Сири Петтерсен
Железный волк

Волкам, с которыми я бегу.

И тебе. Тебе, кто боится. Тебе, кто испытывает необъяснимое беспокойство и безжалостный страх, способный охватить в тот момент, когда меньше всего этого ждёшь. Тебе, кто ведёт войну со своим телом и боится слушать биение собственного сердца. Это твоя книга.

© Лавринайтис Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Нафраим открыл банку и понюхал икру. Она была свежей, но очень мелкой. Он вывалил её на льняную скатерть, и ткань впитала в себя излишки солёной воды.

Нафраим покатал красноватую жемчужину между пальцами и слегка сжал. Превосходная консистенция, тягучая оболочка, какая бывает только у икры белого кариуса. Однако по размерам икринка была не больше ячменного зерна. Потребуется концентрация и твёрдая рука.

Нафраим пощёлкал костяшками пальцев и придвинул лампу. Пламя затрепетало, разозлив его, но приходилось терпеть, пока он не отладит газовые фонари. Три взрыва за один месяц способны заставить усомниться во всём эксперименте. К счастью, он не был ограничен во времени, поэтому можно успеть во всём разобраться.

Он передвинул лупу над столом. Медные заклёпки взвизгнули. Нафраим подтянул винты, державшие лупу, и зажал рамку вокруг банки. У этого временного инструмента тоже имелся невероятный потенциал, но и ему пришлось подождать. Сначала самое важное.

Под лупой пальцы казались бледным полем, иссечённым бороздами. Нафраим взял икринку, проколол оболочку и осторожно сжал. Вокруг отверстия образовалась масляная капля. Она затряслась, оторвалась и упала на скатерть. Важно не жать слишком сильно, иначе капля разлетится на части. Тончайший баланс. Он сжимал до тех пор, пока оболочка не стала плоской, и глубоко вдохнул перед самой трудной операцией.

Он вынул пробку из колбы с кровью и погрузил в неё кончик шприца, похожего на пыточный инструмент. Длинная стеклянная ампула, заключённая в изысканную серебряную оправу. Он никогда не умел правильно обращаться со шприцами, хотя пользовался ими так долго, что спокойно мог наполнить одной рукой.

Теперь аккуратно.

Он осторожно поднёс кончик шприца к икринке. Они слились. Игла погрузилась внутрь оболочки, и Нафраим нажал на шприц, чтобы из него вышла кровь. Это зрелище всегда захватывало его. Поначалу оболочка казалась сплющенной. Можно было подумать, что она сопротивляется. Но потом она присасывалась к игле и расширялась, как кузнечные мехи. Изголодавшаяся, раздувшаяся от крови ягода.

Рука затряслась от застарелой боли, и Нафраим слегка повернул её, чтобы восстановить контроль. Он опустил икринку обратно в банку и взял следующую. В дверь постучали.

Нафраим ответил, не отрывая глаз от работы:

– Я занят, Офре.

Из-за дубовой двери голос Офре звучал приглушённо.

– Господин, он настаивает.

– Все настаивают. Ни с кем, кроме королевы, я встречаться не стану.

Наступила тишина, но Нафраим знал, что Офре всё ещё стоит за дверью.

– Господин, он говорит, что вы захотите с ним побеседовать.

Нафраим проделал дырку в икринке.

– Ну, так попроси его прийти завтра.

– Господин, он говорит…

Наступила пауза, и Нафраим поднял глаза. Ему вдруг стало любопытно, чем закончится эта фраза.

– Он говорит, что он монах из Суртфьельского монастыря и что он отмечен… дьяволом?

Нафраим отвёл лупу в сторону и выпрямился. Заметил, насколько темно в его мастерской. Свет лампы не доходил до верха тяжёлых книжных полок, а тени делали комнату на удивление незнакомой, наполненной предметами, чьи очертания вызывали тревогу. Модели и инструменты, карты и рисунки. Стол с медными трубками и колбами, похожий на механическое чудовище. Когда-то ему не хватило бы света для работы – зрение подвело бы его. Но это было давно. Слишком давно.

Офре с другой стороны двери кашлянул.

– Я попрошу его вернуться завтра, господин.

– Нет, нет… Входи, Офре.

Офре открыл дверь и неуверенно шагнул вперёд. Нафраим свернул льняную скатерть с икрой и убрал её в ящик письменного стола. Вытер пальцы носовым платком и надел перчатки.

– Господин?

– Да, Офре, пригласи его сюда, вниз.

Взгляд старого дворецкого скользнул по полкам с заспиртованными анатомическими образцами.

– Уверены, что не хотите подняться наверх, господин?

– Офре, я слишком стар, чтобы думать о чувствах других людей. Пришли его сюда.

Офре кивнул и зашагал вверх по винтовой лестнице, задевая коленями ступени.

Через некоторое время он вернулся, но уже не один.

– Брат Лавр из Суртфьельского монастыря, господин, – сказал Офре, пропуская вперёд своего спутника. Потом вышел и закрыл за собой дверь, но, передумав, вернулся.

– Чаю, господин?

Нафраим покачал головой, и Офре скрылся.

Монах остался стоять в дверях. Нафраим никогда раньше не видел этого красивого благообразного мужчину лет тридцати. Низ промокшего от дождя плаща был испачкан грязью, башмаки стоптаны и изношены. Он прижимал к груди узелок, опустив глаза к полу.

Нафраим понял, что монах впервые видит долговечного, и почувствовал укол совести. Следовало навещать их чаще, укреплять узы с теми, кто поколениями следовал за ним. Но годы летели так быстро.

Он жестом подозвал монаха ближе.

– Лавр? Мы раньше не встречались, – произнёс он, хотя и не был уверен, что это хорошее извинение. – Но, возможно, я был знаком с твоим предшественником?

– Нет… – мужчина встретился взглядом с Нафраимом. Судя по всему, это обеспокоило его, и он поспешил добавить: – Но вы знали предшественника моего предшественника.

– Ааа…

Монах сделал два шага к письменному столу, но его ноги, казалось, тяжелели с каждым шагом. Он скользил взглядом по инструментам, пока не остановился на заспиртованном желтоватом сердце.

– Волк, – сказал Нафраим, но уверенности в том, что он разрядил обстановку, у него не было. Монах, разглядывая с открытым ртом инструменты, энергично закивал, как будто именно так и думал. Он протянул руку к блестящим выключателям газовой горелки.

Нафраим вскочил со стула.

– Не трогай!

Мужчина отдёрнул руку и попятился.

Нафраим повторил уже спокойнее:

– Не трогай. Не трогай… ничего. Посмотрим, что там у тебя.

Лавр положил узелок на стол, развязал ремни и развернул тряпицу, под которой оказалась ещё одна. Он развернул и её, и на свет показался стеклянный сосуд, наполовину наполненный землёй. Из земли торчал крошечный зелёный росток.

– Откуда? – спросил Нафраим, заранее зная ответ.

– Из Свартны, господин… Из центра Варграка.

Нафраим поглядел на карманные часы.

– Уже поздно, брат Лавр. Ты устал и голоден, поэтому предлагаю тебе остаться здесь до завтра. Поднимись наверх и попроси Офре приготовить для тебя комнату и что-нибудь поесть.

Лавр потупил глаза.

– Очень щедро с твоей стороны, господин. Будь благословен.

Он поднимался по лестнице с плохо скрываемым облегчением.

Нафраим опустился на стул. Он разглядывал зелёный росток и убеждался, что смотрит на собственную смерть.

Он всегда представлял, что конец мира нагрянет подобно дикому зверю. Чудовищная ярость, древняя, с зубами и когтями. Так нелепо, что он заявил о своём приходе в образе молодой хрупкой жизни.

Два крошечных листочка расходились в стороны, как страницы раскрытой книги, готовые разрастись от рассказов об ужасных поступках Нафраима. О грехах, за которые он должен ответить, – а их накопилось немало. Он грешил более шестисот лет, но немногие из его прошлых грехов могли сравниться с теми, что он будет вынужден совершить теперь.

Новичок

Хуже, чем этот новичок, и представить было невозможно. Городской лоботряс, который после одной ночи в Свартне вообразил себя охотником на волков. Неуклюжий, судорожно-дружелюбный, болтающий без остановки. Юва готова была залепить уши снегом, только бы его не слышать.

Но вместо этого она встала и принялась складывать спальные шкуры. Пусть все остальные сидят, слушают и снисходительно кивают тому, как новичок своими шутками понапрасну расходует ценный дневной свет. Неужели ради этого она встала раньше всех? Юва разожгла костёр, чтобы у остальных были еда и тепло, когда они проснутся. Охотники постепенно выползали из вырытых в снегу нор. На этот раз их было семеро.

Обычно бывало шестеро. Шестеро – лучше.

Новичок встал последним и всё же умудрился совершенно спокойно разместить свою задницу прямо у огня. Там он и сидел, болтая с набитым ртом. Вообще-то, сейчас он должен был паковать вещи. Готовиться. Как можно лучше готовиться. Как минимум подготовить снаряжение.

Юва перекинула шкуры через сани, украдкой поглядывая на новичка. У него были новые кожаные сапоги, широкие, открытые. Такие сапоги больше подходили для прогулок по улицам Наклава. Вчера они промокли насквозь, то же произойдёт и сегодня. Новичок поставил свой арбалет плечами в снег, как будто не знал, где у него зад, а где перёд. Если дело когда-нибудь дойдёт до стрельбы, в пазу для болтов будет лёд. Болты торчали из колчана на его бедре и позвякивали, ударяясь друг о друга, когда он шевелился. Если охотники и смогут подобраться к какому-нибудь волку, то разве что к глухому.

Юва бросила взгляд на остальных и заметила, что Броддмар рассматривает её, выскребая последнюю ложку каши из котелка. Она повернулась к нему спиной и подтянула ремни на одежде. Портупея всегда казалась ей слишком тяжёлой, ведь она принадлежала отцу, но зато поношенная кожа стала мягкой и уже давно нигде не тёрла. Юва хорошо подогнала отцовскую одежду. Один ремень пересекал грудь и уменьшал вес закреплённого на спине арбалета, на поясном ремне висела большая сумка, а нож для свежевания туш покоился в ножнах. Юва подтянула застёжку, которая удерживала болты у бедра. Они выстроились в ряд, их коричневые от яда стальные наконечники были надёжно прикрыты. Важно, чтобы болты удобно доставались, но в то же время они должны крепиться прочно, чтобы не рассыпаться при падении. Юва надеялась, что новичок ради своей же безопасности не пользуется отравленными наконечниками, потому что в противном случае он при первом же падении сам себя прикончит.

Она услышала шаги Броддмара по снегу у себя за спиной.

– Слушай, Юва…

– Нет. Я его не возьму.

Броддмар ответил не сразу: обычно он обдумывал слова перед тем, как их произнести, в отличие от новичка. Но с другой стороны, он был так стар, что годился ей в дедушки; видимо, сила и молчаливость приходят с годами. Поэтому в их отряде решения принимал он. И вот теперь Броддмар решил, что они возьмут с собой этого молокососа, из-за которого охота в лучшем случае будет напрасной, а в худшем – опасной для жизни.

– Хорошо, – наконец сказал Броддмар. – Когда мы разделимся, он пойдёт со мной.

Юва затянула верёвку вокруг спальных шкур так туго, что они стали похожи на песочные часы.

Броддмар кашлянул у неё за спиной.

– Не думаю, что эти шкуры планируют сбежать от нас…

Она повернулась и дёрнула подбородком в сторону новичка, который хвастался своим арбалетом перед остальными.

– Не ты ли всегда говорил, что команда сильна ровно настолько, насколько сильно самое слабое звено? Посмотри на него! Он же никогда не бывал на охоте, да он мальчишка!

Щёки Броддмара запали ещё больше, а это говорило о том, что он прячет улыбку.

– Тебе девятнадцать, а он как минимум на десять лет тебя старше.

Её глаза сузились, и он спешно продолжил:

– Слушай… Он встречается с подругой сестры Гнилобоя, и тот не смог ему отказать. Он поохотится с нами всего один раз, Юва.

Это признание уняло её раздражение. Броддмар знал, что совершает ошибку. Он ободряюще улыбнулся, показав широкую дыру на том месте, где когда-то находились зубы, которые выбил её отец. На верхней челюсти у него остались только коренные зубы, и когда он нервничал, то произносил её имя как Юфа. Это всегда действовало на неё обезоруживающе, и Броддмар постоянно этим пользовался.

– Он всё испортит, – пробормотала она.

Броддмар похлопал её по плечу рукой в лохматой варежке из волчьей шерсти и развернулся, чтобы уйти, но Юва схватила его за рукав.

– Значит, ты у меня в долгу, Броддмар. Я хочу быть с тобой, когда ты в следующий раз оденешься в красное.

Броддмар взглянул на остальных, но за потоком слов новичка расслышать их разговор было невозможно.

– Нет, тебя со мной не будет, Юва. Забудь об этом. Лагалуна заклеймила бы меня позором, если бы я позволил тебе пойти со мной, а я не идиот, чтобы ссориться с твоей мамашей.

Можно подумать, Юве было до этого дело.

Юва отпустила рукав Броддмара. Охотника можно было поддразнивать, не выходя за определённые рамки. Она доверяла ему, несмотря на то что он взял с собой новичка. Если Броддмар не считал его опасным, то и ей не стоило. Но беспокойство червём ползало по её желудку. Дело было не в том, что этот дурачок неопытен: пару лет назад она сама была такой же. Проблема состояла в том, что он нервничал. Волновался. Он кинул арбалет так, будто оружие было не важно, словно он отправился с ними не за волчьей шкурой и зубами.

Хотелось бы ей не уметь читать людей, но этому невозможно разучиться. Хочешь ты того или нет, ты начинаешь обращать внимание на то, как люди двигаются, какие слова они выбирают. Из-за этой способности Юва чувствовала себя вором, который крадёт у людей шанс предстать перед другими такими, какими они хотят казаться. Она уже знала о новичке больше, чем он сам. Ей оставалось лишь надеяться, что она ошибается.

Остальные зашевелились. Ханук закидал снегом костёр. Огонь зашипел и потух. Лок сидел на корточках и зашнуровывал снегоступы. Когда он находился в такой позе, его волосы цвета меди касались земли. Лок кивнул на сапоги новичка, который до сих пор не поднялся на ноги.

– Ты что, не боишься вернуться домой с гангреной?

Юва порадовалась, что кто-то наконец задал этот вопрос. Лок мог высказываться очень жёстко, и его часто переполняли эмоции, но он всегда желал людям добра. Он не боялся трудностей, но через полдня похода начинал скучать по своим детям. Локу приходилось кормить четыре рта, но даже его обувь была лучше.

Новичок поджал ноги и взглянул на сапоги.

– Ты об этом? О, они стоили целое состояние. От Кастора из Ножничного переулка, лучшего сапожника в Наклаве! У него очередь, но я…

– Даже не сомневаюсь, – прервал его Лок. – Но у нас есть запасные сапоги и варежки, если кому-то нужно.

– Да, но, как бы это сказать, лучше их оставить другим – у меня есть всё лучшее из того, что можно купить за деньги.

Новичок ткнул Лока кулаком в плечо, как будто у них имелась общая тайна.

– Кроме того, на моей стороне судьба. Три дня назад я ходил к чтице крови, к ней тоже очередь.

Юва затаила дыхание.

Только этого не хватало…

– И она сказала, что ты не можешь замёрзнуть насмерть? – спросил Лок.

– Ну, почти. Она сказала, что моя жизнь едва началась.

Юва закатила глаза. Как можно быть таким доверчивым? Такая формулировка – всего лишь страховка от случайностей, и Юва слышала её тысячу раз. Чтица крови сказала только одно: он молод. А вот вывод о том, что у него впереди долгая жизнь, он сделал сам. Ханук разразился режущим смехом.

– Не похоже на гарантию, что ты доживёшь до старости.

Новичок взбрыкнул ногами: ему не понравилось, что кто-то усомнился в пророчестве, в которое сам он поверил. Он принялся рассказывать сказки о том, что свои силы чтицы крови берут от самого дьявола в волчьем обличье. Как будто каждый человек в Шлокне не впитал сказку о сестрицах и волке с молоком матери.

– Хреновая проповедь, – сказал Гнилобой. – Так ведь, Юва?

Юва стиснула зубы. Броддмар ткнул Гнилобоя локтем в бок так, что тот вздрогнул. Гнилобой взглянул на Юву, устыдившись своей оговорки. К сожалению, за ним такое водилось. Он был глуп, как камень, но могуч, как скала.

Новичок всё понял и подошёл к Юве, поедая её голодными глазами.

– Почему он обратился к тебе? Ты знакома с чтицами крови?

Юва указала на его обувь.

– Ты бы хоть замотал чем-нибудь свои сапоги, чтобы снег не забивался внутрь. Мы не повернём назад, если у тебя пальцы на ногах замёрзнут.

– Так знакома? Ты в родстве с чтицами крови?

Он не позволил увести себя в сторону от вопроса.

– Если я отвечу «да», ты замотаешь сапоги шкурой?

Она повернулась к нему спиной, но он пробежал вперёд и облокотился о сани.

– Отвечай! Ты слишком милая, чтобы быть такой обидчивой.

Юва тряхнула сани так, что его локоть слетел с борта.

– Если бы чтица крови велела тебе сброситься с Ветренного моста, ты бы прыгнул?

Новичок замолчал, и она догадалась, что он серьёзно размышляет над её вопросом. Юве хватило общения с ним, и она быстро зашагала в лес. Остальные поспешили за ней.

– Кто она? – раздался голос новичка у неё за спиной.

– Юва, – ответил Броддмар.

– Но кто она? Какая у неё фамилия?

– Охотница. Юва Охотница.

– Такое имя не может носить чтица крови? – вопрос завершился хрюканьем, потому что новичок увяз в снегу.

Юва никого не ждала – она шагала вперёд среди замёрзших деревьев, которые дали имя чёрной пустоши Свартна. Деревья казались чернильными разводами на белом снегу, и среди них легко было заблудиться. В этом месте не существовало ни цветов, ни жизни, здесь не росло ничего нового. Гигантские ели раскинули лапы над её головой, но даже иголки на них почернели: одни твёрдые, как камень, другие готовы рассыпаться в пыль при первом прикосновении. Божья кара, шептались в деревнях. Правда, обычно так говорили обо всём, что происходило в Наклаве. Городские грешники, грешные деньги. В чём-то люди были правы. В столице монеты давно заняли место богов.

Юва шла вперёд, выискивая следы на снегу. Темнота начала понемногу рассеиваться, но света по-прежнему не хватало. Одно было хорошо: все различимые следы принадлежали волкам. Не так много зверей заносило в эти мёртвые, бедные пропитанием леса Шлокны. Волки были исключением. Они могли преодолевать огромные расстояния и с лёгкостью пересекали самую узкую часть мёртвых лесов за один день.

Юва остановилась и прислушалась, уверенная, что что-то заметила, но единственное, что услышала, – это скрип снегоступов да полозьев саней, которые волок за собой Броддмар.

Но потом это случилось снова: беспокойство в груди, как будто кто-то дыхнул на её сердце.

– Что она делает? – спросил новичок.

На него шикнули, призывая к молчанию.

Юва пошла медленнее и стала приглядываться внимательнее. Следы возникли прямо перед ней. Молодой волк. Один. Она подняла руку и подала знак идущим следом.

– Что это? Что она хочет сказать?

– Она говорит, это волк-одиночка.

– Но откуда она зна…

– Она чует их. А теперь заткнись.

Если он произнесёт ещё хоть слово, я задушу его прямо в снегу.

Юва отвязала снегоступы и положила их в сани. Остальные последовали её примеру и приготовились. Она сняла со спины арбалет, придавила ногой и натянула тетиву так, что та встала на место. Потом двинулась по следам к склону и знаком велела остальным разделиться.

Между деревьями перед ней находилась ложбина, склоны которой покрывали огромные снежные сугробы, похожие на волны белого моря.

Она кралась на юг, уверенная, что Лок и Нолан идут за ней. Остальных Броддмар повёл на север.

Юва встала на четвереньки и поползла по склону. Волк остановился у заснеженной скалы в ложбине, как будто понимал, что на фоне серого камня заметить его сложнее. Он навострил уши и обшаривал жёлтыми глазами стену деревьев на стороне Броддмара. Юва поползла дальше. У них не будет ни единого шанса, если они не смогут окружить волка.

Тишину нарушил едва различимый щелчок. Выстрел из арбалета.

Вот чёрт! Новичок!

Волк помчался не в ту сторону.

– Гнилобой! – закричала Юва, соскальзывая на спине по склону.

Гнилобой со своим длинным луком был единственным человеком, способным попасть в зверя с такого расстояния. Юва даже не заметила, как вылетела стрела, которая вонзилась в волка и завалила его на бок. Лапы зверя всё ещё бежали, не желая принять неизбежное.

Новичок мчался вниз по склону и восторженно кричал. Он споткнулся, проехал часть пути по снегу, поднялся на ноги и добрался до добычи.

– Подожди! – Юва машинально вытянула руку, несмотря на то что находилась слишком далеко и не могла остановить его.

Новичок ничего не слышал и не видел, его глаза застилал кровавый туман. Он упал на колени рядом с умирающим зверем. Юву охватило отчаяние.

– Он тебя укусит!

Но новичок никого не слышал. Если выстрелить в волка ещё раз, то можно попасть в этого дурака.

Юва отбросила арбалет и побежала к новичку. При каждом шаге ей приходилось вытаскивать ноги из снега. Новичок ухватился за стрелу, торчавшую из шкуры.

Юва на бегу прокричала:

– В сторону!

Тело волка дёрнулось, и зверь вонзил зубы в ногу новичка. Та хрустнула. Новичок упал на спину в снег, закричал и задрыгал ногой. Юва ухватила его за капюшон, чтобы оттащить от волка. Он размахивал руками и изо всех сил жался к ней. Она потеряла опору, грохнулась на спину в сугроб, подняла глаза и увидела над собой пенную волчью пасть. Оттуда шёл пар и торчали клыки. Белые острые кинжалы.

Юва не отводила от них глаз. Она помнила их. Она потратила целую жизнь на то, чтобы их забыть.

Волк зарычал, и от этого первобытного звука Юва застыла. Она знала, что должна действовать, но не могла пошевелиться. Это её вина. Она позволила этому случиться. В её голове пролетели все сказанные о новичке слова.

Он всё испортит.

Он тебя укусит.

Волчья пасть приближалась. Юва услышала крики других охотников, и внезапно её руки ожили. Она вытащила арбалетный болт из поясного ремня и обеими руками вонзила его в волчье брюхо. На мгновение всё замерло. Волк задрожал. Серые варежки пропитывались кровью, насыщались красным.

С них будет капать!

Она вскинула голову. Капли дождём полились на щёку, и она судорожно принялась утирать лицо рукавом, чтобы кровь не попала в рот. От этого движения руки ослабли, и тяжёлое горячее тело волка осело прямо на неё. Его мокрый нос прижался к горлу Ювы, зверь тяжело дышал. Его сердце боролось за жизнь и билось в такт с её сердцем. Всё медленнее и медленнее. Пока её сердце не стало биться в одиночку.

Юва услышала скрип саней. Полозья скользили по снегу всё быстрее. Потом появилось крупное лицо Гнилобоя с выпученными глазами. Своими ручищами он сдвинул с Ювы тело волка и поднял её на ноги. Юва почувствовала, как на глаза выступили слёзы. А потом появился страх – но было поздно, всё уже закончилось. Она ловила ртом воздух, и ей показалось, что она всхлипнула, но потом поняла, что звук исходил не от неё. От новичка.

Броддмар попытался приподнять его окровавленную ногу, но парень завыл и отполз назад, оставляя за собой широкий кровавый след на снегу.

– Надо возвращаться, – сказал Броддмар.

Юва пристально смотрела на новичка. Она слышала хруст, когда волк укусил его, так неужели он не хотел, чтобы кто-нибудь осмотрел его раны? Внезапно она поняла, почему у него не было нормальной обуви.

Чёртов идиот! Чтоб он сгнил!

