Владислав Огарков
Бадарма

Бадарма

До приезда в Усть-Илим даже не знал, что есть в языке такое мускулистое, упругое слово «Бадарма». Не хочет стоять среди других, бьёт копытом и всё норовит выскочить из словесного ряда. Да вот уж выскочило – понеслось вскачь по камням, напролом, как дикая кобылица, не признающая никаких наездников.

Скоро выяснилось, что есть такая лихая речка, недалеко от города, до сих пор не покорённая водниками. Разные группы смельчаков пытались оседлать её, но даже в «большую» весеннюю воду плоты разбивались о камни в главном пороге. Непроходимый он и – точка.

Говорили, что пробовать более лёгкие судёнышки – байдарки и лодки тем более не стоит. Поток в сужении скручивается жгутом, где любая лодка сразу и неизбежно перевернётся.

Разговоры разговорами, но пока сам не попробовал… В общем затаил я зуб на кобылицу Бадарму. В бедовой голове бедовые затеи загораются легко, с первой спички. Нет, даже без спичек – от одного только трения мыслей. А что нам, морякам, – какие проблемы? Никаких. Возраст самый подходящий для таких затей, семья еще не замышляется. Полнейшая безответственность перед миром. Когда, если не сейчас?

– Разве мы с тобой не джигиты? – спрашиваю верного друга Витю, надёжного как железный лом.

Но друг не любит ломовых вопросов, требующих прямых ответов. Он, как мудрый китайский философ, предпочитает выждать. Пожимает плечами, улыбается.

– Хорошо, пусть не джигиты. Зато таёжники. А это ничуть не хуже. Где нас с тобой кривая не таскала? И в огонь ходили, и в воде сколько раз вымачивались… Что же мы с тобой – перед какой-то речушкой отступим? Не бывать такому! Или ты что-то другое думаешь?

– Чего спрашивать? Куда ты, туда и я. Сам знаешь.

Это правда – знаю. И на душе легче. Когда мы вдвоём, уже проще найти подходящих ребят, подкинуть им бациллу сплава по канализации – талые вешние воды, они такие и есть.

И вот подвинулось к весне. На улицах прибавилось народу и грязи. Воробьи галдят, купаются в лужах. Газета «Усть-Илимская правда», где я работал в свободное от походов время, упорно утверждала, что ширится, ширится, вот уж расползлось до чудовищных размеров (не дай Бог лопнет!) социалистическое соревнование. Ударными темпами народ строил коммунизм и гидроэлектростанцию.

А тем временем в общежитии, что на улице Романтиков, набирала обороты подозрительная возня, явно не имевшая ничего общего с великими свершениями. Собиралась молодежь, обсуждала какой-то такелаж, говорили про уключины, а девушки шили некие «гондолы» сомнительного назначения. Вот и пойми попробуй, что на уме у комсомольцев.

Тут надо сделать одно важное сообщение, особенно окрылявшее меня в затеянном предприятии.

В Таллинском спортклубе, где я когда-то проводил много вечеров, приходилось общаться с настоящими водниками, ходившими по бурным рекам Лапландии и Кольского полуострова. Рассказывали такое! – дух захватывало. Звучало незнакомое слово «катамаран». Сейчас это хорошо известное надувное судно, много раз усовершенствованное, способное выдерживать тяжелые нагрузки, удары о камни. А тогда это была новинка. Журнальная вырезка с чертежами приехала со мной в Сибирь.

Соорудить простейший катамаран можно даже здесь, в краю, далёком от привычных благ цивилизации, где не купить хорошего рюкзака, а болотные сапоги были «ба-альшой дефицит».

Основная проблема – надувные элементы. Где их взять, из чего изготовить? Попробовали детские шарики – нет, это совсем несерьёзно. Слишком слабенькие на прочность. И тут разведка донесла, что в магазин завезли надувные камеры для баскетбольных мячей. Эврика! Срочно бегу в «синий» магазин, что на Верхней речке, на всю свою наличность накупаю попахивающих прокисшими щами резинок, чем немало озадачиваю продавцов.

Уже в начале мая стало ясно, что клич о предстоящем в конце месяца сплаве угодил в унавоженную почву. Джигитов, желающих побороться с Бадармой, был явный перебор. В комнате не хватало стульев, все кровати были заняты. В ожидании наездники сидели пока на полу и оживлённо спорили, кто поплывёт на катамаране.

Тут надо бы уточнить, что в большинстве это были всё-таки не джигиты, а скорее джигитки. Не самые подходящие кандидаты на должности палубных матросов.

Впрочем, до дискриминации пока не доходило. Всем подыскивалось посильное дело. Сразу несколько девушек шили из тонкого брезента длинные полотняные мешки – гондолы, переименованные вскорости в «кишки» за внешнее сходство. Девушки шутили, смеялись, иногда даже пели. Еще и дело полезное делали. Ну что мы без них? Совсем бы засохли, серым пеплом по- дёрнулись.

Главное решение, как полагается, было принято давно и втихаря. Плывут только четверо. Катамаран больше не выдержит. Половина экипажа известна – это, разумеется, мы с Витей.

Третья кандидатура сама напрашивалась и очень упорно. Девушку звали Ангелиной. Не будем забывать, однако, что ангелы тоже бывают всякие. «Частица чёрта в нас заключена подчас», как поётся в известной оперетте. Но всё это мелочи. Главное, чтобы человек был хороший. А в нашем случае так оно и было. С первых дней Геля нашла свою лямку в упряжке и честно тянула её до конца. Доставала продукты, выпросила на работе брезент, шила, кроила… Но за словом в карман не лезла, могла и за себя постоять.

Хорошо зная, что впереди у нас маячат холодные водные процедуры, не рекомендованные детям до 18 лет и женщинам, я попытался вежливо отодвинуть Гелю в сторонку.

– Видишь ли, тут вот какое дело, – ласково смотрю в карие глаза, деликатно улыбаюсь.

Но глаза не дают домямлить до конца. В глубине их промелькнула тень тигрицы. Они расширяются, ярко вспыхивают, после чего снова сужаются и темнеют. Глаза уже всё поняли.

Мне показалось, что я стал тонким и прозрачным, как рентгеновская плёнка.

– Уж не хочешь ли ты списать меня на берег? Или бросить за борт. В набежавшую волну, как Стенька Разин.

– Ну, не совсем списать…

– Ага, списать частично. Поняла. Ноги, значит, пойдут по берегу, а душой я с вами. Так что ли?

Оправившись от лазерного взгляда, начинаю злиться.

– Хорошо. Тогда слушай. Женщина на корабле – это дырка в трюме. Заштопанная, заклеенная, а всё равно дырка – рано или поздно откроется течь. Это старый морской закон, всем хорошо известный.

– Курица не птица, женщина не человек.

– Не обижайся, Геля, я совсем не об этом.

– О чём же?

– Мы идём не на прогулку, ты знаешь. Там, на речке, будут серьёзные дела. Катамаран непотопляемый, но может запросто перевернуться. Может удариться о камни, налететь на скалу, мы все посыплемся в воду, как горох. А вода как в колодце – не теплее двух градусов. Тебе это нужно?

– Воды я не боюсь, плавать умею. И давай кончать этот разговор. Я иду с вами. По-другому не будет. Точка.

От такого натиска свалится крепостная стена. Пришлось отступить. Да здравствуют женщины на корабле! Есть мнение, что они облагораживают суровое мужское сообщество.

В будущем экипаже вакантным осталось одно место. Но слух о том, что поплывут не все, уже просочился наружу. Народ зароптал. Чтобы никого не обидеть, решено создать группу поддержки. Она будет идти по берегу, кричать ободряющие лозунги, поднимать настроение весёлыми песнями, готовить стоянки в живописных местах. На тихой воде ей дадут «порулить», заменить основной экипаж, чтобы получить полный пакет удовольствий. Вместо коней джигитам предложили красивую форму с ремешками, кинжалами и папахами. Всем это понравилось.

До старта осталось две недели. Ждали большую воду. Сам я никогда на Бадарме не бывал, поэтому решил поговорить с теми, кто ходил на бревенчатых плотах. Наверное, это было самое разумное из моих решений – кое-что узнал о дороге, на которую так рвался ступить.

Конечно, сразу захотелось поделиться с друзьями добытой информацией. И тут началось самое интересное.

В руках держу листок из тетрадки, на нём карандашный рисунок – нечто похожее на лоцию главного порога. Самые опасные места помечены крестиками. Камни, отдельно стоящие скалы, прижимы, крутые повороты…

Даже при беглом взгляде видно, что весь фарватер усеян крестиками, как небольшое сельское кладбище.

– Представляете, сколько всего нам приготовлено? – говорю, радостно обводя глазами собравшихся. – Никому скучать не придётся!

Реакция была почему-то сдержанной, но я не обращаю внимания.

– Здесь вполне можно искупаться, если налетим на «спину». Кабанчик под водой упрятан. В этом месте стенку поцеловать недолго, а тут сразу три камня впереди. Но самое интересное может быть в этом сужении – здесь, говорят, часто падают деревья, могут перегородить фарватер. Но всё это не смертельно. У нас должна быть хорошая манёвренность – пробьёмся. Каскадёрами будем! Вот где ждут настоящие дела!

Видимо, я увлёкся рассказом и не заметил, что в комнате стоит тишина, встречный энтузиазм не рождается. Каскадёры печально смотрят в пол. Меня это насторожило и, как оказалось, не зря.

Первой дрогнула группа поддержки. На всех её участников в одночасье навалились таинственные неприятности. У кого-то стала прибаливать нога, причём «самая ходовая» – правая. Другой вдруг разучился плавать, хотя недавно утверждал обратное. К третьему внезапно собрались нагрянуть гости, уже позвонили – едут. Ещё кто-то всерьёз утверждал, что нечего надеть. Или обуть. Ну совсем, понимаете, нечего.

Очень скоро вся наша «поддержка» куда-то рассосалась. Растаяла, как туманное облачко. Ну и ладно – обойдёмся. Мы и сами с усами, нам больше достанется.

На место четвёртого матроса отыскался парнишка, который обещал подумать. Правда, думал он уже несколько дней. Тугодум, наверное. Что ж, бывает.

Сокрушительный удар в челюсть получаю за три дня до старта. Удар был нанесён «крюком» сзади, куда я не оборачивался, считая, что в тылу всё в порядке. Пришёл друг Витя, долго мялся, вздыхал и, наконец, сказал, глядя куда-то в угол:

– На работе просили… Арматуры много привезли. Некому… В выходные надо поработать. Хорошие сверхурочные обещают.

Вся команда разбежалась. Что остаётся капитану? Пустить пулю в лоб или повеситься на ближайшей рее. Но мачты рядом не оказалось. К тому же надо как-то объясниться с Гелей, она ещё ничего не знает и надеется. Верит в нашу авантюру, ждёт… Не плыть же вдвоём с ней? Это будет похоже на то, что взять её вторым пилотом в самолёт.

Никак не ожидал, что наш разговор принесёт какие-то плоды. Но именно так и вышло. Геля оказалась еще более законченной авантюристкой, чем я сам. Вот и верь после этого ангельским именам.

Объясняю ситуацию и слышу в ответ:

– Как это никого не осталось? А я? А ты? Поплывём вдвоём. Ничего, как-нибудь управимся.

– Нет, вдвоём не поплывём.

– Боишься что ли?

– Ничего я не боюсь. Но если честно, то за тебя побаиваюсь. Понимаешь, там нужна сила. Смелость нужна, выносливость. Мужик там нужен! А если крушение? Что я с тобой буду делать?

– Ты хочешь сказать, что силы, смелости и выносливости у меня нет? Я по-твоему трусиха?

– Из всей нашей команды ты оказалась, если угодно, единственным настоящим мужчиной. Прими мои поздравления. Но вдвоём не поплывём, хоть убей. Вот представь – мы очутились в воде. В ледяной. В ней сразу начинаешь коченеть. Вокруг буруны, по дну катятся камни. Сам я как-нибудь выкарабкаюсь. Плавал уже, знаю. А вдруг тебя спасать придётся? На это дело, как бы тебе сказать… В общем не вытягиваю на эту роль. Просто хочу, чтобы ты осталась живой и здоровой.

Она смерила меня взглядом и промолчала. Мне показалось, что она неверно поняла. Подумает, что я смалодушничал. Нет, она поняла правильно.

– Хорошо, может быть, ты прав. А если я найду третьего? Мужика найду. Тогда поплывём?

– Такие мужики на дороге не валяются. Где его найдёшь?

– Найду.

– Ну, допустим. Найдёшь. Наверняка это будет не водник. Человек неподготовленный, не знающий, не умеющий и всё такое прочее. Какой от него толк?

– И пусть не знает, не умеет. Главное, чтоб надёжный был. Чтобы не подвёл и не струсил. А подготовленного, знающего хватит нам одного. Он есть. Это ты. Правильно?

То был снайперский выстрел. Точно в «яблочко». Уязвлённое самолюбие – самое незащищённое мужское место. Конечно, я понимал, что мне, капитанишке третьего ранга, примеряют адмиральские погоны. Незаслуженно и авансом. Сплавного опыта у меня было мало. Но в меня верят. Приятно. Может быть, рискнуть?

Геля развивает наступление.

– Мы столько готовились к этому. Говорили, мечтали. И тепло пришло. Снег вовсю тает. Надо плыть сейчас, как намечали, пока большая вода не схлынула. Или сейчас, или никогда. У нас же всё готово! Понимаешь, я уже вся там. Вся! Я уже плыву в этих скалах, в этих бурунах…

– Ну ладно, у нас остаётся три дня. Нам бы надо встретиться с твоим этим… поговорить. Когда ты его приведёшь?

– Сегодня вечером.

И ведь действительно привела. В дверях стоял рослый, плечистый парень, протягивал руку.

– Николай.

– Здравствуй. Николай – это хорошо. Был такой, кажется, в Библии – покровитель путешественников и мореплавателей. Нам такие нужны. А ты, кстати, плавать-то умеешь?

– Из Одессы я. Там это все умеют. Пацанами были, дурачились на волнах в штормовом море.

Кататься на морских волнах да ещё в шторм, стремительно лететь вниз, взлетать вверх на гребне водяной горы и снова падать, захлёбываться в солёной воде и визжать от восторга – всё это тоже было в моей юности. Я знал, что это такое и потому сразу зауважал чернявого парня с открытой южной улыбкой. Геля, конечно, всё ему уже рассказала. Полный вперёд!

В пятницу вечером мы были уже возле моста через Бадарму. Отошли подальше по берегу, чтобы не приковывать к себе ненужные взгляды, на полянке выгрузили из рюкзаков пожитки и стали готовиться к старту.

Пока наша ангелица собирала сушняк на костёр и готовила ужин, мы нарубили жердей и связали из них прямоугольный настил – палубу. Вытесали два длинных весла и укрепили их на стойках, это наши с Колей рабочие места – носовая и кормовая греби. Длинный майский вечер даёт нам время. Остаются сущие пустяки: заполнить чехлы резиновыми камерами, надуть их ртом, накрепко завязать каждую «пипку». Кто бы мог подумать, что это окажется самой тяжелой работой…

Надули всего несколько камер, остаётся втрое больше. Мы с одесситом устали, отдыхаем. Очумело смотрим друг на друга красными глазами. Кровь прилила к голове, отчего гудит в ушах и тяжело дышится, будто с трудом вынырнул с большой глубины.

– Вот, мужики, будете теперь знать, как заниматься надувательством, – комментирует Геля.

Сама идёт на помощь. Что есть сил надувает розовые с ямочками щёки, отчего узковатое лицо становится похоже на спелую, румяную грушу, которую очень хочется съесть. Ну хотя бы откусить кусочек! И хочется непременно сообщить ей об этом, но лучше прикусить язык. Вряд ли её обрадуют такие новости.

Ходовые испытания отложены на утро. Устали так, что нет сил задержаться у костра, спеть несколько песен.

С восходом солнца стоим на вёслах. Коля говорит, что он водитель грузовика, привык рулить, ему интереснее было бы на передней греби. Охотно соглашаюсь, зная, что большинство манёвров, наоборот, выполняется кормовым веслом. Пусть будет интрига, с ней веселей. А главное в том, что мы наконец-то плывём! Плывём!

Наше солнышко Геля нашла себе место в центре, как и полагается солнышку – отсюда удобней всем светить. Здесь же привязаны все рюкзаки.

Катамаран оказался слишком вёрткий. Может легко и некстати изменить направление, не любит резких движений. Приходится приспосабливаться. Достоинства тоже налицо: хорошо слушается руля, имеет большой запас плавучести. Минуту назад легко прошли мелкий перекат, даже не выбирая курс, и при этом ни разу не «чиркнули» о камни. Отлично. Сейчас просто плывём по течению, слегка покачиваясь на волнах.

Николай поворачивается ко мне.

– Не вижу обещанных трудностей. Это нечестно, кэп.

– Подожди, ещё увидим. Наслаждайся пока, потом некогда будет. Где и когда такое увидишь? Геля, скажи своё веское слово, разве я не прав?

Судя по всему, наш ангел пребывает далеко отсюда, в каких-то неведомых грёзах. Мечтательное лицо неохотно меняется, с трудом выходит на связь с внешним миром.

