблю ее, понял, что начался отсчет чего–то нового и главного.

А еще в тот вечер дико болело между ног. Было трудно ходить и невозможно вместе свести ноги.

Василий Петров сидел в своей каморке недалеко от туалета и с тоской думал о конце своей комсомольской карьеры.

Единственная стенгазета свидетельствовала об угасании комсомольского порыва в нашей школе. Но в мои планы не входило безучастно смотреть на то, как чахнет мой старший товарищ. Я решительно толкнул дверь Васькиной обители.

– Привет, Василий, – начал я как можно увереннее, пытаясь в будущем разговоре встать с ним на один уровень. Он вскользь знал о моем существовании. Вообще–то, я был школьным антигероем. Мной стращали младшеклашек, которые много шалили. Красный галстук должны были носить все.

– А, ты, что тебе нужно? Имей ввиду, инструменты не получишь, Олимпиада Степановна четко сказала на счет тебя, – безучастно сказал Василий и тут же попытался потерять ко мне интерес.

Инструменты, о которых говорил Петров, были набором музыкальных инструментов для школьного ВИА. Я несколько раз покушался на них, но попытки не увенчались. Однако моя деятельная натура не оставляла надежд.

– Да нет, Василий, я не за этим, – Василий все еще не смотрел в мою сторону.

– Слушай, ты же выпускаешься в этом году? – сразу в карьер начал я. Вечером накануне, обдумывая этот разговор, было решено атаковать в лоб.

– Ну да, – стало видно как заболела его мозоль.

– Василий, я знаю, как тебе дорог комсомол.

Наконец он посмотрел на меня! Но как–то странно. Наверное, болела не только мозоль. В глазах Васи поселилась боль всей вселенной. Комсомольская карьера – единственный шанс в его жизни. Вася был не то, чтобы глуп. Скорее не очень умен.

– Василий, ведь до выпуска пара месяцев осталась?

– Ну да, а что?

– Понимаешь, мне твоя помощь нужна.

– Какого хрена?

– Чувствую себя оторванным от жизни школы, товарищей. Ты же знаешь, как мне в детстве не повезло с пионерией?

В этом месте нужно вспомнить историю нашей с Олимпиадой любви.

Классе в первом школы мы с еще одним моим другом Гришкой Ручкиным любили ставить эксперименты с разными предметами и продуктами питания. Одной из первичных форм опытов был запуск с балкона пятого этажа наполненных водой полиэтиленовых пакетов и швыряние куриных яиц в проходящие под домом автомобили. На людей мы не решались.

В один из прекрасных зимних дней, купив предварительно десяток яиц, мы, возомнив себя профессионалами–баллистиками, изготовились к метанию. Техника простая: один из нас, стоя на балконе, мечет яйцо в цель и мгновенно прячется от последствий за стенкой. Второй, находясь в соседней комнате, глядя в окно из–за тюля наблюдает за исполнением и определяет, поражена ли цель. Потом происходит ротация. Мечем по 5–10 яиц и определяем победителя. Смысла ноль, зато не скучно.

Первым метать выпало мне. Дождавшись подходящую мишень в виде снегоуборочного шнеко–ротора, я уверенным движением послал снаряд в цель. По счастливому стечению обстоятельств, рядом с техникой гордо шествовала с работы Олимпиада. Жила по–соседству. Женщина сильно выдающихся вперед достоинств, она по размеру мало отличалась от первичной цели. Видимо, ее тело обладало большей массой и как следствие – большим притяжением. Яйцо вдребезги разбилось о ее массивную грудь. Молчание Гришки раздражало, я хотел знать результат и высунулся из–за укрытия. Наши с Олимпиадой глаза встретились. Это была любовь на всю жизнь.

– Вася, это случай, я ж без задней мысли, – и выложил Василию мою версию правды про яйца с галстуком.

– По–моему, ты просто круто облажался, сынок, – по–отечески и с какой–то внезапной теплотой в голосе сказал Вася.

– Вот и я говорю, ошибка молодости. Понимаю, что жизнь мимо меня проходит, народ на собрания ходит, в кино, песни вместе поют, – я, конечно, лукавил. Песнопения про прекрасное далеко были мне до лампы. Меня интересовали только прекрасные юные школьницы и возможность почаще их лапать.

– Что ты от меня–то хочешь?

– Если честно, я хочу занять твое место, – Вася чуть не подавился собственным языком, было видно, как вибрации его мозга входят в резонанс со вселенной и голова вот–вот отвалится от шеи.

– Ты с какого дуба рухнул? – еще немного и голова Васи выдала бы полный круг на 360 градусов. Тогда я еще подумал, что доктора явно недоглядели.

– Да ты послушай. Все же знают, что ты хочешь продолжить с комсомолом после школы, – надавил я на святое. – Вот я и хочу помочь тебе, а ты поможешь мне, – и выложил Василию свой план.

Живописуя все прелести грядущего мероприятия, я так увлекся, что чуть не дошел до Нью–Васюков из «12 стульев», ставших моей настольной книгой, прочитанной к тому времени вместе с «Золотым теленком» не менее четырнадцати–пятнадцати раз. Скорее всего, именно эти произведения вдохновили меня на план «Фестиваль». В дальнейшем зависимость от Ильфа и Петрова только усилилась.

Василия долго уговаривать не пришлось. Он не терял ничего. Вообще. Просто терять было нечего. Я же рисковал только потраченными усилиями и возможным унижением в случае провала. Но провала не должно было случиться. У меня был План Б. План в Плане.

Не знаю, откуда, но я всегда знал, что нужно иметь План Б. А лучше еще и В. Так было всегда и во всем. Если возникали сложные ситуации, разрабатывалось два плана выхода из них. Девушки исключением не были. Более того, на них я тренировал навыки. Запасной аэродром был всегда наготове и пути отхода прирабатывались досконально. Права была Олимпиада. Я был засранцем. В то время я не разделял такой взгляд на свою персону. Позже, признал ее правоту и усилил эпитет.

План Б подразумевал организацию подпольно–альтернативного шабаша в стиле брейк данса. Я был отчаянным брейкером с элементами нижнего брейка, полным отсутствием техники нижнего брейка и полным отсутствием комплексов по поводу отсутствия техники нижнего брейка.

Брейк широкими самшитовскими штанами шагал по Питеру и Москве. Я стал его верным адептом, при первой возможности меняя школьную форму на брейкерские шаровары и фуфайку. Не чужд мне был и heavy metal, но классовые разногласия не позволяли играть на два фронта. Приходилось выбирать, и с брейкерами было задорнее. В отличие от угрюмых металлистов мы зверски танцевали, и за это нас любили девчонки.

Все брейкеры Питера знали друг друга. Это была наша тайная ложа. Имелся специальный знак – волновое движение правой руки – как запрос «свой-чужой».

С Василием мы договорились совместными стараниями сотворить что-то вроде доклада по теме фестиваля. На себя я взял «пробитие» фестиваля на административном уровне с помощью еще одного одноклассника, того, у которого родитель работал в ГОРОНО. От Васи требовалось только представить доклад на смешанной городской комиссии по молодежным мероприятиям. Петрова любили за смирение в глазах и жалели за скудость ума. Все должно было получиться.

Но план как-то быстро вышел из-под контроля. В ГОРОНО решили, что фестиваль молодежной советской песни должен быть общегородским.

Почему-то, когда тебе двенадцать, учиться в музыкальной школе считается не круто. Это занимает много времени и отвлекает от шатаний по улицам. Кроме того, в музыкалке не учили ничему, кроме Майкапара, Гедике и Баха. Какой, на фиг Бах, когда ты уже вкусил Pink Floyd и Modern Talking?

К тому времени я уже учился в шестом классе районной музыкальной школы. Мама сказала, что у нас в семье играть на фортепиано – наследственная традиция, папа не возражал, хоть в его семье о фортепиано знали как о большой деревянной штуке, которую хрен затащишь на 9 этаж без бригады алкашей.

Наличие в жизни музыкалки раздражало. Вспоминалось предыдущее лето, убитое на репетиции. Мама почему-то решила, что именно летом мне необходимо набирать форму на поприще музицирования и дрессировала меня каждый день по два-три часа. Она угробила свой отпуск, я – каникулы. Результаты огорчали.

Я всячески боролся с фортепиано. Мало того, что оно портило мое реноме среди шантрапы района, так оно еще стояло в моей комнате и занимало собой почти все жизненное пространство.

Наверное, всему виной была Ольга Владимировна. Эта училка по классу фортепиано. На людях и тем паче при родителях это был великолепный педагог и чудесный человек с великосветскими манерами. Но оставаться с ней в классе наедине было экстремальным приключением в стиле древнегреческого эпоса: Ольга Владимировна превращалась как минимум в Медузу Горгону. Каждое занятие с ней становилось битвой на выживание. Подзатыльник был самой нежной формой выражения ее восторга за неудачно сыгранную гамму. Она практиковала поощрительное лупцевание рук дирижерской палочкой и не брезговала хвалебным брызганьем слюной со словами, которые в приличной питерской семье можно говорить только по большим семейным праздникам, когда папа с мамой швыряют друг в друга мелкие предметы домашнего обихода. Я не любил Ольгу Владимировну. Она не любила меня. Я не любил пианино. Она не любила тех, кто не любил пианино. Напряжение росло и не могло не вылиться в физическое насилие. Кто-то должен был кого-то покалечить. Она сорвалась первой. С криком «Фальшивишь, паршивец!» на мои пальцы с эффектным щелчком опустилась крышка, закрывающая клавиши. Позже, в тот же день, мне выпало счастье сыграть гамму собственным лицом, ибо руками у меня больше не получалось – они дрожали от боли и вибраций, передаваемых эмоциональными страданиями. Ольга Владимировна тыкала меня лицом в клавиши и приговаривала: «Ты будешь у меня гаммы играть нормально!»

Такое простить невозможно. Ответить ей физически я был не в состоянии, но знал её слабое место. Фортепиано. С того дня во всей музыкальной школе началась эпидемия поломанных инструментов. Один за другим они отказывались играть и выдавали странные неправильные звуки.

Как любая женщина, Горгона Владимировна ничего не понимала в техническом устройстве механизмов. А так как фортепиано все-таки механизм, у меня было эволюционное преимущество в этом вопросе. Сначала я просто подкладывал газетные полосы между молоточками и струнами пианино. Эффект невысокий, но направление правильное. Такой ход быстро нейтрализовали, и мои мучения продолжились. Но теперь я жил местью, и поход в музыкалку становился сродни набегу викингов на Британию. Я чувствовал себя берсерком, жаждущим мщения. Последствия не страшили, наоборот. В худшем случае меня бы выгнали из школы. Я вожделел худшего случая. Поэтому я стал надламывать молоточки, ударяющие по струнам. За несколько минут до начала занятий с Горгоной воровал в «мучительской» ключ от класса, невидимо проникал в него, с блеском в глазах совершал злодеяние и полный предвкушения так же анонимно возвращал ключ на место. В результате при первых аккордах молотки отламывались, и музицирование становилось невозможным. Ольга Горгоновна не терпела фальши, и мы мытарствовали с ней по школе в поисках свободного исправного инструмента. Время летело незаметно. Странно, но спонтанные поломки почему–то упорно списывались на старость инструментов, что послужило поводом для закупки новых. Виновных не искали, и это удручало. Пришлось пойти на крайние меры. Удар был нанесен в самое сердце – в деку инструмента. Небольшое шило, долото и молоток – вот оружие настоящего борца с унылыми, тухлыми гаммами. Пианино трещали по швам, Горгоновна гневалась и метала молнии, работа всей школы по классу фортепиано была саботирована. В этой неравной борьбе незаметно подкралась весна и на носу оказался экзамен–концерт, традиционно устраиваемый в школе, на который приглашались родители учеников и руководители шефских организаций. Поняв бесперспективность анонимных акций, я решил выйти из тени. Но ломать инструменты уже стало не смешно, сколько можно повторяться? Свежие идеи не посещали голову.

Перед экзаменом каждому ученику предписывалось выучить несколько произведений скучных классиков наизусть, вытянуть билет с одним из них и с блеском исполнить на радость папам-мамам во время концерта. По его результатам выставлялись оценки за год и ученик переводился в следующий класс. Естественно, я ничего не выучил. Это и был мой план. Торжественно и без музыки. Великое произведение «Пять минут тишины».

Накануне по телеку показывали последнюю серию шикарного «Место встречи изменить нельзя». Что-то перемкнуло в подсознании, и случился План «Б». Только я этого еще не знал.

В белом бадлоне, форменных синих брюках и черных лакированных ботинках я стоял на главной сцене музыкальной школы рядом с чёрным роялем. В нескольких метрах от сцены разместили стол с раскинутыми веером экзаменационными билетами. Той ночью не было сна. Я продумывал, как поведу себя, как буду идти за билетом, объявлять какой билет мне достался, все, вплоть до походки. Но получалось не как планировалось. Нервная походка, прерывистое дыхание, потные ладони. Я знал, что мой план дерьмо, но не знал, что у меня есть запасной.