Она бросилась вперёд и уселась новичку на бедро. Проигнорировав его протесты, Юва прижала его к земле и дёрнула за ногу. Разорванные носки опоясывали полукруглую, сильно кровоточащую рану. В ране что-то сверкнуло. Осколки маленькой стеклянной колбы, которую он привязал ремнём к лодыжке и спрятал в широком сапоге.

Юву охватила ярость. Она сорвала ремень с его ноги, сунула ему под нос, схватила его за подбородок и заставила взглянуть. Он поднял руки, защищаясь.

– Это для здоровья! Ржаная водка! Уберите от меня эту сучку ненормальную!

Юва отбросила ремень в сторону и надавила ему на грудь.

– О чём, Гаула тебя поглоти, ты думал?! Считаешь, ты будешь жить вечно, а? Если будешь пить это зелье? Или ты просто пьян? Где ты на шкале идиотизма?

Броддмар оттащил её от новичка.

– Ты была права, Юва, хватит уже.

Юва тряслась от страха и ярости.

– Да плевать! Пусть он остаётся! Из-за него нас могли убить! Он из чёртовых толкачей крови!

Сначала она боялась, что остальные поверят ему и не увидят его Ювиными глазами, не смогут разглядеть его беспокойство и фальшивое дружелюбие. Когда его спросили об обуви, он сразу поджал ноги, как будто инстинктивно хотел спрятать их. Обычным людям повезло, они выросли в семьях, где не учат приглядываться к таким мелочам.

Но обнаружение колбы не оставило сомнений. Охотники окружили новичка. В уголках губ вежливого дипломатичного Нолана возник намёк на презрительную улыбку. Со щёк Ханука, солнечного лучика из ледяной пустыни Ауре, исчезли ямочки. Рыжий Лок, конечно, расплакался. Но тяжелее всего новость воспринял Гнилобой. Громадный, добрый и глуповатый Гнилобой. Он понурил голову, челюсть его отвисла больше обычного, а лицо скрыл капюшон поеденного молью плаща, от которого и пошло его прозвище. Он смотрел на новичка с разочарованием, усиленным осознанием того факта, что именно он взял его с собой.

Броддмар уселся на корточки рядом с новичком. Несмотря на то что тот лежал в снегу, его прошиб пот.

– Из-за тебя, мерзавец, мы могли лишиться лицензии. Мы таким не занимаемся. Кровь предназначена для камней, и только для камней. Единственное, что ты принесёшь с собой из этого похода, – рана на ноге. Ты слышишь? Радуйся, что колба была пустой, иначе я сдал бы тебя Страже врат.

Новичок сглотнул.

Юва не решалась пошевелиться. Страх тлел у неё в груди, её слегка пошатывало.

Клыкарышник. Мне нужен клыкарышник.

Рука Ювы нащупала поясную сумку, но она медлила – не хотела, чтобы другие видели, как она борется с паникой. К ней подошёл Ханук и стянул капюшон. Чёрные волосы приклеились к лицу с обеих сторон, как крылья дохлой вороны. Он принёс её арбалет.

– Он оказался под полозьями, – сказал Ханук и повесил арбалет Юве на спину. Именно Ханук всегда выводил их из уныния. Как она была рада снова увидеть ямочки на его щеках!

– Чуть не случилось страшное, Юва! Но все живы, и благодаря твоей сообразительности у нас есть волк, которого надо выпотрошить. Иди смени варежки.

Простой приказ вернул Юву к жизни – так наверняка и было задумано. Она сняла пропитанные кровью варежки и отбросила в сторону. Их больше нельзя использовать. Юва вымыла руки снегом, глубоко запуская в него пальцы на случай, если кровь забилась под ногти. Ногти обкусанные, но всё же… Отыскала в санях запасную пару варежек и надела их. Руки оказались в благословенном тепле. Потом она достала верёвку и принялась связывать задние лапы волка, пока остальные обсуждали, как погрузить новичка на сани.

Юва работала, и тело её обретало покой. Подошёл Броддмар и помог ей доволочь тушу вверх по склону до ближайшего дерева. Юва стукнула по замёрзшей ветке – та оказалась довольно крепкой. Не пористой, вроде тех, что используют в качестве топлива. На мёртвые деревья никогда нельзя было положиться.

Юва перебросила верёвку через ветку, и Броддмар подвесил волка за задние лапы. Туша раскачивалась над землёй. Никто из них не произнёс ни слова. Они проделывали всё это столько раз, что слова были ни к чему.

Броддмар достал из мешка мех для крови и протянул его Юве. Руки ощутили надёжную тяжесть. Он был тяжелее обычного меха для воды, но и больше по размерам, к тому же он был двойным, чтобы исключить протечки, а пробка крепилась стальными дужками на защёлках. Кроме того, чёрный мех с одной стороны был опечатан городской печатью Наклава, а с другой – печатью Стражи врат. С водой никогда так трепетно не обращались.

Юва открыла пробку и отпрянула от запаха гнилого клевера. Без этого вонючего раствора кровь свернётся. Она твёрдой рукой поднесла мех к горлу волка, нашла самые подходящие вены и вонзила острое горлышко в тело.

Мех для крови медленно раздувался у неё в руках. Крови зверя хватило на три меха. Тем временем остальные охотники подняли новичка наверх. Броддмар отнёс меха с кровью к саням и запер в ящик. Новичок даже не понял, какой груз находится под ним: вместе с Гнилобоем он был поглощён извлечением осколков из своей ноги.

Юва надеялась, что это причиняет ему адскую боль и теперь он станет держаться подальше от её отряда всю оставшуюся жизнь. Она опустила волка вниз и сняла с пояса нож для свежевания туш. Теперь стало не по себе. Печально видеть уходящую жизнь и понимать, что эти действия необходимы для собственной безопасности.

Она сунула руку в специальную перчатку. Шкура тонкая, времени мало, поэтому можно порезаться. Она обхватила маленькую рукоять ножа и вонзила лезвие в шкуру. После этого Юва вырвала зубы из волчьей пасти. Раздававшиеся при этом звуки больше не мучили её – во всяком случае, не так, как в первый раз. Зубы она обтёрла, завернула в тряпицу и убрала в сумку. Броддмар вернулся и обрызгал розовую тушу маслом. Потом Юва подожгла её.

Пламя в чёрной пустоши Свартне горело не так, как в городе. Здесь оно всегда казалось сильным, и только у него, насколько хватало глаз, был цвет. Яркий, живой оранжевый огонь на фоне чёрного мёртвого леса. Пламя пожирало тушу, забирая с собой запах и жизнь. Под конец кровь в ушах Ювы перестала колотиться.

Она сожгла его. Сожгла волка.

Броддмар сказал однажды, что Юва – охотник, который не любит охоту больше всех остальных охотников, и он полагал, что это связано со смертью её отца. Но это было связано с сотней разных вещей. Отец. Мать. Чтение крови. Кошмар. Биение сердца.

Она убивала волков не ради денег и уж точно не ради счастья охотиться. Она убивала, потому что была обязана. Потому что если она перестанет этим заниматься, мир развалится на части.

Вкус крови

Рюген проснулся от острой боли в челюсти. Его что, побили? Или ограбили, пока он пытался проспаться? Он пошарил в поисках кошеля. Тот оказался на месте, хотя и похудел.

Рюген с трудом продрал глаза. На скамьях вокруг него вповалку спали люди: мужчины и женщины, похожие на кучу щенков. Совершенно чужие люди, которым он, судя по всему, не так давно был лучшим другом. Сейчас от одной этой мысли ему сделалось нехорошо.

Он попытался поднять руку, но она даже не пошевелилась. Какого чёрта – его что, парализовало? Он посмотрел на волосатую руку, которая покоилась на его животе, и понял, что она принадлежит не ему, а мужчине, спящему рядом с ним. Рюген застонал и попытался собраться с мыслями. Интересно, как давно он их растерял?

Он сполз с лавки. Его сосед перевернулся на спину, но не проснулся, и Рюген заметил суму у него на поясе. В ней могло поместиться немало денег… Нет, он чувствовал себя слишком плохо. К тому же он вспомнил, что этот парень ему понравился. Пивовар-неудачник из Гримсе, который говорил на плохом нурранском. Он сошёл с корабля и оказался прямо здесь. Ни у кого из тех, кто попал в Наклав морским путём, не водилось больших денег.

Ещё один всплеск боли. От верхних зубов вверх по черепу поднимался огонь. Что, волк раздери, это такое? Никогда больше он не станет запивать самогоном… Надо подняться на ноги, расходиться.

Рюген заставил себя встать. Растёр руками поясницу. Ох уж эти тощие подушки, лучше бы их вообще не было! Свечи на столе слиплись и превратились в бесформенный ком, в котором тонули фитили. Ладно, заведение низкопробное, но неужели нельзя хотя бы поменять свечи?

Как же душно. Он взглянул на окно, но вдруг вспомнил, что оно ненастоящее. Кабачок располагался в подвале, поэтому стену украшали перекладины, и она была покрашена так, чтобы походить на стекло. Если нужен воздух, придётся выйти на улицу.

Он вытащил куртку из-под спящего гримсца, набросил её на плечи, подошёл к двери и прислушался. Уровень шума за ней поведал ему, что вечер достиг апогея. Крики, вопли и звук двигающихся столов и стульев, которые внезапно оказались на пути пьяных, ни с чем не перепутаешь.

Рюген открыл дверь и выскользнул наружу. Он надвинул капюшон на голову и сгорбился, чтобы его не узнали, если он что-то задолжал в заведении. И оказался в кислом табачном тумане. Люди вокруг шатались, как на палубе корабля во время качки. У него возникло ощущение, что он двигается так же. Что он здесь забыл? Ведь он когда-то работал на самых богатых, пил с самыми знатными и спал с жёнами самых могущественных. Одну из них он взял сзади, не снимая сапог, после чего она подарила ему на память свою шитую жемчугом подушечку. Он продал её в тот же день.

От этого воспоминания он осклабился, и голову снова пронзила такая боль, что он стиснул зубы. Пара мужиков посмотрели ему вслед. В таком заведении нельзя болеть – надо добраться до каменного круга, до цивилизованной части города.

Рюген вышел на улицу, поднялся по лестнице и оказался в тёмном переулке. Он был узким даже по меркам Наклава. Рюген знал купцов, которые не протиснулись бы по нему. Переулок выходил на Парусный проезд – улицу, обладавшую способностью вытягивать холод из моря. Между камнями брусчатки блестел лёд, холод стоял собачий. Тут всегда было холодно. И темно. Он спрятал пальцы в рукава куртки и обругал каменные врата. Если бы не они, люди не жили бы здесь. Но боги, должно быть, обладали извращённым чувством юмора, потому что в Наклаве обитали сотни тысяч. Невероятная столица. Самый суетный город мира, расположенный так далеко на севере, что здесь можно отморозить член ещё до того, как успеешь пописать.

Рюген зевнул, чтобы размять челюсти, сплюнул, ощутил вкус крови.

Холод проник в грудь. Его мучило не простое похмелье – во всяком случае, такого похмелья он раньше не испытывал. Надо посмотреть, что происходит, найти зеркало. В кабаке, где он был, подобного никогда не сыщется, нужно пойти в город, в какой-нибудь салон. Рюген потёр челюсть большим пальцем. Она болела, но не постоянно. Больше всего он страшился нового приступа.

Он перешёл через Ветренный мост – при этом его чуть не сдуло порывом ветра с моря – и свернул налево в галерею Ночного света. Эта улица была покрыта сводом, а фонари на ней питались мёртвым деревом. Ему никогда не нравился этот свет. Мёртвое дерево горело без пламени и давало противное свечение, глядя на которое, Рюген всегда представлял, что видит перед собой привидение.

Он остановился у переплётчатого окна магазина, которое выступало из стены. Склонился, чтобы разглядеть искажённое отражение своего лица. Ему улыбался скелет. Рюген вздрогнул, но оказалось, что он смотрит на рисунок. В окне их висело несколько – теперь он понял. Такими карточками со скелетами пользовались чтицы крови.

У него была одна такая в прошлом году. Или в позапрошлом? Бойкая девчонка, которая скакала на нём, как на жеребце. Он одолжил немного денег из её шкатулки и с тех пор держался от неё подальше. Если честно, его до сих пор бросало в дрожь при воспоминании об этом, было стыдновато. Может, потому и боль появилась? Может, она прокляла его или что-то в этом духе? Рюген сглотнул и уставился на карту смерти. Неужели это знак?

Глупость несусветная!

Вывеска магазина раскачивалась под порывами ветра и скрипела на железных креплениях у него над головой. Он поспешил дальше, на Рыночную площадь, где заиндевелый памятник умершему члену городского совета внимательно наблюдал за окружавшими площадь домами. Свет горел за окнами из цветного стекла в зданиях, выступавших из ряда домов настолько, насколько позволял закон, и ещё чуть-чуть.

Он услышал, как у Флориана кто-то бренчит на арфе, пошёл по сводчатой галерее на звук и добрался до салона. Место было из тех, где перед входом на улице стоит человек. Сливки общества полагали, что этот малый поставлен открывать двери, однако все остальные знали, что на самом деле он решает, кому вообще будет позволено войти.

Рюген помедлил. Пару лет назад он работал здесь, однако сейчас он был готов первым признать, что находится не в лучшей форме. Да и внутри нет никого из знакомых. Но челюсть пульсировала от боли – он, чёрт возьми, должен выяснить, что с ним происходит.

Рюген провёл руками по волосам и попытался прикинуться своим. Он пошёл прямо вперёд, не удостоив швейцара даже взглядом. Первая ошибка большинства лузеров – улыбаться и любезничать. С тем же успехом они могли повесить себе на грудь табличку с надписью: «Никогда раньше здесь не бывал». Настоящим входным билетом служила аура высокомерия.

Дверь перед ним распахнулась, и он оказался в прихожей. Это помещение было настолько непохоже на то, где он проснулся сегодня утром, что во рту стало горько. Стены были отделаны золотистыми панелями и украшены изображениями рыб, которые существовали лишь в воображении художника. Вычурные стеклянные двери в салон стояли открытыми. Он различал очертания сводчатого потолка. Стекло цвета морской волны в кованых железных рамах создавало впечатление, что всё здание утонуло в морской пучине. Цену этих стёкол он даже представить себе не мог.

Посетители салона принадлежали к тому типу людей, кто никогда не задумывается, подходит ли им это место. Они вольготно располагались повсюду в своих расшитых жилетах и тяжёлых зимних платьях, их волосы украшали заколки и шпильки, которые, он готов поклясться, были изготовлены из дохлых жучков. Украшения сверкали в свете тысяч горящих свечей, звенели бокалы. Вот где он должен бы находиться. Он знал лучше всех их, как надо жить. Богатство совершенно ни к чему таким смертельно скучным людям.

Парень, рядом с которым Рюген сегодня проснулся, неделями гнил на корабле, идущем из Гримсе. Никто из присутствующих и двух дней не протянул бы на корабле. Но это им и не надо, им нет нужды тратить время на поездки из одного конца света в другой. Время богатых священно. Возможно, именно поэтому они приходят сюда в тайной надежде обрести больше времени?

Рюген почувствовал вкус крови и прошмыгнул в уборную.

Её отремонтировали. Медные трубы бежали под потолком и вниз по синим блестящим стенам прямо в раковину из серебра. Никаких насосов, только краны с холодной и горячей водой. Чёрт, если бы он владел хоть малой частью этих огромных денег…

На стене над раковиной висело зеркало. Рюген увидел своё отражение в серебряной раме и признал: ему крупно повезло, что его сюда впустили. Казалось, он не спал несколько дней. Каштановые кудри, которые, как он был уверен, магнитом притягивали женщин, прилипли к черепу. Скорее всего, это произошло из-за разницы температур на улице и в помещении.

Рюген нагнулся к зеркалу. Хотя он и не знал, что хочет увидеть, он разинул рот и потрогал зубы языком. Ну и болван же он. Ничего необычного, просто похмелье.

Его уверенность пошатнулась под очередным ударом боли. Теперь она стала пульсирующей и уже не проходила.

Чёртова Гаула, чтоб ты погрузилась в пучину Друкны!

Он ударил кулаком по стене, но боль не прошла. Рюген сплюнул кровью. Серебряный сосуд оросило красным дождём. Он начал всё понимать, его бросило в дрожь, стало подташнивать. Он склонил голову набок, снова разинул рот и потрогал пальцами зуб. Он что, шатается? Жопа святой Юль, да он же шатается! По телу прокатилась волна паники, дыхание сбилось, горло сжалось так, что Рюген не мог издать ни звука.

Почему? Почему это случилось? Он что, принимал слишком много? Нет, он никогда не перебарщивал, во всяком случае, не до такой степени…

Ход его мыслей нарушил глухой далёкий грохот. Рог мертвецов… Звук трескучим морозом взорвался в его груди. Беспощадный. Разрушительный. Неприятное предупреждение о том, что его проблема может стать вполне реальной.

Рюген прижался лбом к зеркалу, посмотрел на костяшки пальцев, белевшие на краю раковины. Он спит. Это кошмар, он ещё не вышел из подвального кабака. Этого не случилось. Он ударил кулаком по зеркалу и услышал, как оно разбилось.

Звуки арфы из салона казались искажёнными, бренчание доносилось будто из тумана, из миража. Рядом с умывальником стояло открытое перламутровое яйцо, в котором лежали три флакона духов. Духи… Какой абсурд! Самая бесполезная безделушка, какую только можно сейчас представить.

Комната начала покачиваться. Рюген положил руки на треснувшее зеркало, чтобы сохранить равновесие, и отковырял кусочек стекла, длинный и острый, как нож. Он приставил остриё к запястью. Помедлил. Задрожал.

Режь! Давай!

Но он знал, что не способен справиться с этой задачей. Завтра мир может показаться иным. Вдруг он чем-то заболел и бредит. Жуткое похмелье, только и всего. Он опустил осколок, который упал в раковину и увлёк за собой красную жидкость.

Нужна помощь.

Но он не мог обратиться за ней к своим новым друзьям, а старых у него почти не осталось. Список был короток. Рюген услышал собственный смех. Его дыхание затуманило зеркало, и он испытал облегчение от того, что перестал видеть себя в его осколках.

Единственное оставшееся в списке имя пугало, возможно, ещё сильнее, чем сама проблема. Так что же делать?

Возьми себя в руки! У всех время от времени болят зубы.

Рюген сделал глубокий вдох. Он будет ждать и надеяться, что всё дело в этом, вот как он поступит. От зубной боли не стоит впадать в бешенство, бояться надо гораздо более ощутимых вещей. Долетевшее из Кнокле гудение Рога мертвецов подтвердило его мысли.

Наклав

Юва могла бы сложиться пополам и заснуть прямо на снегу, когда они наконец добрались до побережья, где из моря вырастала громада Наклава. Даже в это время суток в синей мгле сверкали огни. Сотни тысяч огней уместились на огромном острове. Точнее, на двух островах, но маленький располагался почти вплотную к большому, как будто когда-то они составляли единое целое. И оба острова были перенаселены, это точно. Наклав был настолько плотно застроен, что невозможно разглядеть, где заканчиваются постройки и начинается скальная порода. Подшучивая над гостями, горожане рассказывали, что крайние дома нередко обрушиваются в море.

Полночи отряд напряжённо шёл, чтобы доставить новичка в город до того, как его рана загноится. Он выпил четверть бочонка ржаной водки и теперь храпел в санях, которые волокли Броддмар и Гнилобой. Свёрнутая волчья шкура лежала на мешке Ювы, потому что новичок жаловался на исходившую от неё вонь.

На самом деле Юва хорошо его понимала. Всякий раз, когда ветер дул со стороны шкуры, до неё доносился запах дикой крови и казалось, что она по-прежнему лежит, придавленная мохнатым волчьим телом. От таких воспоминаний сердце трепетало в груди. Она уже пару недель обходилась без клыкарышника, но эта охота потребовала слишком многого и пробудила страх, который всегда дремал в её душе.

Пока они шли через Наар, Юва подавляла страх мыслями об огне. Деревня заканчивалась у моста, ведущего в Наклав. Охотники расходились, не дойдя до городских ворот, потому что Лок и Ханук жили в Нааре. Однако Хануку предстояло позаботиться о санях, поэтому ему пришлось пойти с остальными и дождаться, когда выгрузят новичка.

Ворота Наара больше походили на высокую чёрную крепостную башню, заметённую снегом с подветренной стороны. Броддмар предъявил охотничью лицензию одному из стражей, тот зашёл в башню и вернулся с начальником – совершенно бесстрастным человеком из Стражи врат. Он тёр глаза: судя по всему, его только что разбудили. Как и всегда, он тащил за собой тележку.

Броддмар открыл ящик, стоявший в санях, и перегрузил в тележку три чёрных меха с кровью. Начальник стражи подписал бумагу, с надменным видом разглядывая охотников. Юва очень устала; больше всего ей хотелось попросить его перестать делать вид, что он держит всё под контролем. Да, он запрёт кровь в сундук, и её отвезут прямо к кругу Наклы без остановок, но какая-то её часть всё равно неизбежно исчезнет по пути – а ведь за эту кровь заплачено жизнью.

Но Юва промолчала. Не только потому, что нужно быть идиотом, чтобы дразнить одетых в чёрное стражей с круглой печатью на груди, но и потому, что бумага в его руках гарантировала охотникам заработок.

Броддмар взял её и положил в карман.

– С нами тут новый парень, с ним случилось несчастье, – сказал он, кивнув на сани. – В ногу укусили.

Начальник стражи уставился на Броддмара.

– Кто его укусил?!

– Нет, нет, не люди. Его укусил волк. Несчастный случай на охоте, вот и всё.

Начальник стражи закатил глаза.

– Ладно. Выгружайте его здесь, мы отправим его на повозке в лечебницу на Квискре.

Он пролаял приказ стражам и пригрозил Броддмару, что в следующий раз вычтет из жалованья охотников стоимость провоза, после чего скрылся в башне вместе с тележкой. Юва вынула из саней арбалет и разбудила новичка. Стражи врат подошли за ним. Он окинул их затуманенным взглядом. Юва поборола соблазн сообщить ему, что охотники сдали его стражам за попытку украсть кровь.

Этот придурок испортил охотничий сезон, а ведь он был короток: между периодом полной тьмы и весенним равноденствием. Броддмару предстояло отслужить в Страже врат, а у Лока скоро должен был родиться пятый ребёнок. Успеют ли они сходить на охоту ещё хоть раз?

Возможно, получится прожить на те небольшие деньги, что Юва успела скопить, но вот новый арбалет не купить.

Ханук взял сани, пожелал всем спокойной ночи и вернулся в деревню.

– Значит, по мосту пойдёте только вы вчетвером? – спросил страж. – Тогда нам придётся осмотреть ваши пасти.

Ну вот, опять…

Гнилобой разинул рот, не задавая вопросов. Им не впервые приходилось сверкать зубами. Юва открыла рот, и страж заглянул в него. Он казался сконфуженным, поэтому сделал дело не слишком основательно. Возможно, потому, что охотники из её отряда ходят здесь так часто, что их уже можно было считать знакомыми. Она взглянула на Броддмара – тот тихо разговаривал с другим стражем. Юва навострила уши, но ничего не расслышала.

Нолан ослепил стража улыбкой, которую проверили очень быстро. Он всегда легко отделывался: у него всегда всё в порядке. Он был опрятен и вежлив в разговоре, но именно он знал самые похабные анекдоты и умел задавать самые неприятные вопросы.

Наконец им разрешили продолжить путь по мосту, но идти было очень трудно. Ноги Ювы дрожали от того, что им пришлось продолжить ходьбу. Море билось о массивные опоры моста, но они стояли крепко, придётся и ей выстоять. Мост назывался Шестым, и самое глупое, что мог сделать чужак, это спросить стражей, куда делись пять предыдущих. Шутка была настолько избитой, что чужаку могли отказать в проходе по мосту.

Ледяной ветер с фьорда кусал щёки, но утих, стоило им войти в городские ворота и оказаться в укрытии из бесконечных рядов построек, составлявших Наклав. Юва спросила у сторожа, есть ли у него свободные гонцы, и тот признался, что сжалился над двумя из них и они ждут в башне. Он постучал по двери, и на улицу вышел знакомый ей мальчишка.