– Чего тут говорить? Тут чувствовать надо…

Второй год она ходит с нами в походы. Но что я знаю о ней? Не такая как все… Или, может быть, такая же, но умело прячется, не даёт заглянуть в себя. Наверное, поглядывает на каждого парня, только не подаёт виду, ведь ей тоже двадцать с хвостиком. Время думать о будущем. «Каждой твари – по паре». А где она, эта пара? Пойди найди. Сколько вижу, а не помню, чтобы на кого-то положила глаз. Сама не красавица, невысокая и глаза узковаты. А разборчивая, с характером. Такая долго будет примеряться.

Интересно, где она этого Николая откопала? Очень даже ничегошный парнишка. С таким можно в разведку идти. Толковый, работящий и вообще… Почему-то раньше ничего не говорила о нём. Впрочем, женщина она и есть женщина. Вечная загадка.

Она опять ушла куда-то далеко. Вспоминает? Или просто всматривается в мелькающие берега, как в кино. Это кино целиком посвящено бурлящей весенней жизни – россыпям цветущей медуницы на берегах, деревьям, одетым в нежно-зелёную дымку, порхающим всюду куличкам. – Тилинь-тилинь-тилинь! – радостно звенят весёлые бубенчики. Плывём по жизни, не прилагая никаких усилий.

Вплываем в ослепительно-белый, пахнущий цветами коридор. Черёмуха на обоих берегах. Целое море черёмухи. Волнами наплывает зовущий хмельной запах.

– Плывём, как лебеди в облаках, – говорит Геля.

– Один лебедь и два гадких утёнка, – уточняю я.

– Нет, все лебеди. Ой, хорошо-то как, мальчишки! А так бы сидели дома и не знали, что такое бывает. Она поднимается с рюкзаков и раскидывает в стороны руки, готовая всё и всех обнять. Тёмные глаза блестят, брызжут счастьем и весной.

– У нас в Одессе акация красиво цветёт, – вставляет Николай. – И ещё жасмин. Тоже пахнет хорошо.

Спорить, где лучше, не хочется. Везде, наверное, славно, где дышит весна и цветёт молодость, где светит солнце и светятся глаза прохожих.

Легко и быстро несёт нас Бадарма на тёмной спине. Кое-где талая вода затопила низкие берега, слизнула, что плохо лежало, и потому вместе с нами путешествуют прошлогодние листья, стебли трав, кусочки коры, шишки, хвоя, сухие ветки и целые кусты. Важные пузыри держатся особняком, по главной дороге – больше по фарватеру. Клочья желтой пены цепляются за прибрежные кусты, собираются в промоинах.

Зачем-то я достаю компас, сверяюсь с ним.

– Курс восемьдесят семь. Почти на Восток.

Это так – лёгкое сотрясение воздуха. С тем же успехом можно было объявить, что Ангара впадает в Енисей. Ведь река петляет, и курс меняется каждую минуту. Но некоторый эффект имеется даже в глупостях – мои спутники с пониманием кивают головами. Процесс идёт правильно, всё под контролем.

Устья ручьёв и небольших речушек далеко вглубь залиты половодьем, превратились в спокойные, уютные заводи. Сейчас здесь отстаивается вся мелкая рыбёшка, следом за ней устремились утки всех мастей – они шумно взлетают при нашем появлении. В большинстве это чирки, маленькие речные уточки.

Нам приглянулся один такой заливчик. Оранжевое покрывало, брошенное закатным солнцем, устилает всю его поверхность. Полянка, окруженная большими елями. И два куличка на камне – тоже оранжевые. Здесь мы и причалим на ночлег.

Милое местечко было кем-то облюбовано ещё в прошлые годы, скорее всего рыбаками, не чужими людьми в лесу. Это угадывалось по тому, что нет под ногами мусора, не валяются вокруг бутылки и банки, кострище сделано на совесть и ещё не раз пригодится. Есть жерди для навеса, готовые сушинки стоят под ёлкой.

Принесли из леса ещё несколько сушин. Геля тоже не сидит без дела – несёт душистую охапку пихтовых веток, готовит лежанку под навесом, успевает собрать кружку брусничных листочков и побегов смородины.

– Будет чай весенний. Живительный и супервитаминный. Особо рекомендуется употреблять перед порогами.

В котелке клокочет вода. «Супервитаминная» кружка обжигает губы, а чай действительно хорош – запашистый , терпкий, бодрящий. Хочется подержать его во рту.

– Дома такой не получится.

– Да уж…

– Мне ещё добавку.

– Садись сюда. Здесь тепло и удобно. И дым не идёт.

Трогательная забота адресована, конечно, Геле. Оба мы опекаем её как можем. Предлагаем помощь, стараемся сказать что-то хорошее и даже немножечко соревнуемся в этом. Она всё видит и понимает. Но женским чутьём выбирает единственно верный безошибочный путь – держится одинаково ровно с каждым. Как хорошая учительница в классе. И невозможно догадаться, что творится у неё внутри.

На ночь устраиваем её в самое тёплое место – между собой. Туристы, знакомые с ночёвками на земле, называют это «малинник». Не очень-то малиново спать, когда холодно снизу и сверху. Зато с боков работает постоянный обогрев.

Долго не спим, ворочаемся. Снова и снова пережёвываем оставшийся позади день. Да, картинки были красивые, броские. Первая зелень, цветы, лесные запахи, черёмуховые облака, ленивое плаванье по спокойной реке… Но на душе другая погода – облачно, лёгкий ветерок с порывами. Замечено, что тихий, безмятежный денёк обычно бывает перед бурей.

Совсем догорел костёр. Лишь розовое пятнышко светится в темноте. Тишина сомкнулась над нашим приютом. Но всё-таки я ЕГО слышу. Заглушённый расстоянием грохот. Будто далеко за степью уносится в ночь курьерский поезд. Там порог – наше главное испытание. Завтра окунёмся в этот грохот. Жаль, что не дотянули сегодня. Можно было бы сбегать – заполучить хоть какую-то ясность на завтра.

Зачем сегодня делать то, что можно отложить на завтра? Жить правильно каждый день и каждый час – хорошо. Но не получается. Этого не может быть, потому что не может быть никогда, пока жив человек.

Мне тревожно за завтрашний день. В который раз задаю себе мальчишеский вопрос: Ты что – боишься? И отвечаю: Нет, не боюсь. Надо всё попробовать. Зачем бояться, когда уже ринулся в драку? Терять в общем-то нечего, никто меня дома не ждёт.

И всё бы оно нормально укладывалось в одной коробке (черепной), если бы шёл в порог один. Упадёт солдатик – мало кто заметит.

Нас трое. Каждый, конечно, сам выбирал – плыть ему или не плыть. Но близится момент «икс», когда вся наша слаженность может полететь вверх тормашками. Поток может раскидать нас в разные стороны, любой из моих спутников может получить травму, увечье или… Всё может случиться. Из трёх, будто бы равных, долей ответственность сразу складывается в одну и наваливается на одного – того, в чьих руках штурвал. Кто её взвешивал, эту ответственность, кто измерял?

…Проснулся от спора на важную тему – планировалась плотность предстоящего завтрака. Спор разгорался как костёр.

– Обойдёмся одним чаем, пока не голодные. В серьёзное дело надо идти натощак. Нам нужна спортивная злость, чтобы побороться с порогом, – убеждал Николай.

– Никакая злость нам не нужна, – не соглашалась Геля, – идти надо с добрым настроением. Поесть надо.

– Поесть и снова на бок завалиться.

– Ты что ли завалишься?

Слушая перепалку, я решил, что тоже имею законное право на участие в дебатах. Напросился на выступление. В результате найден консенсус: чай и бутерброды не утяжелят нас, но придадут нужную спортивную форму. Ну, держись, порог.

Большой плёс, обязательный перед каждым порогом, похоже, заканчивается. Берега стали ближе, течение заметно ускорилось – стоящие возле воды деревья быстрее «побежали» назад. Впереди показались горы. Это, должно быть, и есть хребет, сквозь который Бадарма прорывается на встречу с Ангарой.

Знающие люди не зря советовали нам причалить, заслышав шум впереди. А вдруг там воронка, и вся река уходит под землю? Бывает.

Берегом идём на разведку и сразу за поворотом видим источник шума. Упавшая лиственница перегородила реку и всеми сучьями «расчёсывает» её на множество шуршащих прядей. Немножко лучше, чем воронка, но всё-таки приятного мало.

– А если бы не сходили, не проверили… – Коля озвучивает главный вопрос, повисший в воздухе.

– Все наши радости закончились бы как раз в этом месте, –отвечаю с видом знатока, хотя знатоки здесь не требуются.

– Как?

– Очень просто. Причалить здесь мы бы не успели. Видишь, какое сильное течение? Оно бы затянуло нас под дерево легко, как яичную скорлупу. Мы бы конечно замахали ручонками, ухватились за сучья и как-нибудь выкарабкались на берег. А плот вместе с нашими рюкзаками – всё, тю-тю! Прощай, любовь! Вынырнул бы подальше, на другом берегу – ищи, свищи, догоняй его. Или разлетелся бы в щепки…

– И пришлось бы топать нам пешочком.

– Да, пешочком по кочкам. Без топора, без продуктов… Только до дороги тридцать кэмэ.

Ну, ладно. Прослезились по несостоявшемуся крушению, теперь – за дело. Обносим вещи по берегу. Сначала рюкзаки и греби, затем плот. Намокший, он оказался куда тяжелее. С трудом тащим вдвоём.

– Да какой же он надувной? – возмущается Коля, – да вы ж его водой накачали, пока я трошки спав.

Дальше хода нет, начинаются отвесные скалы. Грохот давит на уши, кажется, что дрожат даже камни. Налегке вылезаем наверх и смотрим в лицо порогу. М-да… не назвал бы это лицо приветливым.

Сразу несколько каменных быков вошли в реку, сдавили её в узкий белопенный поток, летящий в скальном жёлобе и круто падающий вниз с двухметровой высоты. Внизу тоже камни… Большая часть их под водой, но не глубоко. Для бревенчатых плотов это гибель. Но у нас надувной. Страшновато, но хочется рискнуть. Можно! Только мужским составом.

– Геля, ты сама всё видишь. Купание нам обеспечено. Мы здесь спустимся вдвоём, а ты лучше обойди по скалам. Дальше опять втроём. Ты хоть одна из всех останешься сухая и тёплая. Мы об тебя греться будем.

– Я буду с вами.

– Ну ты же сама видишь…

– Вижу. Пойдём вместе.

Коля взмахивает обеими руками, спешит на выручку.

– Солнышко ты наше, выйди из-за тучи. Улыбнись! Зачем тебе всё это? Пройдёшь по горе маленько, увидишь всё сверху, как по телику.

Тут наше «солнышко» светлеет, даже улыбается, глазками взблёскивает и говорит такое, против чего мы уже не в силах возразить.

– Куда вы от меня денетесь? Даже не пытайтесь. И не пойте мне свои узасные песенки, не выдумывайте. Вот вы мне скажите оба – какой нормальный человек сможет обойтись без солнышка? Не родился такой. И вы не обойдётесь. Я буду светить вам на дорожку, согревать вас буду, мокреньких и холодненьких. Пойдём вместе! Я выдержу.

Ну что тут скажешь? Ох, уж эти женщины… В игольное ушко пролезет, лягушкой обернётся, но своего добьётся. Ничем не пробьёшь, хоть из пушки стреляй. Всё у неё мило и красиво получается, как в сказке. А может быть, и вправду получится?

Коля улыбается, смотрит на меня выжидательно. А я что? Бронебойный разве? У меня тоже сердце есть.

Ладно. Пусть будет, что будет. Ещё на один оборот круче. Но сначала водно-спортивный инструктаж. Производственное совещание перед коллективным прыжком в яму с водой и камнями.

– Давай, Коля, так. Как только входим в поток, ты сразу сушишь весло. Вынь его совсем и не погружай без команды. Я сам подправлю, где надо. Ты, Геля, садись и держись за рюкзаки. Не улыбайся, дело нешутейное. Грохнемся с обрыва, и что тогда? Думаете, я знаю? Сам первый раз… Ни в коем случае не покидать плот. Хвататься за верёвки, за палки, за что угодно, но не покидать.

– А если рядом проплывает стодолларовая бумажка?

– Даже три бумажки.

– А если пачка?

– Пачка утонет.

– А россыпью?

– Ну, там посмотрим… Кончаем трёп. Поехали.

Катамаран неотвратимо втягивается в горловину. Коля «сушит». Геля сидит посреди плота, держится за рюкзаки. Скалы мелькают всё быстрее, быстрее… Уже видна линия обрыва, и по телу пробегает холодок от того, что за линией всё кончается. Неизвестность. Ничего не видно из-за перепада высот. Господи, что сейчас с нами будет?!

Всё. Летим!

– Держи-и-ись!

– Ой, мамочки-и-и!

Грохот, брызги в глаза. Неприятное ощущение беспомощности – ты падаешь, увлекаемый силой в сто раз сильнее тебя самого и ничего не можешь поделать. Деревья, скалы, облака – всё куда-то летит. Летят испуганные чёрные глаза, смотрящие на меня снизу. Весь мир летит в пропасть.

Удар под ногами. Я падаю на колени, держусь за весло. Глухой, холодный вал воды прокатывается над головой. Вскакиваю на ноги и вижу, что Коля, тоже весь мокрый, стоит по пояс в воде. Между нами вода. Ни Гели, ни рюкзаков… Но уже в следующий миг плот снимается с камня, всплывает. Появляется Геля. Её жёлтый берет смыло волной, мокрые волосы закрывают лицо. Плачет?

– Ты ударилась?

В едином порыве мы с Колей бросаем вёсла и кидаемся к ней, пытаемся поднять и тут же спохватываемся, что нельзя этого делать – неуправляемый плот несётся на камни. Геля держится за верёвку. Свободной рукой она откидывает волосы – нет, не плачет. Смеётся! Захлёбываясь от стекающей воды и восторга, несколько раз повторяет одно слово. Не понимаю. Тогда она кричит: «Су-у-упер»!

Да, это был суперполёт. Не на чём-нибудь, на плоту! Мы оглядываемся на уплывающий назад порог – белые буруны в бешеной пляске и грохоте, облако водяной пыли. Будто и не было дерзкого полёта, всё по-прежнему. Ничего в мире не изменилось. Что-то изменилось в нас.

Всего несколько секунд. Но каких… Секунды, прожитые так, можно вспоминать всю жизнь.

– Классный был прыжок. Как десантный.

– Хорошо, что обошлось. Могли бы утонуть.

– Г… не тонет.

– Это кого ты имеешь в виду?

– Себя, любимого, кого же ещё. Все остальные вне подозрений, можно не напрягаться.

Чувствительный толчок ставит точку на самом интересном месте. Снова сели на камни. Прошляпили.

– Давай, Коля, шестом. Уходим вправо.

Нет, никуда не уходим. Ни вправо, ни назад, ни вперёд. Как приклеились. Хуже того, катамаран опасно накреняется, нос задирается вверх, корму заливает водой. Этого только не хватало. Аврал!

– Дай шест! Работай гребью.

Налегаю на шест что есть силы, стараюсь развернуть корму вперёд. Ага, пошёл, пошёл… Уже лучше. Коля помогает мне гребью. Теперь он сзади. Вдвоём раскачиваем катамаран, он нехотя повинуется и сползает с камня. Вот они, надувные преимущества!

Только теперь, когда поплыли, замечаем, что все мокрые. От лёгкого завтрака не осталось даже воспоминаний. А ещё мы изрядно мёрзнем. Дает о себе знать купание в ледяной воде. И день выдался неприветливый – без солнца, но с ветром и моросящим дождиком. В такой денёк сидеть бы в тёплой комнате, пить чай с малиновым вареньем да смотреть в окно на спешащих прохожих.

– Мальчишки, надо разжигать костёр. Холодно.

Да мы двумя руками «за», но причалить к берегу не можем, пока не кончится каменный коридор.

В наши съёжившиеся души лезут без спросу, тайно пробираются «отрицательные эмоции». Лезут, как ночные воришки, растаскивают по частям всё хорошее, что было накоплено и нажито до сих пор.

Пришлось ещё потерпеть, пока замедлилось течение, берега раздались, скалы измельчали и сошли на нет. К воде снова подошёл лес. Правим в закуток относительно тихой воды.

Подвожу корму поближе и хватаюсь за ближайший куст. Несколько озадаченно наблюдаю за Колей. Похоже, что он исполняет некий театральный трюк, придуманный прямо сейчас. Он прыгает в воду, всё равно уже мокрый, ловко подхватывает Гелю на руки и выносит на берег, как спасённую девочку. Та протестует, хохочет, но потом смиряется, обвивает руками крепкую мужскую шею – так удобнее.

Ладная девичья фигурка, обтянутая влажной одеждой, свисающие волосы, открытое в мир лицо – смотрится эффектно. А между прочим, она вполне могла сама сойти на берег. Без посторонней помощи.

Впрочем, не будем заострять. Острого, горького, кислого в нашей жизни без того хватает.

– Всё мужское население мобилизуется на поиск сухих дров в мокром лесу. Ты, Геля, найди себе местечко, спрячься от сглазу и выкрути одежду, выжми воду. Так будет теплее.

– Бусделано, гражданин начальник.