Это был кусок какой-то пьесы Листа, о которой я знал только то, что Лист это мужик, которого звали Ференц и он венгр. Ватные ноги с трудом вознесли мою тушку на сцену. Готовый к позорному провалу, заикаясь, я зачитал из билета автора и название произведения.

В тот день я узнал, что такое присоединиться к вселенскому информационному потоку. В голове взорвалась сверхновая, и я, под раскрытые рты и обалдевшие глаза 100 человек, с упоением сыграл «Мурку»! Мужская часть зрителей улыбалась и мысленно аплодировала стоя.

Через 2 месяца подпольно-официальной активности комсомольский шабаш с двойным дном состоялся.

С завидной настойчивостью пиная Василия в пятую точку, я добился того, что формальная часть фестиваля должна была выглядеть минимум на «четыре балла». Я не любил работать на «три». «Три» – оценка для бездарей, с которых нечего взять, «четыре» – когда лень тратить время, но голова работает отлично, мозг не перегревается, а «пять» – значит работа сделана отлично и не важно, как ты ее сделал. Прочитал, проанализировал, выдал ответ. Но в советской школе отличники говорили то, что от них хотели слышать. «Пять» они получали за хорошую память. Хорошисты говорили то, что хотели говорить они. Одному Бог дал, другому – извини, подвинься. Я был круглым хорошистом, включая автодело, но исключая физкультуру, русский язык и литературу. Писать и говорить из принципа всегда нужно только на «пять». А физкультура – святое. Руки-ноги есть и работают? Они и без головы на 5 справляются.

Мы нашли шикарное место неподалеку от Репино, на берегу Финского залива. Май давил на мозг, заставляя гипофиз работать в стахановском режиме и выдавать на гора двойную норму половых гормонов. Белые ночи обеспечили восхитительные полузакаты на фоне Балтийского залива. Все получилось.

Фестиваль вознес тупоголового Василия на вершину комсомольской жизни района. Он пообтерся и стал проявлять личную инициативу. Через несколько лет Петров станет одним из первых питерских миллионеров.

Я же, почти не умея танцевать брейк, стал признанным вожаком брейк-движения во всем городе и одновременно секретарем комсомольской организации школы. Василий сдержал слово. Олимпиада сопротивлялась, но доводы комсомольской верхушки города были весомее. История с галстуком была признана ошибкой и чуть ли не вымыслом, меня экспрессом сделали комсомольцем и за активную комсомольскую позицию возвели сначала в ранг Васькиного зама с правами преемника, а когда он выпустился – Нью Васькой. Фестиваль принес и еще один бонус, на который я надеялся с дрожащими коленями. Там, в палатке на берегу Финского залива, в ритме брейк-бита отбиваясь от комаров, я стал мужчиной.

Странное ощущение. Тогда я еще подумал, какого черта об этом столько говорят и все этого хотят? Ничего особенного и проблема как дальше общаться с девушкой, только что сделавшей тебя мужчиной, а ты ее женщиной. Нужно было говорить какие-то слова. На ум пришло гениальное: «Тебе было хорошо?» Она бедняжка пыталась что-то сказать, но, видимо, обманывать не хотела, а честный ответ был не кстати. Что-то сказала про «хорошо, но немного больно». Потерпев тотальное взаимное фиаско, мы робко отвернулись друг от друга и всю ночь пытались уснуть. Через пару часов она выскользнула из палатки и на фестивале мы больше не встречались.

Прошло лето, с началом учебного года я рьяно взялся за правое дело организации в нашей школе нелегального дискоклуба. На одной из первых дискотек мы с ней снова увиделись. Пара дежурных улыбок, «сколько лет, сколько зим»… Глядя в пол, она тихо спросила:

– Почему ты не спрашиваешь, как у меня дела… После Этого?– меня окатило холодным душем, как-то сразу дошло, что она имеет в виду. – Мне кажется, тебя должно это интересовать.

С улыбкой идиота, которая должна была выражать радость встречи, но на самом деле означала окаменевшие мышцы лица и шок от возможной новости, я, глотая воздух, с глухим хрипом выдавил из себя:

– Как твои дела?

Ответом мне был ее дикий смех:

– Да все в порядке, я не залетела, просто хотела посмотреть на твою реакцию!

Вот скажите, где их этому учат?

– Ты не хочешь продолжить наши отношения? – весело и с чертиками в глазах спросила она.

После этого я долго-долго не хотел никаких отношений с обязательствами и без нежевательной резинки. Тем более подошёл момент становиться астрофизиком.

Идея личного обогащения никогда особенно меня не привлекала. И не оттого, что денег было много или я был ленив. Просто не привлекала и все. Я не думал об этом. Мне было интересно реализовывать свои безнадежные планы из любви к завистливым взглядам друзей и знакомых. Дитя энтропии. Состояние упорядоченности угнетало. Нестабильность и шаткость положения были моей стихией. Спокойствие деморализовало и повергало в уныние.

Но кушать надо всем. Институтская стипендия в тридцать девять рублей обеспечивала неделю сытого существования, дальше крутись как хочешь. Приходилось работать ночным грузчиком на складах или помогать обмывать и одевать трупы в морге. Прибыльное дело, между прочим. В то время как раз в моду вошли интеллигентные встречи джентльменов с наколками и без, которые часто заканчивались появлением некоторых из этих джентльменов в свежих могилах на кладбищах города. Перед тем как навсегда попасть в могилу, покойный джентльмен ненадолго поступал в морг, где его следовало прилично одеть и напудрить носик, дабы тот предстал перед Создателем в лучшем виде, «по-пацански». Друзья свежеукокошенных обычно денег не жалели и платили за старания изрядно.

С учетом ночных смен в морге и на складах выходило рублей 350–400 в месяц. Этого хватало на кабаки пару раз в неделю, джинсы Леви Страус, ботинки хакинги, черные кроссовки Рибок и кожаные куртки. Не стыдно было и девушек выгуливать. Но я не фарцевал. Принципиально. Работников торговли в нашей семье уважительно называли «торгашами». Мама бы этого не пережила.

Периодически появлялись мысли об автомобиле. ВАЗ 2108, «восьмерка», желательно в «прибалтийском» тюнинге. И Вселенная сжалилась над моими мольбами в форме ушастого Запорожца желтого колеру, отданного мне в счет уплаты двухсот пятидесятирублевого долга одним знакомым. Лучше бы совсем не отдавал. Эта хреновина стояла во дворе около дома уже месяца два и портила мой имидж. Машина могла двигаться, но использовать ее по назначению сродни самоубийству. Репутация не подлежала реанимации.

Мной предпринимались попытки продать это чудо советских технологий, но безуспешно. 250 рублей в форме кучи железа с колесиками продолжали раздражать. Самолюбие требовало срочно снять петлю с его шеи, вплоть до торжественного жертвоприношения автонедоразумения где-то в лесу или простого сбрасывания с обрыва прямо в Финский залив. Оставался один последний шанс – авторынок. Было большим «западлом» тащить это железо в такое приличное место, но еще больше не хотелось терять деньги.

В администрации авторынка работал свой человек, Вадик Демин, мы вместе делили горшки в детском саду и не теряли этой святой мужской связи с тех времен.

Я договорился встретиться с ним и приехал на авторынок.

– Привет, Старый, как сам? – нам было почти по двадцать, мы считали себя старожилами планеты.

– Здорово, Бродяга, все девок охмуряешь? – Вадик женился полгода назад, его песенка была спета, и он явно завидовал моему вольному положению.

Приобняв друг друга и на этом закончив ритуальные танцы, я вкратце обрисовал Вадику весь ужас создавшегося положения.

– Нет, не вариант, не уйдет эта кастрюля тут, – подвел итог расчетливый Демин, почти лишив меня надежды на счастливое избавление. – Вот если ты ее «оттюнишь» хоть как-то, то еще можно подумать. А так – голяк, только время потеряешь.

Не доверять Вадику резона не было. Человек свой в доску, он не стал бы мне «загонять» за просто так, тем более, что с молодой женой его познакомил я, и в тот момент он все еще был благодарен мне за это. Всего-то полгода прошло… Ну кто же знал, что она вскоре полюбит всех мужчин как вид?

– Твою мать, придется мне ее расколотить к чертям, все-таки, может полегчает! – вдохновенно вырвалось из моего рта. И тут случилось преждевременное просветление в виде подключения на мгновение ко вселенскому информационному потоку, из которого в голове моей явились нужные образы.

– Слушай, Старый, а что, если колотить машину буду не я? – загадочный тон должен был придать немного мистического обаяние моему образу.

– Пока не вкурил, – Вадим по молодости часто «вкуривал» и даже был знаком с некоторыми рок-идолами нашей юности. – Расшифруй для пролетария.

Я изложил ему свой план за пятнадцать секунд. Демин пообещал устроить мне бесплатное место на авторынке.

В следующую субботу на авторынке появился желтый «Запор» с рукописными надписями на всех деталях кузова. Надписи значились цифрами в рублях. Около машины стоял небольшой стол, на котором лежало несколько кувалд разного размера. Цифры означали стоимость удара кувалдой по конкретной части многострадальца.

Три часа и четыреста рублей прибыли минус стоимость кувалд и аренды стола. До сих пор жалею, что в те времена отсутствовали массовые цифровые технологии. Такие штуки нужно снимать нон-стоп и делать из этого сетевой мегахит. Эти четыреста рублей обеспечили мне два месяца зажигания звезд в Крыму и три месяца регулярных визитов к венерологу. Стыдно рассказывать, зато приятно вспоминать.

На развалинах собственной жизни не принято стоять просто так. Полагается испытывать какие–то эмоции, расстраиваться, отчаиваться и впадать в депрессию. Но мне было совершенно все равно. Высшая форма пофигизма. Раздражали подростки, плюющие семечки себе под ноги и уверенные в том, что гастарбайтеры существуют именно для того, чтобы по утрам убирать за ними шелуху; бесили кретины и кретинки в дорогих и не очень машинах, считающие, что дорога построена специально для них; вызывал рвотный рефлекс телевизор, причем самим фактом своего существования. По поводу своего будущего я был спокоен. Я чувствовал, что решение вот-вот придет и знал, что в определенный момент настроюсь на волну вселенского информационного потока и получу из него необходимую для прорыва в историю информацию. Дело за малым, настроиться. Но антенна упрямо отказывалась ловить нужную волну.

Секрет в том, что решения не всегда приходят в виде откровений. Иногда это просто возможность, которую нужно увидеть. А использовать ее или нет это уже личный выбор. Я не верю в слепую судьбу. Я верю в выбор. Судьба дает шансы, а мы выбираем использовать их или упустить. Так и складывается наш жизненный путь, о котором мы любим говорить, что он предначертан. Нифига подобного! Каждую секунду мы выбираем, каждую секунду несем ответственность за то, что будет дальше. Иногда, кстати, это не трудно понять без экстрасенсов.

У меня была странная способность притягивать странных людей, легко находить с ними язык и комфортно существовать в одном информационном поле. Это касалось и девушек, которых мне посылала Вселенная, и друзей. А так хотелось простого, человеческого счастья без распила мозга. Но не судьба!

Однажды в июле я припарковал свою машинку около большого и бестолкового торгового центра. Дел не было, клиенты на лето позабыли о моем существовании. Я жил в предвкушении поездки в Венесуэлу, на остров Маргарита, о котором грезил последние полгода, и с которым связывал огромные надежды на отлов вселенской волны и приход мощнейшего шквала вдохновения. В нескольких метрах от меня стоял припаркованный роскошный белый Мерседес, очевидно принадлежащий девушке, судя по Тэдди Биру на торпеде. Машина не в моем вкусе, но безусловно достойная стремления обладать ее владелицей. Может быть даже не один раз. Я смотрел на шикарный зад Мерседеса и представлял, какую шикарную инопланетную задницу он мог бы возить с немецким комфортом. Вдруг сзади выехала простая человеческая машина Газель с синим пошарпаным кунгом и эстетикой кирпича. В планы водилы Газели очевидно входила парковка прямо перед Мерседесом обладательницы гипотетически прекрасной фигуры. Говорят, что противоположности притягиваются. Святая правда! Сам видел, как Газель бортом притянуло к Мерседесу, и они несколько мгновений сливались в порыве страсти, после чего Газель быстро ретировалась, а Мерседес остался с разбитым левым боком. Первым порывом было догнать гада, но что бы я мог ему сделать, кроме кровопускания? Решив действовать в рамках правового поля, я позвонил в полицию. Там милым и дружелюбным голосом, не вызывающим сомнений в их чувствах к моей персоне, дали понять, что приезжать по такому пустяковому случаю им не досуг и вообще «пусть хозяин Мерседеса решает вопрос через страховую компанию». Получив мощную поддержку правоохранителей и почувствовав уверенность за судьбу прекрасного Мерседеса, после небольшого ожидания я отчалил в магазин, на всякий случай оставив на лобовом стекле белого красавца клочок бумаги со скупым описанием события и номером своего телефона. Через полчаса это приключение почти стерлось из моей памяти. Грезилась Маргарита.