– Гонца, госпожа?

– Можешь навестить Эстер Спинне в седьмом доме на Монетном бульваре? Ты уже бывал у неё. Скажи, Юва вернулась на два дня раньше срока. У нас возникли проблемы, мы принесли всего одного зверя.

– Да, госпожа! Эстер на Монетном бульваре, 7, у Ювы начались проблемы на два дня раньше, она вернулась с одним зверем.

Юва испытывала такую усталость, что не стала поправлять его.

– Эстер заплатит тебе, – сказала она.

Мальчишка уже собрался бежать, но Юва внезапно сообразила, что надо попросить его дождаться утренних колоколов.

Гнилобой попрощался и свернул направо, в сторону Раутана, Нолан направился по улице Муун. Юва и Броддмар вместе зашагали по улице Заблудших. Они шли молча. Юва слышала, что Броддмар размышляет: когда он думал, то обычно щёлкал языком по нёбу; но если задать ему вопрос, он не ответит, не скажет ничего ни о проверке зубов, ни о том, что случилось на охоте.

Они молча шагали вдоль рядов мягко светящихся фонарей по Туманному волоку, пока не дошли до Шкурного двора. В этом месте Юва привыкла слышать шум из пивной, но сейчас всё было тихо. В её детстве весь двор предназначался исключительно для охотников. В массивном каменном здании на краю кручи разделывали туши и торговали. Сейчас охотников стало меньше, а людей больше, поэтому половину здания переделали в постоялый двор. Пиво приносило больше дохода, чем шкуры. Но постоялый двор по-прежнему назывался Шкурным двором, потому что название уже приклеилось к зданию.

Броддмар коротко простился с ней и скрылся в соседнем квартале. Юва отперла дверь с задней стороны Шкурного двора. В общем зале было пусто, но тепло благодаря камину, расположенному между залом и кухней.

В дымоходе завывало. Слабый свет падал на головы с рогами, которые украшали деревянные перила галереи, опоясывающей зал сверху.

Юве хотелось только одного – спать, но сначала ей было необходимо замочить шкуру в соли, чтобы та не закисла. Едва переставляя тяжёлые ноги, Юва вошла в соляную комнату, соскребла пропущенные остатки жира с волчьей шкуры, посыпала её солью, свернула пополам и опустила в один из чанов. Чан она поставила на пустую полку. Зубы, которые лежали в её сумке, надо было опустить в спирт, но это могло подождать до завтра.

Юва поднялась по лестнице на галерею и зашла в свою комнату. Та больше походила на тоннель: раньше комната служила переходом в здание на другой стороне узкого переулка, но дверь в него уже давно заделали. Места как раз хватало для спальной скамьи, но в особо холодные ночи дверь в общий зал приходилось открывать. Однако комната стоила дёшево, да и любое место было лучше, чем родной дом.

Она сбросила мешок и арбалет, кинула куртку прямо на пол, стянула сапоги, которые прочно присосались к распухшим ногам, а на большее её не хватило. Даже приготовление чая из клыкарышника казалось невыполнимой задачей. Юва заползла в постель и отключилась.

Знамение

Юва разложила свои пожитки на исцарапанном деревянном столе у камина в общем зале. Она смотрела на аккуратные ряды предметов и обдумывала, что надо сделать. Арбалет был попорчен полозьями саней, его необходимо починить. На люверсе у большого пальца перчатки появился намёк на ржавчину. Кожу на карманной фляге, доставшейся ей от отца, хорошо бы смазать. Выдавленное на фляге имя стало почти неразличимым под слоем грязи и жира.

Мелочи. Едва ли их хватит, чтобы хоть на час занять мысли.

Юва вывалила на стол всё содержимое своего мешка, чтобы почистить его. Что ещё? Она поменяла свечи в люстре, хотя называть так клубок переплетённых рогов под потолочной балкой было сильным преувеличением. Парафин она не выбросила, чтобы постоялый двор мог отлить из него новые свечи. Волчьи зубы опустила в спирт. Окровавленную одежду отстирывала, пока не онемели пальцы. Всё было вычищено и повешено сушиться. Оставалось только вымыться самой, но с этим придётся подождать.

Тело одеревенело, охота провалилась, новичок болтал о чтицах крови, а она оказалась на спине под рычащим диким зверем, и всё же она справилась и ни разу за день не выпила клыкарышника. Это стоило расценивать как победу, но Юва испытывала лишь беспокойство. Как будто ото всех вопросов, на которые она не находила ответов, сердце становилось более хрупким.

Юва уселась за стол, отпила чаю и постаралась найти покой в неизменном. Она сидела в том же зале, на том же стуле, что когда-то её отец. Он смотрел на тот же сводчатый потолок и те же каменные стены, на те же рога на перилах второго этажа, которые отбрасывали дрожащие тени в пламени камина. Наверняка ему тоже казалось, что эти тени похожи на когти. Он просаливал шкуры в тех же помятых чанах и варил суп в тех же медных котелках, что и она. Даже его коллеги остались прежними – по крайней мере Броддмар и Гнилобой.

Тишину нарушил скрип двери.

– Юва? Где моя девочка? – из прихожей раздался пронзительный голос Эстер.

Юва поначалу испугалась, что Эстер принесла плохие новости, но потом сообразила, что та пришла из-за посланного самой Ювой гонца. И всё же… Если Эстер называет её «моя девочка», быть беде.

Пожилая женщина вошла в зал так, словно была здесь хозяйкой – неудивительно, поскольку так оно и было на самом деле. Она остановилась перед входом в кухню, заглянула в неё и покачала головой: наверное, оттого, что увидела там воду от стирки со следами крови и сохнущие над очагом охотничьи сапоги.

– Ох уж эти мужчины! Живут, как звери, на которых охотятся.

Юва не стала объяснять, что большинство вещей принадлежит ей, а то вдруг Эстер решит сдать её спальное место кому-нибудь другому. Плата за жильё была смехотворна по меркам Наклава, да и уехать некуда.

– Итак… – Эстер оперлась о трость и тяжело опустилась на стул рядом с Ювой. – Какие такие проблемы? Ты цела?

– О… Да, нам пришлось вернуться раньше времени. Ничего серьёзного.

Эстер пристально посмотрела на неё серыми глазами и подняла брови.

– Хм. Вижу. У тебя кровь в волосах.

Юва коснулась длинных светлых прядей, которые действительно были испачканы кровью.

– Я не успела искупаться…

И одеться нормально она тоже не успела: на ней были высокие чулки и слишком длинный свитер, потому что она собиралась в купальню. Юва поджала под себя ноги и натянула рукав на ладонь, чтобы было удобнее держать горячую кружку.

Эстер откинулась на спинку стула. Она была немногим старше Броддмара – наверное, где-то около семидесяти, Юва никогда не спрашивала её о возрасте, но Эстер одевалась и вела себя так, словно у неё впереди вся жизнь. Или, скорее, как будто с ней ничего не может случиться. Юва отдала бы всё что угодно, чтобы испытывать такую же уверенность.

Вокруг головы она намотала белый шарф, как делают женщины из Рюва. Надо лбом шарф крепился золотой шпилькой. Плащ из тюленьей кожи блестел в свете камина. Эстер барабанила морщинистыми, унизанными кольцами пальцами по набалдашнику трости. Резной набалдашник имел форму кулака. Ходили слухи, что трость раньше принадлежала её мужу и что в молодости Эстер забила мужа до смерти именно ею. Правда ли это, Юва тоже никогда не интересовалась.

Эстер поджала накрашенные коричневой помадой губы, как будто ей стало смешно.

– Значит, ничего серьёзного, но вернуться пришлось раньше срока?

– Да, с нами был один новичок. Его покусали. В общем, в следующий раз он с нами не пойдёт.

– Укусили? Как, Гаула его поглоти, укусили? Он что, пытался поскакать верхом на звере?

Юва глотнула чая. Смеясь, она подыскивала слова, которые не выдадут, что они пошли на охоту с рабом крови и рисковали своей лицензией. Пусть об этом рассказывает Броддмар.

– Понятия не имею, – ответила Юва. – До этого дело не дошло. Он слишком близко подошёл к зверю, а тот был ещё жив. Хочешь чаю?

Эстер сверлила её взглядом. Провести её было нелегко, но она больше ничего не спросила, а это было ещё одним верным признаком того, что у неё что-то на сердце. Такой же верный, как и «моя девочка».

– Чаю? Юль, огради меня ото зла, здоровое питание не слишком аппетитно. У вас что, вина нет?

Юва кивнула на дверь, которая отделяла зал охотников от постоялого двора.

– Нет, мы у них заказываем, когда есть повод для праздника.

– Вот как, – разочарованно пробормотала Эстер. – Придётся мне раздобыть для вас что-нибудь. Как я могу заставлять охотников испытывать жажду!

Юва отставила кружку и подняла арбалет. Зажала ногами рукоять и стала натирать воском тетиву.

– У ворот Наара у нас проверили зубы. Что, пропел Рог мертвецов?

Эстер постучала тростью по полу и вытаращила глаза, став похожей на разжиревшую птицу.

– Да, спаси и сохрани, в Рыбобойне нашли мужчину с наполовину обглоданным лицом! Обглоданным! О чём тут говорить! Ничего страшнее в жизни не слышала!

– Не страшнее, чем тот человек с вырванным горлом, которого нашли в прошлом году.

– Ну…

– Или той, у которой живот…

– Да, да! Я хочу сказать, раз от разу становится всё хуже!

Эстер оперлась о трость и поднялась со стула. Больное бедро наверняка причиняло ей страдания, но она никогда не жаловалась. Она внезапно теряла способность передвигаться только в тех случаях, когда хотела, чтобы ей принесли вина. Ей нравилось, когда молодые парни наперегонки старались услужить ей. Тогда, по её словам, она могла сделать вид, что они поступают так потому, что она красива, а не потому, что она богата.

Эстер открыла вместительный кошель с изысканным замком, достала из него несколько монет и положила на стол между ножом для свежевания и перчаткой. Там было почти тридцать рун, и это всего за одну шкуру. Определённо, что-то случилось.

Юва внимательно посмотрела на неё.

– Ты ведь ещё даже шкуру не видела.

Эстер фыркнула.

– Да тихо ты, дай заплатить, сколько я хочу. Думай головой, девочка моя.

Она строго улыбнулась, но лицо было озабоченное. Юва готовилась к грядущему, но ей было сложно, потому что она даже представить себе не могла, о чём пойдёт речь.

– Как парни обходятся с тобой, Юва?

– Лучше и быть не может, – Юва подавила желание попросить её перейти прямо к делу.

– Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне всё, что захочешь?

– Да. Спасибо.

– Ты способна справиться с плохой новостью?

– Зависит от новости.

Эстер слегка опешила от того, что Юву не удивил вопрос, но она не успела ничего добавить, потому что распахнулась дверь на постоялый двор. В проёме возник кроваво-красный силуэт. Красное платье, красный плащ, красная вуаль на лице. Юве не было надобности рассматривать этот силуэт, чтобы понять, что это и есть плохая новость.

Юва вскочила на ноги, едва успев подхватить арбалет.

Осуждающе посмотрела на Эстер.

– Сольде?! Ты привела мою сестру?

– Конечно нет, – ответила Эстер, теребя пальцами серёжку. – Но, возможно, я упомянула в разговоре, что ты здесь, – добавила она, и на этот раз тон у неё был извиняющийся. Тут она помахала перчатками перед лицом Ювы, показывая, что всё это сущий пустяк. – И не смотри на меня так, дитя, – разве я могла сказать «нет» чтице крови?

Эстер кивнула Сольде и скрылась за задней дверью, не дожидаясь ответа. Ответ и не требовался. Эстер была права. Никто не в силах сказать «нет» чтице крови.

Сольде сбросила с лица вуаль и отрепетированным движением открыла лицо. Наверняка она потратила целое утро на то, чтобы добиться безупречности. Юва недоверчиво смотрела на неё. Казалось, последний раз они виделись полжизни назад, хотя в действительности с момента их встречи прошло около полугода.

Тяжёлое зимнее платье и плащ были пошиты из такой яркой красной материи, что её сияние затмило бы и свет Клефтского маяка. Юбка оказалась настолько плотной и широкой, что могла не пройти в двери. Талию Сольде туго стягивали красные ленты, отчего бёдра казались неестественно широкими.

Сольде была младше Ювы на три года, но в такой одежде её можно было принять за старшую сестру.

Юва сделала глубокий вдох. Её сестре всегда нравилась роль чтицы крови, но это уже перебор. Это демонстрация. Предупреждение. Украшения придавали её образу завершённость, хотя по сравнению с платьем они выглядели простенько. Длинные кожаные ремни с серебряными лунами Муун и кости с вырезанными рунами. От них так и разило мистикой, в которой, по заверениям чтиц крови, они прекрасно разбирались.

Сольде вплыла в зал и сморщила курносый нос.

– Что это за запах?

– В основном кровь и потроха, – Юва надеялась потрясти её, но Сольде не сбросила маску холодности. Когда ты учишься читать людей, то начинаешь хорошо понимать, что должен скрывать сам. Юва знала, что, вероятно, сама поступает так же чаще, чем ей хотелось бы.

Волосы Сольде были светлее, чем у Ювы, почти белыми. С зачёсанными по-простому назад волосами Сольде издалека казалась лысой. Голова мертвеца. Шею скрывал твёрдый красный воротник, и казалось, наряд пожирает Сольде. Она была мертвецом в платье, которое медленно, но верно поедало её.

Сестра палец за пальцем стянула с себя красные перчатки, оглядываясь по сторонам.

– Ты правда здесь живёшь?

Юва заметила кольцо на её большом пальце и на мгновение приняла его за коготь чтиц крови, но Сольде пока не стала наследницей и не была принята в гильдию. Кольцо – не коготь, а большой птичий череп, выступающий высоко над суставом. Клюв почти доставал до ногтя. Так Сольде упражнялась в ожидании дня, когда коготь будет принадлежать ей.

Взгляд Сольде скользил по помещению, пока не остановился на Юве. В глазах чтицы крови читалось напускное удивление, как будто она только что заметила сестру.

– Сохраните меня небеса, на что ты похожа?

Юва опустила арбалет на стол.

– Что тебе надо, Сольде?

Сольде подошла ближе.

– Я пытаюсь сказать, что кто-то нагадил тебе на волосы.

Юва повернулась к ней спиной и направилась на кухню. Оперлась о столешницу и заметила, что её руки трясутся, а сердце колотится.

Клыкарышник. Мне нужен клыкарышник.

Она открыла коробочку с чаем и увидела чёрные листья с оранжевыми вкраплениями сушёного клыкарышника. Один взгляд на чай придал ей мужества, чтобы подождать. Она не позволит вывести себя из равновесия и не станет тем самым радовать Сольде. Юва услышала стук каблуков сестры, которая направлялась на кухню. Сольде остановилась в дверях. Не так-то просто было заманить сестру на кухню, и сейчас она выглядела так, словно действительно никогда раньше не видела подобных помещений.

– Что следующее? – неприязненно спросила Сольде. – Может, переедешь на плот? Найдёшь себе сарай и поселишься там с каким-нибудь старым рыбаком, что-то в этом духе? – она рассмеялась резко, издевательски. Этому искусству она научилась слишком рано.

Сольде встретилась взглядом с Ювой, и по её лицу промелькнула тень сомнения. Взяв себя в руки, она театрально вздохнула.

– Мама заболела.

Юва запихнула коробку с чаем обратно на полку.

– Она не больна.

– Это не так! – Сольде положила руки на преувеличенно широкие бёдра и наконец-то стала похожа на капризного ребёнка, которым и была в действительности. – Она несколько дней не встаёт с кровати, и я почти не отхожу от неё!

Юва протиснулась в дверной проём мимо Сольде как можно быстрее, чтобы красное платье не сожрало и её тоже. Снова усевшись у камина, она взяла со стола арбалетный болт и принялась чистить стальной наконечник.

– Помилуй меня, Сольде, я не сомневаюсь, что она сказалась больной.

– Ты правда считаешь, что я не вижу разницы?

Сольде подошла к столу и начала перебирать длинными пальцами вещи Ювы. Казалось, два мира, которые не должны были соприкоснуться, внезапно столкнулись: тот, в котором хотела жить Юва, и тот, который она не хотела помнить.

Она оттолкнула руку Сольде от арбалета.

– Не трогай.

Сольде взяла флакон с ядом для болта.

Юва отобрала у неё флакон.

– Это тоже не трогай, если не хочешь выхаркать свои лёгкие. Ладно, она больна, дальше что?

Казалось, Сольде раздумывала, не присесть ли ей, но стул для её целей явно не годился. Сделав вывод, что в её платье сесть здесь невозможно, она осталась стоять.

– Она хочет, чтобы ты пришла. Не могу сказать, что понимаю зачем, потому что от этого ничего не изменится, Юва. Но раз уж она заболела, то ты можешь как минимум зайти и проститься. И забрать оставшиеся вещи.

Юва и так собиралась забрать свои вещи, а с наследством, в особенности с наследством чтицы крови, она не хотела иметь никаких дел. Но от решительности, с которой Сольде списала её со счетов, костяшки державших болт пальцев Ювы побелели.

Сольде принялась развязывать кожаные ремни альбома. Юва опустила на него ладонь и подвинула к себе. Никому не дозволено было рассматривать её рисунки, и уж, конечно, не сестре. Горло сжалось. Воспоминания рвались наружу, страх готов был поглотить её. Надо выпроводить Сольде и выпить клыкарышника.

– Ты сказала всё, ради чего пришла?

Сольде выглядела чрезвычайно довольной, потому что не получила никаких возражений по поводу наследования. Она повернулась спиной, юбка зашуршала по полу.

– Поступай как знаешь – я сделала всё что могла.

Юва хохотнула. Сестра сделала всё так, как ей было велено, ни больше ни меньше.

Сольде открыла дверь на постоялый двор, и все разговоры там моментально стихли. Юва видела, как люди смотрят на молодую чтицу крови. Кто-то со страхом, кто-то с надеждой. Пожилой мужчина встал и по-молитвенному сложил руки. Юва не слышала, что он сказал, но, скорее всего, он хотел узнать то же, что и все остальные. Сколько ему осталось жить.

Сольде повернулась к Юве и улыбнулась. Сходство с черепом стало абсолютным. Смерть в красном, окружённая людьми, которые неистово желают получить ответы. А потом она захлопнула разделявшую их дверь.

Юва вскочила на ноги и бросилась в кухню. Подняла котелок. Пусто. Совершенно пусто. Она принялась качать помпу, сердце билось в такт резким движениям. Из крана закапала вода.

– Чёртово дерьмо, чтоб тебя…

Она попыталась подавить панику, склонилась над помпой и стала качать воду по капле, наваливаясь на рычаг всем телом, как вдруг из крана хлынул поток. Юва налила немного воды в котелок и подвесила его над огнём, потом поискала кружку и вспомнила, что оставила её в зале. Крошечная проблема внезапно сделалась непреодолимой.

Соберись, Юва!

Она достала с полки другую кружку – вроде бы она принадлежала Броддмару; бросила в неё две щепотки чая из клыкарышника и пристально уставилась на котелок, нетерпеливо притопывая ногой. Не в силах дольше ждать, она налила едва тёплую воду в кружку и поставила её на кухонный стол.

Юва сделала первый глоток, когда листья ещё не развернулись полностью. Чай был невкусным. От горькой гадости стянуло горло, но она знала, что и в таком виде напиток помогает. Она пила его с детства, с тех пор как была боязливым ребёнком, у которого, как говорили, от любой ерунды начинало судорожно колотиться сердце. Это была неправда. Люди боялись очень странных вещей, но большая часть этих вещей никогда её не страшила: темнота, северное сияние, высокие утёсы, обрывающиеся в море, идиотские знаки вроде лиц на раскалённых углях, потроха, неправильно разложенные после забоя скота.

А вот другие вещи вызывали у неё жуткий страх. Люди не могли этого понять, но кое-что напоминало Юве, что ужасные вещи могут происходить из-за неё. Неужели она опять выманила волка? Неужели из-за этого явилась Сольде?

Юва отпила большой глоток и почувствовала, как сердце успокаивается. Она убила волка и сожгла его останки, это должно обеспечить ей по крайней мере один день без катастроф.

Она знала, что это нелогично, что такого не совершит человек в здравом уме, но, судя по всему, она ничего не могла изменить. Правила установлены не ею.

Юва села и взяла в руки альбом. Мягкая книга в кожаной обложке много раз спасала ей жизнь. Она раскрыла её на середине, чтобы не смотреть самые ранние рисунки, те, что лежали свёрнутыми между первыми страницами. Некоторые из них были сделаны десять лет назад.

Она отыскала чистую страницу и начала рисовать. Карандаш в руках Юва держала уверенно. Она сама сделала его из обгорелой ветки, которую нашла в Свартне, и обмотала бечёвкой у истёртого конца. Рука двигалась, словно в трансе, и она понятия не имела, откуда появляется картинка. Как и всегда, перед Ювой вырастал дьявол. Звериное тело на двух ногах. Жилистый и голый, как запаршивевший волк. Голова наполовину человеческая, наполовину звериная, с белоснежными глазами и клыками. Притягательный. Смертельно опасный. Зверь её жизни.

Она вырвала листок из альбома и швырнула в огонь. Дьявол пожелтел, а потом схватился огнём и запылал. Свернулся, превратившись в искрящийся пепел, и исчез.

Юва закрыла альбом и откинулась на спинку стула.

Она снова могла дышать.

Род чтиц крови

Морозный туман наползал с моря и брал город в плотное кольцо, но Юве необязательно было видеть дорогу: она и так её знала. Она выросла здесь, в отличие от приезжих, взгляд которых блуждал между записями и медными табличками в поисках самых известных сокровищ и диковинок Наклава.

Юва приближалась к перекрёстку, ноги её отяжелели, как будто хотели напомнить, что она идёт не в ту сторону. Если пойти по этой улице прямо, то можно было оказаться у круга Наклы, у каменных врат, которые пропускали бесконечный поток путешественников со всего мира. Направо извивался узкий Фонарный переулок, где гостей и горожан невозможно было отличить друг от друга. Здесь все искали одно и то же. Чтиц крови.

Юва глубоко вдохнула холодный воздух и свернула направо. Ей предстояло всего лишь подписаться под тем, что право наследования переходит Сольде, а потом уйти, и всё кончится. Больше ей никогда не придётся иметь дел ни с мамой, ни с Сольде, ни с другими чтицами крови. Сделать одно дело – и зажить своей собственной жизнью. Стать невидимкой. Стать свободной. Может, она скопит денег, чтобы навсегда уехать из Наклава, и найдёт место, где крепко встанет на ноги. Место, где нет ни чтиц крови, ни вардари.

Фонарный переулок, бесспорно, был улицей чтиц крови. Разумеется, предсказания можно получить по всему городу, но власть была сосредоточена здесь. Отсюда виднелся храм Юль на вершине Скодды, штаб-квартира Ведовской гильдии. Состоящих в гильдии чтиц крови отыскать несложно: надо просто следовать за красными фонарями.

Красный цвет предназначался для настоящих. Для истиных чтиц крови. Как будто хоть что-то у них было настоящим. Они желали получить исключительное право пользоваться фонарями, но даже Ведовская гильдия не могла запретить людям вешать фонари рядом со своими дверьми. Городской суд предоставил чтицам крови исключительное право использовать фонари определённых цветов. В результате улица оказалась заполнена теми, кого в гильдии называли любителями: перед их домами висели жёлтые и оранжевые фонари, и их цвет зачастую был настолько близок к красному, что их владельцев штрафовали и заставляли менять.

Юва низко опустила капюшон на лицо. Узкую улицу заполнил морозный туман; от этого у Ювы усилилось ощущение, что она направляется в западню.

Пристройки выступали над улицей под всеми возможными углами. Разрешения на новое строительство выдавались реже, чем случались равноденствия, но люди есть люди, они обходили правила и продолжали строить. Пассажи, мосты и лестницы росли быстрее, чем городской совет успевал их регистрировать, и те изящно нарисованные карты, что продавали приезжим, редко включали в себя все новые здания.