Найти сухое топливо оказалось не самым сложным делом. Всё-таки мы вооружены хилым туристским топориком, а мелкий дождь еще не промочил сушины. Гораздо труднее было поджечь сухие, как порох, дрова. Чиркаю спичку за спичкой, добрый десяток извёл, но нет ни дыма, ни огня. Один «пшик». А я настырный, так просто не сдамся. Только злиться не надо. Чиркаю чаще, сам готов вспыхнуть, но костёр не хочет вспыхивать.

Вообще-то сам себя считаю неплохим костровым. Большинство костров разжигаю одной – двумя спичками. Поэтому можно понять моё замешательство, переходящее в нервную дрожь.

Между тем причина конфуза проста и ничтожна, как платяная моль. Дрожь. Не нервная, а самая банальная – от холода.

Наши нелепые попытки вызывают, мягко говоря, удивление. В руках Коли пучок высохших еловых веточек – идеальная растопка, сравнимая только с берестой. Я подношу зажженную спичку. Но обоих нас уже колотит такая крупная дрожь, что слабенький огонёк гаснет на полпути, либо его сбивает протянутый пучок. Мешаем друг другу и злимся.

При здравом размышлении процесс можно и нужно упростить. Одному опуститься на землю, другому удалиться на безопасное расстояние.

Откуда им взяться, здравым размышлениям, если мозги оцепенели от холода, скукожились и почти не шевелятся. Похоже, что мы не способны адекватно оценивать действительность или, говоря нормальным языком, одурели. Молчим, сердито сопим и тупо тычем спичками, гасим их о растопку.

– Что вы делаете, мужики? Так вы никогда не разожжете, – ангельский голос возвращает нас на землю.

Положив руки на землю, удаётся их зафиксировать. Не трясутся. Тщедушный огонёк наконец-то осмелел, разросся, запостреливал. Едкий дымок потянулся вверх, но остановился, прижатый дождём. Закрываем руками… Всё, пошёл, пошёл! От костра повеяло долгожданным теплом. Сверху наваливаем сушняк, два смоляных пенька впридачу.

Можно ли просушить одежду под дождём? И да, и нет. Точно так можно пообедать одним бульоном.

Впрочем, наш обед более интересен. Макароны с тушёнкой и целый котелок горячего чая. После такой подпитки мы, согревшиеся и частично просушенные, готовы продолжать движение к намеченным целям.

Проходим ещё несколько серьёзных шивер и перекатов без особых потрясений. Всякий раз точно попадаем в основной слив, справляемся с течением, уворачиваемся от встречных камней. Время от времени «чиркаем» днищем, не без того, но это обычное дело при сплаве по бурной реке. Попробуй тут угляди спрятанную под водой «мину», когда плот стремительно летит в кипящих пеной бурунах.

Должно быть, мы не напрасно мокли и мёрзли. Чему-то научились. Приспособились к реке, пригляделись друг к другу.

– Остаётся последняя шивера, – сообщаю друзьям. – Дальше выходим в Ангару и, если поднажмём, к ночи можем дойти до Усть-Илима. Нас заждались постели с подушками. Тёплые и сухие. Поднажмём?

– Попробуем.

В голосе Коли не слышу уверенности. Геля смотрит в сторону, молчит. Устали, понятное дело. Сам я устал ничуть не меньше. Тяжёлый выдался денёк. Но плыть по Ангаре всё равно придётся, другого пути домой у нас нет. Завтра всем на работу, а там не спросят, как добирались.

Последняя шивера не отпустила без подарка. На выходе из неё сталкиваются два потока, образуя бурлящий котёл. Метровые волны ещё раз прополоскали нашу одежду, но зато Ангара – вот она.

Сушиться уже некогда. Надвигается вечер.

Бадарма пройдена. Можем присвоить себе статус победителей. Или покорителей. Или первопроходимцев. Но с этим небольшая заминка, потому что впереди ещё плаванье по Ангаре. Примерно тридцать километров. Там ничего страшного – несложные шиверы и перекаты, после Бадармы пустяки. Но плыть придётся несколько часов, стоя или сидя в мокрой одежде. Пока повременим, обойдёмся без победных заявлений.

Дождь, слава Богу, давно кончился. Закатное солнце бросает нам последний взгляд из-за деревьев. Я посматриваю на часы.

– Ну, что ж – последний рывок! Прошу, господа, занять места на верхней палубе, согласно купленным билетам.

Мой наигранный тон не встречает понимания. Геля смотрит взглядом, от которого холодно.

– Я дальше не поплыву.

– То есть как?

– А вот так. Не поплыву. Пойду по берегу.

– Ты с ума сошла? Это невозможно! Тридцать километров, после такого дня. Мы свалимся на полпути, если пойдём пешком. Это будет гораздо медленнее, чем плыть. Ты представляешь, о чём говоришь?

– Представляю. Как-нибудь дойду. Но не поплыву.

– Идти придётся всю ночь и всё равно не дойдём. На работу опоздаем. Что будем начальству рассказывать?

– Один день пропустим, никто без нас не умрёт. И потом я не говорю, чтобы все шли по берегу. Я сама могу дойти. У нас было главное – пройти Бадарму. Прошли. Дальше я не хочу. Холодно и… И надоело. Шум этот надоел от воды, в ушах стоит. Сидеть и стоять надоело. Скованность… Ни туда ни сюда. Хочу по лесу, чтоб тишина была…

– Одна ты не пойдёшь и не думай даже.

– Я с ней. Нельзя же… Сам понимаешь, – Коля разводит руками – что тут дескать поделаешь?

Да, понимаю. Логика просматривается. Её одну нельзя отпускать. А меня, получается, можно? Одного, на двухвёсельном катамаране, там всё на двоих гребцов рассчитано. Да ещё на ночь глядя… Выходит, что можно. Из двух зол выбирают меньшее.

Конечно, это не совсем предательство, но… Такого поворота я никак не ожидал. Что же делать… Катамаран бросить жалко, даже не то, чтобы жалко, – нельзя его бросать. Он общественный, в него столько труда вложено, он ещё другим послужит. И работа у меня… Коля водитель, она электриком на подстанции, как-нибудь оправдаются, выкрутятся. А я что скажу редактору? Что шёл пешком тридцать километров? Скажет «бред какой-то». И будет прав. Не уложился в два выходных дня? Сам виноват, сам отвечай.

Надо что-то решать.

И решается так: они забирают рюкзаки и идут по берегу, я плыву рядом. Переговариваемся. Не могу ещё поверить в то, что случилось, и какое-то время пытаюсь убеждать.

– Ангара течёт со скоростью пять-шесть километров в час. Хорошая скорость. Вы так не сможете, будете отставать. Сами увидите. Будут препятствия всякие, их придётся обходить. Ручьи, речки будут, они сейчас в разливе, как вы переправитесь? И скалы могут быть, и кустарник непролазный. Фонарика нет. Сами назад попроситесь.

– Не попросимся.

Отвечает мне Геля. Коля почему-то молчит.

– Да вы уже отстаёте. Я вижу.

Вместо ответа они прибавляют шагу, вырываются вперёд. Геля оборачивается ко мне.

– Вот видишь? Зато мы уже согрелись, а ты там мёрзнешь на плоту. Давай бросай его, присоединяйся к нам. Вместе будет веселей.

Мне и вправду неуютно одному. И холодно тоже. Но в голосе Гели, кажется, нет настойчивости. Не хочет, чтобы я присоединился? Надо бы помахать руками, поприседать, пока не окоченел совсем.

Впереди показался залив. Отталкиваюсь шестом, ухожу от него подальше, на более быструю воду. Мои спутники начинают отставать, им надо обходить залив, кроме того мешают идти крупные камни – целая россыпь впереди. Сразу за россыпью виднеется устье небольшой речки, впадающей в Ангару, – белые барашки резвятся на камнях. Это будет посерьёзней, вброд сейчас не перейдёшь. Надо подсказать им выход.

– Поднимитесь вверх! Там должны быть упавшие деревья. Перейдёте, – кричу отстающим друзьям. Вижу – расслышали.

Рассказывали, на третьей от Бадармы речке сохранилось охотничье зимовьё. Можно переночевать. Только сейчас я вспомнил эту ценную информацию и успеваю послать её на берег.

– Не потребуется! Дойдём! – доносится бодрый ответ Гели. У меня, однако, есть основания сомневаться в этом заявлении. Обычно так утверждают те, кому не приходилось идти по ночному лесу.

А время идёт, сумерки сгущаются. Вижу, что мои опасения подтверждаются – сильно отстают. Плот унесло далеко от того места, где мы расстались, а их всё нет. Ищут переход через речку. Нас уже разделяют многие сотни метров, не докричишься. Наконец, на фоне темнеющего леса появляются две фигурки с рюкзаками.

До Усть-Илима далеко. Мы ещё в начале пути. Вряд ли им удастся дойти даже до конца ночи. Ну а мне? Как сложится плаванье в одиночку да ещё ночью? Их двое, это всегда легче в пути. А мне надо готовиться к серьёзным делам. Где и что приготовила судьба? Продержусь ли один? Не знаю…

Пока держусь бодрячком, что-то нескучное насвистываю в вечерний эфир. Плот плывёт сам по себе, уносимый быстрым течением, мне остаётся только подправлять его кормовой гребью. Могли бы и они здесь быть, для них же лучше, но не захотели. Или действительно что-то затеяли втайне от меня. Можно было и прямо сказать – так мол и так, не обижайся. Не сказали.

Вслушиваюсь в надвигающуюся ночь и вскоре улавливаю далёкий Гелин смех. Да, им сейчас веселее. И теплее – от ходьбы и от того, что вдвоём.

Раньше мне казалось, что мы с ней хорошие друзья и даже немножечко больше. Живём в одном общежитии, часто встречаемся, вместе ходим в походы по тайге, едим кашу из одного котелка, одни и те же комары кусают нас, когда я помогаю ей собирать огненно-рыжие жарки на речных полянах. Эти весёлые цветы, сами похожие на озорных веснушчатых девчонок, каждую весну стоят в их девичьей комнате. Выглядывают из литровой банки и спрашивают: Эй, парень, ты к кому пришёл?

Иногда она поверяет мне свои маленькие тайны, рассказывает о тех, кто пытается за ней ухаживать. Вместе смеёмся над ними… Но почему-то ни разу не рассказывала о Николае. Почему? Ведь они наверняка были знакомы до плаванья. Неспроста это.

Вот сейчас они остались вдвоём, вместе идут по берегу и смеются. Кидают камешки в воду, слушают, как они булькают. Им хорошо. А мне обидно. Идёт нечестная игра, где я проигрываю.

Катамаран сильно полегчал. Теперь он ходко идёт по быстрине, всё дальше уносит от строптивой (а всё же покоренной!) речки. Мой курс прост, суров и носит звучное имя Норд.

А всё-таки я зверски устал. Надоело стоять, всё время хочется спать. Но садиться боюсь после того, как чуть не заснул. Было так: cел на корточки, расслабился, глаза сами закрылись, стал заваливаться набок и очнулся от того, что локоть погрузился в холодную воду. Стало ещё холоднее от мысли, что мог бы и целиком брякнуться в реку.

Спичка. Тревожный огонёк в ночи. Живёт он недолго, всего-то несколько секунд. Короткая яркая вспышка, как человеческая жизнь. Моя, к примеру. Был огонёк и вот уже погас. И никто об этом не узнает. Никто не вспомнит. Никогда. Обидно. А чего обижаться-то? Ведь тот огонёк ничего не осветил, никого не согрел – он сам для себя горел…

Второй спичкой удаётся высветить циферблат наручных часов. Оказывается, уже далеко за полночь. Но продержаться надо до утра.

Прямо по курсу в северной части неба светится большое зарево, будто там закатывается солнце. На самом деле это светят тысячи лампочек и прожекторов – в третью, ночную смену, люди строят новый город, укладывают бетон в плотину Усть-Илимской ГЭС. Там остались друзья и знакомые, их у меня много, и далеко не все увлекаются лесными похождениями. Кто-то сладко спит и знать не знает, что их чудаковатый приятель стоит сейчас один в чернильной темноте, застыл в неподвижности на плавучем островке посреди Ангары. И стоять ему так ещё долго.

Ждёт хозяина кровать в общежитии, ждёт не дождётся. Эх, как бы вытянулся я на ней во весь свой полутораметровый, с кепкой, рост! И проверну это славное дельце, непременно проверну, как только доберусь до кровати. Доползу, хоть на четвереньках.

Чтобы совсем не осоветь, время от времени принимаюсь вращать руками, махать ногами, крутить головой, приседать. Даже пробовал укусить себя за палец. Не понравилось. Но эффект имеется.

Интересно, где сейчас мои попутчики? Идут по берегу, спотыкаясь о камни и цепляясь за кусты, что, мягко говоря, неразумно или спят в зимовье? Печку протопили, чаю попили…

Сейчас бы я не стал ждать второго приглашения сойти на берег. С радостью растянулся бы на нарах. Если тесно там, так лёг бы и под нарами, не пискнул… Сил моих нет уже стоять мокрым пнём на этом мокром плоту, пропади он пропадом. Мне тоже надоело, ох, надоело… Все сговорились против меня, всё мокрое, тёмное и холодное.

Да, кстати, а как тогда с катамараном?

Элементарно, батенька, вытащить на берег общественное достояние и пусть сохнет до утра, пока мы выспимся в тёплом зимовье. Утром бы и доплыли все вместе.

А с работой как? – ещё один противный голосишко лезет ко мне с идиотскими вопросами.

Но и этому нам несложно заткнуть рот: как, как – да никак! Форс-мажорные обстоятельства. Или чрезвычайные, если угодно. Ни одна жизнь без них не прожита. И начальник поймёт, он не дурак и тоже был когда-то маленьким, не сразу вырос большим.

«А гори оно всё гаром» – вот какую поговорку для таких ситуаций выдумали наши братья-славяне белорусы. И произносят её тоже славно, с придыханием. Вместо твёрдого «Г» они выдыхают «ХГХ», где уже слышится шорох огня, – вот оно всё занялось и пошло гореть ХГХаром. И пусть. А мы тем временем поспим.

На Руси тоже рождаются дельные мысли. Давным-давно один из наших задумался, сообразил запоздало, поскрёб в затылке, а вслух произнёс: «Хорошая мысля приходит опосля».

Теперь надо идти до конца. Отчётливо вижу, что восточный край неба тоже посветлел – там готовится к выходу утренняя заря.

Давно слышу – впереди что-то шумит. На реке это не к добру. В моей полусонной жизни грядут перемены.

Боднул головой, взбодрился, сверлю глазами черноту. Кое-что вижу. Вот оно что – из воды торчат крупные камни. Очередной перекат или шивера. Кто их тут разбросал? Зачем? Но более важно всё-таки другое – как пройти между ними. Никто, увы, не подскажет, а погружаться в раздумья просто некогда. Срочно действовать! Шестом и только шестом.

Первый каменный бычок упрямо надвигается на плот, но получает тычок в лоб и мирно отходит в сторонку. Проехали. Но из темноты вырастает второй. Этот, впрочем, оказывается добродушным малым – он только хотел почесать свой бок о проплывающий мимо предмет. Почесал и стоит себе дальше. Сколько веков он здесь стоит?

А вот здесь никак не проскочим. Уходить срочно в сторону! Рывок, ещё рывок! У-ф-ф, пронесло…

Едва успеваю перевести дух, как вижу, что меня разворачивает боком и снова несёт на камень. Удар неизбежен! А вот и нет, не выйдет. В запасе есть незапрещённый приём – отталкиваю корму, нос заходит за камень, плот вертушкой оборачивается вокруг бычка и плывёт себе дальше.

Как там пел румяный колобок? « Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, от тебя, серый волк, и подавно уйду».

Но и волк не лыком шит. Он залез под воду – попробуй угляди его, серого, да ещё ночью. Залез и помалкивает, потому что пакость придумал. Плот сел на камень. Основательно уселся, будто ночевать здесь собрался. А у меня нервы не резиновые, могут не выдержать.

– Мы так не договаривались, – сердито говорю я в пространство. В ответ слышу лишь журчание воды. Журчит по застывшим ногам, по застрявшему катамарану. И что теперь?

Бесконечно пространство, безжалостна ухмылка судьбы. Выкручивайся сам, как умеешь. Должен выкрутиться!

Геля неспроста заявила, что зимовьё не нужно, что дойдут они по берегу, обязательно дойдут за ночь. Дала понять, что раскусила мои подозрительные мыслишки и отмела их в сторону. Отмела лёгким движением своих непроницаемо-чёрных глаз. Одними ресницами. У неё длинные, изогнутые ресницы. Очень красивые.

Мысли, тем не менее, как бы искусно их не отметали, всё равно роятся, плодятся и трансформируются в нечто большее, иногда материальное.

Она женщина, существо тонкое. Она наверняка почувствовала, что мне тоже несладко остаться одному и я могу сойти на берег, если на меня сильнее надавить. Могла бы и Колю подключить. Ведь я тоже не железный. А не надавила. Не подключила. Что-то здесь не стыкуется. Врешь, Гелюшка. Нехорошо. Не догадаюсь, думаешь.

У меня бывали и прежде подобные знакомства. Девушки изливали душу, охотно принимали ухаживания, гуляли со мной по улицам, ходили в кино и на танцы. Одним словом – дружили. Пустоту заполняли. А целовались с другими, как потом выяснялось. Мне казалось это нечестным, я отворачивался и уходил.

Не мог понять, что так можно и это – нормально.