На следующий день звонок с неизвестного номера немного вывел меня из равновесия. Не люблю незнакомые номера. Я думать забыл про любовь Газели и Мерседеса, а потому ничего хорошего от этого звонка не ожидал. Деловой мужской голос произнес:

– Алло, это Георгий? – нехорошие предчувствия становились явью.

– Да, – в тон ответил я.

– Я по поводу вчерашней аварии с Мерседесом, – произнес голос, разрушив мои надежды на знакомство с инопланетянкой. Огорчение добавило холодного железа в голос.

– Представьтесь, – не знаю, откуда это, но я с детства знал, что невежливо начинать разговор по телефону, не назвав себя прежде.

– Простите, меня зовут Евгений Романович Барский. Я отец владелицы машины, которую вчера повредили на парковке, – луч надежды заставил меня почувствовать некоторое сожаление о холодном начале беседы. Появилось даже подобие чувства вины. Но только на мгновение.

– Да, здравствуйте, слушаю Вас, – шарик на твоей половине поля, Евгений Романович, проси и да воздастся.

– Георгий, чтобы урегулировать вопрос компенсации ущерба со страховой компанией мне потребуются Ваши показания в автоинспекции. Я думал удастся обойтись без Вашей помощи, но машина дорогая, и сумма ущерба приличная. Страховщики делают все сами, но с Вами меня попросили связаться лично. Надеюсь, Вы не откажете мне в этой услуге? – вежливость моя слабость, если бы я поймал маньяка и он вежливо меня попросил, я бы дал ему возможность застрелиться самому.

– Да, конечно, о чем речь?! Особенно, если это поможет найти того козла на Газели. Не люблю трусов и мелких пакостников. Хотя, мне кажется, искать его они не станут.

– Спасибо Вам, не каждый повел бы себя как Вы в подобной ситуации, – знал бы ты мои мотивы, наивный Евгений Романович.

– Не стоит. Уверен, Вы повели бы себя точно так же, – я стал совсем кисонька и лапочка.

– Вы не против завтра закрыть этот вопрос? Я бы мог прислать за Вами свою машину в любое удобное для Вас время, – в любое удобное для меня время за мной еще никогда ничего не присылали. Добрые дела окупаются?

– Я не против. В десять часов, – и назвал ему свой адрес.

Человек стремится к стабильности. А мне кажется, что она убивает. Стабильность – это спокойное доживание отпущенного срока. Увы, как правило, жизнь становится стабильно скучна. Перестает радовать даже секс, если он стабильный. Стабильно вкусная, но одна и та же еда больше не ублажает твои вкусовые рецепторы, стабильно красивая, но все-таки давно уже жена не возбуждает твои низменные инстинкты.

Порождение энтропии, хаос был моей колыбелью, только в состоянии неопределенности и полного раздрая я чувствовал себя живым и в полной гармонии со вселенной. Именно в этом состоянии чаще всего удавалось подключаться к вселенскому информационному потоку, вылавливать искры прозрения и добывать самородки тайного знания. Главным оставалось мгновенно использовать полученную манну. Какого дьявола строить планы, если никто не торопится их реализовывать и наличие планов для многих уже есть результат? Да и что толку, если план реализуется? Как правило, спланированное мероприятие всегда протекает занудно и без задора. Сам процесс построения планов уже есть переживание будущего события. Поэтому само событие давно уже пережито, пережевано и выплюнуто миллион раз.

Спасти положение может только спонтанное изменение плана, какая-нибудь жесткая нахлобучка или полный отказ от раннего планирования. Завтра может не наступить никогда, помните? Поэтому живите сейчас, сегодня, сию минуту. Действуйте спонтанно, не так как всегда, избегайте стереотипов. И тогда вы снова почувствуете вкус жизни, ее пульс и дыхание. А те, кто читает мантры о стабильности и уговаривает нас жить по этим правилам, просто лгут. Удобнее управлять толпой, которая ходит строем.

Стабильность выгодна лентяям. Она чудно оправдывает их отвисающие зады и кисельные мозги. Спонтанность – это свобода, это то, что все декларируют, но никто не обладает. Позволить себе быть спонтанным это привилегия, удел одиночек. Про них снимают фильмы и пишут книги. Но в жизни их сжигают на костре.

Евгений Романович оказался человеком пунктуальным. Ровно в десять ноль-ноль следующего утра его шикарный огромный Мерседес тихо подкрался к моему подъезду. Я говорил, что не люблю Мерседесы? Врал, нагло врал! Это как с красивой женщиной: мы ее не любим за то, что не можем обладать. Дверь открыл водитель и со спокойной улыбкой, но очень однозначно предложил водрузить мой зад на борт этого сухопутного дредноута.

В салоне сидел сам папа инопланетянки. Он улыбался и сканировал меня вдоль, поперек и заодно насквозь. Я решил не давать ему возможности делать выводы о моей персоне исключительно по рваным джинсам и майке в облипочку.

– Евгений Романович, кого нужно убить, чтобы ездить на такой машине? – вместо здрасьте нанес удар ногой в живот. Это образ. Я прямой парень. Как стрела. Друзья любили меня за это. Остальные предпочитали не связываться.

– Скорее сколько, – ого, господин Барский не чужд юмора, а может просто честен. В любом случае дорогу скоротаем за беседой двух умных, но приятных людей.

Сначала я не узнал его. Не очень следил за жизнью страны в целом и деловой жизнью в частности. А между тем, Евгений Романович был совсем не безызвестен в мире больших и сверхбольших доходов. Эпитет олигарх вряд ли ему подходил. Но теневой воротила определенно. Хорошо быть одноклассником Правильного человека! А если вы еще и спали в одной палате на соседних кроватях в пионерлагере, то жизнь автоматически удалась. Женя Барский спал рядом с правильным мальчиком. В пионерлагере. На соседних койках. Лет через сорок правильный мальчик станет руководить одной шестой частью планеты и его имя будет поизноситься с придыханием и желательно восторгом. В общем, если Правильный человек испускал воздух, то вся страна в едином порыве вдыхала и восхищалась запахом. Перевожу: что бы не произносил Правильный человек в период своего царствования, все было правильно, гениально и божественно. Господь совершенен, Правильный человек был богоподобен. И как приличный бог, он окружил себя апостолами. Только было их не совсем двенадцать. Или совсем не двенадцать. И были они странным образом небедные люди. Это те, которых знали все. Они были узколобы, подобострастны, имели сальные глазки и лощеные лица. В школе и институте учились строго «на три», гнобили ботанов, отличников и просто талантливых детей, но были высоко адаптивны и социально-ориентированы. Они создавали активные группы и таким образом продвигали себя в этой жизни. Были среди окружения Правильного человека и другие персонажи. Наверное, архангелы. Сущности бестелесные, почти незаметные, но суть рука Божия. Эти тоже были родом из детства. Но другой породы. Умные одиночки. Серые кардиналы. Женя Барский был Архангел. Если о нем знали, то видели редко. Он был серый. Почти прозрачный.

– Чем вы занимаетесь, Георгий? – не то, чтобы я не был готов к этому простому вопросу. Просто я сам искал ответ на него уже лет десять и не знал, как ответить одним словом. Проще было соврать.

– Я астрофизик, – весь мой вид убедительно говорил в пользу этого утверждения.

– И как нынче живут астрофизики? – что за дебильный вопрос, папа–инопланетянин? Хотя… Не этому ли меня учили в альма-матер? Найти инопланетную цивилизацию и установить с ней устойчивый контакт есть предел мечтаний любого астрофизика!

– Регулярно, – вырвалось автоматически и нелепо повисло в воздухе. Контакт сорвался? Разочарование самое привычное чувство. Интересно, сколько возможностей я упустил, благодаря своему циничному юмору, который так симпатичен дамочкам?

– Ха–ха–ха… – лошадиный гогот Евгения Романовича заставил меня подумать, что он с планеты замаскированных кентавров.

– Да вы шутник, Георгий! – ну точно инопланетянин, причем с юмором у них там кисло.

– Хорошая шутка, одним словом, но как емко! – мнение о себе любимом неожиданно стало расти как на стероидах.

– Разрешите мне использовать ее? – Кентавр Борисович не унимался. Издевается! Отыграться желаете, дяденька? Втягиваете меня в словесную дуэль? Ну так извольте! Живым из-под катка моего остроумия еще никто не уходил! И даже наличие СуперМерина под вашей сытой задницей не увеличит ваши шансы, ибо для меня все всерьез. Я все всегда делаю всерьез или не делаю вовсе.

– Нет, в самом деле, спасибо вам за непосредственность, – каналья, тысяча чертей, он соскакивал с дуэли, а я уже обнажил шпагу! Как теперь это остановить?

– Знаете, так редко удается поговорить с нормальным непосредственным человеком. – Ах вот оно что, на планете гогочущих кентавров все лижут папа-кентаврину попу, и он мало-мало устал от этих упражнений.

– А просто мне от вас ничего не нужно, – прямой, как стрела. – Я даже не знаю, что могу от вас хотеть. А вот вам я сегодня нужен. Представляю нас на равных. – Мы оба понимали, что это не так, но обоим было наплевать. Контакт уже состоялся. Иногда достаточно одной фразы, одной реакции на эту фразу, и ты понимаешь, твой ли это человек в широком смысле или так, пролетающая мимо экспрессом ракета на Луну.

– Смело, – открыл Америку Евгений Борисович. – Я уже позабыл, когда со мной так разговаривали.

– Интересно, что останавливает людей быть с вами прямыми и откровенными? – знал бы я ответ заранее, мозг бы включил.

– Жить хотят, наверное, копытами затопчете, стесняюсь спросить? – Хорошо, что вслух не сказал.

– Что толку жить, если лизать жопу кому-то, – как будто про себя, но так, чтобы было слышно.

– А вы, значит, никому ничего не лижете? – слава Богу, неужели оживает мумия кентавра?

– Ну почему же, по большой любви не брезгую, – всегда говорил: по любви хоть в хвост да в гриву. Борисыч шутку снова оценил и заржал в стиле своей планеты. Если его дочура ржет так же, ну её в сад.

На самом деле я чувствовал масштаб личности сидевшего рядом человека и понимал, что интересен ему примерно как муравей большегрузному самосвалу. Но мне был не интересен его интерес. Мне было важно продержался с ним на равных и не урониться до подобострастия. Было тяжело. Мощь его авторитета перла из всех щелей и витала в воздухе в форме запаха безумно дорогого парфюма, который продавали по цене изотопа Калифорния–252 за грамм.

– Итак, чем Вы занимаетесь, Георгий? – вот пристал, как жвачка к волосам. И ведь отшучиваться и врать дальше не выйдет. Сейчас я невольно заинтересовал его, буду повторяться – потеряет интерес. Нужно было идти дальше и держать планку.

Проклятая планка. В папином завещании была одна фраза: «Держи планку!» То есть, однажды оседлав мустанга, на ишака снова не садись. Или если что-то делаешь, делай лучше всех или не делай вовсе. Или будь первым или никаким. Это проецируется на все в жизни. И как с этим жить?

Представляете, однажды вы встречаете девушку как две капли Деми Мур. Она имеет глупость влюбиться в вас и допустить ваше присутствие на своей орбите. Вы, как порядочный астероид, вращаетесь вокруг под действием ее гравитации и начинаете думать о себе, как о мощном небесном теле. И вот однажды ваше ускорение плюс самомнение и уверенность в том, что дальше будет много других планет, сносит вас с орбиты Деми Мур и уносит в космос. Только вы не успеваете подумать о том, кто должен быть после Деми Мур, чтобы удержать вас на своей орбите. Так и начинается бесконечный полет в открытом пространстве, как будто жить вам миллион лет. Только в отличие от астероида, жить вам не так долго. Отчасти это компенсируется возможностью повидать новые миры и вступить в контакт с его обитательницами. Но если это как минимум не Деми Мур, обратный отсчет неизбежен. Вселенная бесконечна. Бесконечен и Полет имени Задранной планки. И я не знаю, как его остановить.

Я давно подозревал, что люди вроде Барского живут в параллельной вселенной. И сегодня будто открылся портал, через который он прорвался в наш мир, чтобы понять, что не фиг тут делать и правы те индусы, утверждающие, что Земля и есть ад. Просто некоторые умудрились тут устроиться как в раю.

За окном Мерседеса мелькала действительность. Автомобили стояли в ошеломительной пробке, призванной лишний раз убедить стояльцев в том, что ад это здесь и сейчас, гастарбайтеры рыхлили почву на газонах и высаживали новую траву, чтобы завтра приехал экскаватор и из газона сделал парковку для автомобилей, из окон стоящих рядом в пробке автомобилей летели окурки, обертки от жвачек и даже использованные гигиенические прокладки. Каменные лица автовладельцев светились надеждой, что кто-то кому-то вставит гигантскую клизму, и все рассосется. Причем все знали задницу, в которую нужно ее вставлять и выражали готовность сделать это лично.