В целом ряде мест дома срастались друг с другом над улицей или же были связаны каменными или деревянными переходами с маленькими окошками. Приезжие называли их Наклавскими мостами, но даже не подозревали, что по поводу переходов жители города ссорились чаще всего. Люди даже вступали в браки, чтобы соединить два выступающих из фасада окна переходом и сдать его за хорошие деньги. Таков Наклав в двух словах.

Юва остановилась перед дворцом Саннсэйров, домом её семьи, который она покинула в шестнадцать лет. Её нога уже давно не ступала на его порог, а сам вид дворца внушал Юве больше беспокойства, чем она была готова признать.

Каменный особняк стоял последним на улице. Он был настолько велик, что другие дома по сравнению с ним казались скукоженными, как будто их медленно, но верно вытеснял с улицы мрачный дом чтиц крови. Из второго этажа вырастали похожие на башни пристройки, которые связывали переходы из ясеня. Высокие узкие окна с перекладинами и неровными стёклами не позволяли заглянуть внутрь.

Между двумя входными дверьми висел тяжёлый фонарь из красного стекла, свет которого окрашивал туман в кровавый цвет.

Это последний раз. Скоро всё закончится.

В мешке Ювы по-прежнему лежали ключи, но воспользоваться ими для входа в дом, который она больше не считала своим, было неправильно. Она поднялась по ступенькам и постучала молотком в главную дверь. Массивная чугунная створка была узкой. Лагалуна однажды говорила о том, что неплохо бы её заменить на дверь большего размера, чтобы входящие чувствовали себя совсем маленькими. Юве запомнились эти слова.

Дверь открыла незнакомая девушка в чёрном платье, застёгнутом до самого подбородка. Она достала из кармана книгу и открыла заложенную закладкой страницу.

– В первый раз? Тебе надо войти через другую дверь, в ту, что ведёт в приёмную для гостей. Ты записана? – её указательный палец скользил вниз по списку имён и остановился у того, что, по её мнению, носила Юва.

– Нет, я…

– Понимаю, но ты можешь прийти ближе к выходным, в потопницу, – девушка опустила ладонь на руку Ювы и посмотрела на неё взглядом, который неопытный человек посчитал бы заботливым. – Я ведь знаю, тебе это необходимо.

Юва прикусила губу, чтобы не попросить её прекратить представление. Ноги горели от желания снова начать двигаться, но, если она придёт позже, легче от этого не станет. Нужно пережить неизбежное.

– Я Юва. Юва Саннесэйр. Лагалуна – моя мать.

У девушки отвисла челюсть, но она быстро взяла себя в руки.

– Простите меня, фру Саннсэйр, я не знала, что…

– Юва.

– Ю… Юва. Я не знала, что вы должны прийти.

– Сама не знала. Лагалуна дома?

– Да. Или, как бы это сказать… Последние дни Лагалуна плохо себя чувствует. Сейчас она в кабинете с двумя представителями Ведовской гильдии, но они уже долго разговаривают, наверняка скоро закончат.

Девушка отодвинулась в сторону, чтобы пропустить Юву в дом, но та осталась стоять на лестнице.

– А Сольде?

– Сольде нет дома.

Значит, не так уж она прикована к постели больной матери.

– Я подожду, – сказала Юва.

Девушка посмотрела на неё с явным ужасом на лице.

– Эммм… Обычно все ждут внутри.

Юва заставила себя переступить порог. Дверь защёлкнулась за ней с тяжёлым металлическим звуком. Он был каким-то безысходно окончательным и пробудил в сердце Ювы давно ожидаемую тревогу.

– Позвольте я возьму вашу куртку, фру Саннс… Юва?

– Нет, спасибо, я ненадолго.

Девушка вроде бы встретила это с облегчением. Она извинилась и покинула её. Юва осталась одна в зале, который был в точности таким же мрачным, как и всегда. Стоящий в зале человек легко мог представить, что находится в Друкне.

Тёмные панели, покрывавшие стены, были окантованы тонкими золотыми полосками, на галерею вела вьющаяся иссиня-чёрная лестница. Её перила были такими витиеватыми, что походили на чёрные кружева. Под самой высокой частью лестницы располагался центр дома – камин, который отделял зал от библиотеки. Гигантская горящая пасть. Языки пламени оказались единственными признаками жизни в зале. Каминов во дворце имелось предостаточно, поскольку он располагался на краю обрыва на той стороне улицы, что выходила прямо на море с южной стороны города.

Пол устилал длинный ковёр с рисунками, изображавшими фазы луны, у самой стены стояла чёрная скамья с похожей на скелет спинкой. Она была чертовски неудобна, но так и задумано. Каждая деталь в этом проклятом доме была не случайна.

Гости должны чувствовать себя приниженными и беспомощными во время встречи с тёмной силой. Скелетоподобная скамья и полки, заставленные странными диковинками, приоткрывали дверь в мир с иными правилами. Покрытый резными узорами череп, песочные часы, древняя чумная маска… Вещи говорили, что даже смерть – не самое страшное, что может случиться.

Юва ненавидела это, ненавидела весь особняк, и ей так и не удалось избавиться от ощущения, что это чувство взаимно. Здесь она явственно ощущала, как испуганно и неровно бьётся под кожей её сердце. В этих стенах она никогда ничего не контролировала, никогда ни на что не могла полагаться.

Юва прикоснулась рукой к карману, чтобы удостовериться, что ягоды клыкарышника на месте, а то вдруг станет совсем невмоготу.

Я уже не ребёнок!

Казалось, она проходит проверку, дом испытывает её. Но она больше не жила здесь. Она победила и теперь испытывала острую необходимость доказать это. Дверь в комнату чтения крови была открыта. Юва задрала подбородок и вошла. Там был он. Волк.

Он возвышался над ней. Изображение волка, сделанное чёрными и синими красками, занимало всю стену. Контуры его тела окаймляли темноту, наполненную звёздами. Глядя на тело волка, люди видели ночное небо. Его глаза представляли собой две белые трещины, которые едва не светились. Он казался хитрецом, самим дьяволом, который обвил тело женщины. По сравнению с ним та казалась совсем крошечной.

Сестрица из сказки. Та, что выжила.

Юва протянула руку к рисунку, которого до смерти боялась в детстве, но так и не смогла заставить себя дотронуться. В самом низу у одной из лап волка было начертано имя, но так неразборчиво, что прочитать невозможно. Сила Саннсэйр. Её прабабка. Женщина, которая купила особняк у капитана порта. Фреска чудом пережила тягу матери к переменам. Наверняка потому, что у изображения имелась определённая задача: напоминать людям, откуда взялась так называемая сила чтиц крови.

Три сестрицы отправились на охоту. Они поймали волка, который оказался не обычным зверем, а дьяволом в волчьем обличье. Он пообещал, что если они его отпустят, то всегда будут знать, где он находится. Всегда будут знать, где находится зло. Смерть, болезни, недобрая воля – ничто больше не будет скрыто от них. Женщины согласились, и волк поделился с ними своей кровью. Так они стали чтицами крови.

Старшая сестрица, одетая в зелёное, тотчас узрела, что сама является злом, и бросилась вниз со скалы. Средняя, одетая в синее, отправилась домой и поняла, что вышла замуж за плохого человека. Она накинулась на него, но он убил её. Младшая сестрица, одетая в красное, осознала, что дьявол повсюду. Во всех сердцах. Она ничего не предприняла и выжила. С тех пор чтицы крови всегда знают, где находится дьявол.

Ложь.

Ложь и сказки наслаиваются друг на друга, их подпитывают поколения членов Ведовской гильдии. Вряд ли во всём мире можно найти хоть одну комнату, где день за днём столько вымысла подаётся с такой огромной уверенностью. Храм фантазий, рождённых в кровавом тумане.

Юва вздрогнула, услышав кашель. Он доносился из приёмной – наверняка там сидит посетитель и ждёт, когда его обдерут.

Это не моя проблема.

Она повернулась спиной к волку и огляделась по сторонам. Здесь не было окон, поскольку западная стена вплотную прилегала к соседнему дому, но в каждом углу горел очаг. Посредине комнаты стоял круглый деревянный стол, покрытый маленькими точками, похожими на ржавчину. Кровь тысяч посетителей.

На краю стола стоял ларец, окованный железом, как будто металл способен защитить мир от его содержимого.

Юва открыла крышку и взглянула на костяные карты. Они были изысканными, насколько могут быть таковыми карты чтиц крови, это она могла признать. Меньше её ладони по размеру и тоньше листа с дерева, карты были изготовлены из позолоченных китовых хрящей. Гибкие и прочные. Эти надёжные карты пережили несколько поколений Саннсэйров и наверняка переживут Сольде.

Выжженные на кости рисунки были бесцветными. Сверху находилась карта, изображающая ворона с раскрытым клювом и горестным взглядом.

Судьба. Изначальная сила. Изменения. Чужак.

Интересно, забудет ли она когда-нибудь их значения? Ей приходилось зазубривать их с тех пор, как она начала ходить. Рядом с картами лежал коготь – серебряное кольцо на большой палец, которым дырявили кожу.

Кто-то снова кашлянул, и Юва захлопнула крышку. Сколько, по их мнению, люди должны ждать? Она открыла двустворчатые двери, ведущие в приёмную. Ожидавшая там женщина резко вскочила, во взгляде её сквозила надежда, которая померкла, когда женщина поняла, что перед ней не чтица крови. Она тяжело опустилась на стул, глядя на кошель с деньгами, который сжимала в руках.

Юва ничего не хотела о ней знать, но не могла прекратить читать её лицо – это было словно детская игра. Её звали Вера, если маленький ежедневник служанки не врал. Она сидела в позе, которая подтверждала, что ждёт она уже долго. Деньги она сжимала без жадности, и было очевидно, что на самом деле у неё нет средств на этот визит. Едва ли старше Ювы, а округлившийся живот говорил сам за себя. Нежелательная беременность? Нет, она не предпринимала никаких попыток скрыть своё положение.

Женщина подняла на неё глаза и виновато улыбнулась.

– Я по записи. К Сольде Саннсэйр. Но я записывалась давно, думаю… Может быть, она не хочет меня видеть?

Она забыла тебя или, скорее всего, наплевала на тебя.

Юва закрыла газа. Это не её проблема. Это совершенно её не касается. Она должна уйти. Но Юва знала, что уже проиграла сражение. Она вздохнула.

– Я Юва, сестра Сольде. Зачем ты здесь, Вера?

Юва ненавидела себя за то, что назвала женщину по имени. Дешёвый трюк, но он подействовал. Вера снова вскочила на ноги, готовая поверить во всё что угодно. В её взгляде проступило трогательное доверие, которого никто в этом доме не заслуживал. Она взглянула на кошель, а потом вновь на Юву.

– Я… Не могли бы вы принять меня меньше чем… чем за половину стоимости? – Её рука скользнула к животу.

– Ты боишься за ребёнка, – сказала Юва, контролируя собственную интонацию. Если она права, то женщина примет её слова за ясновидение. Если ошибается, то сделает вид, что это был вопрос.

Вера кивнула.

– Моя мать умерла, рожая меня. А волчья хворь повсюду! Говорят, в городе ходит плохая кровь. В прошлый раз я спросила у Сольде, желает ли Юль мне зла. Собираются ли боги забрать и меня тоже. Мой муж… Он не вынесет, если…

Юва попыталась улыбнуться, подавив растущую злобу.

– А Сольде ответила, что она не уверена и что ей надо встретиться с тобой ещё раз?

Чтобы выкачать из тебя последние кроны.

Женщина сглотнула. Глаза её увлажнились.

– Она сказала, что-то не так! Но она не смогла разглядеть, что именно может случиться. Я должна была вернуться, я не знаю, что делать!

Юва схватила женщину за руку, сжала в ладонях. Закрыла глаза и надела маску сосредоточенности. Презрение к себе поедало её изнутри, хотя она и не обещала женщине читать кровь. Ни слова не сказала об этом.

Немного погодя она отпустила руку Веры и вновь посмотрела на неё.

– Ты должна помочь богам помочь тебе, Вера. Справишься?

Вера прикрыла рот рукой и чуть слышно всхлипнула.

– Я сделаю что угодно!

– Хорошо. Сходи к лекарю. Расскажи, что случилось с твоей матерью, и позаботься о том, чтобы не быть одной, когда наступит время. Вот всё, что надо сделать, и тебе больше никогда не потребуется приходить сюда. Здесь никто не может рассказать тебе того, чего ты ещё не знаешь.

Женщина кивнула и открыла кошель.

Юва остановила её.

– Побереги деньги для малыша, они чертовски дороги.

Вера истолковала её слова как, безусловно, добрый знак, из её глаз полились слёзы. Она вытерла их кулаком, пробормотала спасибо и с облегчением удалилась. Всего мгновение назад Юва не поверила бы, что такое возможно.

Довольно! Никогда больше!

Юва вернулась в комнату чтения крови и услышала голоса двух женщин, которые доносились из зала. Она узнала их. Огни Вольсунг, глава Ведовской гильдии. Второй голос принадлежал Маруске Аусте. Саннсэйр, Вольсунг и Аусте. Хребет гильдии, фамилии, известные всему Наклаву.

Они направлялись ко входным дверям, и Огни жаловалась, что сейчас крайне неудачное время для метаний и что Лагалуна должна принять решение, иначе можно ожидать репрессий…

Со стороны долговечных…

Юва положила руку на грудь, чтобы успокоить колотящееся сердце. Поглоти Гаула чтиц крови и долговечных. Она дождалась, когда за Огни и Маруской захлопнутся двери, а потом проследовала по коридору в спальню Лагалуны.

В дверь была видна тёмная кровать под балдахином. Её окружали высокие подсвечники. Лагалуна сидела на стуле у окна, нависавшего над морем. Перекладины рамы обледенели, одно небольшое стекло треснуло после многолетних сражений с беспощадной погодой.

Лагалуна заметила Юву и стряхнула пепел с тонкой сигары в пепельницу. Её чёрные волосы были небрежно прибраны, губы накрашены таким же чёрным цветом. Она выглядела обманчиво молодо, несмотря на то что скоро ей исполнялось пятьдесят.

Юва осталась стоять в дверях; сердце в её груди колотилось со страшной силой, и она изо всех сил пыталась это скрыть.

– Сольде сказала, что ты больна.

Лагалуна встала, отложила сигару и безо всякого стыда стянула через голову платье, чтобы переодеться.

– Разумеется, я не больна! Ты когда-нибудь слышала о больной чтице крови?

Лагалуна швырнула платье на кровать и осталась стоять раздетой в одном белом корсете, затянутом угрожающе сильно. Она огляделась по сторонам и заметила юбку на спинке стула.

– Но как иначе я могла заманить тебя сюда?

Юва пожала плечами.

– Попросить прийти, как все нормальные люди?

Лагалуна завязала юбку на поясе. Она затянулась сигарой и выпустила облако белого дыма из уголка рта, глядя на Юву.

– Где твои вещи?

Чувство страха разрослось до удушающей уверенности. Юва не думала, что этот визит окажется кратким, но решила побороться с судьбой.

– Мои вещи там, где я живу.

Лагалуна сделала вид, что не услышала её слов и принялась поправлять шпильки в волосах. Взгляд Ювы скользил по комнате и остановился на стеклянной колбе наверху комода. Она была наполнена рыбьей икрой. Маленькие красные жемчужины никогда не сгниют и не завоняют. Кровавые жемчужины. И Юва знала, откуда они взялись.

Вардари. Долговечные…

Во рту появился терпкий привкус. Мама часто рассказывала байку, что это вещество необходимо ей для обострения чувств. Чтобы лучше читать. Она может говорить что угодно, но даже чтицы крови не стоят выше закона. Волчья кровь для них так же запретна, как и для того чёртова новичка на охоте, а наихудшим исходом для любого может стать волчья хворь.

Самый отвратительный эффект, который, судя по всему, могло дать вещество, – это знание. Юва наблюдала его ещё ребёнком. В её памяти возникли нежелательные и беспощадные воспоминания. Она называла это кровавой уверенностью. Мама испытывала уверенность в крови.

Лагалуна взяла шпильку, которую держала в зубах, и закрепила локон.

– Ты безумно упряма, Юва. Это у тебя от отца. Или от Броддмара. Ты слишком много времени проводишь с этим беззубым мужланом, а он любит присочинить, – она окинула Юву взглядом с головы до пят. – Надеюсь, ты не раздвигала перед ним ноги?

Не заглатывай наживку!

Юва сжала челюсти.

– Зачем я здесь, Лагалуна?

Мама нацепила маску смертельной обиды.

– Юва, а не слишком ли ты стара для того, чтобы дуться? Я понимаю, легче всего обвинить меня во всём, что пошло не так в твоей жизни, но пора уже повзрослеть. Иногда происходят вещи, которые не имеют отношения к тебе! Думаешь, я пригласила бы тебя, если бы речь не шла о важном? Нам придётся поговорить о будущем, хочешь ты того или нет.

Пригласила? Дуться? Обвинить?

Юва уже устала, а они всего лишь обменялись парой слов.

– О чём нам говорить? Дай мне бумаги, я подпишу! Пусть Сольде забирает всё что хочет – и особняк, и работу. Она спит и видит, как бы побыстрее от меня избавиться.

Лагалуна взяла связку чёрных жемчужин с ночного столика и вдела её в ухо. Жемчужины висели на длинных нитях и позвякивали, ударяясь о шею.

– Сольде слишком… – мама открыла шкаф с зеркалом внутри и начала разглядывать себя, подбирая слова, – безответственная.

– Безответственная? Это Сольде слишком безответственная? – в более весёлых обстоятельствах Юва рассмеялась бы.

– Ты понимаешь, что я имею в виду! Она… садистка.

– Садистка?

– Не притворяйся, Юва, тебе не идёт. Ты знаешь, о чём я. Она злорадна и незрела. Святая Муун, девчонке было всего восемь лет, когда она насмерть затоптала ту твою кошку! Ты всегда была смышлёной девочкой, так что не говори, что ты этого не видишь.

Юва чувствовала, будто её проглотили, она вновь стала частью драмы, каким-то мистическим образом построенной так, чтобы затронуть её. И она опять потеряла связь с действительностью. Это происходит на самом деле или она просто придумывает?

– Какую кошку?

Лагалуна ещё раз затянулась сигарой и засунула грудь в корсет.

– Ту кошку! Полосатую блохастую кошку, что ты притащила домой. Ты что, забыла?

– Карапуза?! Ты сказала, её убило снегом, упавшим с крыши!

Лагалуна отмахнулась от неё.

– Я никогда такого не говорила! Но это не имеет значения. Иве приготовила твою комнату, ты останешься по меньшей мере на несколько дней. Нам предстоит многое спланировать.

Юва прислонилась к дверному косяку. Это что, безвкусная шутка? Проверка? Какая-то месть? Как она могла провести всё детство в этом доме? О том, чтобы остаться, и речи не может быть, одна мысль об этом невыносима! После почти трёх лет самостоятельной жизни Юве стало до боли понятно, что её мать ведёт себя ненормально. Это же Лагалуна. Это чтица крови. Для неё не имеет никакого значения, что случилось в реальности, а что нет.

– Ты побледнела, Юва. У тебя ведь есть клыкарышник, да? Помни, что говорил доктор Эмельстейн, тебе надо следить за своими нервами.

У Ювы не осталось сил, чтобы ответить. Она стиснула в кармане пару ягод клыкарышника. Юва боролась с ощущением, что мир вокруг неё кружится.

Изгой

Рюген замешкался около улицы, которую он посчитал Щелочным проулком, но в городском лабиринте было нетрудно запутаться, а теперь, ко всему прочему, пошёл снег. Мокрые снежинки налипали на капюшон, и он старался идти под переходами и надстройками, чтобы не промокнуть до нитки.

Он прикрыл глаза от снега и заглянул в переулок под узким домом, который втиснулся между домами на противоположных сторонах дороги. Унылая хибара, но да, это то самое место.

Окно на втором этаже было не больше слухового отверстия, но за ним мерцал огонь, так что если она не переехала, то точно дома. И настолько же точно ему не избежать выяснения отношений, но выбора нет.

К тому же они даже не ссорились, так ведь? Всё как-то рассыпалось само собой, как обычно и бывает. Она написала письмо, он на него не ответил, но она этого не знает – письмо ведь могло и не дойти до адресата. Письма в Наклаве постоянно пропадают, особенно адресованные таким, как он, тем, кто кочует с места на место. Она не может злиться из-за этого. Да и в любом случае нельзя же надеяться, что кто-то ответит на письмо на четырёх страницах обо всяких глупостях?

Челюсть пронзил новый удар боли. Рука Рюгена рефлекторно дёрнулась к лицу, но он ничего не мог сделать. Казалось, через губу в нос втыкают иголку. Надо найти безопасное место. Найти дом, где кто-нибудь будет ухаживать за ним, когда всё покатится в Друкну.

Рюген вошёл в галерею под домом и отыскал дверь. Он снял капюшон, провёл рукой по волосам и постучал. Дверь распахнула полная женщина в ночном колпаке. Она прятала что-то за спиной, возможно, нож. Это не самый шикарный район города, и, боги знают, Рюген достоин лучшего.

Он попытался притвориться, что его здесь ждут.

– Здравствуйте. Мне нужно наверх, я хороший друг Алетты.

– Алетты…

– Алетты. Так я и сказал.

Женщина открыла дверь шире, но осталась стоять в проёме, и Рюгену пришлось протискиваться мимо неё. Либо она собиралась пырнуть его ножом, либо же хотела мужика. Женщин не так-то легко понять: иногда ему казалось, они хотят и того, и другого одновременно.

Рюген вскарабкался по крутой лестнице и остановился перед дверью Алетты. Судя по звукам, она с чем-то возилась. Он отрепетировал улыбку и постучал костяшками пальцев по двери. В комнате стало тихо. Потом он услышал, как тихо звякнул замок, и понял, что она пытается разглядеть, кто стоит за дверью. Рюген наклонился, повернул лицо к свету, падающему от настенной лампы, и улыбнулся в замочную скважину. Дверь приоткрылась.

– Что, Гаула тебя побери… – Алетта высунула голову и огляделась, как будто думала, что он явился не один.

Её тёмные тяжёлые кудри были грязными. Она вспотела и вообще выглядела не совсем здоровой.

– Привет… Можно войти?

– Войти? Можешь проваливать, Рюген. Ты – последний, кому я сейчас готова уделить время, – она попыталась закрыть дверь, но он успел засунуть ногу в щель.

– Что плохого я сделал? Ты на что-то сердишься?

В сомнительных ситуациях всегда лучше прикинуться дурачком.

– Рюген, я не могу с тобой разговаривать. Проваливай.

Рюген пытался найти объяснение её злости, но он был совершенно уверен, что их расставание нельзя назвать драматичным. И всё же женщины все разные, и с ними ничего нельзя знать наверняка. Сейчас надо зайти со старшей карты.

Он прижался лбом к двери.

– Прости?

– Всё в порядке, Рюген, уходи! – она стукнула дверью по его ноге так, что он выругался.

Чёртова баба, разве она не понимает, чего ему стоило прийти сюда? Он бы ни за что не стал так подставляться, если бы его не вынудили!

– Алетта, я серьёзно. Мне нужна помощь.

– Только не моя, – она скрылась, но он услышал, что она оставила дверь открытой.

Рюген ворвался в комнату. Ему показалось, что раньше она была больше. Скамья под узким окном занимала почти всё пространство. На чёрной железной печи готовили еду, на полати, где стояла кровать, вела лестница. На кровати едва хватало места для них двоих, это он знал по опыту. Но она находилась в такой близости от потолка, что Алетта могла упираться в неё ногами, и это он вспоминал как явное достоинство.

Он улыбался, но Алетта не смотрела на него. Дверца шкафа была открыта, и девушка паковала вещи в потрёпанный чемодан, уголки которого, судя по всему, кто-то изгрыз. Дело точно не в Рюгене. Он испытал облегчение, смешанное с разочарованием.

– Так что происходит?

– Тебе больше нет до этого никакого дела. Скажи, зачем пришёл, и убирайся.