С плотом мне проще, чем с теми, кто целуется с другими. К счастью, на воде действуют другие, более понятные законы.

Ледяная вода быстро промыла мои ноги и ещё быстрее прочистила мозги. Выход нашёлся.

Где центр тяжести у катамарана, которым управляет один человек? Правильно, именно там, где стоит этот бедолага. То есть, камень где-то подо мной. Чтобы изменить упомянутый центр, достаточно просто перейти в другое место, что я и делаю.

Ухожу с кормы, становлюсь на передний край судёнышка, с силой упираюсь шестом в дно, течение помогает мне, слышатся шуршание и скрип дерева о камни – ура! Чувствую, что плот освободился, закачался на волнах. И мне полегчало – на целый метр приблизилась желанная кровать в общежитии.

Разминулся ещё с несколькими «бычками», два-три раза чиркнул днищем, и шивера кончилась. Иду по спокойной воде, напряжение спадает, но следом наваливается усталость. Господи, да когда же кончатся эти тридцать километров? Мне уже чудится, что я плыву целую неделю, стоя в осточертевшей позе, повиснув на кормовой греби. Мокрый, холодный, голодный и невероятно уставший. Зачем мне всё это, за что?

Ну, прошёл Бадарму, одолел – а дальше что? А дальше вот что: не пищать. Не жаловаться. Слюни не пускать. Дальше будут новые Бадармы.

Совсем рассвело. Уже узнаю берега. Справа показалась умирающая деревенька Карапчанка, стоящая в устье речки с тем же названием. Узкие, кривые улочки, почерневшие от печали и старости домишки, в большинстве убогие, крытые драньём, неухоженные дворы – от всего веет нищетой и безысходностью, всё просит помощи и стонет. Стонет от того, что знает – деревня доживает последние годы.

Особняком на самом верху стоит странное сооружение из трёх слепленных вместе срубов с плоскими крышами. Не без труда узнаётся бывшая церковь. Люди, во что вы её превратили? Много лет в этих стенах пахнет мышами и прелым зерном, потому что здесь колхозный склад. Люди, как легко вы изменяете сами себе!

Ещё в тридцатые годы церковь обезглавлена властью, глумливо называвшей себя «советской». Властью, которая никогда и ни по какому поводу с народом не советовалась.

Пройдёт ещё несколько лет, деревню растащат и сожгут. Образовавшийся на её месте пустырь, напоминающий следы бомбёжки, уйдёт на дно Усть-илимского водохранилища. Речка Карапчанка станет длинным и узким заливом. Жители нового города будут приходить сюда на пикники, удить окуня и сорожку. На мормышку и червячка…

На ближнем ко мне левом берегу появились большие проплешины в лесу, потянулись поля. Зарастающие кустами угодья упомянутой деревни. До Усть-Илима остаётся километров пять – семь.

В опустевшей, осовевшей головёнке едва шевелятся мысли. Удивительно, но они ещё способны строить планы. Вопросы подкидывают. Разве так обязательно доплыть до самого конца? Зачем такая твердолобость – к чертям её. Не лучше ли причалить, пока не свалился за борт? Приткнуться в километре-двух пораньше, выпустить воздух из «кишок», спрятать в кустах (одному не донести) и дальше пешком. Вот только дотяну ли? Не знаю, не знаю.

Вижу себя со стороны хорошо проваренной макарониной – попробуй поставь такую стоймя. Каким-то чудесным образом держусь на вихляющих ногах. У меня преимущество перед макарониной, я больше и сильнее – сила воли есть. Какая-никакая, а есть.

Недавно пройденная шивера малость оживила меня. Это значит, что какое-то время удержусь наплаву, не засну и не свалюсь в воду.

А в голове, на отдалении, тихо крутится вечнозелёная женская тема. Думаю про Гелю и про других, ищу разницу между нами. Не счесть, сколько никотина и алкоголя всосано в нашу мужскую кровь за этими разговорами. И хитрые они, и коварные, и изворотливые, и ни одному их слову верить нельзя да и много чего ещё. Мы такие, а они сякие. Мы лучше, они хуже.

Мы и вправду разные, хотя многим не даёт покоя эта разница. Иначе смотрим на одни и те же вещи, события, иначе оцениваем слова и поступки, придаём им разное значение. Но разве не потому интересны мы друг другу, что – разные?

Надо оговориться, впрочем, что разница стремительно стирается. И ничего хорошего в этом нет.

Достаточно посмотреть на женщин, приезжающих к нам на Байкал из Европы. Эпитеты «хорошенькая, изящная, нежная» – эти чисто женские определения к ним уже не вполне подходят. Довольно часто хочется воскликнуть что-то противоположное.

Слишком много сил положили европейские женщины на то, чтобы уравняться с мужчинами во всём. И добились своего, уравнялись. Накачали мышцы, надели брюки, служат в армии и владеют оружием лучше, чем воспитанием детей. Имеют на это право. Некоторые так увлеклись, что заполучили мужиковатые лица, фигуру и походку. Глянешь и не разберешь – он или она? Лишь две примятые выпуклости повыше живота да фиолетово подкрашенные губы выдают принадлежность к полу.

Они не любят смотреть в зеркало, не носят украшения и красивые платья. Они не хотят кому-то понравиться – им это просто незачем. Им вообще не нужна любовь, они лишь смутно знают, что это такое. У них есть секс вместо любви. Простая физиологическая потребность, как желание поесть или справить нужду.

Изменения другого толка замечены в стане мужчин. Вот, оказывается, кто любят прихорашиваться перед зеркалом!

Здесь пахнет духами и лосьонами, здесь примеряют ожерелья, кольца и браслеты, интересуются модными сумочками и цветастым тряпьём, делают завивку и сушат волосы под феном.

Здесь уже не владеют ни шпагой, ни автоматом Калашникова – не модно. Не владеют простым молотком. Зато мастерски владеют умением спрятаться в нужный момент. Когда, например, обижают женщину и надо бы вступиться, но ведь будет «вава». Укрыться за спинами, когда некому сделать грязную тяжёлую работу, когда надо принять решение, проявить инициативу и ещё много «когда».

Чудесные превращения одних в других прямёхонько ведут к полному вырождению людского рода на Земле. Разве этого мы хотим? Разве этого желаем своим детям и внукам?

Детские споры о том, кто лучше и кто нужнее, мужчины или женщины, будут, наверное, продолжаться всегда, пока мы есть. Но зачем они?

Нам надо понять, что «самодостаточная женщина» (или мужчина) – лукавое понятие. В нём нет правды. Мы созданы Творцом и предназначены друг для друга. Мы можем жить поодиночке, но это противоестественно.

Много раз сказано, но забыто или непонято, что мы созданы для продолжения жизни – лучшего из всех благ, что есть на Земле. Может быть, не только на земле. Полезно хотя бы иногда вспоминать об этом. Хотя бы не мешать тем, кто реально что-то делает для жизни вообще, не только человеческой, для её укрепления, развития, расцвета.

Но пора прервать эти далеко ведущие размышления и спуститься вниз. Есть к тому замечательный повод.

Эта история долго не давала мне покоя, потому что не мог найти ей объяснения. Сейчас времени у меня предостаточно…

Было это в Листвянке, что на истоке Ангары из Байкала. Когда люди враз обнищали в начале девяностых, во времена «перестройки», мы пытались продавать здесь сувениры, чтобы поправить свои дела. Сняли полуподвальную комнатку, вечно сырую и холодную. Ничего, терпеть можно. Всё-таки теплей, чем на улице.

А на улице апрель. Типичный байкальский – промозглый, с резкими ветрами и более холодный, чем в любом другом месте, удалённом от побережья.

Помнится, приехал я на четыре дня. И тут же беда – авария на электрокотельной, питающей энергией и теплом близлежащие дома. Как-то вдруг и сразу всё отключилось: свет, вода, отопление и хорошее настроение. Связи тоже нет, хоть телеграммы отстукивай. Ни помыться, ни побриться, ни поесть по-человечески.

Кое-как промыкался три дня. Отработал четвёртый и вот сижу вечером, в темноте уже (даже свечки нет), ужинаю – жую холодный бутерброд, запиваю холодной водой. Каждый день я ходил на незамёрзший исток Ангары и приносил оттуда воду в стеклянной банке.

С чайником воды дважды ходил в Лимнологический институт, где позволяли её вскипятить (там был автономный генератор). Но вчера сделали замечание за оставленные на кафеле следы и бросили взгляд, в котором легко читалось знакомое всем россиянам выражение «ходют тут всякие». Решил больше не ходить. Как-нибудь перебьюсь.

Заработки, вырученные от продажи сувениров, тоже не приносили утешения. Сегодня самый неудачный день.

Короче, сижу, зябну в пальто и шапке, жую и думаю, что всё заработанное сегодня легко отдал бы за кружку горячего чая. Эх, как бы славно было сделать несколько хороших глотков! Ощутить, как побежало тепло по всему телу…

И в этот момент стук в дверь. Заходит какая-то женщина, в темноте не видно лица, голос незнакомый.

– Вот горячего чаю вам принесла. Возьмите.

Она поставила на стол литровый термос, но затем различила мой пустующий чайник, открыла крышку и залила его кипятком. В лицо дохнуло приятным теплом.

Я окаменел, онемел и не верил своим глазам – в жизни такого не бывает. Только в снах и сказках.

– Пейте на здоровье. А то вам тут… Она стала искать подходящее слово, но не нашла, слишком многое надо было в него втиснуть. Пожала плечами, – а то вам тут холодно.

Постояла несколько секунд и вышла.

От неожиданности я обалдел настолько, что только успел пробормотать что-то благодарственное и даже не удосужился выйти следом и спросить, кто эта женщина, где живёт. Как она узнала, что я прозябаю в таком положении? И знает ли меня вообще? Увы, она ушла, а вопросы возникли много позже. До сих пор не могу себе этого простить.

Потом до меня дошло, что у неё самой тоже нет света в квартире и тоже нет отопления – она наверняка жила где-то рядом. И, конечно, есть дети, муж, немолодые родители. Есть, о ком позаботиться.

Зачем ей было отрывать себя от семьи, тратить время, выручать чужого малознакомого человека? Необходимостью это не назовешь. Тут что-то другое.

Нашёлся лишь один вразумительный ответ. Бескорыстие, на какое способна только женщина, её любовь, не знающая ни меры, ни границ, не просящая награды, но зовущая приютить хромого щенка, поднять упавшего птенца, не наступить на ползущего по дороге червяка… Женщина, мать – прародительница всего живого, врождённым инстинктом она чувствует, что любить, помогать, спасать живое – её предназначение.

…Тем временем мужчина, чьё предназначение пока не вполне понятно, пытается удержать катамаран на быстрой воде, но понимает, что бороться с усталостью уже глупо – она побеждает.

Много раз встряхивал головой, кусал пальцы и губы, бил себя по щекам, но помогает плохо. Этак ведь можно всю физиономию синяками покрыть. Или с трясущейся головой на работу явиться. Не поймут. Надо менять тактику, не могу уже. Всё.

На Востоке показался краешек солнца, сразу грянул оркестр из птичьих голосов. Они у себя дома – радуются.

С воды мне видно петляющую вдоль берега дорогу. Соображаю окончательно, что разумней будет остаток пути пройти пешком. Надёжней и без риска добраться до дома. Толкаюсь шестом к берегу.

Всё. Вздох облегчения – стою на земле. Даже не улыбаюсь – сил нет. Земля твёрдая, но почему-то шатается. Ноги подгибаются. Лучше сесть. Нет, лечь и отдохнуть несколько минут. Обязательно с открытыми глазами. Наплевать глазам на мои обязательства – они сразу закрываются. Нет, так дело не пойдёт. Поворачиваюсь набок, утыкаюсь лбом во влажную землю, встаю на четвереньки.

Спускаюсь к реке. Пригоршни холодной воды приводят меня в чувство. Вперёд!

Катамаран спрятан в кустах. Примета – упавшая берёза. Мокрый рюкзак тоже остаётся здесь, он слишком тяжёлый. Там спальник – жалко, но выхода нет – не дойду. Потом можно забрать.

Пару километров прохожу со скоростью, которую с натяжкой можно назвать приемлемой. Потом начинаются чудеса. Вот, к примеру, такое. Намечаю, что надо дойти до во-он того камня на повороте. Цель вполне ясная и дорога к ней ведёт почти прямая и почти проезжая. С буграми, ямами и лужами – всё, как положено на нормальной дороге.

Ну-ка, парадным чеканным шагом ррэз-две, рэз-две… Нет-нет, не туда… И не сюда… Как-то нечётко чеканится. В сторону уводит.

Под ногами уже не дорога. Опять течёт река. Кажется, опять сел на камень, потому что ноги полощутся в воде. Но я хорошо помню, что шёл по дороге к камню. Встряхиваю головой, обнаруживаю себя в луже. Такое в мои планы не входило. Но вошло само собой.

Помнится, ехали ночью с водителем-дальнобойщиком. Дорога прямая, хорошая – асфальт. Видим – движется навстречу странная процессия. Впереди грузовик с включенными фарами, но рыскает из стороны в сторону, будто не видит дороги. С полдесятка машин за ним, никто не решается обогнать, хотя едет он довольно тихо.

– Заснул. Едет на «автопилоте», – говорит мой водитель и тоже съезжает с дороги в кювет. На всякий случай.

Очень похоже двигаюсь и я. В полуавтоматическом режиме: временами двигаюсь сам, держу направление на очередной камень, куст или дерево, потом срабатывает некая автоматика и ведёт меня как лунатика по карнизу.

Несколько раз падал, однажды очнулся стоящим на четвереньках в грязи, освежал лицо холодной водой из луж, скорее похожей на глинистый раствор, но всё-таки доплёлся до дома. Держась двумя руками за перила, вытянул себя на третий этаж. Оставшихся сил хватило ровно на то, чтобы стянуть влажную одежду и рухнуть на кровать.

Было около десяти утра, в редакционном общежитии – никого, все ушли на работу, никто ещё не мог знать о моём возвращении с Бадармы.

Поэтому я сначала решил, что нависшее надо мной лицо начальства попросту приснилось. Любое может присниться после таких похождений. Глаза сами захлопнулись, я стал проваливаться в сон, но чьи-то руки затрясли меня как грушу. Начальственный голос грохотал, сыпал градом и метал молнии.

Вернулся в реальность, снова вижу над собой слегка искажённое лицо ответственного секретаря газеты. Расшумелся он изрядно, требует объяснить, почему вверенный ему литсотрудник не явился на работу да ещё и дрыхнет, нахал, в такое позднее время.

Для внятных объяснений я ещё не созрел, сил не набрал. Вместо этого неплохо получается мычание. Но ответсек добивается чего-то другого. Это он зря. В ближайший час не добьётся.

Ответсек перестал трясти полумёртвое тело, всё понял. Грамотный человек, недаром из газеты.

Ещё через пару часов кому-то опять приспичило моё пробуждение. Оказалось двое гонцов с электроподстанции, где работает Геля. Этим сумел растолковать, что их пропажа жива-здорова, но к трудовой деятельности будет готова не скоро. В лучшем случае – завтра.

Однако на этом история не кончилась.

Знаю, что долго не упоминал своего приятеля Витю, названного в начале рассказа. Вместо него на Бадарму пошли другие, он отошёл в тень. Знаю, что всё это время он мучился в неизвестности. Как мы прошли Бадарму? Все ли вернулись, не случилось ли чего? Грызло его, должно быть, и то, что не пошёл с нами. Такое грызёт долго и больно.

Что ж, терпеть и мучиться Витя умеет. Хорошую школу жизни он прошел в детдоме, а там этому быстро учат. Но он пошёл дальше – научился добиваться своего.

Он пришёл вечером, когда я, выспавшийся и ставший самим собой, был готов не только узнавать знакомых людей, но и общаться за чашкой чая. Конечно, я ждал приятеля, ждал больше, чем кого-либо. Кому ещё расскажешь всё, что было с нами и со мной, кто это поймёт и оценит как надо? Друг, только друг.

Но друг по каким-то причинам не пошёл со мной. Я чувствовал, что между нами пролегла невидимая черта. Она мешала нам обоим.

Витя несомненно тоже её чувствовал. Он человек настолько чувствительный, что сравнить его можно с женщиной. Жизнь так часто била его, терзала, изредка ласкала и снова била с удвоенной силой, что он выучился ощущать перемены в обстановке по глазам, по жестам, по походке и по колебаниям воздуха.

Встреча двух друзей со стороны смотрелась, наверное, забавно. Оба смущенно, виновато улыбались, будто разругались вчера по пьяному делу, сами не помнили почему, и вот сошлись, чтоб замять дело.

Честно говоря, я и сам не знал, как и с чего начать разговор. Не хотелось говорить обидные слова, хотя просились они наружу, но зачем? Наверняка он сам себе их уже наговорил в избытке. С другой стороны, сделать вид, что ничего между нами не произошло – этого я тоже не мог. Дружба не живёт без правды. Надо назвать всё своими именами.

Из английского языка пришло любопытное слово-понятие «кома». Дословно – запятая. Дескать это ещё не точка. Остаётся надежда…

Витя первым «вышел из комы».

– Привет, капитан! Где твоё судно?

Хватаюсь за вопрос, как за спасательный круг, подробно рассказываю, как подбирал и где спрятал катамаран, по каким приметам узнать заветное место. Витя спрашивает, как выглядит упавшая берёза, куда «смотрит» вершиной. Мы втягиваемся в разговор, неловкость уходит и скоро уже забыта, как прошлогодний снег.