Мой мир был там, за окном. Я привык к нему, но не принял. Как и он меня. Это был мир белок в колесе. Смешно, но бесполезно. Кентаврин мир казался поинтересней. Хотя, скорее всего это эффект новизны. Диваны Мерседеса зловеще прошептали, что я занимаюсь самоуспокоением. Если к чему-то и стремиться, то к тому, чтобы покинуть колесо и перестать быть грызуном.

– Я занимаюсь креативными технологиями, – пауза, жду с надеждой, что отвяжется, но ведь знаю же, что все равно придется расшифровывать. Не вяжутся эти слова вместе, но это единственное короткое объяснение тому, чем я занимался.

– Рекламой? – вот она реакция на проклятое слово «креатив».

– Подходами, – сейчас начну пижонить.

– Не понимаю, не могли бы пояснить, а то иногда чувствую себя динозавром, столько всего нового появляется, что не успеваю отследить, – не один ты такой, новое никто не понимает, поэтому и платят мне мало такие, как ты.

– Все просто. Я придумываю нестандартные подходы к решению стандартных задач. И нестандартных, конечно. Но там еще проще, любой подход к нестандартной задаче по определению нестандартен, – выпендрился, наконец! – Хотя, иногда нестандартные задачи хорошо решаются стандартными способами. Главное удачно подобрать решение и не морочить себе голову тем, что это уже делали и не сработало. Скорее всего неправильно делали и не в тот момент.

– Как интересно, – не врет ведь, промелькнул бесенок в глазу. Сам жду его всегда с нетерпением в своем. – Не могли бы Вы привести мне пример для полного понимания.

– Конечно. Представьте себе выборы в небольшом северном городе. Не важно куда или во что. Есть кучка кандидатов, и, как правило, один из них верхний чиновник, которого власть хочет сделать опять козырным. Денег у него пропасть, весь город в его агитках, мол, прошел путь от нормального человека до самого верха, но все еще такой же, как все и сделает всем хорошо, хоть до этого как-то не случилось. И не важно, что город снегом завален, ходить невозможно и никто его не убирает. А среди кандидатов есть действительно хороший парень, денег есть немного, но голова работает, невзирая. О людях думает – такая патология иногда случается. Искренне хочет родной город из задницы вытащить. Находит меня. Задача простая: его мало кто знает, надо сделать так, чтобы заметили и узнали. Что бы сделали Вы, Евгений Борисович, если денег у Вас только на то, чтобы напечатать тираж агиток и накормить пару раз несколько бабушек обедом?

– Скорее всего, не втягивался бы в процесс. Шансы слишком призрачны по Вашему описанию, – ну да, ну да, мы стреляем только по неподвижной мишени, не так ли, господин Барский?

– Наверное, я быстро говорил, и Вы не отметили одну важную деталь, – не каждый день удается олигарха учить жить. – Я сказал, что город северный и завален снегом.

– Да, да, припоминаю, – мой знакомый бесенок засел в Барском глазу и хищно светился.

Той поздней осенью в Москве было хронически холодно и также хронически мне не везло с заказами. Большую часть времени я проводил дома, в объятиях жгучей красотки, каждое утро просыпаясь с надеждой, что немного потеплеет и красотка, наконец, отправится домой к маме. Но скорое отправление не входило в ее планы. Она напрочь загнездилась в моей холостяцкой обители и уже начинала ворчать по поводу качества утреннего кофе в постель, несбалансированности питания и нерегулярности упражнений в постельно-прикладном искусстве. Врожденный гуманизм и человеколюбие не позволяли мне гнать пусть и сварливое, но все же живое существо в чулках на мороз. Вызвать такси банально не было денег.

Холодный город и теплая постель вынуждали меня принять естественный ход вещей и погрузиться в ненавистное состояние статического равновесия. Как записной шизофреник со стажем я знал, если ничего не делать, внешний хаос окажет влияние на ситуацию и выведет ее из равновесия. Мне было немного за тридцать. Тогда я был уверен, что можно ужиться с любой девушкой, главное, чтобы она была жгучей темпераментной брюнеткой или нежной податливой блондинкой. Чуть ли не в первый раз в жизни мне случилось провести почти две недели под одной крышей с одной и той же девушкой. В те дни пришло понимание, что я не готов делить свое жизненное пространство с кем-то еще.

Спасительный звонок телефона застал меня в момент, когда я продумывал хитроумный план освобождения моей законной территории от чуждого существа. Рассматривались банальные варианты от внезапного приезда-прилета родственников-друзей, необходимости их встречи и предоставления им жилплощади до срочного вызова экзорциста с кадилом.

Дисплей сотового телефона высветил имя звонившего. Николай Матаев. Когда–то мы считались друзьями. Познакомились на одном проекте, сдружились, вместе кутили, было весело. В какой-то момент он встретил девушку и забыл всех друзей. А некоторых просто подставил. Я был среди некоторых. Дело прошлое, я все простил, но не желал слышать о нем. Тем более его самого. Однако две недели непрерывного лежания в постели с дамочкой в активной репродуктивной фазе и массовый просмотр программ российского телевидения образца начала XXI века несколько притупили мою непреклонность в отношении звонка Матаева. Он дарил надежду. Просто так Коля не делал ничего. А значит его приперло. А значит я смогу позлорадствовать. Да и просто было любопытно.

– Внимательно слушаю вас! – я постарался говорить как можно ровнее, не выдавая эмоций и скрывая заинтересованность.

– Георгий, привет! Узнаешь, кто звонит? – тоже ровно, как будто вчера виделись.

– Не надейся, богатым не будешь. По крайней мере не с моей помощью. Давай «к телу»! Что хотел?

– Мне нужно встретиться с тобой. Есть тема, которая тебя может заинтересовать.

– После твоей последней темы я остался без гонорара, Колян. И не один я. Припоминаешь? Если мы встретимся, ты рискуешь тут же получить «в бубен». За меня и «за того парня».

– Я все помню и понимаю. Хочу, чтобы ты знал: в том деле не было злого умысла, просто так обстоятельства сложились, мне пришлось… Не знаю как объяснить.

– Я подскажу – «кинуть», Колян. В литературном русском языке это называется «кинуть». Не стесняйся, облегчи душу, произнеси это слово.

– Ну зачем же ты так прямо в лоб, Жора? Думаю, есть объяснение с более мягкими акцентами. «Кинуть» это как-то осознанно. А я случайно вас подставил… – Колян резко оборвал фразу.

– О, как оно! «Подставил» это безусловно мягче и менее осознанно, чем «кинул»! Хочу, чтобы у тебя не было иллюзий – ты урод! Мог бы просто позвонить и все рассказать. А ты молча отвалил! Мы за тебя своими деньгами расплачивались с людьми. Да не вопрос, что денег не случилось, ты друзей продал! Ладно, проехали. Умерла так умерла. Говори конкретно, зачем звонил?

– Хочу закрыть долг.

– Ты заработал миллион?

– Увы, нет. Но могу отдать долг через новый контракт.

– С тобой делить деньги я больше не буду никогда.

– Делить не придется. Я тебя сведу с человеком и отвалю. Контракт твой. Вместе с моей комиссией. А я закрою свой долг.

– Что умерло в лесу, что ты решил всплыть по прошествии стольких лет?

– Да не так много их прошло, два или три.

– У меня год за два. Колись, какой твой интерес?

– Я должен тем людям.

– Да у тебя целый фанатский клуб! Сайт сделать не хочешь? Могу креативно сваять. Тебе бесплатно.

– Да хватит уже языком молоть! Дело серьезное. Ты готов встречаться?

– Сегодня, в восемнадцать ноль-ноль, в «Зеленой тоске». Время и место не обсуждаются, – я не хотел тянуть с поводом для прощания с брюнеткой. – Платишь ты.

– Хорошо, сегодня в шесть, – странно, но он даже не пискнул. «Зеленая тоска» была очень дорогим, безумно пафосным, но культовым местом. И кормежка там была отменная.

Грустное лицо, упавший голос, «дорогая, тебе придется сегодня уехать к маме, у меня намечается длительная командировка», и брюнетка своим ходом испарилась из моей жизни. Факт освобождения и расчистки новых горизонтов окрылял и вдохновлял на все подряд. Я предчувствовал новый заказ и готов был вляпаться в него по самые уши. В «Тоску» решил добираться на метро. Предполагалось выпить чего-нибудь крепкого и жутко дорогого.

Я сказал администратору, что меня ожидают и, не раздеваясь, прошел в зал. Матаев сидел в глубине зала за столиком возле большого панорамного окна.

Увидев меня, он привстал и протянул руку для пожатия.

– Давай без церемоний, – жать ему руку не хотелось. Пусть оценит степень моего презрения.

– Понимаю. Присаживайся, – Матаев попытался сохранить внутреннюю самооценку. – Придется подождать. К нам должен присоединиться твой будущий заказчик.

Что-то подобное я и ожидал. Обычно когда отдают клиента с потрохами так и происходит. Тебя знакомят с ним сразу, без прелюдий. Неужели Коля решил и впрямь отдать долги? Но его тоскливые глаза говорили мне, что всегда есть подвох.

– Я собираюсь плотно поужинать, Коля. Надеюсь, ты осилишь счет, – я даже не спросил, просто проинформировал его.

– Да, конечно, чревоугодничай.

– Отлично, если уж грешить, то как в последний раз. Готовь монеты.

– Не стесняйся, возможно для меня это и вправду в последний раз. – ага, а вот и подвох всплывает незаметно. Время поглумиться!

– Тем более!

В этот момент вышколенный официант поднес к нашему столу пару рюмок комплимента-аперетива. По запаху это был Егермейстер. Душевная штука. Остановиться невозможно. Знают, что делают, сучьи дети. Только раньше я пил его исключительно в качестве дижестива. Но какая разница, ей Богу?

– Ну, Коля, за упокой тебя, от чего бы ты не скопытился. Аминь! – залпом и не морщась содержимое рюмки потекло по моему пищеводу. Коля не притронулся.

– Мне не до смеха.

– И снова – тем более! Аллилуйя! Ты считаешь, что я буду полное солнышко и говорить с тобой про погоду? – я взял его рюмку и отправил ее содержимое вдогонку.

– Теперь это и тебя касается.

– Ну я же не первый день тебя знаю, козлина. Догадался, что ты меня снова подставить собираешься. Или уже подставил?

– Ну я бы не говорил… – начал было он.

– Точно, я забыл, давай снова поищем правильное слово, – резко перебил я. – Урод, тебе повезло, что мне было скучно последнее время, и я не позволил остальным ребятам поприветствовать тебя лично. Но привет они тебе передали. Мне стало любопытно, чем ты еще меня сможешь удивить? А то торжественное отделение твоей пустой башки от шеи произошло бы примерно через полчаса после твоего звонка.

Я не лгал. После его звонка я попросил одного хорошего человека отследить контакт. Вскоре я знал новый домашний адрес Матаева. Хорошо иметь в должниках правильных людей. Иногда они становятся друзьями.

– Большая Академическая, 12, Коля. Как жена? Дочке сколько уже? В школу пошла, наверное?

– Жорик, ты слишком близко все принимаешь к сердцу.

– Я? Ну что ты, я само смирение. А вот ребята жаждут опалить тебя огнем своей любви. Очень соскучились, черти. Помнишь Игоря Дьякова и Алика Шамсудова?

– Дело прошлое, Жора.

– Но нервов стоило изрядных, Коля. И денег. Так что если мне что-то не понравится, я спущу их с поводка. Сразу. Одним звонком.

– Ты им сказал, что мы встречается сегодня?

– Они бы не поняли меня, если бы я скрыл, что предмет их вожделения так близок. И это лишний повод подставиться тебе. Если бы я стемнил перед ребятами, ты бы меня им потом сдал при первом случае.

– Что они сказали?

– Просили кланяться и подготовить документы на квартиру, машину и все, что у тебя есть. Я, кстати, к просьбе присоединяюсь.

– У меня ничего нет, Жора. Я не обманываю. Но если вы сегодня договоритесь, то мой долг будет закрыт.

– Тогда в твоих интересах, чтобы мы сегодня договорились. Будь лапочкой и сделай бодрые глаза. Твой адрес пока наша с тобой тайна. Но…

– Я понимаю, не продолжай.

Говорить дальше было не о чем. Мы просто сидели, молчали и ждали.

Глядя в широкое окно, я силился вспомнить и понять, за что прогневался на Матаева. И вообще, достаточна ли сила моего гнева по прошествии лет? Хочу ли тотального отмщения или достаточно возмещения убытков, которых в итоге почти не было? Или мне важно потыкать его мордой в то дерьмо, которое он вывалил прямо на нашу дружбу? Мне даже не хотелось вспоминать обстоятельства случившегося. Я помнил ощущения горести от того, что меня продал человек, которого я считал другом. Почему он кинул всех и пошел за девушкой, которую знал всего три дня? Почему мы готовы из-за красивых попок предавать друзей и отказываться от всех принципов ради удовольствия щупать эти самые попки? Бесполезные и вредные мысли! Я поймал себя на том, что не уверен в том, как поступил бы, если б был на его месте. Та гражданка действительно была хороша. Уверен, мы все хотели быть на месте Матаева. А значит, я злился не из-за того, что он предал дружбу. Может из-за того, что её манящие ягодицы досталась не мне? Нужно выдавать индульгенции тем, кто предает дружбу из-за женщин. Это химия, гормоны. Мы все их заложники. Некоторые даже рабы. Но химическая реакция рано или поздно закончится, гормоны успокоятся. А дружбу уже не вернуть. Эх, Коля, почему же ты не позвонил тогда?