Она подошла к узкому окошку, выглянула на улицу и завесила окно полотенцем, которое исполняло роль занавески.

– Алетта… – Рюген схватил её за руку, но она вырвалась.

– Я ничем не могу тебе помочь, Рюген. Ни деньгами, ни кровавыми жемчужинами, ничем. Ты пришёл не туда, понимаешь?

Он чуть было не сказал, что она как минимум может одолжить ему теплую постель, если собирается уезжать, но этого сейчас делать не стоило. Если он хочет встать на якорь в этой гавани, надо действовать спокойно. Кроме того, она врёт. Её открытая сумка свисала с крючка, и лежавший на дне кошелёк совсем не выглядел пустым.

– Куда ты собираешься?

– Куда угодно, – она заталкивала шерстяной свитер в чемодан так, будто ненавидела его.

– Ты не могла бы немного расслабиться, а?

Она замерла и посмотрела на него. На ней совсем не было косметики, хотя обычно она щедро пользовалась ею. Платье на поясе оказалось не зашнуровано. Алетта выглядела устало и неряшливо. И без того опухшие глаза увлажнились.

– Нет, я не могу расслабиться, Рюген! Со мной всё кончено! Я мертва!

Он подошёл к ней и привлёк к себе. Она обмякла в его объятиях и расплакалась.

– Ты не умрёшь, Алетта. Держись, – он погладил её по волосам, запустил в них пальцы и почувствовал, как твердеет его член.

Алетта снова напряглась и оттолкнула его.

– Ты ни хрена не знаешь, Рюген!

Она по-звериному оскалила зубы.

На миг ему показалось, что у неё поехала крыша, но потом он заметил клык, острый, немного короче и бледнее других зубов. Новый. Не до конца выросший.

Рюген попятился.

– Какого волчьего хрена?!

Алетта захлопнула чемодан, но он был слишком плотно набит вещами. Она несколько раз надавила руками на крышку, всхлипывая при этом. Рюгену сделалось дурно. Он был готов ко многому, но только не к этому.

– Как… Ты ведь никогда помногу не употребляла?

– Помногу?! Я вообще не употребляла, пока не встретила тебя!

Рюген подавил укол совести. Сил становиться козлом отпущения не было. Не сейчас. Он принялся ходить взад и вперёд по комнате – по тому месту, где можно было сделать несколько шагов. Этого не должно было случиться. Шансы равнялись нулю! Волчья хворь – это пустая угроза, так запугивают юных хулиганов, чтобы отвадить их от крови. Насколько ему было известно, ею болели редко и только те, кто оказывался не в силах ограничить себя. А теперь их двое таких в одной комнате. Что за хрень здесь творится?

Он провёл языком по зубам и с облегчением ощутил, что клыки у него по-прежнему свои. У него больше времени, чем у Алетты. Если, конечно, он уже не начал сходить с ума и ничего из этого в реальности не происходит…

От этой мысли он вздрогнул.

Рюген снова привлёк к себе Алетту, как будто хотел удостовериться, что она настоящая.

– Чёрт, Алетта. Я не знаю, что делать.

– Нет, ты никогда этого не знал, Рюген, – её голос звучал свариво, но она не отошла от него.

– Ты принимала больше, чем раньше? – спросил он. Рюген понимал, что ищет ответа скорее ради себя, чем ради неё.

– Нет. И нет, я ничего не покупала у незнакомцев, как и другие, о ком я слышала.

– Что за другие?

Она подняла на него глаза.

– Другие заболевшие волчьей хворью. Рюген, у ворот снова проверяют людей, сколько времени ты провёл в кровавом тумане?!

Он слышал об этом, но чего только люди не болтают. К тому же его это никогда не касалось.

– Я думал, волчья хворь… Ну, не знаю, выдумана. Что это лишь предлог для охоты за подстрекателями и преступниками. За бедняками. За теми, кто незаконно ездит. Я думал…

Она подняла верхнюю губу и обнажила клык, который начал кровоточить у корня.

– Это похоже на политику?

Он в ужасе отвернулся.

– И что ты будешь делать?

– А сам как думаешь? Уберусь отсюда, пока мне на хвост не сел красный охотник, не обескровил меня и я не умерла.

Её страх был таким же диким и неприкрытым, как и его собственный. Пугающее зеркальное отражение. Рюген подумывал, не признаться ли ей, что сам находится в такой же ситуации. Это, безусловно, утешило бы её, но риск был слишком велик. Что если она не сможет удержать язык за зубами? Или не захочет, чтобы они держались вместе? Заставит ли она его находиться рядом с ней до тех пор, пока не превратится в бешеного зверя? Ну уж нет. Алетта никогда не обладала такой же силой воли, как он, она потеряна. Он не может погибнуть вместе с ней.

Всё, что ему нужно, это место для сна, и завтра он со всем разберётся.

Он взял её за руку и снова притянул к себе.

– Всё уладится, Алетта. Не бойся. Я останусь на ночь и могу пожить здесь, пока тебя не будет. Посторожить, пока ты не вернёшься. Всё разрешится.

Алетта вырвалась и принялась толкать его к двери. Он сопротивлялся и даже смог запустить руку в сумку на стене так, что она не заметила. Кошель Рюген засунул в карман. Потом он сдался и позволил ей выпихнуть себя за порог. Он не думал, что в ней столько силы: он чуть не скатился вниз по лестнице.

– Отправляйся в Друкну, Рюген!

Дверь снова захлопнулась. Он стоял и таращился на неё. Она казалась безнадёжно прочной, и чувство усиливалось тем фактом, что эта дверь оказалась последней в длинном ряду захлопнувшихся перед ним дверей. Неужели мир всегда был таким? Неужели люди всегда думают только о себе?

Рюген не спеша спустился по лестнице и с неохотой вышел на заснеженную улицу. Проверил содержимое кошеля Алетты и обнаружил в нём три жалкие руны. Хватит на хороший праздник и только. Горько сознавать, что этот город набит деньгами, в отличие от его карманов. Как бы и ему заполучить кусочек изобилия?

«У Нафраима…»

Если вардари существуют, то он один из них. Рюген вздрогнул. Мысли о них никогда ему не нравились. Гаула его знает, что правда, а что вымысел, но одно можно сказать наверняка: не только торговля влекла людей изо всех уголков мира в Наклав. Ходили слухи, что в его тёмных закоулках скрывается что-то неприятное. Слухи о людях, которые не стареют. Но сколько из тех, кто приезжает сюда, действительно верят в существование долговечных?

А из тех, кто верит, сколько приезжают сюда в надежде стать одним из них?

Как кто-то может хотеть прожить хоть один лишний день в этой юдоли печали?

Кто это сказал? Кто-то из тех, с кем он пил… Точно, тот сторож, которого выгнали с работы. Все знают, говорил он, что самые закоренелые преступники работают вместе. Можно поймать гада, торгующего волчьей кровью в кабаке, можно поймать его шефа, можно поймать шефа его шефа, но рано или поздно кто-нибудь остановит эту цепочку. Где-то там, наверху, есть люди, которых никто не видит, не слышит и не трогает. Люди, к которым нельзя безнаказанно подобраться. Он тогда радовался, тот сторож, что его всего лишь выгнали, а не отправили прямиком в Друкну. После этого он всего себя заблевал.

В ту ночь Рюгена одолевали разные мысли. Нафраим поручил ему одну работу, а он всё испортил. Это случилось больше года назад. Интересно, ему повезло, что его не повесили, или это лишь вопрос времени? Возможно, он подписал себе смертный приговор, когда сбежал, не признав своей ошибки? Нафраим – могущественный человек, но если он один из них…

Рюген огляделся и внезапно понял, насколько одинок. Валил снег. Рюген спрятался от него под лестницей узкого арочного перехода. Холод пронизывал его до костей, ноги промокли, а зубная боль стала невыносимой.

Неужели всё вот так и закончится? Неужели он замёрзнет насмерть и превратится в камень? Смешается ли его кровь с кровью волка и кровью простых преступников и потечёт ли в канаву под кругом Наклы, чтобы другие продолжали путешествовать и наслаждаться жизнью?

Рюген прислонился лбом к стене, ударил рукой по камню и застонал. Это не он. Он не бедняк-дурачок с плотов. Не лоботряс. Он любит праздники, но не блюёт на себя. Он не боится могущественных людей, он должен быть одним из них. Улица – не его дом, его дом среди тех, у кого есть всё.

К тому же он не был рабом крови, он употреблял очень мало. И редко. Он принимал кровавые жемчужины ради наслаждения. Они ведь прекрасны. Он никогда не употреблял столько, чтобы появилась опасность заболеть волчьей хворью. Он не принадлежал к числу идиотов, которые считали, что волчья кровь подарит им вечную жизнь. Это никогда не было его целью.

Но он никогда раньше не умирал.

Очевидец

– Знаете, как жители Фимле называют крепость Наклаборг?

Королева потянулась за чайником. Увидев её движение, слуга бросился от двери к столу, но она остановила его почти незаметным жестом и наполнила обе чашки. Нафраим забеспокоился: посчитал, что она желает поговорить с ним с глазу на глаз.

– Они называют её самым страшным замком в мире! – Она обвела рукой зал, как будто хотела подчеркнуть абсурдность такого мнения.

Нафраим не решился рассказать ей, что все называли Наклаборг самым страшным замком в мире, включая жителей Наклава.

– Они видели её только снаружи, ваше величество.

Она огляделась по сторонам с недовольством, которого зал не заслуживал. По меркам Наклаборга зал был уютным, в его великолепной отделке господствовал синий цвет. Свод цвета моря покоился на бледно-голубых балках, сходившихся посередине зала. Тех, кто находился в зале, будто поймали и засунули в синий колокол.

Нафраим беспокойно зашевелился. От потрескивания дров в камине у него возникало неприятное ощущение, что за спиной разгорается пожар.

– Кто сказал вам такое, ваше величество?

– Король Марген. Я на днях вернулась из Скауга.

– Скаугенцы называют Наклаборг точно так же, но, возможно, об этом король Марген не упомянул?

Она улыбнулась.

– Вы считаете, мы можем сделать вывод, что архитектуру используют в политических играх?

– Ваше величество, Тервия триста лет назад обрела независимость из-за расшитой подушки.

Королева заразительно рассмеялась. Душевная женщина, такая мягкая, что её невозможно сломать. Нафраим на протяжении столетий наблюдал, как приходят и уходят регенты, и поймал себя на искренней надежде на то, что королева Дрёфна будет править долго. Но для этого он, разумеется, должен держать дистанцию, а королева усложняла ему задачу больше, чем он хотел признать.

– Хуже всего то, что он ставит меня в затруднительное положение, – расстроенно сказала она. – Если я начну ремонт, он решит, что я делаю это ради него, что он обидел меня, не так ли? Так что сейчас я ничего не могу поделать с этим чёрным колоссом!

– Можете пригласить его на экскурсию, ваше величество. Покажите ему этот «чёрный колосс» и объясните, что народ – это история, а здесь она написана на каждом камне.

Дрёфна растянула губы в смущённой улыбке.

– Думаю, сначала мне самой надо сходить на такую экскурсию.

Нафраим удивил сам себя, рассмеявшись.

– Скромность к лицу вашему величеству, но это нагромождение камней на протяжении тысячелетий побывало всем, начиная от маяка и заканчивая крепостью. Никто не знает всей его истории.

Королева отпила чаю, разглядывая Нафраима поверх кромки чашки. Нафраим ругал себя за то, что так легко сбил её с пути. Вопрос о его возрасте уже не за горами, а после этого вопроса обычно наступало время перемен. Новая роль, новая история, новые подкупы. В худшем случае за всё это придётся расплачиваться жизнями. Мир уже не такой, как прежде, сейчас вряд ли найдётся хоть что-то не зафиксированное. Раньше наследовать самому себе было легко. Сейчас это стало утомительным и рискованным процессом. Он должен вернуть Дрёфну к теме, на которую та хотела поговорить.

– Я унаследовал множество книг, ваше величество, но о хвори я знаю больше, чем об истории Наклава. Я так понимаю, что именно поэтому я здесь?

Королева отставила чашку и посмотрела на него.

– Клеменс не доверяет вам, вы знаете?

– Он умный человек.

– Хотите сказать, он прав?

– Я хочу сказать, что, если бы глава Стражи врат доверял всем подряд, это было бы не умно.

Дрёфна хмыкнула.

– Он сказал то же самое. Но ещё он говорит, что вы – выдающийся учёный и мы должны благодарить вас за то, что врата до сих пор работают.

– Он не скупится на комплименты, ваше величество.

– Ещё он говорит, что вы контролируете хворь. Вы правда её контролируете, Нафраим?

– Если бы так, это было бы чудом, ваше величество. У волчьей хвори много имён в разных странах, она мучила людей во все времена. Мы можем только уживаться с ней.

– Мы можем уживаться с ней, если у нас будет три случая заражения в год, но три случая в месяц? Подумайте о последствиях! Больные волчьей хворью, несчастные жертвы жестоких нападений, родственники… Что я должна сказать на заседании государственного совета? Что мы можем только уживаться с этой хворью? – королева поправила тяжёлую юбку такого же синего цвета, что и зал. – Я надеялась, вы дадите мне лучший ответ, чем Клеменс.

Нафраим сделал глоток чая, взвешивая в голове слова.

– Клеменс прав. До той степени, до какой это возможно, Стража врат контролирует ситуацию. Это не чума. Она не передаётся от человека к человеку, хотя люди об этом с лёгкостью забывают, когда наблюдается такое… увеличение числа заболевших. Клеменс практичный человек, он называет вещи своими именами, в отличие от каких-нибудь политиков. Но, если вы спрашиваете меня, что вам следует сказать государственному совету, это совершенно иное дело.

– Вот как?

– Ваше величество, я бы сказал, что последние случаи, очевидно, вызваны одной и той же поставкой, которая пришла окольными путями. Вполне можно предположить, что браконьеры завалили волка или что неверный слуга украл мех с кровью. Её даже могли привезти сюда из других стран, минуя все досмотры. Возможностей много. Скорее всего, кровь уже давно продали и употребили, так что наихудшие последствия уже проявились. Если же почтенные мужи и дамы из государственного совета не успокоятся, вы можете предложить истребить волков.

– Истребить волков? Вы с ума сошли? Неужели я предложу меру, которая убьёт каменные врата? Это приведёт к экономическому и политическому коллапсу во всей Шлокне!

Нафраим улыбнулся.

– Вот именно, ваше величество.

В её взгляде проступило понимание.

– Ааа. Государственный совет отреагирует в точности как я. И будет вынужден признать, что последствия приёма волчьей крови…

– Это то, с чем мы должны уживаться, всё верно, ваше величество. Но это, разумеется, не означает, что мы не сделаем всё возможное, чтобы заткнуть дыры. Страже врат будет трудно признать, что кровь поступает окольными путями, и совсем недавно начали обсуждать наказания за… ваше величество?

Внимание королевы отвлёк вбежавший большеглазый мальчишка. Он был в зимней одежде и походил на пушистого тюленёнка.

– Мама! Иди посмотри! Эта штуковина в круге зашевелилась! – сын тянул королеву за ногу.

– О чём ты говоришь, Эльяс?

– Круг Наклы! Железный перекрёсток между камнями ожил! Только что!

Взгляд принца бегал между собеседниками, пока он подыскивал слова.

Брат королевы с женой тоже быстрыми шагами вошли в зал, за ними следовало полдвора, все в одинаковом возбуждении.

Нафраим осторожно поднялся, чтобы никто не заметил, как у него внезапно подкосились ноги.

Камеристка помогла королеве надеть белое зимнее пальто, одновременно объясняя:

– Он хочет сказать: Очевидец, ваше величество. Старая ярко-зелёная башня в центре каменного круга. Говорят, она пробудилась к жизни! Сани будут поданы немедленно, ваше величество.

Королева рассмеялась и посмотрела на Нафраима.

– Вот это да… Недопонимание года, как вы считаете? Поедемте посмотрим, Нафраим.

Нафраим попытался улыбнуться.

Она права. Это недопонимание. Наверняка.

Он вышел вместе со всеми на крепостную площадь, где бурлила жизнь. Придворные, слуги, дети, лошади и собаки, все вперемешку, все готовы отправиться к мосту Богов. Наклаборг по праву можно назвать страшной крепостью, но вот мост Богов был одним из чудес света. Широкий канал, проложенный по верху старых стен, окружающих весь Королевский холм, был наполнен водой и почти весь год его покрывал лёд. От крепостной площади мост изгибом уходил в сторону Языка, он сверкал, как северное сияние, и высоко вздымался над городом на гигантских столбах, которые терялись среди домов.

Слуги помогли членам королевской семьи забраться в сани. Кони били копытами об лёд и выдували из ноздрей клубы пара. Нафраим уже давно не чувствовал себя таким чужим среди них. Для них это всего лишь интересная новость, для него же – конец света.

– Поехали, Нафраим! Мы поедем на самый край, оттуда хорошо виден круг.

– Спасибо за приглашение, ваше величество, но…

Королева взмахнула рукой.

– Ах, ну да. Вы конечно же должны спуститься и всё рассмотреть. Скажите Клеменсу, что я с нетерпением буду ждать доклада, и увидимся позже.

Сани заскользили и плугом прорезали слой свежего снега.

Нет, ваше величество. Мы уже и так слишком часто виделись.

Нафраим спешно вышел в ворота, спустился вниз по ближайшей из множества лестниц, спускающихся в город со старой стены. Несколько раз он чуть не упал, но его влёк вперёд чистый ужас. Он знал, что ничего не сможет сделать, если всё окажется так, как он думает.

Конечно, всё так. Я уже давно знаю это, правда ведь?

В глубине души он знал это уже несколько лет. Беспокойство Нафраим заглушал работой, передвигая то одну, то другую фишку – просто на всякий случай.

Он пробирался сквозь толпу людей, которые ещё не слышали новость. Они шли так, словно впереди у них было всё время мира. На дверях магазинов звенели колокольчики, покупатели охотились за редчайшими товарами, чтобы потом хвастаться ими дома, и совершенно не догадывались, что ничто уже не будет как прежде.

Стена вокруг круга Наклы вздымалась в конце улицы, по которой новость уже успела распространиться. Люди толпились у ворот, стража держала оборону. Значит, они закрыли врата для изучения феномена. Наверное, первые исследователи уже внутри: историки, учёные, механики – все люди науки, способные передвигаться. Мужчина, который забыл надеть шапку и варежки, отчаянно ругался со стражей и махал руками в сторону университета, и в конце концов его пропустили. Толпа испустила общий стон зависти.

Нафраиму надо выбрать другой путь. Он обошёл огромную стену по улице. Ему приходилось поднимать глаза, чтобы не потерять её из вида, потому что самые дорогие магазины города плотно лепились к ней. Так было не всегда, и Нафраим долго тормозил это развитие, но постепенно ему открылись преимущества происходящего. Никто не заметит дверь в городе, переполненном дверьми.

Нафраим остановился у входа – у простой дубовой двери между двумя магазинами, торгующими старинными картами, ракушками, окаменелыми яйцами и какими-то ужасными штуками в стеклянных горшках. Теоретически дубовая дверь могла принадлежать любому из них, но не принадлежала ни одному.

Он отыскал ключи и открыл замок. За дверью оказался узкий коридор, ведущий прямо к железной двери в стене, окружающей каменный круг. Петли скрипнули, как будто жаловалась, что ими давно никто не пользовался. Внутри стены оказалось прохладнее, здесь стояла плотная темнота, насколько она могла быть плотной для его глаз. Нафраим теперь никогда не погружался в полный мрак, он всегда различал оттенки серого.

Нафраим нашёл лестницу и стал подниматься. Крики взбудораженной толпы едва слышались сквозь толстую стену. Беспокойство нарастало с каждым шагом. Он без остановок дошёл до самого верха, отпер дверь и вышел на узкий балкон, который опоясывал стену с внутренней стороны под самым деревянным куполом.

Нафраим подошёл к деревянным перилам и посмотрел на круг Наклы.

Это правда.

Круглая площадь под ним бурлила. Когда-то это место было мирным, благословенным, насколько это возможно в Шлокне, но теперь оно превратилось в базар. На уровне земли крытые галереи вдоль всей стены перестроили в магазины, хотя арендная плата здесь была необычайно высока. Работники магазинов и чайных домов вывалились на улицу, чтобы поглазеть. Они стекались к каменному кругу в центре, который образовывали шестнадцать высоких глыб из массивного чёрного камня. Они были составлены парами. Восемь пар. Восемь врат. Пульсирующее сердце Наклава.

Ни в одном другом городе не было большего количества каменных врат, и, как следствие, большего богатства. Врата являлись источником власти, денег, знаний и дипломатии. Нафраим наблюдал развитие почти семь сотен лет и понимал, как они важны по своей сути.

Его никогда не переставало удивлять, насколько обыденно люди воспринимают врата, совсем не понимая их. Несмотря на то что как научные, так и религиозные объяснения были притянуты за уши и жидковаты, врата больше не казались чудом. Окаменелые птичьи яйца и винные бокалы из панцирей жучков – на это люди смотрели с открытыми ртами. Шкатулки, в которые можно положить деньги и получить предсказание из рук механической куклы, являлись, безусловно, большей загадкой, чем перемещения между городами мира за считаные мгновения.

А вот сейчас они удивлялись.

Люди боролись за места, с которых хоть что-то можно разглядеть, а стражи врат сдерживали их. В середине каменного круга стоял предмет, который люди принимали за декоративный элемент: колонна, старая, как Гаула. Формально её называли Очевидец, но у неё было много имён. Проводник, волчьи стены, Водяная башня, перекрёсток дьявола…

Несмотря на все названия, никто из стоявших внизу не был уверен в назначении этой колонны. Единственное, в чём все были уверены, – она простоит там ещё целую вечность, неизменная, как и окружавшие её камни. Так было до сего дня.

Нафраим облокотился о перила. Он с болью осознавал, что он – единственный, кто в каждом движении видит конец всего.

Отсюда, сверху, колонна была похожа на трёхгранный меч, выросший из земли. Три мощные стены, встретившиеся в центре. Железный перекрёсток, как назвал его юный принц. Это не железо, это медь, которая позеленела за столетия и теперь, казалось, светилась призрачным сине-зелёным светом, таким типичным для Наклава.

Трое животных венчали колонну. Они стояли на краю каждой из стен. Ворон, волк и олень. Шеи их были изогнуты, как будто они вглядывались в толпящихся внизу людей.

Стены больше трех человеческих ростов в высоту были похожи на внутренность часов. Огромное механическое чудо. Диски, кольца, колёсики на одной из стен начали вращаться во все стороны с разной скоростью сами по себе. Острые края деталей скрипели, сметая столетнюю ржавчину.

Самые внимательные зеваки заметили, что у ворона в клюве не хватало шара, большого, как голова; хотя, если бы он был головой, люди забеспокоились бы ещё больше. Шар упал в жёлоб на внутренней стороне стены и запустил механизм, что со временем и обнаружат учёные.

Нафраим испытал определённое облегчение от того, что шар выпал из клюва ворона. У волка и оленя ярко-зелёные медные шары по-прежнему находились в пастях.

Надежда ещё есть.

Эксперты бегали вокруг Очевидца, производили измерения, делали зарисовки и спорили о том, что видят. Кто-то изучал выгравированные на дисках знаки: фазы луны, времена года, изображения звёзд, дней и богов, всё на нурском. Этот рунический язык был мёртвым, но о толкованиях учёные скоро договорятся, им помогут книги. Если городской совет согласится пожертвовать им доходы от перемещений, хорошо одетые эксперты готовы будут работать долго. Отсюда, сверху, люди казались зайцами. Простая добыча, снующая под гораздо более крупными зверями, которые застыли на Очевидце.

Владельцы магазинов на площади начали беспокоиться. Они разговаривали со стражами ворот: наверное, интересовались, как долго ворота будут закрыты. Вряд ли долго. Больше всего жители Наклава не любили терять деньги, поэтому Нафраим полагал, что каменные врата откроют через несколько часов.