При этом оба мы прекрасно понимаем, что встретились не ради того, чтобы найти и принести катамаран. Витя осторожно просит рассказать про сплав и, самое главное, почему капитан вернулся один? Ну а меня хлебом не корми – дай об этом рассказать, побольше да погуще картинок нанизать.

Опять стоим на гребях, опять плывём в островах цветущей черёмухи, обходим упавшую лиственницу, летим с водопада, натыкаемся на камни, сушимся у костра…

На этот раз идём вдвоём. Никаких лишних.

Увлёкшись, я не сразу замечаю, что мой молчаливый приятель задаёт слишком много вопросов. Часто уточняет, переспрашивает и слушает как-то слишком серьёзно – что-то своё, похоже, имеет на уме. Уж не задумал ли Витя… Спрашиваю внезапно, чтобы увидеть лицо и проверить догадку:

– Уж не хочешь ли ты повторить наш сплав?

Сама восточная непроницаемость смотрит на меня. Китайская стена. Даже печально улыбается стена на мой глупый выпад:

– О чём ты спрашиваешь, капитан? Разве я смогу один? Даже с тобой вот не пошёл… Да кто, кроме тебя, сунется туда, на эту речку?

Лесть меня усыпила. Приятно слышать, что ты один такой смелый. Герой. Вперёд, на пьедестал!

Но не так прост Витя, молчун и тихоня. У серенькой мышки вырастут когти рыси и крылья орла, если она сама себе прикажет.

Мы не виделись несколько дней. И вот приходит мой приятель, приносит рюкзак с «кишками» от катамарана. Загадочно улыбается. И лицо у него какое-то новое, никогда такого не было. Смотрит прямо в глаза, смотрит гордо и даже с вызовом.

Спрашиваю:

– Чего-то ты так смотришь? Живого медведя на верёвке притащил? Так показывай!

– Нет, медведь не попался.

– А то бы приволок?

– Да ладно тебе, не смейся, капитан. И не ругайся сильно на меня. Ведь я маршрут твой повторил. Бадарму от моста до устья – и по Ангаре.

– Как? С кем?

– Ну, так. Прошли вот… – Витя смущенно пожимает плечами, будто оправдываясь за провинность и начинает рассказывать.

Слушаю и смотрю на друга так, будто вижу его впервые. Да оно и в самом деле так – тот, прежний, нерешительный Витя не рискнул бы на этот сплав. Ведь никто не просит, не заставляет, нет никакой необходимости. Наверное, он долго думал, колебался, прикидывал. И вдруг увидел цель, вот она – взять и подняться сегодня над собою вчерашним. Сделать шаг на одну ступеньку выше, чтобы больше видеть.

Именно о таком человеке говорят: «он вырос».

А надо ли расти? Интересный вопрос. И приятный ответ приготовлен – совсем не обязательно.

Можно вполне благополучно прожить без риска и не лезть на эти ступеньки. Опасно – наступишь, а она вдруг провалится?

Надёжнее потягивать пивко перед телевизором и смотреть, как рискуют другие. Пить только кипячёную воду, пропущенную через фильтр, есть несолёную пищу, беречься от простуды и не выходить вечером на улицу. Никто вас за это не осудит. Скорее наоборот, к концу жизни вы получите заслуженную награду – почётное звание нормального человека. Ваш выбор. Только ваш.

…Выяснилось, что Витя действительно забрал катамаран на следующий день, как договаривались. Но не успокоился на этом.

Нашёл другого чудака, уговорил прокатиться по волнам. Вдвоём они утюжили буруны до устья, получив примерно тот же набор испытаний и впечатлений. Тоже вымокли до нитки в главном пороге, намёрзлись, но закрутили судьбу ещё круче – сушиться не стали, решили терпеть и идти дальше, чтобы вернуться домой до ночи.

Напарник оказался мужиком. Не ныл, стоял на греби, но, как выяснилось, плавал только в лужах, что едва не стоило ему жизни.

В последней шивере, где река, вобравшая притоки и снеговую воду, окончательно звереет и ревёт раненым медведем – здесь они малость промахнулись, не попали в основную протоку.

Отчаянно толкались шестом, уходили от камней, но всё-таки напоролись на один из них. Не успели даже выругаться, плот сразу перевернулся, оба скрылись под водой. Витя пловец хороший, вынырнул быстро, как поплавок. И увидел, что он один. Приятеля затащило под плот. Секунды растянулись в минуты, которые невозможно пережить. Витя кричал, озирался, но ответ был один – грохот воды и камней, катящихся по дну.

Напарника спасло то, что он не сдался. Ощутив над головой жерди катамарана, он рванулся в сторону, успел глотнуть воздуха и снова ушёл под воду. Хотел оттолкнуться от дна, но нога застряла в камнях. Дёрнул. А всё равно вынырнул! Тут и подоспел Витя.

Есть у Бадарминской истории одно хорошее продолжение, сказать о нём надо обязательно. Затем оно и писалось.

Попробуем напрячь свою перегруженную память, вспомним, где и как расстались мы, трое «первопроходимцев». Расставание было нетрадиционным, без полагающихся слёз и объятий. Оно скорее, вызвало недоумение у одного из расстающихся. Этот один, то есть я, отправился в ночное плаванье по быстрой, глубокой (шесть футов!) и о-о-чень холодной Ангаре. Двое пошли по берегу, пошли против элементарной логики. Как прояснилось, логика была. И не элементарная, но гораздо более высокого уровня.

Итак, я, понимаешь ли, плыву один, упираюсь из последних силушек, рискую своей никому не нужной жизнью, а они дефилируют по твёрдому бережку, как модели по подиуму. Да ещё тайные мыслишки вынашивают, куда не принято посвящать посторонних. Проницательный читатель давно уже всё понял. И правильно. Так оно всё и было. В зимовье. И не было планов бежать, догонять уплывающий плот с одинокой фигуркой – пусть себе плывёт. Чем дальше, тем лучше. Авось сам доберётся. И незачем спешить домой, в общежитие, чтобы успеть заступить на трудовую вахту. Обойдётся вахта, подождёт. И строители коммунизма подождут, всё равно ещё долго строить и неизвестно как.

Теперь, когда пар выпущен, посмотрим на всё спокойно и скажем: – наверное, судьбе было угодно, чтобы события повернулись именно так, не иначе. Всё было решено свыше.

Не зря рассеялась вся наша штурмовая группа из жаждущих оседлать дикую Бадарму, остались только мы вдвоём с Гелей. Иначе не возник бы на горизонте Коля из Одессы. А ему полагалось возникнуть.

Не зря отказался от сплава мой хороший приятель. Почему? Этого не знаю до сих пор, не спрашивал. Да оно и не важным стало потом. Затюканный прежней жизнью Витя, опасавшийся чем-то выделиться и стать заметным, – он вдруг получил редкий шанс стать другим Витей. Надо было решиться и шагнуть за флажки. Он решился и сам удивился, как изменилось всё вокруг: расширились горизонты, открылись глаза и новые возможности, дышать стало легче.

Мои ночные страдания тоже были не напрасными. Так мне и надо! Тот, кто их спланировал и до мелочей продумал, всё про меня знал и очень далеко видел.

Во-первых, испытания дают закалку и повышают иммунитет. Во-вторых, помогают отвечать на вечные вопросы и чистить себя, любимого, от всякой ржавчины и накипи. Выводить из организма шлаки, из головы – глупости. Всё это так. Но вот что сожалительно весьма – ты их, глупости и шлаки, выводишь, а они так же старательно забираются назад.

Наконец, третий должен уйти. Всё равно должен, даже если до него не доходит очевидное.

Третий поплыл считать камни по Ангаре, Геля с Колей наконец-то остались наедине, им надо было решить то, что уж давно решилось на небесах. Родилась ещё одна крепкая семья, родились новые жизни, и не придумать ничего лучше этого.

Не зря взялась и сама Бадарма. Именно в этом уголке планеты, именно в этих координатах. Должен же кто-то собрать всю воду из окрестных ручьёв, ключей и родников, чтобы добежала она до океана и дождём вернулась назад, на сибирскую землю. Кому ещё поручить это важное дело и кто с ним справится лучше, чем Бадарма?

Мало кому известно это странное эвенкийское имя. Не встретишь речку на картах мира – слишком мала. Но всё равно она была, есть и будет. Должны же где-то разместиться белые острова черёмухи, тихие заливы с оранжевыми куличиками и грохочущие водопады. Все остальные места на Земле заняты. Всё, что произошло на её берегах, случилось не зря: несколько человек, мало кому известных за пределами своих квартир, должны были это увидеть и пережить, чтобы лучше понять окружающий мир, найти в нём себя и свою судьбу. Всё в этом мире не зря.

Шаманка, май 2010 года.

На столбы

Помню, что вышли мы в пятницу, сразу после работы. Уже в сумерках перешли вброд речку Карапчанку. Девчонки повизгивали от холодной воды (был конец сентября), оступались на скользких камнях, растирали сухой травой покрасневшую кожу на ногах.

Ещё долго чапали по срезанной бульдозером земле, наворачивая на подошвы толстенные «блины» сырой глины, потом свернули в лес и незадолго до полночи успели поставить палатки.

Проснулись и ойкнули – на траве, на кустах, на деревьях висели белые кружева. Снежная сказка. Красиво, конечно, но…

– И как теперь пойдём? Вымокнем через час.

– Не через час, а через полчаса, – уточнил Саша, наш руководитель. – Вперёд! И не ныть.

Что ж, вперёд так вперёд. Мы туристы, народ неунывающий, как дети. Промокнем – обсушимся, устанем – отдохнем, упадём – поднимемся.

Идём на Столбы, одно из красивейших мест, подаренных природой нашему северному краю. От левобережного «старого» Усть-Илима на Юго-Восток что-то около 33 километров. Шагами измерено.

Большую часть пути можно было пройти берегом Ангары – и то слава Богу. По камням идти легче, и тропинка виднеется. Но от заброшенного зимовья надо сворачивать и – напролом, через тайгу с её завалами и зарослями. Или по компасу, или на «авось» – кто на что горазд. Топаешь час, топаешь два, уже спина мокрая, рюкзак склоняет присесть, а идти надо вверх и вверх, переваливать хребет за хребтом.

Но вдруг расступается лес, и ты немеешь от восторга – сразу несколько каменных исполинов вырастают из-под земли и упираются в небо!

Всем хотелось взглянуть на чудо. Но как дойти, если нет тропы? Не раз и не два случалось, что целые группы смельчаков рано утром уходили из города и, отшагав десяток часов, приходили в никуда. Промахивались. Забирали влево или вправо, так и не увидев Столбов, с трудом выбирались назад, к Ангаре.

И вот мы, называвшие себя птичьим именем «Глухари», решили сделать доброе дело – нанести засечки на деревья, протоптать и расчистить тропу. Пусть пользуются все.

Около десятка добровольцев примкнули из других групп, получился внушительный отряд из тридцати человек – горы свернуть можно! Тропу пробить – запросто! Правда, подавляющее большинство, как всегда, составляли девушки. Куда от них денешься? И, честное мальчишеское слово, деваться никуда и не хочется. Тем более, что девчонки весёлые и интересные. Красивые, хоть и в пацанских штанах. Боевые девчонки! Ядрёные, как спелые яблочки. Одна наша Наталья чего стоит.

Про Наталью надо бы сказать особо. Личность она выдающаяся, с какой стороны ни глянешь. Вот она идёт впереди, ноги ставит твёрдо даже в снежной каше, и никого за ней не видно.

Вообще-то зовут её Наташей. Но не клеится к ней, хоть убейте, не лепится Наташа Ростова, героиня «Войны и Мира», существо скорее эфемерное, чем реальное. Наша Наташа, поверьте, гораздо более осязаемая фигура. Заметная – это уж точно.

Высокая, статная, оформленная всеми формами, очень даже, но не толстуха при этом. Просто крепкая дивчина. Такая как врежет оплеуху – так и завьёшься винтом и в угол отлетишь. Какая она после этого «Наташа»? Не шутите, ребятки! Наталья, самая что ни есть Наталья.

Характер тоже подходящий. Каждой бочке затычка. Любого за пояс заткнёт, на пятую точку посадит.

Туристский футбол – занятие само по себе зрелищное. Ни с каким телевизионным шоу не сравнишь. Всё потому, что соперники связываются трёхметровыми верёвками попарно. Он и она. Пять пар пытаются забить мяч. Представляете, что творится? Рёв, хохот, крики летят до небес. Но это ещё что! Если на поле появилась Наталья, то наступал полный и окончательный, как бы приличней выразиться, – пусть будет «конец». Грохотали даже окрестные горы.

Её знали как восходящую футбольную звезду, боялись и старались поскорее свалить. Сваливали. Но простым дуром Наталью тоже не возьмёшь. Падая, она успевала зацепить кого-то крепкой пятернёй, ещё одного хватала за штанину (и стягивала, если не падал), третьего сбивала подножкой. Противники падали. Куча мала!

– Ой! Ай! И-и-и!

– Ах ты, тля! За что ты меня хватаешь?

Кому-то ногу придавили, на кого-то сели, кто-то заходится хохотом от щекотки. Зрители смеются до слёз. Даже про мяч забыли. А тем временем из кучи выбирается Наталья, дотягивается до мяча и вколачивает его, как гвоздь, в пустые ворота.

Ну, вот уже подходим – развалины зимовья. Привал на обед. Обсушиться уже не получится, время уходит.

Саша Микушин, наш главный Глухарь, оказался прав, как пророк. Вымокли. И как не вымокнешь, если снег. Всемирное царствие снега! Мало того, что на рюкзаках растут белые сугробики, так он ещё и под штормовку залез, на плечах тает, в сапогах хлюпает и за воротник уже просочился. И безостановочно сыпет, сыпет и сыпет с серого неба.

После обеда народ маленько подраскис. Но впереди нас ждут Столбы. Раскисать хочется, но не получится, надо собраться в кулак. Ударить кулаком по бездорожью и прорубить народную тропу, которая никогда не зарастёт. Такой серьёзный размах.

Подошёл Саша. Маленький, но крепенький. Боровичок. Или румяный колобок – лицо совершенно круглое, уши большие, всегда улыбается. Глянешь – и сам улыбнёшься. Но внешность обманчива. Добродушный кругленький человечек – мудрый и ответственный руководитель, альпинист первого разряда, покорявший вершины Кавказа и Памира, таёжник и бывалый походник.

Непривычно серьёзный Саша посмотрел в глаза и тихо спросил:

– Готов?

Пожимаю плечами, отвечаю как правильный пионер:

– Готов к труду и обороне.

– Ну, смотри. Будет тебе и труд и оборона. Становись вперёд, стреляй. Не промахнись. Вся страна на тебя смотрит.

Выхожу вперёд с холодком в груди. Страшновато. Страна смотрит… Но риск – благородное дело. Была не была!

Азимут известен, 122 градуса. Стреляю компасом во-о-н на то дерево. Или на это… Нет, на то, с раздвоенной верхушкой, оно заметнее.

Короткая перебежка к дереву, стреляю дальше. Ребята расчищают кустарник, Саша взмахивает топором – есть первая зарубка на дереве. Есть начало тропы! Первая, она и есть первая, должна быть хорошо заметна издали, и потому сосна выбрана не случайно. Свежая затесь светится, как солнышко, на тёмно-бурой коре. Метров через двадцать белеет следующее солнышко. Потом ещё, ещё…

Пробиваться нам не далеко, но и не близко – что-то около семи километров. А если не получится? Об этом лучше не думать. Надо дойти.

Сказочно–красиво, когда сверху вальсируют крупные снежинки. Но есть мелкая неприятность – лес просматривается плохо. Уже через двадцать шагов ориентиры сливаются, деревья неразличимы сквозь белые нити, кажутся сплошной серой стеной. Я стараюсь идти прямо, но чувствую, что рядом идёт какая-то гаденькая неуверенность. Иногда теряюсь, но вовремя спохватываюсь, замечаю оплошность.

Удобнее брать азимут на человека. Его можно попросить остановиться, отойти левее или пройти дальше. И уговоришь его скорее, чем дерево.

Сначала мне показалось, что лучше всех на эту роль подойдёт двухметровый человек по кличке Коля Маленький. И в самом деле оказалось удобней – Маленький маячил даже издали, как верстовой столб в поле. Но дело продвигалось медленно. Девчонки напирали сзади, роптали.

– Мужики, давайте поживей! Мы мёрзнем.

Самая маленькая, но языкастая, бойкая Аллочка выступала громче других. Стыдила:

– Эй вы, Пат и Паташонок, вы что – уснули там? Мы зачем вас кормили? И утром и вечером кормили. Так мы до утра не дойдём. Замёрзнем, снежными бабами станем. Вам такие нужны?

Похоже, между прочим, на правду. Оба мы с Маленьким приторможенные слегка. Я долго примеряюсь, то на компас смотрю, то в Колю вглядываюсь, магнитную стрелку поправляю… Боюсь ошибиться.

– Коля, давай правей маленько.

– Чего?

– Правей, говорю!

– А-а-а… Сейчас.

Шаги у Маленького непомерно велики. Шаг ступил – почти на градус «ушел». Надо возвращать назад.