Эти размышления полностью поглотили мой мозг, и я не заметил, как к нашему столику подошел новый персонаж.

– Здравствуйте! – его низкий, но бодрый с мороза голос вывел меня из транса беседы со Вселенной. – Меня зовут Аркадий Александрович Стуров, – он протянул мне холодную руку.

О как! Александрович, значит! Судя во виду, он был лет на 5 старше меня, а значит до Александровича не дорос. В моем понимании.

– Приветствую. Георгий Константинович, – он хотел дистанции, он ее получил. Не знаю, с чего я сразу взъелся на него. Это был блондинистый мужик лет 35–37 в дорогом, но безвкусном черном костюме в толстую светлую полоску и мешковатыми штанами в стиле Чикаго 30–х. Голубая сорочка в мелкую полоску никак не вязалась с красным галстуком в разводах. Коричневые замшевые ботинки на толстой подошве ставили жирную точку в его диагнозе: сами мы не местные, приехали издалека, имеем скважину, и мама не говорила, что одеваться нужно скромно, но со вкусом. Оставьте свои старозаветные примочки в своей нефтеносной деревне, тоже мне Александрович! У нас тут Европа и всем пофиг, что вы Александрович! Я предвкушал здоровый стеб и наживу.

– Рад знакомству, Георгий,– на мгновение показалось, что он исправляется в моих глазах.

– Взаимно, Аркадий.

– Георгий, я привык, чтобы меня называли Аркадий Александрович, – надежда на его исправление рухнула, но под ее обломками тут же возникла новая. Появилась возможность поставить на место богатую деревенщину.

– А я привык, чтобы меня не ставили в положение «раком». Зовите меня Георгий Константинович в таком случае.

– Хм… Мне рекомендовали Вас как профессионального человека и пригласили на встречу как потенциального исполнителя. Мне бы хотелось, чтобы Вы проявили должное уважение.

– А мне Вас никак не рекомендовали. Это раз. Два – я не вижу причин, по которым должен проявлять к Вам большее уважение, чем Вы ко мне. То, что Вы, возможн, сидите на мешке с золотом не делает Вас более уважаемым в моих глазах. И я никогда не бываю просто исполнителем, я всегда партнер. Это три. Так что выбирайте, как Вам удобнее обращаться ко мне. Мне проще по имени. Если Ваш апломб слишком давит на самолюбие, можно по имени-отчеству. Но ничто не дает Вам право играть со мной в начальника, что бы Вы мне не предложили. Тем более, что на встречу с Вами меня уговорил этот человек, – я махнул рукой в сторону Матаева. – Пока Вы для меня лишь друг моего бывшего друга. Он не рассказал при каких обстоятельствах появилась приставка бывший?

Мой экспромт вызвал томительное молчание и неестественное закругление глаз у Матаева. Очевидно с товарищем в костюме «от Капоне» так говорить было не принято.

Первым сдали нервы у Матаева. В конце концов он был главный интересант в этом процессе.

– Ну вот и познакомились. Аркадий Александрович, не хотите выпить что-нибудь с мороза?

– Да, Николай, чего-нибудь покрепче, – было видно, как мозги Стурова спешно подстраиваются под обстоятельства и вырабатывают новую стратегию поведения.

– Текилки или виски?

– Водки. Смирнов. И закусить.

– Может, карпаччо из говядины или лосося?

– Да просто сала и хлеба. И давайте уже о деле.

Все это время я пытался понять, какие отношения связывают Матаева со Стуровым. Видно было, что Коля лебезил и пытался угодить Стурову. В этот момент я поймал себя на мысли, что оба мои визави внимательно смотрят на меня.

– Коллеги, вы считаете, что к вашему делу ведет глубокое сверление меня взглядом? – попытка пошутить граничила с хамством. – Давайте уже перейдем к ритуальным вопросам, если таковые ко мне имеются. Если их нет, то я готов послушать ваши требы.

– Вы очень независимый человек, Георгий, – открыл Америку Стуров. – Мне бы встать в позу, но я понимаю, что именно такое отрицание авторитетов как раз то, что сейчас нужно. Николай говорил, что у Вас талант искать выходы из безвыходных положений?

– Скорее наоборот – оказываться в них. И вылезти из этого – вопрос выживания. Итак, предлагаю алгоритм беседы. Я задам всего один вопрос. Вы компактно, но емко постараетесь на него ответить. Возражения?

– Если Вам так проще.

– Поверьте, так проще всем. Расцениваю это как согласие.

– Спрашивайте, Георгий.

– Отлично, Аркадий. Какие задачи решаем?

Теперь мы смотрели друг другу в глаза. И опять молчали. Наверное, он думал, что я пытаюсь прочитать его мысли.

– Николай, спасибо, что познакомили нас с Георгием. Вы можете ехать. Я свяжусь с Вами, – жестко, словно пинком Коля был отправлен погулять.

– И оставь тысяч пятнадцать. Мы тут надолго. Спинным мозгом чувствую компактно не получится, – наподдал я ему на ход ноги под пятую точку.

– А не многовато? – начал было Матаев.

– Ты поторгуйся еще. У меня ощущение, что твое резюме не полностью отражает действительность в глазах приличных людей, – я привстал, наклонился и нежно с придыханием прошептал ему это на ухо. – Давай, хорошего вечера, привет жене! Возможно, скоро зайду в гости, – это было уже вслух.

– Николай, иди. Я заплачу. Считай это представительскими расходами.

И все-таки Матаев явно был у Стурова на посылках. И уходить ему не хотелось. Но он сделал свое дело и по законам жанра должен был покинуть сцену.

Коля ушел. Мы остались одни.

– Хороший вопрос, Георгий.

– Единственно правильный, Аркадий. Все остальное шорох осенних листьев под ногами.

– Вы же понимаете, чтобы ответить на него, нужно рассказать все?

– Чтобы решить задачу, нужно знать все исходные.

– Я еще не решил, готов ли брать Вас на работу.

– Я не собираюсь к Вам на работу. После Вашего рассказа я решу, готов ли сотрудничать с Вами. Это принципиальная позиция. Все просто: Вы формулируете задачу, я анализирую ситуацию и предлагаю решение, вы действуете. Если, конечно, решитесь действовать по моему плану.

– То есть Вы просто генерируете идеи?

– Если это просто, почему Вы сидите тут? В основном все совершают безыдейные действия, пустые телодвижения. Вся грусть-тоска в том, что телодвижения без определенного вектора никогда не приносят плодов. То есть камень может быть и не лежачим, но вода под него все равно не потечет. Особенно если воды в округе не наблюдается. Посмотрите на нашу Отчизну. Второй десяток идет с момента безвременного конца Эсэсэсэра, а мы все дергаемся в разные стороны на одном месте. И это уже напоминает предсмертные судороги. А почему? У страны нет единого вектора приложения сил. Никто не может сказать, куда и зачем мы идем, какую решаем задачу. Поэтому все просто молча зарабатывают деньги. И те, кому это удалось, торжественно отправляются в дальние дали подальше отсюда на раннюю пенсию за счет ими же обворованной Отчизны. Поэтому, если придет человек, четко сформулирует идею, поставит задачу и предложит план ее решения, он с легкостью поведет за собой всю страну. Только идея – это всегда не просто, чтоб Вы знали.

Наверное, это была та самая вспышка божественного прозрения, заставившая меня выдать этот маленький монолог. Представляете, что может быть, если прозрение будет литься нескончаемым потоком? Но пока приходилось жить от вспышки до вспышки.

– Интересно разговор повернулся, Георгий. Не хотите проверить свою теорию в полевых условиях?

– Я так понимаю, Вы приняли решение? Убедите теперь меня его принять. Какую задачу решаем?

– Вы знакомы с Уралом?

– Только заочно. По географической карте.

– Есть на карте Урала небольшой промышленный город – Замусольск. Население 60–70 тысяч душ. Летом жара, зимой холод и куча снега. Несколько предприятий, из них пара крупных металлургических. Предприятия не объединены одним владельцем, город разделен на сферы влияния, его рвут на части. Как Вы сказали, нет единого вектора развития. Глава города поставлен из Центра и просто поддерживает «статус кво» уже второй срок. Налоговые отчисления огромные, но львиной долей уходят в Москву. Город гибнет, деньги в его развитие не вкладываются, оставшиеся крохи разворовываются. Население Замусольска, полностью зависящее от работы на металлургических комбинатах, получает грошовую зарплату и влачит жалкое существование. Среднего класса нет, есть только менеджмент предприятий, городские чиновники, немного среднего и мелкого бизнеса, бандиты и все остальные. Их большинство, но они рабы. Почти в прямом смысле слова. Растормошить их невозможно. Он ни во что больше не верят. Пьянство, наркомания, разруха. Менты на побегушках у бизнеса и бандитов, часть обслуживает одних, часть других. Большой бизнес ведет дела на костях, не думая о людях. Через месяц состоятся очередные выборы в городской совет. Потом совет выберет нового мэра. Своих людей туда хотят посадить оба крупных предприятия, старые чиновники тоже не хотят сдавать позиций, за ними участковые избирательные комиссии. Людей задабривают и подкупают почти в открытую. Ощущение, что народ скоро перегрызет горло друг другу.

Я представляю интересы средних и мелких предпринимателей Замусольска. Мы понимаем, что ситуация выходит за рамки и угрожает ведению наших дел. Мы с трудом нашли общий язык и образовали совместный небольшой предвыборный фонд. Все это произошло слишком поздно. Я понимаю. Дело почти безнадежное. Но город не выдержит еще 4 года этого ада. Мы хотим прийти во власть и хотя бы попытаться что-то изменить.

Я родился в Замусольске, сердце за него болит. Потенциал у города громадный. А его душат. У меня бизнес, хороший бизнес, часто бываю в Москве, Николай представляет тут мои интересы. Если ситуация в городе не изменится, мне придется свернуть дела и переехать в центр. Но сначала я должен попытаться что-то сделать. Иначе себе не прощу.

Аркадий замолчал, налил рюмку водки «с верхом» и жахнул от души, мысленно вознеся мольбы о спасении города. Я молча думал несколько минут. Вернее, делал вид. Мне было интересно ввязаться в такую драку, но переговорный этикет требовал время «на подумать».

– Задача невыполнимая. Гарантий не даю. Гонорар – ровно столько, сколько мне должен Матаев, плюс 100 процентов. Все предоплатой. Проезд и проживание за Ваш счет. Едем на поезде. По дороге я буду Вас с пристрастием пытать. Мне кажется, что Вы сами пока не точно понимаете, какую решаете задачу.

Вопрос у него возник только по одному пункту.

– Я не знал, что Николай Ваш должник. Сколько он должен?

– А вот у него и спросите. Заодно и я узнаю, во сколько он оценивает свои грехи.

– Интересно. Мне он сказал, что Вы ему должны. Предложив Вас, он собирался выполнить некоторые свои обязательства передо мной и моими партнерами.

– А Ваши партнеры это те патриоты-бандиты, о которых Вы упоминали, – это снова был не вопрос, а утверждение себя в качестве ясновидящего.

– Да, мы начинали не очень чисто. Но прошло время. Теперь мы пытаемся вести дела честно. Беда в том, что на наше место пришла какая-то мелкая шушера, и город потерял контроль. Заниматься снова разборками «по понятиям» неправильно. Будет бойня. Мы понимаем это. Поэтому решили пойти законным способом.

– Как Матаев оказался в Вашем рабстве? – вопрос сформулировал сам мозг без моего разрешения, я лишь случайно его произнес. – Хотя не отвечайте. Думаю, это лишняя информация.

– Именно. Ну, так как будем решать с Вашим гонораром?

– Свои условия я уже сказал. Если Вы верите в то, что я должен Матаеву, разочарую. У меня есть кое-какие бумаги, доказывающие обратное. Как жаль, что Коля о них забыл. А то ведь прокатить могло. Так что за ложь можете заковать своего раба в цепи и посадить на хлеб и воду. Мое самолюбие не позволяет работать бесплатно, пусть и для благой цели. Тем более, что для Вас с партнерами любовь к малой родине слишком тесно пересекается с бизнес-интересами.

Никаких бумаг у меня и в помине не было. Но ничто не мешало играть «во банк». Я говорил столь убедительно, что сомнений не возникало. Да и терять было нечего. Если Стуров попросил бы их показать, я скорее всего изобразил бы праведный гнев от недоверия к своей персоне и просто ушел. Но опыт подсказывал: он не попросит.