Их не всегда открывали вот так запросто. Когда-то давно это делали с примитивными ритуалами, во время которых приносили в жертву волков и мазали их кровью камни. В те времена считалось, что только кровоточащие камни пропустят сквозь себя людей. Теперь под землёй проложены трубы, подводящие кровь к цоколям камней. Они были скрыты от чувствительных путешественников под декоративными решётками, как обычная канализация. Врата открывали каждое утро и закрывали каждый вечер при помощи простого инструмента – рычага в помещениях Стражи врат.

Мир был не таким, как прежде. Но, к счастью, он ещё не готов к гибели.

Нафраим знал, что впереди его ждёт много работы. Ему необходимо вновь приблизить к себе Лагалуну. Чтицы крови больше не могут держать всё под контролем, это небезопасно. Он сделал глубокий вдох, напомнил себе, что всё могло быть хуже, и направился к двери. Услышал глухой удар. Потом ещё один. Звук трения пробудившихся колёсиков смешивался с громкими криками. Он вернулся к перилам и посмотрел вниз.

Все три стены Очевидца пришли в движение.

Трёх шаров не хватало. Пасти ворона, волка и оленя были пусты. Зрелище вгрызалось в его сердце, заставляя его биться быстрее. Пасти зверей были широко разинуты. Они как будто ужасались того, что он совершил. Они порицали его. Природа порицала его, извлекая на свет воспоминания о старинном грехе, и ему казалось, он совершил его вчера.

Нафраим поднял глаза на деревянный купол. В середине купола был глаз, отверстие в небо. В него залетали снежинки, кружились и опускались на Очевидца. Руку начало ломить, как у старика. Внизу на площади царил хаос. Никто из собравшихся никогда не видел стены в движении. Только он. Он был там, когда они остановились почти шестьсот лет назад. Он раньше видел вращение этих дисков. Тогда они крутились всё медленнее и медленнее, пока наконец совсем не замерли. Зимы приходили и уходили, и в конце концов все забыли, что они когда-то двигались.

Поток вернулся.

Он догадывался. Чувствовал. Давным-давно увидел проросшее зелёное доказательство. Теперь все могли убедиться. Все, кто знал или вообще слышал о Потоке. Никто из смертных, собравшихся внизу на площади, наверняка ничего не знал. А вот долговечные… Они знали. Скоро начнутся спекуляции, паника, обвинения, конфликты.

Война.

Нафраим терпеть не мог войн. Выяснение отношений между людьми невыносимо, но ещё невыносимее война между вардари. А ещё эта волчья хворь – боги знают, что она означает для пьющих кровь. Слова королевы шёпотом пронеслись в его сознании.

Вы контролируете её, Нафраим?

Он солгал ей.

Нафраим вошёл в стену, запер за собой железную дверь и прислонился к ней. Спина ощутила холод, который кусал его сквозь пальто, сквозь кожу. Он стоял в темноте с закрытыми глазами. Здесь пахло затхлостью. Смертью.

Его время вышло.

Многие долговечные не ценили время, но он всегда отсчитывал его. Всегда осознавал, какой это подарок – иметь неограниченное количество времени. Он понимал это, потому что ненавидел спешку. Ненавидел необходимость действовать быстро. Быстро зачастую означало неумно, но скоро вардари соберутся, и у них возникнут вопросы. Несогласие расколет их. Он должен прояснить своё положение, понять, чем он готов пожертвовать. Кем он готов пожертвовать.

Грудь его покалывали иголки холода, как будто он заболевал. Он не сразу определил это ощущение как страх. Дикий и удушающий. Всепоглощающий. Таким он его и помнил.

Долговечный

Как бы Юва ни ёрзала, стул не становился более удобным. Казалось, другие гости не испытывали таких же проблем, но это были люди, которые много времени проводят в чайных домах. Они хорошо одевались и разговаривали, немного наклоняясь вперёд. Они много смеялись и излучали беззаботность, которую она никогда не испытывала.

Они также были из тех, у кого имеются деньги на визиты к дорогим чтицам крови, и от мысли, что её узнают, Юве делалось нехорошо. Она повернулась ко всем спиной, насколько это было возможно, и напомнила себе, почему она здесь. Не только потому, что Эстер платит, но и потому, что речь идёт о круге Наклы. Здесь пользуются волчьей кровью, и, возможно, отсюда её воруют.

Охотничья гильдия никогда не нарушает свои правила, кровь всегда сдают у моста, и всё же… Раздражающее чувство ответственности грызло её. Она – часть проблемы.

Подойти к камням стоило пятьдесят скаров, даже если ты не собирался переместиться с их помощью, так что сейчас подходящий шанс что-нибудь разнюхать.

Если они когда-нибудь закончат пировать…

Круглый стол перед Ювой ломился от золотистых чайных пирожных, крема морозной ягоды и сладких овсяных хлопьев – это была неприкрытая попытка извиниться за визит Сольде на Шкурный двор.

Каждый раз, ставя кружку на стол, Юва боялась, как бы что-нибудь не вывалилось из тарелок. Но Эстер продолжала заказывать, очевидно, намереваясь превратить жизнь хозяина заведения в испытание, потому что он пытался найти хоть одно опустевшее блюдо, чтобы заменить его на полное.

А не так ли кровь попадает на чёрный рынок? От какого-нибудь хозяина или хозяйки? Или от кого-то другого, кто ведёт здесь дела? Снимать помещение в этом месте недёшево – возможно, кто-то отчаянно пытается увеличить свой заработок?

Отчаявшиеся настолько, что готовы заражать волчьей хворью?

– Удивительно, просто мистика какая-то, – сказала Эстер, вытянув шею в сторону окна; оно будто было сделано из бутылочных донышек.

Мысли Ювы были в другом месте, поэтому она не сразу поняла, что Эстер говорит об Очевидце. Календарь, или часы, или чем он там был. Очевидец стоял прямо в середине каменного круга, и вот он заработал. Весь город судачил об этом. Она бы наверняка сама обсуждала эту новость, но её голова была забита мамой, Сольде, наследством и кровавыми жемчужинами.

Её кружку с кислым пивом заменили на полную, хотя на дне оставалось ещё немного. Она поблагодарила и честно попыталась улыбнуться, а потом сделала большой глоток, чтобы затопить расстройство.

Эстер склонилась к ней над столом, мгновенно подвергнув чайник опасности.

– Как думаешь, отчего это происходит?

Юва посмотрела на каменный круг, который располагался в середине площади. В центре круга стоял Очевидец. Люди говорили, его стены похожи на трёхгранный меч, но ей всегда казалось, что они похожи на раскрытые книги. Три механические книги из ярко-зелёной меди, сплавленные в одну башню, стояли корешками друг к другу.

На каждой стене возвышалась статуя животного, и все они разинули пасти, глядя в никуда. Шары, которые всегда находились у них в пастях, теперь лежали в стенах – так она слышала. Они стали частью машинерии крутящихся дисков, которые никогда раньше не двигались.

Никто понятия не имел, почему шары выпали или как заработали часы в стенах, но многие чтицы крови, естественно, заявили, что предвидели это событие.

На площади находились и кое-какие приезжие. Они казались более заторможенными, чем обычно, потому что глазели на крутящиеся диски и тикающие колёсики. Даже те, кто, судя по всему, раньше не встречался друг с другом, обменивались репликами насчёт этого феномена, после чего сдавали свои удостоверения путешественников стражам врат, проходили между камнями и исчезали. Другие люди возникали между камнями и замирали, увидев диковинное зрелище, а потом идущие следом подталкивали их вперёд, чтобы те не заслоняли дорогу.

– Наверное, всё дело в крови, – ответила Эстер на собственный вопрос.

Юва поняла, о чём она думает, но смысла в этом не было.

– Нет, скорее всего, тут что-то новое. Волчью кровь всегда использовали для открытия врат, но стены раньше не двигались. Может, что-то появилось там, между ними.

– Между чем?

– Между камнями.

– Между камнями совершенно ничего нет. И не говори мне, что ты никогда ими не пользовалась, хорошо? Святая Юль, мы должны отправиться в путь при первой возможности! – воскликнула Эстер и швырнула на стол льняную салфетку.

Юва огляделась по сторонам, но на них никто не обращал внимания.

– Да, я пользовалась ими. Мы с мамой путешествовали в Хайену и в Крекнаборк. Но это было давно. Она предпочитает путешествовать в одиночестве или с двумя другими спутницами.

– Кто эти другие?

Юва понизила голос.

– Огни и Маруска из Ведовской гильдии… Ты ведь знаешь чтиц крови? Они каждый год отправляются в Крекнаборк втроём.

Юва помнила эти путешествия как мгновения чёрной пустоты, от которой ей становилось нехорошо. Когда она была маленькой, ей не позволялось взять с собой даже сумку.

– Ну что-то между камнями есть, – продолжала она. – Иначе не было бы правил, предписывающих, что можно брать с собой. Не больше того, что можешь нести сам, и не слишком тяжёлое, потому что иначе может затянуть сквозняком. И те вещи, которые люди теряют или не могут удержать… куда они деваются? Купцы постоянно теряют что-нибудь, и оно должно где-то появиться. Так что между камнями что-то есть.

Эстер опустила руку на трость, прислонённую к столу, посмотрела на неё, улыбнулась, как всегда, поджав губы.

– Ты не любишь загадки, да?

Юва отпила ещё один глоток. Кислое пиво придавало ей уверенности и избавляло от страха, что сердце начнёт колотиться, как дома. Но это зависело прежде всего от того, в чьей компании находишься. С Эстер было хорошо. Старые люди дарили ей ощущение покоя, ощущение, что всё будет продолжаться, что сердце её не остановится.

– Я люблю загадки, – ответила она. – Но я не люблю ту ложь, которую люди сочиняют до того, как они будут разгаданы.

Эстер поглаживала набалдашник трости пальцами, которые были унизаны кольцами.

– Ты не слишком благосклонна к ним, дитя моё.

– К кому? – спросила Юва, хотя сомнений в том, о ком она говорит, не было.

– К твоей матери. И к остальным членам Ведовской гильдии. Но даже то, что болтают люди, может сослужить хорошую службу.

Юва чуть было не фыркнула.

– Хорошую? Стоило мне произнести слово «ложь», как ты сразу подумала о Ведовской гильдии; что хорошего из этого может получиться?

Эстер подняла руку и показала, что хочет рассчитаться.

– Знаешь, я вижу в тебе себя, Юва. Ты молодая женщина, и ты охотница на волков. Я старая женщина, и я торговка. Мы следовали зову своих сердец, и никто нас не остановил.

– А почему нас надо было останавливать?

Хозяин подошёл к их столу и положил на него табличку, где изящным почерком было записано всё, что они съели и выпили. Увидев сумму, Юва подавилась пивом. Уже три года она не жила под именем Саннсэйр и уже забыла, что такое расточительность.

Эстер положила горсть монет на табличку и посмотрела на Юву влажными глазами.

– Они остановили бы тебя, если бы смогли. И меня тоже. Святая Юль, они очень старались. Но страх перед чтицами крови – это страх перед женщинами. Власть Ведовской гильдии дала нам свободу. Если бы не они, то у нас был бы король, а не королева.

Юва хотела спросить, чего стоит свобода, порождённая страхом, но потом вспомнила слухи о том, что Эстер убила своего мужа, и прикусила язык.

Эстер встала, практически не опираясь на трость, Юва забросила мешок за спину, и они вместе вышли на площадь. Было что-то завораживающее в зрелище, представшем перед их глазами. Звуки, с которыми двигался механизм, изумление путешественников. У Ювы мурашки побежали по коже. Кое-кто считал, что это признак конца времён, но в Наклаве признаки конца времён были лишь очередной достопримечательностью.

Чтобы приблизиться к камням, нужно было иметь удостоверение путешественника, поэтому им пришлось довольствоваться тем, что они обошли вокруг площади на большом расстоянии от камней. Юва воспользовалась возможностью поискать слабые места в охране. Их оказалось немного.

Круг Наклы был неприступной крепостью. В тёмном кольце стены имелось трое ворот, которые выходили на разные стороны. Металлические двери, закрывавшие ворота, вполне могли претендовать на звание самых больших в мире. Использовать их по назначению было невозможно, поэтому в них прорезали двери поменьше для ежедневного прохода. Они хорошо охранялись.

Трёхэтажную стену опоясывали галереи. Полукруглые отверстия сделали позже, это было заметно по маленьким аккуратным кирпичам. Только верхний этаж сохранился с прежних времён нетронутым. Его пронизывали узкие бойницы. Они были направлены внутрь, на каменный круг, и это всегда казалось Юве забавным. Как будто путешественники однажды представляли собой угрозу.

Крыше было всего лет двести-триста. От величины купола захватывало дух, его конструкция намного превосходила строительные способности людей тех времён, когда воздвигли стену. Деревянный купол состоял из тысяч бороздок и был похож на нижнюю часть золотистого ядовитого гриба. Отверстие в центре усиливало это впечатление: казалось, кто-то вырвал ножку гриба, чтобы запустить внутрь неяркий дневной свет. Так что перелезть через стену тоже было невозможно.

В любом случае Стража врат охраняла круг как снаружи, так и внутри. Кроме того, у каждой пары камней стоял дополнительный охранник. Восемь стражей, и это только там.

По спрятанным под землёй трубам кровь текла прямо к камням. Возможно, до неё можно добраться, если вскрыть одну из труб, но как это сделать в таком оживлённом месте? Скорее всего, это невозможно. Но где-то должно иметься слабое звено, например продажный служащий Стражи врат.

Кто-то добывает волчью кровь для вардари, а они перепродают её людям вроде матери и не думают о том, что всё это может вызвать волчью хворь.

Волки. Повсюду волки.

Взгляд Ювы привлекла фигура волка на вершине Очевидца. Он казался таким живым в столбе падающего из купола света. Зверь выгнул спину, шерсть вздыбилась, и он исподлобья взирал на проходящих сквозь камни людей.

Почему вы ожили? Почему сейчас?

Она вспомнила волка из леса, пенную пасть над своим лицом, и отвела взгляд. Здесь не место для учащённого сердцебиения.

Эстер сдала у ворот гостевой пропуск, и женщины разошлись в разные стороны. Юве больше всего хотелось отправиться прямо на Шкурный двор, но она пошла в сторону Фонарного переулка. Три стакана кислого пива придали ей оптимизма. Всё, что ей нужно, лежало в заплечном мешке, и одну ночь можно вытерпеть, чтобы выслушать всё, что мама хочет ей сказать.

Настроение ухудшилось, как только она зашла в дом. Место, где она выросла, не было похоже на другие. Дом казался живым. Воспоминания сидели в стенах и дышали. Чувствовали. Выжидали. Чёрный зал был похож на вход в Друкну. Здесь лежало её личное царство смерти, где все её желания подавлялись, а всё, что она презирала, поощрялось. Ложь, неуверенность, стыд. И страх…

Кошмары, потные руки и учащённое сердцебиение – всё это сопровождало её с семи лет. За последние дни Юва выпила больше клыкарышника, чем обычно за месяц, потому что она знала, что должна вернуться сюда. Клыкарышник успокаивал сердце, но не мог изменить прошлое.

Юва заглянула в слуховое окошко, ведущее в приёмную. Там сидели двое, мужчина и женщина. Дверь в комнату чтения крови была закрыта. Хорошо: по крайней мере Сольде занята.

В камине под чёрной лестницей горел огонь, открытые галереи по обе стороны вытяжной трубы вели в библиотеку. Там Юва всегда чувствовала себя в большей безопасности, чем где бы то ни было. Книги были наполнены судьбами, некоторые – хуже чем у неё, другие – лучше, и в них всегда можно было найти утешение после истерических приступов и вспышек маминых фантазий.

Юва зашла в вытянутое помещение, где книги заполняли обе длинные стены от пола до потолка. Выступающие части тёмных полок складывались в небольшие кабинки, где она любила прятаться. Они выходили на море, как ют корабля.

Дрова из мёртвых деревьев пылали в открытом очаге посреди комнаты. У очага стояли кожаные диваны, пара стульев и лакированный барный шкаф. На спинке стула аккуратно висело незнакомое пальто из грубого сукна, в остальном же всё было как всегда.

Даже идиотская машина судьбы – на месте. Она стояла у трубы между дверными проёмами. По форме машина напоминала шкаф и была на голову выше Ювы. Нижнюю часть машины украшали руны: пустые слова, которые можно купить на любом рынке, где продаются так называемые мистические предметы. Верхняя часть представляла собой стеклянную клетку, в которой было заключено чучело ворона, местами плохо набитое. Большое, чёрное, изъеденное молью. Глаза слегка выпучились, и все слуги были уверены, что птица следит за ними взглядом; и, конечно, Лагалуна пальцем не пошевелила, чтобы развеять это заблуждение.

На передней части машины имелся приёмник для монет, и за десять скаров птица двигалась и переворачивала чашу с руническими кубиками. Дешёвое предсказание общего характера в доме одной из самых дорогих чтиц крови в городе. Ирония судьбы в буквальном смысле. Лагалуна обожала машину, потому что воображала себе, что между тем, что делает она, и тем, что делает птица, есть разница. Юва не любила машину, потому что знала, что разницы нет. Но птица требовала платы не большей, чем цена буханки хлеба. Сколько Лагалуна сейчас берёт за свою работу, Юва даже не знала.

Юва услышала, как хлопнула дверь, и голоса из коридора разлетелись по библиотеке. Мама и какой-то мужчина. Юва поняла, что раньше уже слышала его голос.

Это он!

Осознание волной страха прокатилось по её телу. Беспокойное сердце забилось неравномерно и стало подскакивать в груди. Воображаемое ощущение, что она контролирует ситуацию, бесследно исчезло.

Нафраим! Долговечный!

Вардари в доме… Гады, которые давали маме кровавые жемчужины и наверняка жировали, потому что снабжали ими весь город, не думая о волчьей хвори.

Юва рефлекторно спряталась за вороньим шкафом, как будто снова стала ребёнком. Заплечный мешок впечатался в трубу.

– …не важно, как долго, это не меняет неоспоримого факта, что мы приближаемся к концу, Лагалуна, – голос был напряжённым, опасно сдержанным.

– Решаю не я – на самом деле нас несколько.

Мама. Её слова были более уверенными, чем голос.

– Как ты сам думаешь, что они скажут, Нафраим? Это у нас в крови, мы занимались этим всю жизнь!

– По моей милости. Волк наш, и всегда был нашим.

Голоса приближались, собеседники шли по коридору к залу.

– У нас нет никаких гарантий. Мы должны нарушить традиции и разорвать пакт, просто поверив твоему слову? Взгляни на это с нашей точки зрения. Насколько мы знаем, ты мог организовать переворот. Другим долговечным известно, что ты здесь?

Юва широко открыла глаза. Это не просто смелый вопрос, это опасное обвинение. Тишина стала настолько плотной, что Юве стало трудно дышать. Друкна их побери, они услышат биение её сердца. Должно быть, оно разносится до самого Наара!

– Как грубо! Ты в любом случае должна дать ответ. Да или нет, Лагалуна?

Снова наступила тишина. Звук вдыхаемого воздуха – Лагалуна затянулась сигарой.

– Нет.

Юва прикрыла рот рукой. К страху примешался неожиданный восторг. Кто осмелится сказать нет долговечному, глядя прямо ему в глаза?

Лагалуна Саннсэйр.

Внезапно Юва сообразила, что это его пальто висит на стуле.

Чёрт!

– Мне не остаётся ничего другого, как выразить сожаление, – произнёс Нафраим.

Эти слова прозвучали страшнее всего остального, что он сказал, и Юва могла поклясться, что он не лжёт.

Юва стала пятиться назад в зал. Она чуть не упала на лестнице, но успела сделать пару шагов вверх по ступенькам до того, как мама с Нафраимом вошли в библиотеку и заметили её. Юва замерла, держась за перила, как будто она только начала спускаться.

Дыши ровно. Считай ступеньки.

Но сейчас она не смогла бы досчитать и до десяти, даже если бы это был вопрос жизни и смерти. На запястье быстро и неравномерно билась вена. Юва пристально смотрела на долговечного. Если бы она ничего о нём не знала, она бы дала ему лет пятьдесят. Немногочисленные морщины на его лице остались такими же, что она видела в детстве. Возможно, и мама видела их в своём детстве?

Соберись, Юва! Все смертны.

Легенды говорили, что у них, у долговечных, есть клыки. Но это была неправда. Нафраим выглядел обманчиво обыкновенно. Это был стройный, хорошо одетый мужчина с короткими тёмными волосами. Смотрел он напряжённо и с любопытством. Молодо. Если бы она встретила его на улице, то подумала, что он хорошо выглядит и что он начитанный человек. Возможно, учитель.

Но Нафраим не был учителем. Это из-за него мама употребляла кровь, и его тень всегда нависала над их домом. Он приходил сюда перед тем, как умер папа, и являл собой суть вардари: смерть, несчастье, кровь.

Юву затошнило. Она замерла, стоя на лестнице, а он бросил взгляд на карманные часы – мало у кого такие были. Его рука будто онемела и не сгибалась, как надо. Он был в перчатках. Серое суконное пальто, которое она видела в библиотеке, висело у него на руке.

– Могу я подать вам пальто? – услышала Юва собственный голос. Она не была уверена, почему задала ему этот вопрос. В лучшем случае, это была отчаянная попытка сделать вид, что она только вошла в библиотеку. В худшем – неуместное чувство верности по отношению к маме. Способ выпроводить его.

Нафраим удивлённо посмотрел на неё.

– Оно у меня с собой, но спасибо за предложение, Юва, – он произнёс её имя протяжно, как будто пробовал на вкус.

Лагалуна стояла у него за спиной с тонкой сигарой в руке. На пол падал пепел, но мама, казалось, этого не замечала. Уголок её рта дёрнулся, и в её взгляде Юва прочитала целое море предостережений.

Нафраим надел пальто, оглядывая при этом чёрный зал так, будто никогда раньше его не видел. Его глаза вновь остановились на Юве.

– Искренне надеюсь, тебе не придётся… пережить всё это, – сказал он.

Потом он поправил застёжки, кивнул им обеим и вышел. Дверь за ним захлопнулась. Юва осела на лестнице, тяжело дыша. Смотреть, как он стоит там… На том самом месте. В памяти возник кошмар. Она надеялась, что забыла свой детский сон. Было темно, и она знала, что должна спать. Но она вроде бы что-то услышала?

Она спустилась с лестницы – да, вот тут она и сидела. А там, на полу перед ней, где только что стоял Нафраим, находился ржавый железный ящик. Ей очень хотелось посмотреть, что лежит внутри огромного сундука.

Нет! Этого никогда не было. Мама сказала, мне всё приснилось!

– Юва? – Лагалуна подошла к лестнице.

Юва влажной ладонью схватилась за балясину. Отец… В тот вечер он умер. И это её вина. Её позор. Она призвала волка, который забрал его. Призвала дьявола. Мама сказала, что об этом дьяволе она никогда не должна говорить. Потому что это всего лишь сон. Сказка.

Лагалуна потянулась к ней, Юва подняла руку, чтобы заслониться. От чего? Воспоминания перетекали друг в друга до тех пор, пока она не перестала отличать фантазии от действительности. Мама права: она сочиняет. Выдумывает. Всегда.

Юва развернулась и вскарабкалась по лестнице на четвереньках, как зверь, волоча за собой мешок, а потом побежала по длинному коридору в спальню, которой не пользовалась несколько лет.

Она зажгла масляную лампу. Языки пламени лизали пожелтевшее стекло, пока Юва дрожащими руками вынимала из мешка альбом и листала его. Назад, назад, к оторванным листам, к самым старым своим рисункам.

Она отыскала картинку – такую наивную, что ей не могло быть меньше десяти лет. Мужчина с острыми зубами, похожий на зверя. Юва свернула лист и засунула в колбу лампы. Пламя резко вспыхнуло и плюнуло сажей. Юва перевернула лист и оставила его гореть до тех пор, пока пламя не коснулось пальцев. Только тогда она бросила лист.

Последний уголок рисунка полетел на пол. Он свернулся в хрупкий, чёрный, искрящийся шар, а потом потух.