– Коля, я говорил «маленько». Давай назад.

– Чего?

Злюсь про себя, но объясняю снова. А Коля нудит, любит он это занятие:

– Сява, ты меня так загоняешь совсем.

Да уж, думаю, загоняешь тебя, такого мосластого. И чего это он меня «сявой» называет? Нехорошо как-то…

– Мужики, чего топчетесь? На мыло вас, – это уже Наталья. – Мы бы и то лучше справились. Правильно, девочки, я говорю?

– Наташа, ты знаешь – инициатива наказуема.

– Ну и что?

– А то, что становись…

Хочу предложить ей заменить Колю, но договорить она не даёт – прыгает тигрицей на меня, норовит отнять компас. Уворачиваюсь, но устоять не могу. Вместе валимся в снег, но проворная Наталья уже сидит на мне верхом, устраивается поудобнее и нежным голоском приговаривает:

– Вот и полежи, отдохни маленько. И я отдохну. Места на тебе маловато, так ещё костлявенький, худенький, мокрый весь… Неудобный ты. Да ладно – и то лучше, чем на мокром бревне сидеть.

Меняться местами не хочет, предлагал уже. И скинуть не получается – тяжёлая. Схватил бы крепче, да дёрнул посильнее, так нельзя – девушка, существо нежное.

Выбраться из-под нежного существа – задача не из лёгких. Но на помощь спешит Саша Микушин. Кругленький и тоже маленький, зато командир.

– Слезай, Наталья! Раздавишь нашего штурмана, что делать будем? Поработай передвижным столбом.

– Это как?

– Иди вперёд. На тебе куртка красная, видна далеко. А Коля пока отдохнёт, ему ещё хватит работы.

Продвигаться стали быстрее. Я беру азимут на красное пятно в снежной гуще, кричу «Стой! Не двигайся!», быстрым шагом устремляюсь вперёд, становлюсь на натоптанном пятачке, а ходячий ориентир передвигается дальше.

Однако так продолжается недолго. Наталья девушка весёлая, интересная, с ней не соскучишься. Но она не та лошадка, которая способна монотонно тянуть свой воз и ни разу не взбрыкнуть копытом. Стала взбрыкивать. Снова и снова я замечаю, что она на месте не стоит, как договаривались. Кругом натоптаны следы. Ей уже неинтересно. В таком случае уговаривать её – бесперспективное занятие.

– Наташа, я могу сбиться. Где ты стояла?

– Здесь. Да, кажется, здесь…

– Так дело не пойдёт.

– Ну, подумаешь, отошла на метр.

– Метр к метру – будет километр.

– А ты зануда.

– Станешь с тобой занудой. Мы ведь договаривались.

Возле нас собралась вся группа. Судя по времени, не прошли ещё и половины пути. Наталью, конечно, надо заменить – она вымокла больше других, идёт первой, таранит заснеженные ветки, и вид у неё уже потускневший, не боевой. А ещё более важно, что она любит быть первой, но не любит быть на отшибе. Оправдывается:

– Конечно, вам в толпе веселей. На других посмотреть, себя показать… А мне одной скучно, одни деревья вокруг. Приелось…

– Давайте, я пойду, – вперёд выходит Тамара, наша тихоня и недотрога, девушка тоже масштабная, далеко видная, но почти незаметная в компании.

Все оборачиваются к ней, с интересом разглядывают, будто только сейчас увидели. Между прочим, она хорошо поёт у костра, любит задушевные песни – про любовь, про разлуку… И каша у неё не пригорает, как у Натальи. И халтурить наверняка не будет, она не такая. На голове у неё красная вязаная шапочка – очень кстати.

Тамара, золотце наше, оказывается идеальным ориентиром. Стоит на «точке» как вкопанная, пока я не подбегу. Кто бы знал, где сокрыты таланты… Вперёд, вперёд!

Идём ещё быстрее и без проволочек. Большую часть пути наверняка прошли. Скоро Столбы. Вот только снег валит и валит – ни зги не видно. Идём, как в сметане… Так, глядишь, и мимо проскочим, не заметим. Очень запросто проскочим при такой видимости.

В какой-то момент на меня наплывают сомнения. Оглядываюсь. Всё, кажется, как надо – ровная цепочка следов, свежие затёсы на деревьях. Ребята убирают валёжник, рубят нависающие ветки. Микушин смотрит на меня, думает о чём-то. Компас , между прочим, у него тоже есть. Может быть, ошибку заметил?

Ошибки бывали у королей и президентов. Даже учитель русского языка может сделать в диктанте ошибку. Кто без них проживёт? Хребты, распадки, завалы деревьев… Пройти через это все семь километров, пройти ровно, как по линейке, в снег – такое почти невозможно.

Вся надежда на то, что скалы большие и чёрные, в белом снегу заметные. Авось, да не пролетим мимо.

Чем озабочен наш капитан – понятно. Ему по должности полагается озабоченность. Но тот мелькающий впереди человечек с компасом – что у него на душе – кто знает? Он не суетится, не озирается, идёт как будто прямо и прямо. Как строгий машинист поезда Москва – Петербург, который смотрит на рельсы и твёрдо знает, что поезд не собьётся с пути и скоро прибудет на берега Невы. Вот только местность вокруг, скорее, похожа на верховья Индигирки.

А ещё размышляю, почему Саша поставил меня впереди. Кажется, немножко догадываюсь.

Короткая справка из досье: недавно окончил школу туризма при Таллинском спортклубе, получил бумажку с печатью. Занимался спортивным ориентированием на местности. Кроме того, имел диковинную по тем временам вещицу – импортный жидкостный компас. Не игрушечный, как у всех, с вечно дёргающейся магнитной стрелкой, но настоящий точный компас.

Потом приехал в Сибирь, на Ангару, где только начал строиться новый российский город Усть-Илим.

Стал ходить в походы с «Глухарями» и, конечно, не утерпел, расхвастался своими достижениями. Судя по всему, Саша решил проверить меня в деле. А ну-ка покажи, что можешь, как умеешь! Или врёшь? Компас у него не такой точный, но владеет он им отлично. Он бы поправил, не стал молчать, если видит ошибку. Но молчит. Сам запутался? Нет, не может такого быть.

Ну, вот, этого нам только не хватало – упёрлись в ельник. Небольшой, но напрочь засыпанный снегом, непроглядный. Шагу не ступишь, не пройдёшь. Как великая китайская стена.

Тамара пытается палкой сбить кухту с веток, проходит совсем немного и сразу скрывается из виду.

– Эй, Красная шапочка, ты где?!

– Здесь я, Серый Волк. Вот она я, – Тамара выходит из ельника, вся в снегу. Красная шапочка стала наполовину белой. Вместе решаем, что делать. Самый простой выход – обойти ельник сбоку, снова взять азимут.

Но тогда неизбежна погрешность. Мы уже несколько раз позволяли себе такие вольности, обходя завалы.

Что предпринять, если хочешь отвертеться от прямого ответа? Собрать консилиум! Лучше не придумаешь.

– Капитан, ты как думаешь? – спрашиваю Сашу.

Румяный колобок хитро улыбается и пожимает плечами.

– Ты прокладываешь курс, ты и решай. Мимо Столбов не проведи, это самое главное.

Ладно. Полный рюкзак ответственности Саня перевесил на мои плечи. Попробую унести. Зато теперь у меня развязаны руки, могу сам выбирать варианты. И выбираю то, что нравится мне, но мало понравится другим. Например, прорубить через ельник просеку.

Ребята потеют, в три топора навалились на ёлки, производят стук, бряк, скрип, скрежет и прочие шумовые эффекты. Девчата в большинстве стоят, топчутся на месте. Мёрзнут, наверное. Переговариваются о чём-то, хмуро поглядывают на меня и не так приветливо, как хотелось бы.

Знаю-знаю, девочки, – косточки мои перемываете. Да, это я вырастил ельник на пути и погоду дрянную подстроил. Такой вот пакостник. Что поделаешь? Гаденькая неуверенность уже не крадется рядом, теперь она сидит на мне верхом, и не стряхнуть её никак.

Была бы видимость получше, я бы не стал вымучивать эту просеку. Пошли бы в обход, а потом, глядя на солнце, скорректировались и вышли на прежний курс. Столбы – высокие скалы, видно их довольно далеко. И рисковать я люблю, но… Детектор лжи выдал бы сейчас меня с головой. Не по себе. Боюсь ошибиться. В спину смотрят три десятка человек, уже усталых, продрогших от мокрой одежды. Они на меня надеются, не знают этих сомнений.

Да ладно бы привычный народ – таёжники, охотники или хотя бы парни одни, а то ведь девчонки-неумехи. Им-то каково?

Ельник давно позади, мы по-прежнему чапаем в снежной каше, подошвами давим бруснику и поздние грибы. Смотрю на часы – идём уже больше трёх часов. Пора бы уже пройти эти семь километров. А ещё через час будет темнеть. И что тогда?

Как-то непривычно тихо за спиной. Даже разговоров не слышно. Не нравится мне всё это. Нехорошо. Зреет, растет отрицательное напряжение. Оно вырабатывается в каждом идущем позади, кажется, разливается в сыром снежном воздухе и смыкается на мне. Сейчас взорвусь. Взгляды прожигают штормовку на спине. Но что делать? Я и так, кажется, делаю, что могу. Выше себя не прыгнешь. А надо прыгнуть. Надо, Федя, надо.

Шаги, вздохи, чей-то кашель… Звенит лезвие топора – ещё одна затёска остаётся. Кто-нибудь пройдёт здесь в снегопад и не обратит на неё внимания. Зачем, если под ногами тропа?

Кстати, тропа ещё под вопросом. На меня вдруг сваливается… Нет, не снежный ком – хуже! Бьёт в виски убийственная мысль, что всё может оказаться зря. Если я ошибся, отклонился в сторону, то весь сегодняшний день с его мокрым холодом в коленях и на плечах, возня с валёжником, расчистка, затёсы – всё это теряет смысл. Мы, три десятка человек, целый день убили на то, что рубили тропу, ведущую в никуда. Зачем? Останутся лишь эти странные затёски среди леса да недобрая память.

Остановимся, когда поймём, что прошли мимо Столбов, заночуем, где придётся, и утром вернёмся назад. В городе спросят, как сходили? Ответить будет нечего.

При одной этой мысли всё внутри сжалось и замерло, как от занесённого над головой топора.

Впрочем, оставим мрачные прогнозы предсказателям конца света, расплодившимся в последнее время. Тамара тоже смотрит на часы, оборачивается ко мне.

– Скорей бы уже… К костру хочется.

– Мне тоже хочется. А ещё бы чаю кружку большую. И во-о-от такой бутерброд с колбасой.

– И мне половинку. Скоро мы придём?

– Эх, если бы я знал…

Смотрю вверх, вглядываюсь в мутное небо, но тщетно. Проклятый снег… Впрочем, он уже не валит крупными хлопьями, измельчал. Видимость, пусть не для полётов, но для велосипедного движения – вполне.

– Столбы не видно?

Пробую отшутиться.

– Видно, но без проводов, без фонарей. Большие и маленькие, с сучками и ветками. Похожи на столбы, но – не то.

Начался подъём. В настроении тоже подъём! Может быть, мы поднимаемся на скальный кряж? Девчата в надежде всматриваются вперёд, но довольно скоро надежда показывает спину. Горка обрывается крутым спуском. Упирается в широкую прогалину, заросшую высокой травой и чахлыми берёзками. Болото.

Ну, ёлки зелёные, мы так не договаривались. Это нечестно! Зачем болото? Куда я завёл людей?

Оборачиваюсь, ищу Микушина, не забыв смахнуть с лица растерянность. Но, к моему удивлению, луноликий Саша излучает довольство. Улыбается. Даже, кажется, подмигивает. Что бы это значило?

Бывать на Столбах мне приходилось лишь однажды, весной. Тогда мне, приезжему, всё здесь казалось в новинку – пряно пахнущие пушистые кедры, цветущие лиственницы, синие дали, скалистые перевалы… Я впервые всё это видел и был счастлив как мальчишка. Конечно, от избытка впечатлений вполне мог не запомнить заболоченной низины перед скалами.

– Ой, что это?! – воскликнул кто-то, и все остановились. Перед нами высились тёмные, исполинского роста фигуры. Сквозь снежную занавесь они виделись торжественно и строго, как безмолвные судьи в чёрных мантиях.

До них оставалось ещё метров двести, но казалось, что скалы нависают прямо над нами. Случилось невозможное – мы вышли лоб в лоб.

– Столбы! Столбы! Столбы! Ура-а-а!

Кажется, у меня есть веские причины тоже заорать и надуться пузырём от гордости. Но я опоздал. Не успеваю даже вякнуть. Большая сильная Наталья уже сцапала меня в охапку и тискает, как котёнка. К нам бросаются другие девчонки, в лицо тычутся холодные носы и щёки, кто-то чмокает…

Но тут созрела новая забава.

– Качать его! Качать!

И вот я уже не принадлежу сам себе. Подхваченный десятками рук, летаю вверх-вниз, как тряпичная кукла. Сладкое ощущение свободного полёта… Ни с чем не сравнимое чувство… Всё замирает внутри – и страшно и весело. И хочется ещё, ещё.

Впервые в жизни меня качают на руках. За что? Разве достигнуто что-то выдающееся? Да нет, просто общая радость так велика, что ей тесно, она ищет выхода. И нашла!

Сейчас весь мир охвачен индивидуализмом. Россия стремительно догоняет мир. Моя хата с краю – ничего не знаю… Большинство не трогает то, что вне личных интересов, вне семьи. Может быть, оно и правильно, оно и хорошо. Семья – наше всё. Но, согласимся, при таких интересах, будь они всеобщими, мир был бы невыносимо скучен и сер – без музыки и живописи, без стихов и без открытий – бр-р-р.

Высшая радость – это когда ты не один.

На самом высоком из Усть-Илимских Столбов мудрый Создатель предусмотрел небольшую площадку, где могут свободно разместиться сразу несколько человек. Особенно хорошо здесь в осенние дни, когда сидишь на замшелом, тёплом от солнца камне и на десятки километров вокруг видишь таёжные дали, цветущие жёлтым, красным и зелёным. И как славно, что ты здесь не один! Можно поделиться, можно распахнуть душу… Выпорхнет радость – его, её, твоя – сольются вместе и полетят, не ведая границ.

Шаманка, август 2010 года.

Наталья

Нет, не годится такое – обрисовать всю Наталью двумя-тремя набросками. Она у нас большая. Придётся посвятить ей отдельный труд. Не монументальный, конечно, но все-таки… Она этого достойна. Яркая личность!

Итак, она возникла в нашей группе и сразу, без реверансов, громко заявила о себе. Будто топнула ногой, да так, что все присели. Сказала: «Это я. Прошу любить и жаловать». Вот и любим, и жалуем, стараемся угодить. А куда деваться?

Пролетело лето. Золотые осенние деньки тоже позади. Усть-Илим утонул в сугробах. Походы стали редкими.

Нам с Витей надоело справлять бесконечные новогодние праздники, и мы решили двинуть на Столбы. На лыжах, с ночёвкой, вдвоём. Никого с собой не берём.

Потому не берём, что северный январь к прогулкам не располагает. 35-45 градусов – по такой норме отпускалось тепло небесами до затопления ложа водохранилища. Сами-то мы как-нибудь перетерпим. Ну, подморозим носы, подбородки, так что из этого? До свадьбы заживёт. Зато увидим заснеженную тайгу с высоты птичьего полёта. Представить только: мороз и солнце, день чудесный – всё по Пушкину. И мы сидим верхом на Столбах.

В понедельник является Наталья.

– Вы, говорят, на Столбы собрались?

– Да, был такой разговор.

– Я хочу с вами.

– Но ты на лыжах не умеешь стоять! Да и лыж у тебя, кажется, нет? А идти тридцать километров.

– Лыжи достану. А стоять научусь. Ты меня научишь.

– Мы уходим в субботу утром. Ночуем на снегу. В воскресенье возвращаемся. Шестьдесят кэмэ за два дня. И ты это хочешь? И научиться за четыре дня?

– Ничего, я сумею. Научусь. Каждый вечер буду учиться, пусть даже ночью. Или ты не хочешь мне помочь?

По опыту я уже знал – если настырной Наталье что-то втемяшится, то не отступит. Отвязаться от неё невозможно. Пошёл на мелкую хитрость, сказал, что попробую научить. Но сказал с лукавым расчётом.

Расчёт такой. Знаю, что приехала она с юга Украины, где снег – экзотика, как пальмы в Сибири. Она просто не представляет, за что хочет взяться. Упадёт раз, другой, третий… За один вечер нападается столько, что мало не покажется. Посмотрит на всё это и сама посмеётся над своей бредовой затеей. Люди этому годами учатся, а тут – четыре дня. Курам на смех.

На другой день она действительно пришла с парой приличных беговых лыж, с ботинками по ноге. Синий костюм, расшитый белыми снежинками, ладно облегал её крепкую фигуру. Золотистые кудряшки озорно торчали из-под красной шапочки.

Пришла и первым делом спросила:

– Ну и как я выгляжу?

Вопрос был не по делу и потому привёл меня в некоторое замешательство. Пришлось подумать, как сказать правду и не обидеть.

– Выглядишь ты шикарно. Как королева лыжного спорта. Задача в том, чтобы не стать минут через десять похожей на её служанку.