– Почему я не удивлен? Обстоятельства моего знакомства с Николаем подсказывают, что лучше поверить Вашим словам, Георгий. А с ним мы еще поработаем, перевоспитаем. У нас впереди долгий совместный путь.

Несколько позже я узнал историю знакомства Стурова с Матаевым. До сих пор не пойму, кому из них сочувствовать. Но это уже другая история. А в тот вечер я просто хотел получить новый контракт. Срочно требовалось подключить мозг ко Вселенскому разуму и принять участие в жизни.

– Итак, Георгий, когда Вы будете готовы отправиться на Урал?

– В течение двух часов с момента получения гонорара. И, видимо, придется все-таки лететь. Слишком мало времени на медитации под стук колес в поезде.

Стуров молча вытащил телефон и набрал номер.

– Николай, сколько ты должен Георгию? Он утверждает, что у него есть бумаги, подтверждающие твой долг. Я склонен ему верить. Ого, ты умеешь ценить дружбу. Ладно, я все понял, – Стуров нажал на отбой и посмотрел на меня. – Я только одного не понимаю, почему он рискнул предложить Вас? Ведь он кругом должен!

– Матаев– не полный идиот. Он прекрасно осознает, что со мной у Вас шансы победить увеличиваются. А значит, в случае успеха, он зарабатывает очки в Ваших глазах и закрывает часть своих долгов в репутационной форме. Вы в любом случае покроете все расходы и заработаете кратно больше.

– Разумно. Пожалуй, голова у него все-таки работает хорошо. С цепью, хлебом и водой повременю, – наконец он улыбнулся. – Предлагаю такую схему: завтра утром Вы получите сумму, равную долгу Матаева плюс 50 процентов. Еще 50 процентов станут бонусом в случае победы. Билеты и проживание за мной.

– 60 на 40. Такой расклад больше мотивирует.

– Добро. Вылетаем завтра вечерним рейсом. Предлагаю утром встретиться, я передам Вам деньги. Позавтракаем и поговорим о деталях. Потом у Вас будет время собрать вещи.

– И попрощаться с родными, – злая шутка сама сорвалась с языка. Знал бы, что почти не шутил.

Вот так я влез в жизни тысяч незнакомых мне людей. Оставалось надеяться, что я на стороне хороших парней. И все останутся живы.

– Как любопытно! Я помню эту историю с Замусольском. Кажется тогда там действительно стремительно поменялся расклад сил. Так это Ваша работа? – Барский посмотрел на меня с долей недоверия.

– Нет. Все сделали сами люди. Я только придумал.

– Не тяните, рассказывайте дальше. Мне интересен ход Ваших мыслей.

Мне жутко льстило внимание Барского. Но иллюзий не было. Он коротал время в пробке за беседой с существом из другого мира. Своего рода антропологическое исследование. Что ж, придется постараться не пасть лицом в паштет в разгар вечеринки.

Вы когда-нибудь видели умирающий город? Город, который оставляют его жители, уезжая навсегда. Умирающий не сразу, постепенно. Постепенно облупливается краска на фасадах домов, появляются трещины на асфальте, живая природа уверенно возвращает себе то, что когда-то у нее отняли люди, обволакивая весь город дикими травами и кустарниками. Изо дня в день на улицах такого города встречается все меньше прохожих, дома пустеют и иногда совсем разваливаются. Но все выглядит очень гармонично. Это живой организм, который стареет и естественным образом готовится умереть. Картины следов былого расцвета! Какие роскошные виды! Достойные лучших объективов и кистей! Виды умирающего города. Умирающего своей смертью. Но есть города, которые умирают не от старости – медленно и красиво. Они умирают оттого, что больны. Больны людьми. Такими же, как мы с вами. Они умирают в страшных корчах прямо под нашими ногами. Потому что люди плюнули на свой город и на себя. Им все равно какого цвета фасады их домов. Им безразлично, что помойка уже распространилась на детские площадки. Им проще не замечать, как соседский пес гадит прямо им под нос каждый день в одно и то же время. У этих людей нет сил и воли думать даже о будущем своих детей. Они озабочены только тем, чтобы сегодня набить свое брюхо и поскорее лечь спать под шизофренический бред из телевизора. Таких городов тысячи в России XXI века. И Замусольск был одним из них.

Этот город одним своим видом способен был стать причиной глубокой депрессии даже у самой оголтелой оптимистки из тех, что без конца повторяют как мантру слово «позитив» и улыбаются, как будто у них в одно место вставлена батарейка радости. Только сойдя с трапа самолета, я уже ощутил зловонный запах отчаяния и безнадежности, царящих в этом городе: полуразрушенное здание аэропорта, сугробы в рост человека по обочинам взлетно–посадочной полосы, техник с мутными глазами в промасленной телогрейке, бездомная собака, лежащая прямо под стоящим рядом самолетом и обледенелый трап, с которого я чуть не рухнул на радость докторам местного госпиталя. Пока мы ехали к гостинице, я смотрел по сторонам и надеялся, что приехал сюда всего на месяц.

В то время в Замусольске было всего три гостиницы. Две принадлежали металлургическим капиталистам по штуке на каждого и одна муниципальная. Как я узнал позже, капиталистические гостиницы были чуть ли не европейского класса в четыре с половиной звезды. Буржуи конкурировали во всем. Пыль в глаза не была исключением. «Хороший понт дороже денег». Под этим слоганом страна живет, начиная с 1991 года. Конкуренция в гостиничном бизнесе среди металлургических комбинатов хорошо иллюстрирует этот феномен.

Пожить в комфортных условиях одной из еврогостиниц не довелось. Я приехал в Замусольск вести тотальную войну с их владельцами. А значит оставалась муниципальная. Одного взгляда на гордые остатки вывески «Отель Полярная Звезда» хватило, чтобы потребовать срочного заселения в частный сектор.

Стуров не стал спорить по этому вопросу и полностью спихнул меня с моими капризами на свою помощницу Елену Агафонову. Ей предстояло быть моей клевреткой–адъютанткой на время боевых действий за Уралом.

Невысокая брюнетка в строгих очках, но с крутыми бедрами. Типичная гордая провинциалка из семьи с хорошим воспитанием, которое не позволяет расточать свою сексуальность во все стороны. Но я-то знал, сколько чертей водится в таком омуте. В помощь нам был придан полноприводный автомобиль Тойота с водителем Володей. Со слов Елены прошедшим Чеченские войны всех разливов. Улыбчивый и мягкий парень. Как потом рассказала Лена, снайпер он был «от Бога».

Сначала Стуров хотел втянуть меня в свой график предвыборных дел. Но я четко понимал, что если поддамся его образу действий, мы точно проиграем. Он слишком очевидно хотел делать то же самое, что и все: развесить агитки, написать несколько обличающих и клеймящих позором статей в газеты, выступить по местному телевидению и все в таком духе. Я же привык сначала думать. И для этого как минимум необходимо знать диспозицию, ландшафт и расклад сил. С целью прояснить для себя все вопросы я отвертелся от Стурова на несколько дней, и мы с Леной и Володей как бешеные стали колесить по Замусольску. Они все недоумевали, зачем я разговариваю с бабушками в сберкассах, с мужчинами в забегаловках, с женщинами в магазинах? Стуров откровенно бесился и искрился надеждой привлечь меня к написанию его предвыборных речей для телевидения. По-видимому, это было высшей формой политического креатива в его понимании. Я считал тогда и считаю сейчас, что не имеет большого значения, что ты говоришь в телевизоре. Важно, что ты там вообще говоришь. И чем больше ты в нем торгуешь лицом, тем выше спрос, особенно если лицо честное. У Стурова честное лицо. Поэтому мне было все равно, что он собирался нести с голубого экрана в народные массы. Хуже чем было, уже не могло быть.

Разговаривая с мужиками в бане, выпивая с менеджерами металлургических комбинатов в ресторане, флиртуя с девушками в ночном клубе, мой мозг откладывал и перерабатывал информацию.

Мы не виделись со Стуровым уже дня три. До этого он каждый день пытался у меня получить нечто вроде отчета о проделанной работе. На это я отвечал, что не готов тратить время впустую и уклонялся от утомительных встреч с «проработкой деталей», чем безумно его злил. И вот спустя неделю после прилета в Замусольск, я сам поздним вечером явился к Стурову в офис. Он проводил какое–то очередное совещание со сторонниками. Отправив шофера Володю и Елену по домам, я прошел в кабинет к Аркадию и тихо сел в углу, ожидая, когда закончатся прения. Глаза собравшихся явно не горели оптимизмом. Очевидно, «стуровцы» считали, что партия уже проиграна и осталось только красиво сдаться. Никогда раньше не слышал, чтобы с таким пылом обсуждали вопрос, что эффективнее, напечатать агитки формата А4 или плакаты формата А3?

Послушав минут 20 и почти уснув от скуки, я поднялся и подошел к большому круглому столу, за которым заседали собравшиеся.

– Как здорово, что все вы здесь сегодня собрались, – я специально вставил искаженный кусок известной бардовской песни, полагая, что тем самым привлеку внимание к себе и приближусь к душам провинциальных джентльменов посредством незамысловатого юмора. – Прошу прощение у Большого собрания. Но очень хотелось бы вторгнуться в вашу беседу со своими комментариями.

– А, Георгий! Наконец–то Вы присоединились к нам. Признаться, у нас наметился тупик, и мы очень рассчитываем на Ваши идеи. Господа, Георгий – консультант из Москвы, о котором я вам рассказывал, – Стуров представил меня соратникам.

– Что хрен с горы, что консультант из Москвы, – кто-то из присутствующих блеснул юмором. Все, кроме Стурова, заржали.

– Коллеги, я готов предложить вам дальнейшую предвыборную стратегию, – юмористический пассаж не сильно ударил по моему самолюбию. Поэтому я просто решил рассказать им свой план.

– Это очень кстати, а то мы тут «в непонятках», за что деньги тебе платим, – юморист не унимался. Стуров молчал и с любопытством ожидал моей реакции.

Я повернулся и внимательно посмотрел на «юмориста». Ненавижу приблатненных невежливых деляг, возомнивших себя вершиной эволюции.

– Уважаемый, я не разрешал Вам говорить со мной на «ты». Меня пригласили сюда помочь Вам, в частности, решить Ваши проблемы. Ибо сами Вы не справляетесь, очевидно. Поэтому прошу проявлять хоть подобие уважения. Для начала. Да, и, начиная разговор с незнакомым человеком, принято представляться. Это так, для общего развития. Может пригодиться.

Лицо «юмориста» вспыхнуло. Мне был знаком подобный типаж. Провинциальный «полуавторитет». Все, кто беднее его – смерды и пыль. Но на физическую конфронтацию он уже не способен. Слишком сытый и вес не тот, двигаться тяжело, давление, одышка, сердце может не выдержать. Я знал, что лезу в пику. Но иначе он не поймет и будет об меня вытирать ноги. Дружить мы не будем никогда, но уважать себя я его заставил.

Стуров, уже знакомый с моим комплексом в отношении взаимовежливости и границ дозволенного, довольно заулыбался.

– Господа, давайте послушаем Георгия. У нас совсем немного времени. И, если мы хотим достойно выступить на выборах, должны действовать быстро и сообща, – Аркадий Стуров вернул ситуацию в исходное состояние.

– Спасибо, коллеги, – и я изложил им свои мысли.

Барский смотрел на меня, не моргая, пока я вспоминал Замусольское приключение. Может, спал с открытыми глазами? Не важно. Я продолжил. Мне было приятно вспоминать эту страницу моей жизни.

Вы знакомы со словом «солидарность»? Не в смысле названия польской партии Леха Валенсы. В смысле взаимозависимости людей, общности их интересов, единого понимания, сопереживания.

В Замусольске люди были весьма солидарны друг с другом только в одном – в понимании того, что живут в полной заднице и выхода из нее нет вообще никакого, как будто эту задницу зашили или намертво вставили в нее пробку. Кстати, проекцию можно провести на всю Отчизну постперестроечного периода. Выражение «глубокая задница» – исторический спутник всех процессов в России, начиная с начала 90–х. Но в Замусольске все это чувствовалось как-то особенно напряженно. Скорее всего ощущение катастрофичности сущего обострялось постоянной междоусобицей между металлургическими гигантами и вечной борьбой за власть в городе. Жителям Замусольска отводилась роль зрителей в театре, которых заставляют смотреть бесконечный спектакль и даже не выпускают на антракты по малой нужде. Они смирились с тем, что не могут повлиять на ситуацию, и надеялись только на то, что в результате этой борьбы титанов кто-то из них издохнет, и победитель окажется добрым дедушкой Морозом. А до этого момента город всем составом дружно впал в депрессию, из которой, по определению, выходить самостоятельно не собирался. Было очевидно, что разговоры и обещания уже не помогут добрым замусольцам. Не та стадия болезни. И я решил напомнить им, что солидарность это не только треп на кухне о том, что все плохо. Истинная Солидарность – это совместная ответственность. За город, страну, детей, их будущее. За память об их дедах и отцах, за общую историю. За красивые лужайки, чистые парки, свежий воздух. За все. И это не просто слова. Ответственность проявляется делами. Когда мне из телевизора Вождь говорит, что в провале очередной реформы виноваты мы все, это означает, что виноват Никто. Потому что мы безответственны. Мы не делаем ничего. Даже не ходим на выборы, чтобы не дай Бог взять хоть каплю ответственности на себя.