Юва вынула из кармана ягоды клыкарышника и принялась жевать их. Ей казалось, её саму пережевали. Чувство вины пожирало её с детства, оно вгрызлось в тело и застряло. Она поступала так, как велела мама, и делала вид, что ничего не случилось. Ей сказали, что отца ранили на охоте. Он умер от лихорадки. Но это не так. Отца убили здесь, в зале, потому что она выманила волков. Они были повсюду.

В лесу, в крови, в снах, на стенах… Даже между камнями круга Наклы. И они скоро проснутся.

Волчья хворь

Юва отхлебнула ржаной водки и посмотрела на мужчину, присевшего за её столик на той переполненной людьми половине Шкурного двора, которую занимал постоялый двор. Он сидел спиной к огромному винному бочонку в стенной нише. Она не хотела ни с кем разговаривать и уже собиралась встать и сбежать в охотничью часть заведения, где можно посидеть спокойно. Но мужчина достал книгу и начал читать, не обращая внимания на её присутствие.

Значит, не худший вариант.

После короткой беседы она узнала, что его зовут Лодд, он прибыл из Ундста и читает священную книгу. Фанатик. Почти худший вариант. Но она осталась сидеть за столом. Хорошо, что он может отвлечь её от хаоса в голове и размышлений о маме и долговечном, о чувстве стыда и о кошмаре, который случился с ней дома.

– Я не говорю, что у вас нет веры, – сказал Лодд. – Я говорю, вы украли то, во что веруете.

– Все крадут то, во что веруют. Или ты считаешь, что твои боги были первыми?

– У нас только один Бог.

Юва закатила глаза.

– И вы считаете, что вашего единственного бога похитил Наклав?

Он рассмеялся, и смех сделал его почти красивым. Он склонился к Юве и оперся локтями о стол.

– Нет, вы не крали Бога, вы украли дьявола. А это многое говорит о наклавцах, не так ли? У вас есть десяток богов, но ни одному из них вы не поклоняетесь. В городе и один храм с трудом сыщется, за исключением храма Юль, но даже он больше похож на зал для праздников. Нет, единственный, к кому вы питаете настоящую страсть, это дьявол. А он пришёл от нас.

– Ты ошибаешься, Лодд. У нас всегда был дьявол. У нас есть старинные сказания о нём.

Лодд поднял указательный палец.

– Ты веришь, что они у вас есть, но у вас был волк. Жители Шлокны были одержимы волком с рассвета времён. Но потом вы приправили свои мифы нашим дьяволом, и они стали единым целым. Дьявол и волк.

Юва пожала плечами.

– А в Руве змея. И что? Это называется не «украсть», а «научиться». В Наклав приезжает больше людей, чем в любой другой город мира, и мы научились обходиться без помощи богов.

– Да что ты говоришь? – он вновь откинулся назад. – Зубы волка в качестве талисманов от болезней? Портовые грузчики, которые находят знаки в рыбьих потрохах? Уж не говоря о Фонарном переулке – там-то очень многолюдно. А разве знаменитых наклавских чтиц крови нельзя назвать своего рода богами для тех, кто способен заплатить им за ответы?

– Ты хочешь сказать, заплатить за выдумки?

Казалось, её ответ удивил Лодда, но он лишь шире улыбнулся, и Юва могла поклясться, что он внезапно сделался крайне притягательным. После Рюгена она не прикасалась ни к одному мужчине. Проклятый Рюген… Пара месяцев сладких слов – и она лишилась сорока рун. Он украл их перед тем, как испариться. Юва сжала ногами свой мешок, чтобы удостовериться, что он по-прежнему на месте.

Сорок рун – чёрт, какой же идиоткой она была. Единственное утешение в том, что его жизнь никогда не станет лучше.

Как и моя.

Лодд отложил в сторону священную книгу.

– Для своего юного возраста ты очень умна. И такая милая…

Ах… Пора уходить.

Юва потрясла стакан, но позволила последней капле ржаной водки остаться на дне. Лучше сохранить ясную голову, ведь ей предстоит снова вернуться домой.

Хотелось бы ей не принимать всё близко к сердцу и позволить маме и Сольде следовать своим курсом. Пусть благодарят самих себя за заигрывания с вардари и за кровавые жемчужины – от этого добра не жди. Но нет ничего хуже страданий, причинённых самому себе. К тому же Юва не могла забыть, как мама перечила Нафраиму. Долговечный о чём-то просил и считал, что она ему чем-то обязана. Даже у мамы хватило бы ума ничего не воровать и не одалживать у вардари, ведь так? Но она всё же догадалась сказать нет. Мама отказала долговечному.

Юва почувствовала что-то, похожее на гордость, но это было не слишком уместно.

Волк наш, так он сказал. Какой волк?

Неужели мама в опасности? Она поэтому попросила меня снова вернуться домой?

Юва встала. Лодд вроде бы собрался запротестовать, но низкий гул, который раздался откуда-то издалека, накрыл зал волной тишины.

Рог мертвецов! Новое убийство!

Протяжный звук хорошо разносился по морю и в последние месяцы раздавался слишком часто. Полупьяные мужчины немедленно протрезвели и подняли головы. Пара гостей ушла, не допив пиво: новость о том, что по улицам бродит больной волчьей хворью, погнала их домой. Рут выскользнула из-за барной стойки и пошла запереть дверь. Рог мертвецов был способен остановить веселье.

Юва подхватила сумку и мешок, коротко попрощалась с Лоддом, протиснулась к двери и стала ждать. Очень скоро люди потянулись к окнам, перешёптываясь.

Волчья хворь. Охотник. Кровавый пёс.

Юва выглянула в окно. На улице шёл снег, дул ветер. Броддмар стоял в тесном дворе и надевал поводок на Скарра. Серый волк спокойно ждал, когда человек затянет все ремешки. Зверь повернул голову к постоялому двору, и люди отпрянули от окон, все разом, как косяк рыбы.

Если бы не Скарр, Броддмара было бы не узнать. Он облачился в красное с головы до пят и походил на открытую рану на фоне тёмных каменных домов. Красное кожаное пальто было затянуто на поясе, но фалды развевались на ветру. Лицо скрывалось под красной маской, которая вызывала неприятные ассоциации с намордником.

Красный охотник. Кровопускатель.

Он собирался на охоту. На настоящую, полную смысла охоту, не такую, как прочие. Эта охота могла спасти жизни. Или стоить жизни ему, несмотря на то что костюм служил хорошей защитой. Кожаный ворот был усилен стальными кольцами, сквозь которые не пройти никаким клыкам. Эти кольца сверкали в свете фонарей и манили её. Юва никогда не принимала участия в такой осмысленной охоте, потому что он всегда говорил ей «нет».

Люди боялись его и нуждались в нём. Он мог чувствовать себя нужным, но отказывал в этом Юве. Больше всего ей хотелось прокричать, что он не страшен, что он всего лишь старик, у которого нет и половины зубов.

Броддмар с волком вышли со двора.

Нет! Подожди!

Люди постепенно возвращались к своим разговорам: они испытывали облегчение от того, что охотник не зашёл к ним. Юва вытащила из мешка охотничий пояс. Выругалась, отперла дверь и скользнула наружу. Застёгивая на себе пояс, она бежала следом за Броддмаром. Это было непросто, поскольку стрелы и нож болтались на поясе, а их следовало закрепить. Она затягивала ремни, ковыляя по улице, как раненый заяц, потому что боялась потерять Броддмара из вида. И всё же она упустила его.

К счастью, Туманный волок покрывал слой свежего снега, и двигаться по следам волка на север было легко. Она дошла до галереи Ночного света. Улица пролегала под длинным арочным переходом, и ветер почти не заносил сюда снег.

Поглоти их Друкна!

Куда они направились, сюда или нет? Она пробежала по улице до следующего проулка, но и там не увидела никаких следов. Юва постояла немного в растерянности, но потом сообразила, что именно это она и умеет. Это её работа. Охотиться на волков. Просто она никогда раньше не охотилась в городе.

Волки обитают в лесах, а не в закоулках Наклава. И всё же Броддмар всегда говорил, что она чует волков, знает, где они.

Юва сделала глубокий вдох и собрала мысли вокруг сердца. Она задушила страх, который всегда вызывало учащённое сердцебиение, и сосредоточилась на хрупком ощущении общности. На ощущении, что она находится рядом с чем-то опасным и оно обнюхивает её сердце.

Ощущение усилилось, несмотря на то что Юва стояла совершенно спокойно. Внезапно она поняла, что это значит. Они идут по направлению к ней! Естественно, Броддмар должен был сначала зайти в ближайшую сторожевую будку, чтобы узнать, куда ему двигаться, а она находилась рядом с Ветренным мостом. Она нырнула в один из проулков, отходящих от галереи Ночного света, и затаилась, пока вновь не увидела их. Двуногий и четвероногий скрылись в одной из боковых улиц. Юва прошла мимо застывшей в ужасе парочки, которая провожала взглядом красного охотника и волка.

Юва свернула в Узкий проулок и остановилась. Тесная улица была перекрыта оравой людей, которые собрались перед какой-то дверью. Здесь фонари располагались на большом расстоянии друг от друга, поэтому было сложно понять, что происходит в темноте. Юва вскарабкалась на высокий подоконник, чтобы обеспечить себе обзор получше.

То, что она поначалу приняла за дверь, оказалось проёмом в стене, за которым находилась каменная лестница. Словно парализованные, люди толпились вокруг человека, развалившегося на нижних ступеньках лестницы. Он лежал на спине, туловище его находилось на улице. Это был молодой человек едва ли старше её самой, легко одетый. Два пальца на руке расходились под неестественным углом, как будто он упал и расплющил их. Снег вокруг головы пропитался кровью и стал похож на красный ореол. Снежинки ложились на лицо и на широко раскрытые глаза, но от этого они не закрывались. Его глаза продолжали неласково смотреть вверх, на дикие пляски северного сияния над крышами домов. На шее трупа виднелась открытая рана.

Его кто-то укусил. Выгрыз кусок.

Где Броддмар?

Пара одетых в чёрное городских стражей старалась удержать толпу на расстоянии от тела и делала вид, что не слышит вопросов собравшихся. Кто-то сказал, что ждут Стражу врат и Кровопускателя, но, вполне вероятно, убийство совершил не больной волчьей хворью. Казалось, говоривший и сам не слишком верил в свои слова. Люди стояли рядом со своими дверьми и были готовы скрыться за ними при первом признаке опасности.

Юва обратила внимание на кошку, которая спускалась вниз по лестнице. Она переступила через руку погибшего, как будто через камень на своём пути, и направилась дальше вдоль стены. У перекрёстка дальше по улице она резко замерла, выгнула спину и стремглав умчалась.

Броддмар… Он пошёл в обход.

Броддмар шагал и вёл на поводке волка. Он смотрел прямо на неё, как будто долго следил за ней из тени. Щёки Ювы залились румянцем стыда и злости. Она ответила ему таким же прямым взглядом, поскольку погибший дал ей право поступить так.

Видишь? Люди гибнут! Ты не можешь отказываться от моей помощи!

Она добавила суровости во взгляд. Надо показать Броддмару, что она не боится ни смерти, ни крови. У неё хватит сил стать кровопускательницей. Красной охотницей. Она сомневалась, что произведёт на него большое впечатление, но – как знать.

Едва заметив красного охотника, толпа расступилась и вжалась в стены домов, включая тех, кто стоял прямо под Ювой. Даже городские стражи отступили на пару шагов. Кого они боятся больше: волка или красного охотника?

Броддмар подвёл Скарра к трупу. Шерсть на загривке волка вздыбилась ещё до того, как он принюхался. Он наморщил нос и зарычал. Промчавшийся по толпе шёпот подтвердил: все поняли, что это значит.

Юва услышала, как какая-то женщина пробормотала, что погибшему стоило бы сходить к чтицам крови, тогда, возможно, он бы уцелел. Мужчина рядом с ней ответил, что неплохо было бы прочитать кровь каждого горожанина, причём бесплатно, чтобы люди знали, откуда ждать нападения.

Юва не могла злиться. Судьба, которой так боялись люди, больше не была плодом фантазии, она лежала на снегу перед ними и истекала кровью. Они готовы платить чтицам крови за то, чтобы избежать встречи с этим случайным и непостижимым злом. Если бы она верила в способности чтиц, разве не отдала бы что угодно за уверенность в том, что в следующий раз на месте погибшего будет не она?

Потом появились Стражи врат. Многочисленные. Их было легко узнать по знаку на груди. Круг Наклы. Круг из шестнадцати белых точек. Они привели лошадь с чёрной труповозкой, которая едва протиснулась в переулок. Ни у кого не осталось ни тени сомнений, что убийство – дело рук больного волчьей хворью. Старший стражник поговорил с Броддмаром, другие прикрыли труп одеялом и положили в повозку. Его конечности были ещё гибкими – наверняка он недолго пролежал на улице.

Очевидцы происходящего казались парализованными, но никто из них не протестовал и не плакал. Возможно, погибший жил один? А может, это был преступник или бродяга? Юва надеялась, что это не так. Его судьба печальна, даже если его не принесут в жертву камням, не разбавят волчью кровь его кровью, ценной не больше, чем вода в супе.

Женщина из Стражи врат со впалыми щеками и мёртвым взглядом обошла зевак и поговорила с ними. Она произносила заученную ложь о том, что в Наклаве больше нет больных волчьей хворью и что не стоит доверять сплетням, и просила всех назвать своё имя и рассказать, что они видели.

Юва поняла, что пора убираться, или придётся объяснять, кто она, в присутствии всех этих людей. Она стала оглядываться в поисках пути отступления и заметила мужчину, уходившего из толпы. Он бросил взгляд через плечо на труповозку. Мелькнуло испуганное бледное лицо, каштановые волосы выбились из-под слишком тонкого капюшона.

Рюген?!

Злость сдула потрясение от вида крови и смерти. Да, чёрт возьми, это Рюген! Она целый год его не видела! С тех самых пор, как он сбежал с её деньгами. Юва слезла с подоконника и стала локтями расталкивать толпу, чтобы догнать Рюгена. Игра с Броддмаром в любом случае проиграна, он видел её, и бесполезно думать, что она сможет и дальше шпионить за ним.

– Эй, девочка! – мужчина из Стражи врат крепко схватил её за руку. – Это Наклав, здесь нельзя носить оружие! Ты кто?

– Я лицензированная охотница! – ответила Юва, вытягивая шею, но Рюген уже испарился.

Страж насмешливо захохотал.

– У тебя есть лицензия на охоту?

Юва стиснула зубы, чтобы не ляпнуть ничего такого, о чём она пожалеет. Этот придурок позволил Рюгену уйти и отнял у неё шанс вернуть сорок рун. Она открыла поясную сумку и вынула покрытый воском футляр с охотничьей лицензией. Страж вырвал её из рук Ювы и принялся изучать.

– Ты это украла? Ты ещё слишком мала для охотничьей лицензии.

– Да, – ответила Юва. – Я начала охотиться совсем маленькой. Это было три года назад.

По выражению его лица Юва поняла, что язвительность – не лучший способ общения. Другие стражи уже начали прислушиваться к допросу, и у Ювы появилось неприятное ощущение, что она попала под подозрение.

– Я унаследовала ремесло от своего отца, – добавила она. – Я только что пришла сюда, поэтому ничего не видела.

Судя по всему, она не убедила стража. Он разглядывал её лицензию так, словно искал, к чему бы придраться.

– Юва Саннсэйр? Это ты?

У неё за спиной раздался шёпот. Она слышала, как её имя передаётся из уст в уста.

Какая-то женщина сделала шаг в её сторону.

– Ты из Саннсэйров? Из Саннсэйров, что сидят в Ведовской гильдии? Разве чтицы крови не должны защищать нас от вот этого?

Другие кивали и одобрительно перешёптывались.

Юва ясно поняла, что ей нельзя терять время. Она выхватила охотничью лицензию из рук стража и стала оглядываться по сторонам в поисках Броддмара, но тот уже ушёл. Толпа относилась к ней прохладно, но Юва не думала, что кто-нибудь тронет её. Вот единственная польза от принадлежности к семье Саннсэйр – никто не решится навредить чтице крови. Но надо убираться отсюда.

Труповозка перегораживала один конец улицы, толпа – другой. Западня. Мужчина, который раньше говорил, что всю кровь надо прочитать бесплатно, схватил её за руку.

– Дорогая… Сначала проверь нас! Чего нам ждать? Мы пострадаем?

– Почему вы не читаете всех подряд, чтобы мы знали, кто умрёт? – спросил другой.

Юва рассмеялась бы, если бы ситуация не была такой невесёлой. Она на мгновение задумалась, не подыграть ли им. Прочитать у всех кровь и сказать, что они в безопасности; но даже от одной мысли ей стало дурно. Она сделала предсказание лишь однажды в своей жизни. И касалось оно отца.

Больше никогда.

Юва сглотнула. Убрала охотничью лицензию в сумку и нащупала в ней льняной мешочек с волчьими зубами. Юва ухватилась за них, как за спасательную соломинку, и швырнула зубы на землю.

– У меня есть волчьи зубы! – произнесла она и отступила в сторону.

Через мгновение все бросились на землю, как дикие звери. Они толкались, пытаясь схватить зубы. Стражи врат кричали и бросались на тех, кто бросался на других. Юва понеслась прочь от этого хаоса.

Сердце колотилось в груди, глаза холодило от слёз. Она проклинала весь город. Проклинала чтиц крови и всё, во что они заставляли верить. Проклинала хренова вруна и мерзавца Рюгена и Броддмара, который отказывал ей в праве приносить пользу. И она проклинала саму себя за то, что только что лишилась волчьих зубов, за которые уже заплатила Эстер.

Колени подкашивались, и она чуть не грохнулась на уличной лестнице, а потом забилась в нишу под башней, чтобы восстановить дыхание. Юва закрыла глаза. Она видела лишь взгляд мертвеца, причём так ясно, словно он до сих пор таращился на неё. Ей сделалось плохо не от крови и не от раны на его горле. Он лежал, совсем беспомощный, а снег падал ему в глаза.

В своём воображении она представляла, как его зрачки сужаются и исчезают, а глаза становятся белыми, как мел, и такими живыми, какими отродясь не были.

Шлюха

Рюген нёсся так быстро, что грудь горела. Он мчался по узким улицам, вверх по лестницам, под пешеходными мостами. Его гнала вперёд картина произошедшего в Узком проулке. Красный охотник. Кровопускатель. Мужчина с сотней имён и только одной работой: убивать больных волчьей хворью.

Я один из них…

Боль в челюсти, шатающийся зуб, покалывание во всём теле, как будто кости чешутся… Конструкция из отговорок разрушилась. Осталась лишь непостижимая правда. Он болен волчьей хворью. Он приговорён к смерти.

Северное сияние гналось за ним по пятам озорными всполохами на небе, которое с каждой ночью становились всё светлее и светлее. Он с жадным нетерпением ждал весеннего света и не догадывался, что ему потребуется темнота, чтобы спрятаться.

Боль в лёгких заставила его сбавить скорость, и он сообразил, что бежит к Шерпе, к району, где живёт Алетта; но туда же наверняка шёл охотник. Он резко развернулся и направился в сторону района Херад.

Насколько хорош нюх у волка?

Он же не сможет отыскать Рюгена, пока у того не вырастут зубы? А когда это случится? Сколько у него осталось времени? И о чём он думает, бегая здесь в одиночку?! Надо найти людей – как можно больше людей, как можно больше запахов, и затеряться в толпе.

Рюген заскочил в первый попавшийся кабачок, где, к счастью, оказалось полно народа. Он восстановил дыхание, выглядывая на улицу в дверной проём. Охотника не видать, но боги знают, в этом городе есть где спрятаться.

Расслабься. Он ищет Алетту.

Рюген стряхнул с себя снег на покрытую слякотью железную решётку, положил на прилавок десять скаров и заказал пива. Хозяином оказался редковолосый мужчина с доверчивым взглядом. Он взял четыре монеты, остальные не тронул. Скоро появилась кружка, Рюген отхлебнул из неё и тут же поперхнулся. Он закашлялся, постучал кулаком по груди. Что, Друкна его поглоти, это такое? Напиток выглядел как пиво и пах как пиво, но он даже не мог подыскать слова, чтобы описать его вкус. Неудивительно, что это пойло так дёшево стоит.

– Это кипячёный солод, – сказал хозяин. – Ты привыкнешь.

– А почему, чтоб тебя Гаула забрала, я должен к нему привыкать? – спросил Рюген и засунул оставшиеся деньги в кошель.

Хозяин склонился к нему.

– Потому что от него не опьянеешь и не будешь капризничать, – он понизил голос, прежде чем продолжить. – Ты ведь здесь новичок, да? Многие не переносят пива, представляешь. От него слишком много веселья. Если люди приходят сюда, значит, они хотят пить меньше. Или пытаются набраться смелости и сходить к Кефле.

– К Кефле?

– К чтице крови, что живёт за углом. Она ещё совсем маленькая девчонка, но, говорят, она получше некоторых членов Ведовской гильдии. Грозная, как половодье. К тому же она отказывается читать пьяных.

Рюген закатил глаза. Зубная боль, волчья хворь, охотники на людей, и в добавок ко всему он завалился в кабак, где подают зерновой сок? Каких таких богов он разозлил? Но он отпил ещё глоток, прекрасно понимая, что всё могло быть и хуже. Например, он мог быть на месте Лейфе, которого прикончили в Узком проулке, а потом зашвырнули в труповозку.

Она убила его.

Лейфе был знакомым Алетты – кто же ещё мог совершить такое? Чудесная, на всё согласная Алетта… Способна ли она отнять у кого-то жизнь подобным способом? Представить такое невозможно, но больные волчьей хворью рано или поздно превращаются в диких зверей. А когда Рюген навещал её в последний раз, она уже явно съехала с катушек. Если бы у него не хватило мозгов убраться от Алетты, сейчас он был бы мёртв. Она могла откусить его хозяйство! От такой мысли задрожала рука, которой он держал кружку.

А что, если она идёт за ним? Нет, с Алеттой всё кончено. Охотник никогда не ошибается, он найдёт её и вырвет клыки из мягкой пасти. Алетта истечёт кровью и напоит камни, в точности как она и боялась. Ну и трагедия, чёрт её дери.

Рюген впихнул в себя ещё глоток так называемого пива и попытался утопить в нём воспоминания о теле Алетты. О том, как её зад колыхался в такт его движениям. Он бы предупредил её, если бы представилась возможность, конечно, предупредил бы. Но, надо полагать, всё уже закончилось. Он ничего не мог поделать, он сам едва унёс ноги.

Если бы всё было наоборот, он бы не ожидал, что она пожертвует собой ради него – в этом нет никакой пользы. Однако такой опасности не существует, потому что ни один обладатель клыкастой пасти не способен пожертвовать собой ради чего бы то ни было. Люди думают в первую очередь о себе и всё же опускаются на дно. Они позволяют себе цеплять волчью хворь, позволяют себя использовать и умирают. У них просто-напросто не хватает силы воли, чтобы выбраться из убогой жизни. Достаточно взглянуть на двух мужиков на другом конце барной стойки, которые заливают в себя солод, будто он обладает целебными свойствами; но они ничуть не лучше его, и завтра в другом месте они нажрутся до беспамятства.

Челюсть пронзила боль. У Рюгена вырвался неожиданный стон: он почти забыл, что эта боль дьявольски сильна. Не допив ненастоящее пиво, он вышел на мороз. В золотистом свете фонаря, которого Рюген не видел, снег в боковой улице казался обоссанным. Что он там говорил, этот хозяин?

Кефла? Лучше некоторых членов Ведовской гильдии…

Рюген завернул за угол и увидел короткий, побитый временем и дождями крытый мостик между домами. Наклонные балки грозили обрушиться в любой момент. Тем не менее мостик использовали в качестве жилища: в нём имелась пара слуховых окон и труба, из которой шёл дым. Башенка с лестницей плотно прилегала к соседним домам, а у двери висел фонарь чтицы крови кустарной работы. Он был сделан из мотка пряжи.

Забавно: здесь ведь далеко не Фонарный переулок. Насколько же надо отчаяться, чтобы потратить последние монеты на визит сюда?