– Буду стараться.

– Ну, давай. Вперёд и с песнями.

– Песни потом. Сначала дело. – Она широко ставит лыжи, эффектно выбрасывает палки вперёд и поднимает ногу для первого шага. Я протестующе машу руками, кричу «стой!», но стоять Наталья не может, она уже лежит на боку и хохочет.

– Никогда не думала, что это так скользко. Лыжи сами едут, куда хотят. Представляешь?

– Представляю. Но меня они слушаются. Вот, смотри.

Показываю самый простой лыжный ход, особо прошу не отрывать ноги от поверхности, опираться на палки и не спешить. К моему удивлению, Наталья слушается и не рвётся сразу спорить. Вот уж не думал, что она такое умеет. Хорошее открытие.

Через час мы расставались довольные друг другом. Новоявленная лыжница показывала чудеса ловкости. Научилась не только стоять без посторонней помощи, но даже передвигаться на скромные дистанции.

Ещё через пару дней она пыталась бегать трусцой, иногда успешно, сама спускалась с детских горочек и делала это преимущественно стоя.

К концу тренировок она продвинулась настолько, что стало ясно, – теперь с нас не слезет, пока не возьмём с собой. По итогам экстренного совещания с Витей постановили: с Натальей будет интересней. Наш поход наверняка растянется по времени, на нас обоих навалится целая куча проблем, но мы дело знаем и не расхнычемся, если что. Прорвёмся!

Спутнице ещё раз объяснили доходчиво, что бег на лыжах по такому морозу без всякой надобности – это у нормальных людей считается дурью. Ночевать у костра, без палатки, в снежной яме – считается ещё большей дурью.

Но если женщина всё это просит, то – пожалуйста.

Утреннее солнышко, выйдя из-за сопок и увидев нас на заснеженном льду Ангары, немало, наверное, удивилось. Но промолчало. Идут себе да идут, значит – так надо. Мороз настоящий, сибирский – с другим не спутаешь. Где-то за тридцать жмёт. Будем считать его незапрещённым стимулятором для бодрого передвижения.

О том, что мы народ горячий, легко можно догадаться по облачкам пара над каждой из голов.

Нежное лицо Натальи плотно закутали шарфом – от сглазу и чтобы не смущало. Оставили узкую щель для глаз, пусть видят нас и заодно дорогу.

Лицо пробовало возмущаться:

– Вы бы ещё противогаз на меня напялили.

– Мы об этом подумаем, – последовал ответ, а лицо скоро замолчало и успокоилось, отведав морозного воздуха, обжигающего горло, подобно глотку спирта.

Поначалу мы деликатно сдерживаем бег, поджидаем нашего большого ребёнка, справляемся о самочувствии. Но ребёнок начинает хулиганить, наступает на задники лыж. Этого ему кажется мало, он смелеет и пробует дерзить.

– Эй, мужики! Вы давайте пошевеливайтесь! Не то все пятки оттопчу. Кончайте сюсюкать и не ждите меня. Идите своим ходом.

Слегка оскорблённые, мы наддаём прыти, отрываемся и уже вдалеке останавливаемся, ждём. Наблюдаем, как маленькая Наталья частит ручками-ножками, качается, падает, встаёт, частит и снова падает… Постепенно приближается и из маленькой превращается в большую. Шарфа на лице уже нет. Зато есть румянец и сияет улыбка.

– Ну, вот и я. Не уснули? А я эту штуку сняла, а то дышать мешает. И вообще некрасиво, как намордник.

Такой поворот нам нравится, мы дружно смеёмся и развиваем собачью тему. Упразднить намордники! Кусаться запрещается. Если очень хочется, то можно тявкать, гавкать и вилять хвостом. Сидеть, стоять и подавать лапу.

Идём дальше. Наталья держится молодцом. По-прежнему падает, но упорно тянется за нами. Улыбается.

Впрочем, пока идут цветочки. Ягодки будут впереди, когда свернём в лес и пойдём по целине. Пока движемся по ровной, как лётное поле, застывшей Ангаре. Снег здесь утрамбован ветрами, не проваливается – раздолье для лыжников. Хоть коньковым ходом катись! Только нам такая потеха не годится, слишком тяжёлые рюкзаки.

Холодное белое солнце, искрящаяся белая равнина, три тёмные фигурки копошатся на ней, безмолвные горы, застывшая тайга – скудноватый набор картинок и вытекающих из них впечатлений. Но мы и не ждём приготовленных для нас впечатлений. Мы их сами найдём, построим из ничего, если захотим.

Изредка на пути возникают ледовые заторы. Это, как яма на ровном шоссе. Можно взбодриться, заодно подумать, отчего вздыбился лёд.

Где-то здесь в реке упокоились крупные камни-валуны. Поздней осенью, в пору ледостава, на них наезжают большие и малые льдины, раскалываются на части, громоздятся друг на друга, на них напирают другие – ледовое побоище! Вечное сражение Ангары с Дедом Морозом, из которого каждый уходит победителем.

Кажется деду, что добился своего, осадил упрямую внучку, заковал её во льды. Но дед плохо знает девчонок, отстал от жизни! И бежит Ангара под метровым льдом, бежит всё туда же, куда бегала вчера, позавчера и завтра полетит – к другу Енисею.

Наталья положила глаз на один из заторов. Именно по этой причине тот сразу заиграл, засверкал всеми гранями на солнце.

В центре ледовый хаос увенчан сияющей пирамидой. Две голубые глыбы накренились и сомкнулись верхушками, образовав двухскатную крышу. Сверху сказочный домик покрыт искрящимся снегом – можно ли пройти мимо такого чуда?

Хитрая Наталья моментально смекнула, что подвернулся стопроцентный шанс на короткую передышку.

– Непредвиденная остановка, – поясняет она и отстёгивает лыжи. – Имею я право на остановку? Имею. Мы, говорят, живём в правовом государстве, демократия у нас, и мы имеем право…

– Прав у нас миллион, но ты попробуй хоть одним из них воспользоваться.

– Ай, да ну вас! Лучше смотрите, какой ледовый дворец мне подарен. Как я могу от такого отказаться?

– А нас к себе пустишь?

– Да уж, знаю-знаю. «Дайте воды попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде». Знаем вас.

Она заходит внутрь, по-хозяйски осматривается, но вдруг хмурит брови, руки в боки и гневно топает ногой, отчего разлетаются хрустальные осколки.

– Обдурили! Безобразие! В ордере было написано, что дают избушку лубяную, а дали ледяную.

Мы с Витей хохочем и вытаскиваем за руки разбушевавшуюся домовладелицу. Пора идти.

– Куда вы меня тащите? Дайте постоять. Поглазеть. Красота-то какая. Первый раз такие торосы вижу.

– Подумаешь, «красота», – бурчу я по-стариковски. – Свалка битого хрусталя. Пустырь на задворках стекольного завода. А мы не укладываемся во время.

Снова скрипят лыжи, цокают палки об лёд.

После обеда сворачиваем в лес. Начинается глубокий снег, начинаются обещанные «ягодки». Скорее даже ягодицы, так называемое мягкое место, предназначенное для погружения в снег. И мы регулярно погружаемся. То один, то другой… Ну, а третий, третья, то есть – на неё уж жалко смотреть. Вся в снегу.

Впрочем, повременим с трагическим тоном, потому что меньше всех тяготится этим сама Наталья.

– Опа-чки! – удивлённо говорит она, усаживаясь в снег, и заливисто хохочет.

Услышав за спиной очередной звоночек, мы с Витей уже знаем, что это сигнал к остановке. Ждём, смотрим, как выбирается из снежного плена наша путешественница. Выглядит это забавно и традиционно для начинающего лыжника, угодившего в глубокий рыхлый снег. Все через это проходят.

Известно: чем сильнее бьётся рыба в сетях, тем скорее запутывается. Тот же закон работает и здесь. Вместо того, чтобы опереться на палки и осторожно встать на лыжи, Наталья отчаянно барахтается, забрасывает себя снегом, вращает лыжами над головой, как мельница, самая увесистая часть тела оседает при этом всё глубже, из ямы виднеется одна весёлая рожица в кудряшках. Срочно спасать ребёнка!

Приходим на помощь, вытаскиваем пленницу из ямы. Не проходит и нескольких минут, как она снова бьётся в белой западне. И ещё, и ещё…

Уже не до смеха. Наталья понимает, что она сейчас подобна тралу, намотанному на гребной винт корабля. Этак далеко мы не уйдём. Ведь нам с Витей приходится тропить лыжню по переменке. Каково это делать на простых беговых лыжах, вверх по сопкам, по кустам да с ощутимым грузом на плечах? Сладко не покажется.

После часа таких упражнений даже опытный лыжник остановится, почешет в затылке и спросит себя – зачем это? И всё ли в порядке в моей голове?

Теперь она идёт медленнее, отстаёт, но старается не падать. На ходу повышает свой рейтинг в глазах товарищей по команде. Аплодисментов, впрочем, не слышно. Солнце уже низко, готовится к посадке, а нам ещё топать и топать.

Почти всё содержимое женского рюкзака переваливаем на себя. Поднимаемся осторожно, экономим ресурсы с настойчивостью Минфина, но время, увы, работает против нас. Наталья реже зарывается в снег и чаще справляется сама, не очень отстаёт, и всё бы оно ладно, если бы не была так безжалостна часовая стрелка. Неумолимо угасает отпущенный нам световой день.

Мой приятель хорошо знает, что тайга любит молчание. Мысли, сказанные вслух, здесь, как в храме, кажутся зыбкими, малозначительными, даже отдают фальшью. Но человек привык к словам.

Витя научился спрашивать молча.

Не поворачиваясь, я чувствую, что он смотрит на меня, и в глазах его стоит вопрос. Догадываюсь, какой.

Мы стоим на гребне, дожидаемся Наталью. Впереди ещё один перевал, последний. Когда достигнем его, будет темно. Тропа к Столбам, которую мы ещё различаем, совсем исчезнет из виду. Придётся встать, где попало, искать место для ночлега, рубить сушины на дрова. При таком морозе работа предстоит более чем серьёзная, и делать её в темноте – полное безумие. Надо что-то менять в нашем передвижении.

– Коней на переправе не меняют, – говорю я, стараясь быть как можно веселее. Витя сдержанно улыбается и кивает в ответ. Продолжаю в том же духе:

– На перевалах тоже, наверное, не меняют. Но мы всё-таки рискнём. Ты, как главный конь в упряжке, давай галопом дальше, не жди нас. Перевалишь поближе к Столбам и ищи место, вали сухостой, разводи костёр. В общем сам знаешь. Девку бы нам не поморозить. Понимаешь?

– Было бы сказано, – произносит Витя свою любимую фразу и облегчённо вздыхает. Он, наверное, и сам уже думал что-то подобное, но стеснялся сказать. Славный он малый, но стесняется даже меня.

Он с силой отталкивается, легко уходит вниз по склону и скоро скрывается за деревьями.

Остаюсь один и поворачиваюсь лицом к закату. Гляжу, как Наталья упрямо карабкается вверх, в точности повторяя наши зигзаги и не пытаясь их «спрямить», как прежде. Неплохо держится на ногах. Кто бы мог подумать? Видно, что силёнки не растрачены.

Сам заметно придавленный рюкзаком и тридцатью километрами, я удивляюсь её выносливости.

Появилась она весной прошлого года. Устроилась, говорят, простой рабочей в СМУ-1 ОС. Выговаривает этот свой «ОС» с особым достоинством и гордой улыбкой. Это дескать вам не шарашкина контора, а самые, что ни есть, Основные Сооружения. Будущая плотина Усть-Илимской ГЭС.

В простых рабочих она, конечно, не задержится. Начальство таких заметит и оценит скорее. Поворотливые, не ноющие всегда будут в цене.

Достанется кому-то всюду успевающая жена, у которой ничего не пропадёт даром. Будет доволен и сам муж, сытый, ухоженный, упорно не замечающий, что живёт под каблуком супруги. Появится он наверняка скоро, через год-другой. Не успеет и пикнуть, как будет сграбастан в охапку вместе с пожитками и планами на будущее, выставлен перед книгой актов гражданского сочетания.

Увидев меня, Наталья перестаёт пыхтеть, выпрямляется и озаряется победной улыбкой.

– Ну и как? Жива?

– Жива, как видишь. А что мне сделается? Где наш Витя? Долго ещё идти?

– У тебя сразу все вопросы оптом.

– Да. Так дешевле. Но отвечай в розницу.

Отвечаю в розницу и на ходу, потому что солнце садится за Ангарский хребет. Больней закусался мороз, поползли по распадку сумеречные тени. Темнота настигает нас в низине. Но нам она уже «по барабану», поскольку Витя успел убежать вперёд. Оставленная им лыжня будет видна даже в чернильной тьме и не позволит сбиться.

Натыкаюсь на валежину, зарываюсь в снег, сзади налетает Наталья, и сразу наваливается ещё одна проблема.

Заключается проблема в том, что чудесные снежинки, совершенные по красоте и по форме, как балерины, попадая в рукава и за воротник, перестают быть нежными созданиями природы. Все они становятся противной холодной водой.

Но даже эти мелочи жизни, неизбежные в любом лыжном походе, не способны отравить наше настроение, если далеко впереди мерцает огонёк костра в ночи. Ура! Витя дошёл до места, и мы скоро дойдём.

Нет ничего приятнее глазу усталого путника, чем огонёк впереди. Особенно ночью, в замороженной тайге. Заботливый Витя подсуетился, приготовил нам диванчик в виде обрубка, покрытого лапником. Но рассиживаться тоже некогда, впереди у нас ещё много работы. Надо помочь Вите разрубить и перетаскать к костру весь сухостой, убрать снег со стоянки, принести жерди и поставить защитную стенку. Только тогда можно будет расслабиться, посидеть у костра.

«Тупой, как сибирский валенок», – всякий, кого пытались обидеть таким сравнением, знает, что нет ничего теплей и полезней, чем… Да, он самый.

Без валенка и нам не прожить. Ноги, переставшие бежать, дубеют больше и больше с каждой минутой. Не спасают даже тройные носки. И как они спасут, если от тридцатиградусного мороза отделены одной голой кожей ботинка? А ботинки каковы? Известное дело, на рыбьем меху. В годы нашей юности такие носили все лыжники, других не было.

Пропев гимны валенкам и горячему чаю, мы сидим возле пышущего жаром огня, вспоминаем незатейливые туристские песни.

В большинстве это простенькие самодельные тексты, с заимствованными мелодиями, собранные среди геологов, альпинистов, лётчиков, полярников, студентов-охотоведов и прочих бродячих людей. Иногда глубокие, но чаще наивные по содержанию, они почему-то грели душу лучше, чем звучащие по радио.

Звёзды горяя-ат над нашей палаткой,

Жаркий костёё-ор горит над рекой…

Как обычно, первой вступает Наталья. Ни слуха, ни голоса особенного нет, но это не важно, все свои и такие же безголосые. Маленькое открытие: приятно, что голос женский, – очень дорог он здесь, в лесном мужичьем мире.

Мы оба с Витей холостые, оба по-детски думаем, что останемся такими навсегда. Теснее прижимаемся к тёплой Наталье, подхватываем песню и слышим в ней каждый своё, заветное. Какая хорошая песня… В ней и звёзды, и костёр, и палатка, но «только тебя, только тебя нету со мной». Всё про нас.

Одно дело, когда песня звучит в концертном зале, слышна дома из динамика. Совсем другое, когда она льётся из тебя самого и не где-нибудь, а здесь, в чистом лесу, среди друзей, думающих то же, что и ты. Здесь, вдалеке от асфальта, бетона и стекла, она не столько слышится, сколько чувствуется. Это лучше во всех отношениях. Глубже, просторней и милее сердцу.

Тоскливо видеть, как умирает сегодня народная песня. Умирает под напором электроники. С нашего согласия.

Но мы ещё споём. Озорная Наталья уже выплёскивает нечто лихое, разухабистое. Теперь мы плывём по безлюдной реке вместе с оголодавшими геологами, натыкаемся на камни, и только ветер владеет дырявой лодкой. Наталья разводит руками:

– Люблю тебя я до поворота, а дальше «как получится», – льются откровения на Витю, мечутся задорные взгляды.

Тот, похоже, не очень-то переживает, поскольку смеётся и поёт те же слова.

Усталость всё-таки берёт своё. Укладываемся ногами к огню, погружаемся в тепло, отражённое защитной стенкой. Тепло, конечно, символическое и временное. Но подремать пару часиков можно. Потом, после наладки костра, ещё пару. И так до утра.

Спасает нас нодья – высококалорийный таёжный костёр из брёвен.

С рассветом я впервые увидал сосульку на лице живого человека. Живым человеком был Витя. Он забылся в чутком предутреннем сне и знать не знает, что обрастает льдом, как арктический корабль. Перегнувшись через Наталью, с интересом смотрю на лицо, до бровей закрытое шапкой, – неужели вправду настоящая сосулька? И не тает! Как это так?

Точно – она. Наискосок от носа с верхней губы свесилась белёсая ледышка. Даже поблескивает.

Осторожно снимаю её, но ледяная корочка сразу ломается и быстро тает в тёплых пальцах. Из-под бровей выглядывают два непонимающих глаза.

– Чего?

– Сосулька под носом выросла – вот чего!

– Где? Какая сосулька?