Я уже упоминал, что Замусольск был обильно присыпан двухметровым слоем снега. Это не фигура речи. Научный факт. И чтобы его убирать, у города вечно чего-то не хватало: то техники, то бензина в технике, то дворников, то денег на за зарплату дворников. В результате, расчищенными в основном оказывались только автодороги и главная улица города. Дворы, переулки, пустыри, парки и все остальное было покрыто сетью узких «козьих» троп, натоптанных самими людьми. Перемещаться ужасно неудобно.

Мне вспомнилось советское детство, когда мы всей толпой, начиная с конца марта до середины мая, ходили на субботники и убирали город после зимы. Это было жутко весело и невероятно сплачивало. Недаром Первое мая называют Днем солидарности трудящихся. Мы солидарно трудились и чувствовали себя прекрасной командой. Современным корпоративным тимбилдерам взять бы этот опыт на вооружение и никаких коучей не нужно.

Объединив эти факты, мне пришла в голову идея солидаризировать людей ответственностью за свой город. Хотя бы, начиная с расчищенных от снега дворов.

Но это оказалось не так легко в намертво замороженном городе с людьми–зомби. До выборов оставалось немногим более двух недель. Однако мы сумели раскачать народ. Начали своими силами. Стуров, я, его предвыборный штаб, их дети, работники, дети работников, все каждое утро и по вечерам выходили с лопатами и чистили свои дворы. Подгоняли машину с громкоговорителем, ставили задорные песни, иногда даже советские, и чистили. Мы ходили по школам и договаривались с директорами, чтобы они вместо уроков физкультуры или труда посылали детей чистить школьные территории. Город небольшой, люди видели, как трудятся их дети, и присоединялись к нам. Мы наделали кучу повязок на рукава с надписью «Патруль Чистый город» и раздавали их всем желающим. Через неделю город охватила эпидемия чистоты. Даже если начиналась снежная пурга, последствия ее на следующий день устранялись самими горожанами. Разговоры были только об этом, люди гордились тем, что делали. Выйти вечером во двор с лопатой стало священной и приятной обязанностью каждого.

– Люди поняли, что от них может что-то зависеть. Мы сплотили людей одной простой идеей – совместный труд на общее благо. На улицах появились улыбки. Вектор движения был найден. Осталось заявить свои права на лидерство.

Агитки-таки были напечатаны. Большие. Формата А2. И за несколько дней до выборов ночью мы разложили их на расчищенные дорожки. Залили водой и посыпали песком. Немного, чтобы было видно плакаты, но не было скользко. Нам помогали люди, конечно. Наутро народ шел на работу по ровным и удобным дорожкам, с удивлением глядя под ноги. В дорожки были вплавлены плакаты с лицом нашего парня в стиле Че Гевары, его ФИО и простые слова, – драматическую паузу придумал гений, как бы его ни звали.

– Что же Вы там написали, не томите, мы скоро приедем, – спокойно, дядя, все так и задумано.

– «Патруль Чистый город. Если не мы, то кто!» – и машина остановилась перед отделением полиции.

– Мы не закончили этот разговор, Георгий. – Черт, последнее слово должно было остаться за мной! Но у меня хватило ума промолчать.

Место и время. Говорят, удача, это оказаться в нужном месте в нужное время. Не знаю, не оказывался. Или не осознавал. Да, в формулу место-время нужно добавить третье неизвестное – осознание. Удача – это компот из места, времени и осознания того, что ты оказался именно в том месте и именно в то время. А, ну да, еще нужно понимание того, что с этим всем делать. И вуаля! Ты схватил удачу за хвост!

Это я к тому, что мы с халявой вещи несовместимые. Еще в средней школе учителя не любили ставить мне мои любимые четыре очка. Они требовали от меня блестящего ответа, знали, что могу и правильно делали. Они понимали, что «для четыре» мне вообще делать ничего не нужно. Халява не прокатывала. Так и Вселенная. Она требовала приложения сил. Всегда и постоянно. Словно подталкивала включить мозг и заставляла реализовать свой потенциал. У Нее был свой замысел, и я был его частью? Загадка Бога! Ты не можешь постичь Его замысел, но вынужден действовать в целях этого замысла. Поэтому в основе всех религий лежит слепая вера. Делай и все. А там «воздастся тебе по делам твоим» в форме райских кущ, гурий, котлов с кипящим маслом или штыка в задницу в зависимости от религиозной принадлежности и интенсивности греходеяний.

Мне не часто фартило в делах, если это касалось моего личного обогащения. Все попытки начать денежное дело для себя всегда натыкались на какое-нибудь препятствие. Но стоило кому-то попросить меня найти решение для него – и все получалось. Что-то или кто-то не хотел, чтобы я был богат? Хотя, нет, я лгу себе, когда говорю, что для себя никогда не получалось. Однажды точно получилось.

Мне было только-только за 20. В стране случился капитализм, и все ломанулись зарабатывать деньги, делая их из всего, что плохо лежит, стоит и ходит. Я, как честный сын астрофизической мамы, упорно вглядывался в глубины Вселенной и все более тяготился сомнениями в отношении наличия жизни после института с моим дипломом. Для студента на подработках я зарабатывал прилично, как уже говорил, но зарабатывал честно и не так много, как того требовали мои гормоны. Потенциал свербил и требовал попытать счастья на ниве капитала. Именно тогда единственный раз сошлись мои карты в раскладе на грязные деньги.

Это некрасивая история. С точки зрения общественной морали и уголовного кодекса. Но когда тебе чуть за 20 и свербит, мораль и кодекс дружно плачут в чулане от безысходности. Помните Борьку, моего школьного дружка–подельника и по совместительству сына влиятельного отца–интеллигента? Теперь ему тоже чуть за 20, но свербит меньше. К тому времени дядя Жора, отец Борьки, уже отправился в Страну Вечной Охоты, оставив Борьку на плечах матери с завещанием закончить Питерский ФинЭк и сберкнижкой на предъявителя, которую не нашли при обыске, после которого и оторвался тромб, отправивший дядю Жору в вышеупомянутую страну. Борька честно учился в ФинЭке, а сберкнижка предательски быстро истощалась. Поэтому, как и многие из нас, он вынужден был коротать некоторые ночи на подработках, чтобы выгуливать барышень в другие некоторые ночи. Друзья отца по старой памяти пристроили юного Рониковича на непыльное, но не очень хлебное место. Он подрабатывал ночным сливщиком на небольшой нефтебазе в получасе езды от Питера на электричке. Суть работы состояла в том, чтобы сливать нефтепродукты из железнодорожных цистерн в подземные и наземные резервуары. Маневренный локомотив подгонял цистерну и удалялся, а Борька открывал правильный штуцер в правильном месте и ждал, когда тонны бензина или соляры сольются в резервуар. И так от нуля до 8 раз за ночь. Однообразно, тоскливо и холодно. Зато платят и никакого начальства. И вообще никого, кроме напарника–пэтэушника Ивана и сторожа–алкаша, имени которого история не сохранила.

Мы с Борькой оставались добрыми товарищами и часто встречались, дабы за распитием какого–нибудь шмурдяка обсудить нашу роль в становлении капитализма в России. В общем, думали как много и быстро заработать. Однажды глубокой осенью Борька пригласил меня к себе на ночное дежурство. Ему было скучно, цистерн не ожидалось и мы давно не виделись. Недели две. Накопилась масса идей, требующих немедленного глубокого обсуждения. Прихватив бутылку молдавского вина Чадыр–Лунга, я явился на Борькину работу, полный уверенности в том, что именно эта бутылка разгонит мотор нашей фантазии и откроет путь к будущему финансовому раю.

Заседали в диспетчерской. Главным пятном на интерьере этой большой комнаты сверкал примитивный, весь в пыли, пульт управления с кучей лампочек и кнопочек. Рядом стоял телефон с грязной промасленной трубкой, но без диска для набора номера. Большое панорамное окно с сеточкой живописных микротрещин теоретически должно было открывать роскошный вид практически на всю территорию нефтебазы с ее подъездными путями, насосами, шлангами и огромными резервуарами. Но вида не было вследствие отсутствия освещения в тот конкретный исторический момент. Шел дождь, виднелись только капли на стекле. Чувствовалась неизбежность конца света. Встреча протекала в философском ключе.

– Борюсик, ты помнишь Демина? Ну Вадика, который на авторынке работает? Они там свой магазин хотят открыть, гонять машины из Финки и остальной Европы и толкать задорого.

– Да там все понятно, Жорик. Рынок бандосы держат, денег много, хотят еще больше, бэушные тачки в Европе копейки стоят, они там молятся, чтобы их кто забрал. А у нас они на вес золота. Рынок – площадка идеальная для продажи, сам Бог велел давно магазин открыть. Мы тут с какого бока можем прислониться?

– Понимаешь, они хотят не автохлам, серьезные тачки продавать. На заводы пытаются выходить, но те пока на контакт не очень идут. Не видят в них партнеров. Поэтому первое время будут скупать 1–2–х летние машины. Вадик предлагает мне поехать в Европу и организовать контору по скупке машин. В дальнейшем он хочет через эту контору налаживать контакты с производителями. Ты со мной?

– А почему он к тебе обратился?

– Ты же знаешь, мы с ним с горшков дружим, да и потом я с английским в ладах. У Демина с коллегами в отношении иностранной речи не очень. Йес оф кос бат нафига – это предел его совершенства.

– Что по деньгам?

– На первые закупки и обустройство деньги они дают. Потом сами. Предлагают 15–20 процентов комиссионных от проданных авто. Мне кажется, жить можно.

– Интересно. Но в чем подвох? Как-то все очень красиво получается.

– Подвох в том, что когда мы процесс наладим нам мощного пинка под зад выпишут, если каким-то образом незаменимыми не станем. Им бульдозер нужен, дорогу проложить, что тут не ясно?

– Резонно. Тогда зачем ты это предлагаешь?

– Видишь ли, Борюсик, не пристало хорошему мальчику из почтенной еврейской семьи томить свою задницу в этой жопе. Я предлагаю это исключительно из гуманитарных соображений, альтруистических побуждений и вселенской любви ко всем живым тварям вне зависимости от графы «национальность» в паспорте. Давай «по чесноку». Какое-то время мы все-таки провозимся там и что-то заработаем, если конечно не полные шлемазлы, как говаривал твой папаня, Царствие ему Небесное, точно не знаю, что ваша религия предлагает после прыжка ласточкой в бесконечность.

– А вдруг не выгорит?

– Борь, точно дядя Жора твой родной отец был, а? Ты чего боишься? Европу увидеть? Думаешь, все-таки гниет старушка? Даже если толком и не выгорит, ты не так сильно отупеешь, как отупел бы, сидя на этой бензобочке.

– Нефтебазе.

– Один черт, лебеди летят, а хрен ли толку…

– Да ты понимаешь….

Внезапный звонок телефона без диска прервал поток Борюсиных самооправданий лени и трусости. Он деловито схватил трубку и горделиво изрыгнул:

– Сливщик Роникович слушает!

– Сливщик, твою мать, – вслух сказал я, чтобы он услышал. – Папа Роникович мечтал, чтобы это звучало именно так? Коммерческий директор Роникович звучало бы повкуснее.

Тем временем Борька слушал потусторонний голос из трубки и молчал. Еще он мрачнел. Интуиция подсказывала мне, что кто-то или что-то в этот момент подкидывает пару козырей в мою колоду.

Дослушав вещание, Борька пробурчал что-то и положил трубку. Боль всего еврейского народа отражалась в глазах, смотрящих на меня.

– Ты представляешь, эти козлы сейчас сказали, что придут две цистерны и их нужно слить!

– Печально, но разве не это есть твоя священная обязанность Сливщика – сливать все и вся? – Знал бы я в тот момент, что моя болтовня уже запустила процесс подключения к вселенскому информационному каналу. К темной его стороне.

– Да не должны они были сегодня приходить! Ты на погоду посмотри! Долбаный дождь и два сраных градуса! Какого хрена я вообще тут делаю? Зарабатываю ровно столько, сколько на лекарства от простуды трачу!

Ну вот, дорогой друг, добро пожаловать в мой клуб, подумал я, но промолчал, преисполнив свой взгляд сочувствием и пониманием. Слова были не нужны, Борька сам катился в мои объятия.

Он еще долго что-то бухтел на общие темы, но цистерны неумолимо приближались, и пришло время уйти в дождь, чтобы совершить свой маленький трудовой подвиг.