Рюген постучался. Правда заключалась в том, что он не мог позволить себе не прояснить ситуацию: через час он мог погибнуть, его мог убить красный охотник. Он должен всё узнать.

Через некоторое время дверь приоткрылась, и из-за неё выглянула девочка с тёмными растрёпанными волосами. Едва ли старше двенадцати. Множество рыжих веснушек, похожих на царапины, усыпали нос, кожа была тёмно-золотистая. Наверное, она из Рува или тех краёв.

Девочка огляделась по сторонам, как будто хотела удостовериться, что Рюген пришёл один.

– Входи, – сказала она мальчишеским голосом. – А если станешь дурить, я тебя заколю.

Рюген опешил и не нашёл подходящего ответа, но до него стало доходить, что девчонка действительно умеет читать кровь. Он проследовал за ней наверх в узкую комнату, расположенную в переходе над улицей. Здесь было темно и жарко благодаря железной печке, горевшей в другом конце помещения. В два крошечных окна на длинной стене виднелась улица. Посредине комнаты стоял стол и две табуретки, косые, как дерево, что вынесло морем, с потолка свисали непонятные костяные фигурки. Её услуги должны стоить дёшево…

– Три руны, – сказала она, будто прочитала его мысли.

Девочка указала на стол, и он сел, несмотря на то, что цена оказалась непомерной.

– Три руны? Столько берут читающие по крови из Ведовской гильдии…

– Это гораздо меньше, – ответила она и опустилась на табуретку напротив него. – Но это не важно. Гильдия гильдией, а я – Кефла, и я беру три руны.

Рюген фыркнул.

– Ты не можешь сравнивать себя с гильдией, ты ведь ребёнок! И даже не местная, это любой дурак увидит.

– Это ты сравниваешь меня с ними. Не я. И я родилась здесь, в Наклаве, а ты даже этим похвастаться не можешь. Дай мне руку.

Откуда, волчья задница, она знает, где я родился?!

Рюген сглотнул.

– Задаток требовать незачем. Торговаться – это честно. Или теперь ты станешь мне врать?

Девочка посмотрела на него узкими карими глазами.

– Хуже, дядя. Я скажу тебе правду. Три руны.

– У меня только две, – признался Рюген. Он хотел добавить, что сомневается, что она их стоит, но чтицы есть чтицы, с ними не шутят, что подтверждал её взгляд.

Рюген демонстративно вытряс содержимое кошеля на стол. Две руны и шесть скаров. И коробочка для таблеток, которую он торопливо убрал на место. В ней лежала кровавая жемчужина, а её можно продать, если она не пригодится ему самому.

Девочка оценила на глаз количество монет, а потом взяла руку Рюгена и проколола кожу острым кольцом. Он рефлекторно вздрогнул, но она крепко держала его руку над оловянной чашей с водой. Кровь капала с ладони в воду. Чтица смотрела на танец капель дольше, чем ему хотелось бы, а потом отпустила руку и дала Рюгену тряпочку, чтобы зажать порез.

– Ты хочешь узнать, сколько тебе осталось, хотя тебе известно, что ты уже мёртв?

Если девочка испытывала какие-то чувства, она хорошо их скрывала. Рюген обмотал ладонь тряпкой, внимательно изучая чтицу. Больше всего ему хотелось послать её в Друкну, но девочка вызывала у него беспокойство, а ещё она справлялась со своей работой – это точно.

– Я пока дышу, – сухо ответил он. – Так что, надеюсь, ты скажешь мне что-нибудь ещё.

Кефла кивнула на оловянную чашу.

– Отпей, но не глотай.

Рюген ощутил прилив отвращения. Пить воду с собственной кровью – что за нездоровые методы?

– Не делай вид, что тебе незнаком этот вкус, – холодно ответила она.

Проклятая ведьма.

Что, если она настучит на него? Чтицы крови обязаны не разглашать того, что узнают, – во всяком случае, такие правила действуют в Ведовской гильдии. Но кто, чёрт возьми, может полагаться на безжалостную двенадцатилетнюю девчонку? Придётся говорить с ней нормально. Рюген набрал в рот воды из чаши. Она оказалась солёной и мерзкой на вкус, хуже пива в кабаке за углом. Рюгену приходилось прилагать большие усилия, чтобы не выплюнуть её.

– Морская вода, – сказала Кефла. – Если бы ты не принимал её в младенческом возрасте, она показалась бы отвратительной на вкус. Вот, выплюни.

Она поставила перед ним чашу с водой, он выплюнул. У Рюгена появилась уверенность, что девчонка намеренно мучает его.

– Чистая вода слишком хороша на вкус и не подходит для дела, да? – спросил он так едко, как осмелился.

– Чистая вода не годится. Если ты родился в Шлокне, ты принимаешь морскую воду три раза в жизни. При рождении, при вступлении в брак и после смерти, – рассказывала она, как будто он идиот из Ундста. Как будто сам он не отпускал шуточки о том, что «принять воду» может означать либо «жениться», либо «умереть». Это было ужасно остроумно, но Рюген сомневался, что девочка её возраста в состоянии понять такую шутку, поэтому промолчал.

– Ты хочешь знать, что произойдёт между первой водой и последней. Тогда тебе надо выпить её снова. Море несёт в себе судьбу так же, как и кровь.

Кефла взяла чашу в руки и стала пристально в неё вглядываться. Кровь Рюгена окрасила воду в розовый цвет, а у самого дна подобно дыму кружились тёмные полоски. Кефла ничего не говорила и ничего не делала.

Терпению Рюгена настал конец.

– Ну? Что мне делать?

Она подняла на него глаза. В свете огня её веснушки ожили, и ему стало казаться, что она вот-вот растворится.

– Зависит от того, что ты хочешь спасти. Жизнь или душу.

– В чём, чёрт возьми, разница? Какая мне польза от души, если я лишусь жизни?

Девчонка пожала плечами.

– Если ты этого не знаешь, то тебе требуется больше, чем моя помощь. Но, послушай, это твоя жизнь, дядя. Ты знаешь, как поступить, чтобы спасти её, но у тебя никогда не хватало на это смелости.

Нафраим…

Рюгену хотелось выяснить, что сказать, как вновь подобраться к долговечному, но Кефла продолжала таращиться в красный суп.

– Три судьбоносных знака, – тихо произнесла она. – Дьявол. В тебе есть дьявол, ты – волчий плевок, носитель жалкого зерна, и этого она изменить не сможет.

– Она?

– Сердце. Второй знак – это сердце, которое ты разбил. То, что ты уничтожил, способно уничтожить тебя. Сердце – единственное, что может приручить зверя.

Юва…

Рюген мог бы перечислить множество сердец, чьим теплом он согревался, но Юва была работой, которую он не смог выполнить для Нафраима. Едва ли это случайность. Надо разобраться с этим. Долговечный может спасти его.

– А третий знак?

Кефла сложила руки на груди, показывая, что закончила.

– Потеря. Смерть. Всё, что может завершиться, завершится, и ты это увидишь.

– Интересно… Что случилось с предсказаниями о милых девушках и долгих путешествиях? Их стало трудно продавать?

– Я пообещала тебе правду, дядя. Ты её получил, больше мне нечего сказать.

Рюген встал. На миг он задумался, не схватить ли деньги со стола. Девчонка мала, она ничего не сможет с ним сделать, только уколоть острым кольцом. Но рисковать нельзя, ведь она способна донести о волчьей хвори и пустить по его следу Стражу врат. К тому же она дала ему необходимый ответ. Если он хочет спасти свою жизнь, надо идти к Нафраиму. Именно это она и сказала, а значит, надежда есть. Он не приговорён к смерти.

Кефла открыла дверь, и он с облегчением вышел, хотя невольно признавал, что почувствовал себя лучше после ответов.

Рюген дошёл до конца улицы и вышел на другую, в которой признал улицу Блаженной Руны. Отсюда до Нафраима было не так далеко, если, конечно, он живёт там же, где и раньше, – что, кстати, неясно. Они встречались только в салоне у Флориана прямо за углом.

Рюген шёл и пробовал на вкус собственный страх. Что хуже: смерть от руки красного охотника или визит к вардари? Чем ближе, тем труднее становилось ответить на этот вопрос. Он думал, с каким настроением его встретят, и понял, что такие же мысли роились у него в голове по дороге к Алетте. Люди такие сложные. Почему всякий раз, когда ему кто-то нужен, ему приходится стыдливо молить о помощи?

Он получил задание и выяснил всё что смог о девчонке, читающей кровь. А потом взял её деньги и сбежал… Но Нафраим не из тех, кто станет расстраиваться из-за этого. Вардари же не обижаются?

Они просто убивают.

Он дошёл до улицы Смертельного крушения, до самой неприятной улицы в Наклаве. Её распирало от богатства, но дело было не в этом: улица располагалась у самого моря, и при виде домов, которые называли «висячими», кожа покрывалась мурашками. На первый взгляд дома были типичными для Наклава – старые тёмные каменные громады в два-три этажа. Но они намного превосходили по размерам другие постройки, потому что одна их половина нависала над обрывом, цепляясь за огромные трещины в камне. Из окон лился свет, и казалось, что дома растаяли и оплыли в море.

Рюген остановился у последнего дома по улице. В Наклаве очень редко увидишь дворик, а у этого дома он имелся. Во дворе росла древняя сосна, заваленная сейчас снегом. Ворота были закрыты, но не заперты. На ручке висела чугунная пластина с гербом. Волк, заколотый копьём, и фамилия Сай под ним. Пластина даже не была раскрашена: как будто висела здесь не для того, чтобы на неё смотрели.

Сай… Нафраим Сай? Правильно? Он не помнил, чтобы при нём назвали какие-нибудь фамилии.

Рюген пересёк двор, поднялся на каменное крыльцо с двумя ступенями и постучал кольцом по двери. Ему открыл пожилой, слегка жеманный тип. Судя по одежде, он собирался на праздник – хотя, скорее всего, он на них никогда не бывал.

– Добрый вечер. Чем я могу помочь господину? – произнёс он, и его слова не были похожи на шутку. Рюген заржал. В один прекрасный день у него тоже будет такой сноб, который станет открывать двери и спрашивать, чем он может помочь. Но этому не суждено сбыться, если Рюген сейчас не воспользуется своим шансом.

– Я ищу Нафраима. Ты его слуга? Мне нужно с ним поговорить.

Слуга приподнял узкую бровь. Рюген засомневался, стоило ли произносить имя долговечного. Пользуются ли вардари своими настоящими именами постоянно или просто меняют их, когда становятся слишком… старыми? И тут же у Рюгена появилось множество вопросов, и ни один из них не приносил ему спокойствия. Надо взять себя в руки.

Не верь скандальным сплетням.

Слуга кашлянул.

– Я служу управляющим у господина, да. Как вас представить?

– Предст… О. Я работаю на него.

Управляющий пристально посмотрел на него.

Рюген сглотнул.

– Я раньше работал на него. Или… Я выполнял для него задание. Один раз.

Управляющий отошёл в сторону.

– Вы можете подождать внутри, а я узнаю, сможет ли мой господин встретиться с господином.

Рюген подавил нервный смех и вошёл в зал, который скромно демонстрировал богатство настолько древнее и бросающееся в глаза, что его даже не стоило выставлять напоказ. Очевидность, не требующая доказательств. Галерея с деревянными перилами опиралась на совершенно обычные деревянные колонны. Одну из стен покрывали тяжёлые ковры с выцветшими узорами.

Какой смысл выбирать дерево и ковры, когда можешь позволить себе золото? Золото, зеркала и драгоценные камни – это по крайней мере понятно, а то, что он видел перед собой сейчас, могло обидеть любого, кто вырос в бедности.

Рюген подошёл и пощупал ближайший ковёр. Он пах старым канатом и был соткан из нитей синих и серых оттенков. Пришлось отойти назад, чтобы увидеть узор целиком. Бегущая стая волков; все звери следовали в одном направлении, как будто их всех гнали через ковёр.

Следующий ковёр был красного цвета, но изображение на нём не имело никакого смысла. Он отступил ещё на пару шагов. Сердца? Это что, гора сердец? Друкна его побери, какой кошмар! Почему бы не выбрать прекрасных женщин с упругими грудями, существует ведь множество ковров с их изображениями?

– Немногие решились бы прийти сюда, должен признать.

Рюген вздрогнул и повернулся на голос. В тени под лестницей стоял Нафраим. Он был ухожен и удивительно привлекателен, несмотря на то что годился Рюгену в отцы.

Или в прадедушки? Или в прапрадедушки?

Рюген стянул капюшон и понял, что лоб покрылся испариной. Слова Нафраима подтверждали, что ему не стоило сюда приходить, и напоминали, что он не выполнил свою работу. Что ответить? Первой мыслью Рюгена было свести всё к шутке, сделать вид, что он не понял намёка. Это был его рецепт выживания – излучать очарование, стоя на тонком льду. Но инстинкт подсказывал, что у долговечного не так много терпения, как у всех остальных.

– Я облажался, я знаю. И я бы не пришёл сюда, если бы мог.

Нафраим смотрел на него, но понять, что он думает, было невозможно. Наконец он подошёл ближе и открыл дверь под галереей.

– Надеюсь, ты не боишься высоты, – произнёс он и вошёл в дверь, не дожидаясь ответа.

Рюген последовал за ним по отполированной до блеска деревянной лестнице, которая закручивалась в спираль. Спускаясь по узкому проходу, он испытывал что-то сродни похмелью. Маленькие окна в глубоких нишах выходили на море, и он без восторга понял, что море находится прямо под ним. Он больше не на твёрдой земле.

Они пришли в рабочий кабинет – или, скорее, в мастерскую, где пахло спиртом. Одна стена нависала над морем, и Рюген старался не смотреть в окна. Под потолком переплетались медные трубы, которые расходились из клубка в центре комнаты, откуда свисала огромная люстра. Уродливая штука напоминала разросшуюся винную бутылку. Горевшее в люстре мёртвое дерево испускало белый свет.

У Рюгена возникло острое ощущение, что он находится не в том месте. Письменный стол был завален рисунками, стеклянными колбами и инструментами, о предназначении которых гость даже не догадывался. А что это за страшная штука лежит в спирту? Неужели сердце? Он сделал вид, что не заметил его, и перевёл взгляд на какой-то макет. Латунные шарики разных размеров вращались по кругу, из некоторых произрастали новые шарики, как ветки на дереве.

– Вселенная, какой она нам представляется, – пояснил Нафраим и уселся на мягкий диван у мёртвого очага.

Он жестом предложил Рюгену сесть на стул напротив, что тот нехотя и сделал. Стул показался ему слишком глубоким – особенно если придётся делать отсюда ноги…

– На улице холодно, а ты весь вспотел, – произнёс долговечный. – У тебя сводит челюсти, ты пахнешь кровью. А в Узком проулке только что нашли труп. Твоих рук дело? – он говорил медленно и прочувствованно, но вопрос прозвучал совершенно бесстрастно.

– Нет! Нет, какого чёрта?! – Рюген немедленно пожалел о своей вспышке.

Он взглянул на спокойного человека на диване и понял, что его провели. Надо держаться с достоинством, если он надеется получить необходимую помощь. Он откинулся на спинку стула.

– Нет, – повторил он, собрав в кулак всё оставшееся самообладание.

– Но это мог быть и ты?

Рюген взглянул на собеседника, не разобрав, утверждает ли тот, что Рюген – убийца, или понял, что он заразился волчьей хворью.

Нафраим вздохнул, и Рюгену показалось, что он собирается встать.

Рюген в панике вскинул руки.

– Нет, подожди! Ты прав. Я болен, и я не пойму почему. Я всегда был очень осторожен, и я ничем этого не заслужил!

Нафраим достал из кармана маленькую коробочку, вынул из неё пастилку и устроился поудобнее.

– Ты хочешь сказать, в отличие от остальных?

Ну вот опять, кривая улыбка и непонятная шутка. Рюген чувствовал, что все его тайны открыты. Он злился и боялся. Судя по всему, оставалось только говорить правду.

– Слушай… Я должен был сообщить, что всё плохо. Я делал, как ты велел, пока можно было, но ты же знаешь женщин, правда? С ними ничего нельзя знать наверняка, и через некоторое время у нас всё разладилось. Но разузнать больше про неё было невозможно, я уверен! Девчонка не хочет становиться чтицей крови и мнения своего не изменит. Вторая сестра, младшая, унаследует ремесло, как я тебе и сказал. Так что я передал тебе всё, что ты хотел знать.

Нафраим потёр костяшки пальцев, как будто они болели, но ничто на его лице не выдавало боли. Одна рука казалась на удивление неподвижной.

– Ты смотрел сквозь неё. Ты ей наскучил.

Наскучил ей?!

Рюген стиснул зубы.

– Всё было не так, совсем не так. Она ходила за мной хвостом, но потом я украл у неё деньги, понятно? Мне они были нужнее, и наши дороги всё равно скоро разошлись бы.

Нафраим встал и окинул его пристальным, оценивающим взглядом. У Рюгена появилось неприятное ощущение собственной незначительности. Он мальчишка. Но это, чёрт возьми, не так.

– Значит, не было бы счастья, да несчастье помогло, – сказал Нафраим. – Если всё закончилось именно так, то ситуацию можно исправить. Жди здесь и ничего не трогай.

Долговечный вышел в дверь, которая не могла вести никуда, кроме как в скалу.

Рюген вскочил со стула.

– Так ты можешь мне помочь или нет?

Последовала унизительная тишина. Он набрался мужества, приблизился к окнам и выглянул наружу. Далеко внизу на море поднимались большие волны: от это зрелища его зашатало. На фьорде сверкали фонари множества кораблей, пришвартованных у новых пристаней на Квискре. Пара огней потухла, когда корабль скрылся в одном из горных гротов. Клубы дыма. Рюген проработал грузчиком всего три недели. Страшная усталость, убогая плата и та же дерьмовая работа, которой занимались все в его семье. Он перебрался в Наклав не для того, чтобы провонять дымом и китовой кровью.

И не для того, чтобы сдохнуть от волчьей хвори.

– Они расшатались?

От звука голоса Нафраима Рюген вздрогнул. Он стал слишком пугливым. Его переполняло беспокойство и напряжение.

Он повернулся к долговечному.

– Кто?

– Зубы? Они расшатались?

Рюген потрогал их языком, хотя и так целый день это делал. Он хорошо знал, как обстоит дело.

– Один немного шатается…

Нафраим поднял его подбородок и заглянул в рот, как будто перед ним стояла лошадь.

– Ну… У тебя ещё есть время, и я могу добавить немного. А вот с красным охотником я ничего не могу поделать, так что будь начеку.

Он поставил на подоконник флакон с жидкостью, похожей на сироп.

– Это немного затормозит развитие болезни. Боли по-прежнему будут мучить тебя, но станут не такими сильными, а приступы – не такими частыми. А ещё это сгустит твою кровь, так что ты не истечёшь ею от любой царапины.

– От царапины? Я что, могу умереть от царапины?! – Рюгена взбесил хрип в собственном голосе.

– Уже нет, – спокойно ответил Нафраим. – Пей по напёрстку в день, не больше. Это даст тебе время, но не изменит исхода.

Исхода…

Рюген уставился на Нафраима, но сочувствие во взгляде того было не более чем видимостью. Необходимость задать очевидный вопрос бесила Рюгена, но здесь ему ничего не досталось бы бесплатно.

– А что изменит исход?

Нафраим осторожно улыбнулся, как будто ожидал этого вопроса.

– Ничего. То есть… Ничего, кроме этого, – он указал рукой на себя. Скромный жест, но значение его понятно.

Единственный способ излечиться – это стать таким, как он.

Стать вардари. Долговечным. Тем, кому не страшна никакая хворь, какой бы смертельной она ни была. Рюгена пробрала внезапная дрожь. Это проверка. Обещание. Если только на этот раз он справится с работой…

Нафраим кивнул на флакон.

– Он твой, если захочешь. Но если ты его возьмёшь, то возьмёшься и за работу, понятно?

– Что я должен сделать?

– То, с чем не справился в прошлый раз. Всё значительно сложнее, чем ты думаешь, так что ты должен научиться видеть шире. И слушать. Лагалуна Саннсэйр – ядро Ведовской гильдии, и в её доме в ближайшее время многое случится. Я должен знать, что именно. Юва вернулась. Зачем? Лагалуна врёт, что больна. Зачем? Я хочу знать, куда ездит Лагалуна, где она побывала ранее и о каких местах она говорит. Я хочу знать, с кем она встречается и о чём они беседуют. Дом Саннсэйров – это клубок тайн, и не вздумай решить, что уже знаешь всё, что необходимо. И самое главное: я хочу знать, кто из девочек унаследует ремесло матери. Кто займёт место в Ведовской гильдии. Я хочу узнать об этом в тот же миг, как это будет решено, и ни одна душа в Наклаве не должна узнать об этом раньше меня. Тебе понятно?

Рюген тёр больную челюсть и размышлял, не взваливает ли он себе на плечи непосильную задачу. Юва придёт в бешенство, и ему придётся состряпать чрезвычайно хорошее объяснение своему возвращению. Если он вообще успеет что-либо объяснить до того, как Юва застрелит его из арбалета. В какой-то миг он захотел спросить, не лучше ли ему заняться младшей сестрой, но Сольде Саннсэйр наверняка ни разу в жизни не принимала мужчину, а в тот день, когда она это сделает, его член наверняка окоченеет.

Оставался ещё вопрос о сорока рунах… Рюген провёл рукой по волосам и посмотрел в пол.

– Я должен вернуть всё, что украл у неё, – у меня не будет ни единого шанса, если она не…

– Ты получишь деньги.

Рюген облизнулся. Его собеседник даже не спросил, о какой сумме идёт речь. Каково это: обладать дьявольским богатством и суждено ли Рюгену самому испытать такое?

Нафраим направлялся к винтовой лестнице. Рюген схватил флакон и проследовал за ним в зал. Он думал о Юве и о том, с какой стороны к ней подступиться. Она была очень мила: красивая грудь, светлые волосы, никакого жеманства, а ещё – пронзительно-подозрительный кошачий взгляд. Её нелегко было заставить открыть душу, и Рюген знал, что она так и не доверилась ему полностью. Но она трахалась так, словно скоро умрёт, а богам известно, как ему нравятся такие девушки. Но как, Друкна её побери, ему вновь разжечь в ней огонь?

Рюген остался в одиночестве посреди зала, а Нафраим удалился за деньгами. Он не вернулся: деньги принёс управляющий, который держал туго набитый кожаный кошель двумя пальцами, как нёс что-то грязное.

Рюген поник. Он никогда не испытывал проблем с тем, чтобы с помощью своего обаяния выманить несколько монет, одежду или место в койке, но такие номера проходили с женщинами. Женщины желали расстаться с вещами, они добровольно отдавали их, чтобы ощутить своё превосходство над ним. Здесь дело обстояло иначе. Ему показалось, что он больше никогда не станет жёстким, ведь теперь он сам – вардарская шлюха.

Член дьявола

Нафраим выбрался из кареты и с наслаждением потянул шею. Он видел, что не только он, но и многие пассажиры каравана, который следовал впереди него к восточному побережью, разминались. Если бы у него было время, он нашёл бы в Крекнаборке частную повозку и путешествовал один.

Дорога оказалась напряжённой: он ехал с молодой женщиной и её новорожденным ребёнком. Всё было бы ничего, если бы не мать этой женщины, которая без конца ворчала, потому что её дочь всё делала не так. Она неправильно держала младенца, слишком мало кормила, слишком тепло укутывала; и вдобавок ко всему младенец издавал не те звуки. В конце концов Нафраим был вынужден вежливо попросить её пощадить чужие уши и говорить вслух лишь в тех случаях, когда её дочь сделает что-нибудь правильно. Женщина надулась, как кузнечные мехи, и Нафраим на мгновение испугался, как бы она не лопнула, но она не ответила ему и за всю поездку не произнесла больше ни слова. Вскоре после этого эпизода и мать, и ребёнок заснули.

Нафраим оглядывался по сторонам, пока кучер снимал его чемодан. Они стояли посреди пустоши у узкой речки. Лес высился перед ними плотной стеной, сколько хватало глаз, и единственным признаком жизни была пара ветхих лачуг на берегу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.