К этому времени улика, увы, совсем исчезла, остались мокрые пальцы. Удивить Витю не удалось. В связи с утратой вещественных доказательств.

Наталью мы сохранили для общества. Закутали, как могли, закатали в фуфайки, уложили между собой, даже сверху лапником прикрыли. В результате такой трогательной заботы обнаруживаем свою девушку целёхонькой и румяной, как куколку из магазина. Ни одного обморожения – фантастика и только. Ворчит, правда, что не доспала. Ну, это ладно – доспит дома.

Обратно тоже добрались без потрясений.

Тот поход Наталья долго потом вспоминала и гордилась им. И предмет для гордости имелся. Ещё какой! Кто из девушек отважится на такое? Нет, не перепрыгнуть нашу Наталью. Никому.

* * *

На следующий год мы взяли её в многодневный переход по берегу Байкала. В этот раз тоже не обошлось без возражений.

Дело в том, что за несколько дней до выхода угораздило Наталью заболеть. Сначала чихала, температурила, а потом навалился на беднягу кашель. Да такой страшный, что в иную минуту казалось – вот-вот разорвёт её изнутри, и разлетится большая Наталья на мелкие клочья.

Однако возражения не были достаточно энергичными. Во-первых, все трое добились выхода в отпуск. Заявления подписаны. Во-вторых, уже куплены билеты до Иркутска. И, наконец, мы с Витей к этому времени неплохо знали Наталью и её характер. Изведёт нас, но своего добьётся. Поэтому пусть едет, в дороге поправится.

И вот мы в Иркутске, на пристани, откуда на Байкал стартует «Ракета» на подводных крыльях.

Какой-то человек, будто бы сведущий, сказал нам, что лучше всего добраться до озера именно так, на «Ракете». Проплывающие за бортом берега, длинный шлейф водяной пыли за кормой, скорость 75 километров, белоснежный красавец-корабль выходит в исток Ангары, дружный «ах» пассажиров оглашает воздух, чайки и всё такое прочее.

Было бы совсем хорошо, если бы тот человек заодно рассказал, как попасть на борт того красавца…

Лайнер в самом деле красив и стоит рядом с причальной стенкой – рукой потрогать можно. Но желающих уплыть на Байкал в несколько раз больше, чем он может вместить.

Билеты, оказывается, надо покупать заранее. Те, кто подсуетился вовремя, уже похаживают по палубе, поглядывают на нас сверху без должного сочувствия.

Внизу шумит-плещется буйное людское море, не менее опасное, чем штормовой Байкал. Кто-то пытается осаждать малюсенькое окошечко кассы, но оно наглухо задраено, как люк подводной лодки. Там висит со вчерашнего дня, наверное, ужасная белая бумажка с ужасной надписью наискось «БИЛЕТОВ НЕТ».

– Убирайте трап! Отправляемся, – кричат сверху.

Мы с Витей обалдело смотрим друг на друга и не знаем, что делать. Вся штука в том, что завтра понедельник – именно в этот единственный день из порта «Байкал» уходит в рейс теплоход «Комсомолец». Нам обязательно надо на него, хоть на палубу, хоть под скамейкой притулиться, чтобы доплыть до дальних берегов, куда не ведут дороги. Иначе весь поход летит вверх тормашками.

Следом за первым стрессом накатывается второй – рядом нет Натальи. Куда-то улизнула. Где её искать, если «Ракета» уходит? Без нас уходит!

И вдруг видим свою пропажу. Она стоит неподалёку, в толпе и любезничает с каким-то чернявым морячком, стоящим на палубе. Тот явно заинтересован – весь перегнулся через поручни, свесился вниз, раскраснелся и улыбается. Как же – девку зацепил!

И уводит девку нашу. Из стойла уводит.

Делает ей знаки, зовёт подойти к корме, где нет народа. Там подаёт ей руку и вытягивает наверх всю целиком, с рюкзаком вместе. Наталья дружески похлопывает морячка по плечу, позволяет приобнять себя. Вдвоём они проходят вперёд, где смешиваются с людьми, теряются.

А мы с Витей не теряемся. Мы уже смикитили, в чём дело, потому что лучше знаем свою подружку, чем тот морячок. Держим курс на корму.

Так и есть. Через несколько минут появляется наша спасительница. Одна. Мы понимаем, что ей нас не вытянуть, и потому приготовили план операции. План прост, как тот простачок-морячок, что разыскивает сейчас девушку в толпе.

Провернуть всё надо быстро. Отпущены секунды.

Приступаем. Я становлюсь на четвереньки, выполняю роль живой табуретки, на которую запрыгивает Витя. Теперь мне надо подняться. Это сложнее. Никогда не думал, что мой друг такой тяжёлый. Но оба меня подбадривают: «Давай, давай, ещё…». Есть! Стою во весь рост. Витя становится на плечи, подаёт наверх рюкзаки. Наталья вытягивает его за обе руки.

Теперь дело за мной. Не проблема, казалось бы. Лёгкого, как пёрышко, меня выдернут за мгновение.

Не тут-то было! Вот уже дотянулись две руки – жилистая мужская и мягкая женская (тоже весьма крепкая и цепкая, скажу вам). Едва успеваю за них ухватиться, как подоспели наши завистники. Чувствую, пытаются помешать. Но я уже высоко. Хватают за ноги! И началась народная забава – перетягивание каната. Одни тянут вверх, другие вниз. Силы примерно равные. Незавидная роль каната отводится мне.

Однако, в отличие от каната, которому всё равно, куда его перетянут, мне совсем не надо вниз. Вверх и только вверх! И не нравится мне это – разорвут, как червяка. Или штаны стянут. Как тогда?

Снизу ругаются, невежливо меня называют, а сверху слышится хорошо взвешенное деловое предложение:

– Лягайся, Славка! Врежь ногами! Сразу отпустят.

А ведь верно говорит Наталья. Удивительно находчивый человек. И мне развязывает руки. Точнее – ноги. И что мне остаётся делать, если не лягаться? К тому же, это куда интересней и перспективней, чем занудное перетягивание. Я в чём-то тоже конь. Молодой, игривый.

Отчаянно сучу ногами. Кому-то достаётся. Отпускают. Извините, граждане, я не виноват. Вы сами так захотели… Ура! Друзья переваливают меня через поручни, как большую рыбину.

Через час прибываем в порт Байкал. Всё, как было обещано, – с чайками, проплывающими берегами, пенным буруном за кормой и восторженными возгласами. Байкал перед нами! Но не только он перед нами. Кое-какие проблемы виднеются на горизонте. Как теперь угодить на отплывающий завтра «Комсомолец»?

Наученные опытом, мы с самого раннего утра крутимся возле теплохода, стоящего у причальной стенки. Кроме нас, на пирсе ни души, если не считать чаек, яростно спорящих с собаками за отбросы из мусорного бака. Холодно, ветрено, но выглянувший с другого берега краешек солнца обещает что-то получше.

Трап убран, на палубе никого.

Но какая-то жизнь теплится внутри стальной утробы. Что-то там пыхтит, посапывает сонно, льётся вода из шланга. Иногда слышны людские голоса.

Стукнула дверь, на палубе возник человек в тельняшке. Мы замерли. Сейчас он посмотрит вниз, увидит нас, и мы спросим… Но человек не захотел смотреть вниз. Грязный причал, чайки, собаки, запылённые дома, кучи угля – всё это он видел много-много раз. Та же картина будет завтра, послезавтра, через год и через два. Чего смотреть?

Озаренные солнцем скалы он, должно быть, тоже видел часто, но всё-таки то было интересней. Задержав взгляд на освещённых бликами камнях, он широко развёл руки, зевнул, выдав протяжное «и-э-эх» и сладко зажмурил глаза.

Выждав почтительную паузу, я пытаюсь завладеть его вниманием:

– Скажите, пожалуйста, как попасть на ваш корабль?

Назвав закопченную посудину кораблём, я надеялся слегка польстить человеку в тельняшке. Напрасно.

С видимой неохотой он оторвался от созерцания и коротко глянул вниз. Примерно так старый морской волк глянул бы на кильку в томатном соусе. После чего снова зевнул, отвернулся и зашагал к двери, из которой вышел. Мы оторопели, задумались. Такой приём не сулил ничего хорошего.

Оставалась ещё одна зацепка. В посёлке сказали, что билетов на этот рейс обычно не бывает, но места в заначке всегда есть, и всё будет зависеть от капитана теплохода.

Говорили, что капитан по фамилии Тархеев строг, лишних на борт не берёт, но если подкатиться к нему под настроение, то договориться можно. Ещё сказали, что капитан держит команду в кулаке, выпивать не позволяет, но сам не прочь… Последнее нас приободрило – хороший знак!

Наконец показался человек, внешне смахивающий на руководящую личность – высокий, прямо смотрящий, в форменной фуражке и кителе.

– Извините, это не вы капитан Тархеев?

Человек повёл тонкими усиками, усмехнулся.

– А разве я похож на бурята?

Ответ сбивает меня с толку, не знаю, что сказать, а человек тем временем уходит. На бурята он в самом деле не похож. Но какое это имеет значение? Мне нет разницы, таджик он или американец в седьмом поколении, мне просто нужен капитан.

– Не обращай внимания, – успокаивает Наталья. – Это он на фамилию намекает. Зато теперь мы знаем, что надо искать бурята в морском кителе. Уже легче.

А вот и он. Идёт твёрдо, уверенно, по сторонам не смотрит. В кителе. Не высокий, но заметный, плотно сбитый, похожий на борца, выходящего на ковёр. Широкие скулы, круглое лицо, узкие глаза – всё как полагается. Настоящий бурят, настоящий капитан.

«Давай, я спрошу», – шепчет Наталья, и я, слегка подавленный прежними неудачами, охотно соглашаюсь. Пусть попробует, у неё лучше получится.

– Разрешите обратиться, товарищ капитан!

Наталья улыбается и вся цветёт, как алая роза, но человек, похожий на борца, готов к любым схваткам. Он лишь бегло скользнул взглядом по нашим фигурам и, как ему показалось, сразу раскусил планы троицы. Но борец – он и есть борец. Привык ломить силой, мужиками командовать.

Откуда знать ему способности Натальи, если их не знаем даже мы, её друзья.

– Вам разве не звонили из обкома партии?

– Из обкома? Н-н-нет… А кто звонить должен?

– Значит, ещё позвонят. Мы только вчера прилетели из Новосибирска, не успели всем сообщить.

Улизнув от прямого вопроса, Наталья продолжает развивать наступление. Она поняла, что инициатива переходит к ней. Капитан насторожился, услышав «обком», замедлил шаг, сверлит собеседницу глазами. Только зря старается. Ничего не высверлит.

– Мы палеонтологи.

– Кто-кто?

– Наука такая – палеонтология. Ископаемые остатки вымерших животных и растений. И вот мы, научно-поисковая группа, мы трое, едем искать эти остатки в районе бухты Ая. Очень перспективный район – вы, наверное, слышали. Это очень интересно. Скальные породы, древнейшие отложения, мезозойская эра – ну, вы же понимаете?

– Да-да, – на всякий случай согласился капитан, – есть Ая. Мы туда не заходим, мелко, но что-нибудь придумаем. Поднимайтесь на борт.

Через несколько минут сидим в отдельной каюте и сдержанно хохочем, глядя друг на друга. Чудеса!

В очередной раз Наталья уложила нас на лопатки. Уложила двух бывалых мужиков, не прилагая видимых усилий. То, что мы хотели побывать в бухте Ая (не имея понятия, как туда добраться), посмотреть наскальные рисунки древних людей – это правда. Но откуда у нашей подруги такие познания?

– Из журнала вырезка, очерк о зарождении жизни на Байкале. Случайно увидела, – она достаёт из кармана рюкзака вчетверо сложенные листы бумаги. Вот и пригодилась статейка. Знание – сила! Не зря сказано.

Целый день «Комсомолец», ведомый сыном бурятского народа Тархеевым, рассекал байкальские волны и всё дальше уходил на север.

Во все глаза смотрим на воду, на проплывающие слева скалистые берега, на сияющие справа вечные снега горных хребтов, всматриваемся в синие дали прямо по курсу. На носовой палубе захлёбываемся от сырого встречного ветра и от новых ощущений. Их кажется так много, этих ощущений, что тесно в груди, всё переполнено ими, но они наплывают снова и снова, и нет им конца.

Витя молчит, мы с Натальей тараторим: «А вот! А вон, посмотри!» Потом тоже умолкаем, улыбаемся одними глазами. Никто из нас не видел ничего подобного.

Недавно проплыли мелководную бухту с такой изумрудно-зелёной водой, будто в ней растворена вся хвоя всех кедров и лиственниц, когда-либо живших на этих берегах. Смотреть на эту воду приятно, даже не хочется взгляд отводить. Солнечные зайчики веселят поверхность, разбавляют зелень, придают ей яркость. Наталья назвала воду «жизнерадостной», и я соглашаюсь.

Но вот резкая перемена, что на Байкале обычно. Характер у старика резкий, подстать ему и всё остальное.

Сейчас плывём в тёмно-синей, будто бы густой воде. Пугающе тёмная бездна смотрит снизу. Пропасть, какую невозможно представить, – целый километр глубины. Синяя толща кажется безжизненной. Ни травинки не заметишь, ни даже мелкой рыбёшки не высмотришь, сколько не вглядывайся, . Даже чайки не садятся здесь.

Холодом веет из синей пропасти…

Да бывают ли на свете озёра километровой глубины? Да есть ли ещё такие, что в пол-Европы впишутся по протяжённости? Нет, господа земляне, Байкал у нас один-одинёшенек, другого не будет. Единственный в мире колодец с чистой питьевой водой.

– А форма у команды почему-то речная, – задумчиво произносит Витя.

– И зарплата, наверное, не морская, – подхватывает Наталья. – Хотя условия о-ё-ёй. Нечестно!

У меня находится, что добавить:

– Расстояния в километрах. А надо бы в морских милях или в кабельтовых. А ещё чайки – видели какие они здесь? Совсем не речные, не маленькие. Настоящие морские чайки, как на Балтике.

До позднего вечера смотрим на резко очерченные берега, уютные бухточки с пляжами из белого песка, причудливые скалы, высоко вздыбленные над водой неведомыми силами. Любуемся низенькими, пушистыми лиственницами, сбегающими к самой воде. Здесь они не такие, как в тайге, – не высокие и не прямые, но приземистые, узловатые, скрученные, живописно изогнутые жестокими байкальскими ветрами.

На Байкале всё не такое. Каждый, кто побывал здесь однажды, убеждён в этом навсегда.

Пересыщенные новостями, возвращаемся в свою каюту. Долго ворочаемся, обсуждаем, с трудом не то чтобы засыпаем, но погружаемся в какое-то дремотное, беспокойное ожидание.

Далеко за полночь просыпаюсь от внезапно навалившейся тишины. На судне заглушили двигатель.

Слышно, как грохочет якорная цепь. К нашей двери кто-то шумно притопал, постоял, прислушиваясь, решительно постучал и произнёс:

– Эй, научники! Выходи, давай!

По лестнице поднимаемся на палубу и сразу окунаемся в холодную безлунную ночь. Дневной ветер совсем иссяк, отчего заметней стало мерцание звёзд в тёмном небе. Те же звёзды, но слегка поблекшие, смотрят на нас снизу, дрожат в студёной байкальской воде. Судно стоит далеко от берега, но он угадывается в нескольких сотнях метров. Там горит костёр. Кого-то ждут, наверное. Не нас, конечно, это ясно, но кого?

Кое-что прояснилось с правого борта, куда привёл нас провожатый и где ярко светит прожектор. В его косом луче шумит, вопреки ночному регламенту, весёлая компания, состоящая из трёх лиц неславянской внешности. Четвёртое лицо, наш славный капитан, тоже не по уставу весел, о чём-то говорит с ними по-бурятски.

– Это его родня, – вполголоса поясняет провожатый, – они в свой улус поедут, а вы тоже с ними, до берега. Ваша Ая недалеко, пешком дойдёте.

Такой поворот нас устраивает, мы спокойно наблюдаем, как висящая на канатах шлюпка опускается на воду. Но что-то не устраивает матроса, которому сидеть на вёслах. Этот единственно хмурый здесь человек о чём-то говорит капитану, показывая на нас.

Неприятное слово «перегруз», довольно весомое слово, удивительно легко долетает до ушей.

– Не гони волну! – капитан идёт на абордаж. – Тяжёлый взгляд борца твёрдо упирается в шею непослушного. Матросова шея похлипче капитановой будет и потому дрогнула, что-то невнятное прокатилось в ней, типа «а и хрен с вами», нам разрешают головокружительный спуск в шлюпку.

Лодку внизу почти не видно, зато слышно, как плещется ледяная вода. Предстоит ночной спуск по верёвочной лестнице, вихляющей во все стороны света. Да ещё рюкзак на спине. Тяжёлый. Жутковато, как в страшном кино. Акробатический трюк, смертельный номер! Не сорваться бы…

Ничего, спустились. Наталье это удалось нелегко, но – молодец, всё обошлось. Не пискнула ни разу.

– Сидеть спокойно. Не дёргаться.

Краткий инструктаж по технике безопасности матрос произносит, ни на кого не глядя. Произносит устало и буднично, будто надоело ему повторять очевидные вещи всяким шалопаям, катающимся по ночам на отпущенной капитаном шлюпке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.