– Слушай, Жорж, а пошли со мной? Постоишь за компанию, карнавал не обещаю, но для общего развития полезно. Я тебе одежду и сапоги дам, твой Ливайс не пострадает. Пошли, а?

Я понимал, что в этот момент решается судьба нашей командировки в Европу.

– О чем речь, брателло!? Конечно пошли! Какой Ливайс в такой момент! – Ага, дорогой и редкий, но «за бугром» еще купим.

– Класс! Вдвоем мы быстро закончим.

– Подожди, ты сказал, что я только посмотрю!

– Ну, может, поможешь, а? Понимаешь, там перепускной клапан заедает, а сейчас еще дождь, холод, и вообще нифига не видно. Один чертов прожектор на всю нефтебазу остался. Утром как раз ремонтники должны были приехать освещение ремонтировать. Я тебе фонарь дам, подсветишь, где нужно. Заодно и кран открыть поможешь, он тугой очень.

– Блин, Борян, ты эти свои национальные особенности уже засунь куда-нибудь поглубже! Нельзя просто попросить помочь? Ладно, пошли, русские своих не бросают!

И мы ушли в ночь и в ливень.

Кран действительно туго открывался. И перепускной клапан отчаянно заедал, судя по течи в некой конструкции, к которой мы привинтили сливную трубу.

Сначала я просто держал фонарь в надежде, что Борька сам справится со стихией дождя и бензина. Но слабые руки умного еврейского мальчика в одиночку не могли совладать с ржавой и старой советской техникой. Глядя на его дерганья, пришлось сжалиться и взять дело под свой контроль.

– Борюсик, все, баста! Хватит херней страдать! Давай я! Ты подсказывай, что делать! – меня уже тошнило от этой бензопомойки.

Я нашел кусок проволоки и зафиксировал ею фонарь на ближайшей металлической опоре. Горизонтальный луч света мощно пробивался сквозь вертикальный столб воды, льющейся с неба. Жаль, что не было фотокамеры, способной запечатлеть этот момент. Эпическая картинка.

Упираясь, как будто от этого зависит судьба цивилизации, мне удалось присобачить сливную трубу и победить ржавый кран.

– И как ты раньше справлялся, Борюсик? – спросил я ехидно, отплевываясь и вытирая воду с лица.

– Да раньше Иван справлялся. Он здоровый гад, килограмм сто, не меньше. А сегодня заболел и не вышел в смену. Мы-то были уверены, что цистерн не будет. Поэтому сменщика и не вызвали. А тут такая засада. Хорошо, что ты помог.

– Да уж, а мне-то как хорошо! Блин, Боря, ну что за подстава?

– Ну не знал я, Жора, ну правда. Сейчас сольем эти цистерны и пойдем отогреваться. У сторожа наверняка водяра есть.

– Черт! И такая же история со второй цистерной?

– Ну да.

– Ладно, справимся. Что там дальше по регламенту работ?

– Сейчас идем в диспетчерскую и оттуда запускаем перекачку из цистерны в резервуар.

– Отлично, хоть погреемся, а то я околел уже.

Мы возвратились в диспетчерскую. Борькина смена началась в 6 вечера, сейчас было около 8. До 6 утра предстояло расправиться с цистернами и завербовать Борьку в автоподельщики.

Единственный прожектор и наш фонарь все еще освещали театр боевых действий. Сев за пульт управления, Борька взял какую-то замасленную тетрадь. Сверившись с записями, он стал нажимать кнопки на пульте. Я с любопытством наблюдал за этими камланиями, иногда поглядывая сквозь стекло на улицу. В результате его упражнений с кнопками за окном что-то загудело, забренчало и заскрежетало. По-видимому, так и должен был звучать слив бензина в новой России. В стиле атомного ледокола, проламывающего льды на северном полюсе.

Я вгляделся в темноту на фоне освещенной цистерны. Мне пригрезилась небольшая гора чего-то, что я не мог идентифицировать.

– Боря, а что там у вас дальше, за разгрузочной платформой?

– А, это склад масла. Там бочки с маслом стоят.

– Не понял, они там внавалку под открытым небом хранятся, что ли?

– Ну не внавалку, конечно, одна бочка на другой. А где их хранить-то еще? Их там тысячи. На закрытый склад денег не дают. А масло американское, крутое какое-то. Периодически бочки ржавеют, и из них масло вытекает. Тогда нас заставляют устранять следы бесхозяйственности.

– В смысле?

– Да в прямом. Вытекшее масло замываем, остатки выливаем в отстойник, который на очистные ведет. Проржавевшие бочки машина раз в неделю куда-то увозит.

– Офигеть! И что, никого еще не посадили?

– За что сажать-то!? Издержки хранения. Составляют акт списания, и дело с концом. У них там даже норма убыли просчитана.

– Вот совок, ей-Богу! Вы же деньги в отстой смываете!

Мой диссонирующий мозг хотел было выдать в эфир несколько хвалебных эпитетов в адрес местного начальства, но в этот момент на пульте заморгала какая-то лампочка и громко зазвенел звонок, подозрительно напомнивший о школьных годах.

– Черт! Черт,черт,черт! – по лицу Борьки было видно, что это паника. Он схватил тетрадь и стал с ужасающей скоростью листать страницы. Изорвав несчастную тетрадь в лоскуты, но найдя искомое, Боря вскочил и, одеваясь на ходу, проорал нечеловечески: «Датчик долбаного клапана сработал!» И умотал закрывать грудью вражеский прорыв. Я же как человек незаинтересованный, а потому сохраняющий ясность мышления мгновенно предположил, что неплохо было бы для начала отключить всю систему, а только потом бегать по нефтебазе с выпученными глазами. Схватив волшебную тетрадь с описаниями ритуалов управления нефтебазой, я быстро нашел страницу под названием «Экстренные ситуации». Первым пунктом значилось «Экстренно остановить работу всех систем путем нажатия большой красной кнопки в центре пульта управления».

Таковая имелась именно там, где и предсказывалось в священной тетради. Мне осталось только ее нажать. Не раздумывая, рука сама опустилась на красную кнопку. Стало тихо и скучно, заодно выключился и последний прожектор. Только верный фонарь иногда выхватывал из темноты силуэт панически мечущегося Борюсика.

Прождав пару минут, мне пришлось самому выйти на улицу, чтобы прекратить эту агонию. С трудом поймав обезумевшего Рониковича-младшего, я пинками затолкал его обратно в диспетчерскую.

Мокрый, замерзший, взъерошенный он почти не мог говорить: от стресса и холода свело скулы и сдавило горло. Я понимал, что теперь Боря мой с потрохами, в какую авантюру я бы его не втягивал. Но к этому моменту идея поездки в Европу с миссией ее освобождения от автохлама ушла на второй план. На почве родной сердцу советского человека бесхозяйственности вскочила как прыщ и завладела всем мозгом мысль скорого и почти безболезненного обогащения.

В полиции я провел немногим более получаса. В кабинет инспектора Барский со мной не пошел. Он растворился в дверях приемной начальника отдела полиции и больше оттуда не выходил. Меня быстро и вежливо опросили, дали подписать протокол, поблагодарили за проявленное гражданское самосознание и отпустили на волю.

Барского Мерина на стоянке не было. Значит уехал. Не важно. В грязь лицом не упал. Свое обещание сдержал, дело сделано. Ну и что, что остался странный привкус неоконченности? Наверное, это нормально после общения с представителем иной цивилизации. Ты ждешь, что он откроет тебе тайны мироздания, но ничего такого не происходит. Наоборот, ты вываливаешь ему все, что знаешь сам и не получаешь ничего взамен. Возникает ощущение, будто тебя вскрыли, выпотрошили, посмотрели, из чего ты сделан, сложили все обратно и зашили. Вот ведь черт! Мои друзья не знают обо мне почти ничего, а этот очкастый хрен разложил меня по полочкам в первую встречу за время поездки по пробкам! Ладно, с меня не убыло. По крайнем мере, хоть какое-то приключение на сегодня.

Решив, что ждать больше нечего, я отправился перекусить в ближайшее кафе. Благо, все происходило в центре Москвы, и найти приличное место не составило труда.

Настало время обеда, и конторские работники небольшими стайками потянулись вкушать бизнес ланчи. Вообще мне кажется, весь смысл работы в офисе это перерывы на обед. Именно в это благостное время происходит истинное единение коллективов тружеников столов и стульев в экстазе от сплетен о сотрудниках, начальниках и подчиненных. Тонны мусора и декалитры помоев низвергаются на головы всех, кто не в стайке обедающих за одним столом. Именно из-за бизнес ланчей семьи трещат по швам и процент разводов резко идет вверх. Представьте сами: июль, жара, гормоны прут из всех щелей, офиссетки все как одна в юбках до середины бедра, чулки на подвязках, полупрозрачные блузки расстегнуты на одну пуговицу пониже верхней кромки лифчика (в случае, если он вообще есть) и феромоны, источаемые молодой женской плотью вперемешку с терпким ароматом продукции парфюмерных гигантов. Какой нормальный мужик не отреагирует и не пошлет к чертям жену, которая в этот момент соблазняет кого-то другого в точно таком же виде, только в другом кафе?

Я успел захватить один из столиков до момента массового наплыва клерков. Юная, но уже бывалого вида администраторша зала с формальной улыбкой спросила, ожидают ли меня. Поняв, что я буду обедать в гордом одиночестве и займу своей персоной целый столик, рассчитанный на четыре офисные души, улыбка на ее лице сделалась совсем неправильной. Дабы вернуть ее расположение, я сразу попросил обычное меню этого заведения, дав таким образом понять, что один мой обед будет стоить четырех бизнес ланчей. Улыбка вернулась на положенное место, а я обрел вид на какой-то храм и возможность послушать сплетни о неизвестных мне людях.

Пока Борька хлюпал носом и причитал о нелегкой судьбе юных сливщиков, я додумывал новый план извлечения прибыли с участием моего друга. Причем его роль была ключевой. Причем он был нужен как никогда прежде. Причем в прежнем качестве. Сливщик – это судьба. Только сливать будем в правильное место.

– Что ты там про машины говорил? – сквозь слюни и сопли раздался голос Рониковича–младшего.

Эта его фраза оборвала мое почти медитативное состояние.

– Знаешь, Борян, машины подождут. В любом случае пара месяцев у нас есть. Давай сначала попробуем поднять с пола то, что лежит прямо у тебя под ногами.

Инстинктивно Борька опустил голову вниз и посмотрел под ноги. Но там ничего не было, кроме пятен от продуктов нефтехимии.

– Не понял, что ты имеешь в виду?

– А вот то, что ты видишь, то и имею в виду.

– Слушай, у меня сейчас тут техногенная катастрофа чуть не случилась, я что-то туго соображать стал. Поясни для пролетария уже.

– Есть идея, как отомстить этому бензоотстойнику за твои страдания.

План был примитивно криминальным, но эффективным, учитывая бардак, который наблюдался на нефтебазе.

– Как много ржавых бочек из-под вытекшего масла вывозится в неизвестном направлении?

– Слушай, я их не считал. Однажды сразу целый грузовик вывезли. А так – по мере ржавления. Понимаешь, их нельзя надолго оставлять. Это ж почти подсудное дело. Халатность и все такое. Я даже толком не знаю, списывают ли их вообще.

– Я так и думал. Предлагаю не дать пропасть добру.

– Ты предлагаешь воровать масло?

– Я предлагаю не выливать вытекшее масло в отстойник.

– Это как?

– Боря, собери уже в кучку свои мозги! Мы будем возвращать прогнившие бочки на место и ставить их на место пока еще целых. И что-то мне подсказывает, что этими целыми бочками может заинтересоваться Демин.

– Слушай, а ведь идея!

– Ты понимаешь меня с полуслова, Борюсик. Главное, чтобы гнилые бочки не увозили на базу металлолома. Это будет значить, что они как-то учтены, и мы их уже не вытащим. А если их тащат куда-то на свалку, значит, дело не чисто, и у нас есть шанс.

– Но ты уверен, что Вадик не заинтересуется, откуда масло?

– Какое ему дело? Он его потом с разницей в два-три конца перепродаст в розлив по сервисам и магазинам, точно говорю. У него же связи по автотеме по всему городу. Конечно, мы не станем говорить, что масло из первых рук. Пусть думает, что перепродаем. И еще, Боря, молчи как рыба об лед! Дело может принести приличные деньги, но может случиться и «бо-бо». Ты готов к подпольно-подрывной деятельности?

– В общем да! Надоело копейки считать и пахать почти задаром.

– Чувствую, в тебе просыпаются отцовские гены.

– Да уж, главное, чтоб не посадили раньше времени.

– Шутник, блин! Поэтому есть куча нюансов, которые нужно проработать. Все внешние ресурсы и коммуникации я возьму на себя. Никто не должен знать, что ты тут как-то замешан. Твоя задача отслеживать вывоз ржавых бочек и в нужный момент нейтрализовывать своих коллег в лице сменщиков и сторожей при помощи бутылок с зажигательной смесью.

– Сколько ж они выпить должны?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.