Доктор Некрас
Океан

Памяти Анастасии Козиной

В интересах государства некоторые имена и фамилии изменены

Есть, стало быть, на свете существо,

устраивающее наши судьбы по-своему…

Уильям Шекспир

Часть первая.

Яркий, наполненный светом день. Недалеко от дома, возле дороги, на большой куче песка, привезённого из ближайшего карьера, сидел маленький мальчик. Усердно и старательно руками и маленькой лопаткой он выстраивал город. Рядом с крепостной стеной задумана большая пристань, от которой он собирался отправлять корабли в дальнее плавание. Устремлённость и внимательность взгляда мальчика были куда сильнее, чем у любого взрослого.

Вместо зелёной травы, окружающей крепость, он представлял воды бушующего от ветра океана. Росший неподалеку кустарник казался многомачтовым парусником, шедшим к нему на встречу.

Откуда в маленьком, не видевшем даже моря, человеке были такие мечты, не знал никто.

***

Наступая на закатанный в асфальт грязный снег, уверенным и твёрдым шагом полковник Чесноков спешил в министерство. Морозный ветер шевелил коротко стриженые волосы непокрытой головы. Куртка, висевшая на массивных плечах, была распахнута, он никогда не знал, что такое мёрзнуть.

Срочный и внезапный вызов к генералу явно не обещал обернуться праздничным мероприятием, что было доказано долгими годами работы. Напряжённость нервов и накал событий были как пища для адреналина, без которого просто голодно жить.

– Заходи, – хозяин кабинета, Николай Алексеевич Архипов, выглядел хмурым. Указав на стул, он смотрел в лист бумаги, постукивая ручкой по столу.

– Ну, вот на 23 февраля нам подарок: сегодня в 6:30 в городе Липецке был взорван ГАЗ 31-10. В машине находился заместитель начальника УВД города Липецка полковник Васютин С. А. и его водитель. Во взрывчатом веществе, заложенном в люк теплотрассы, обнаружены следы гексогена.

Генерал отложил листок в сторону, снял очки и уставился на Чеснокова.

– Вот тебе «вихрь – антитеррор»! Ждали чего-то подобного на юге страны, а на этот раз в Черноземье! Создается оперативная группа совместно с липецкими и московскими оперативниками. Группу возглавишь ты. Капитан Маликов и майор Вяземский, следователь прокуратуры, отправляются в Липецк вместе с тобой.

– А почему не мои подчинённые?

– Они как раз и примут на себя те дела, которыми ты занимался.

Чесноков сделался ещё более мрачным, чем был. Всплывали в памяти те времена, когда его заставляли заниматься поисками угнанных генеральских машин, или кражами с министерских дач и квартир, или забирали людей, отчего становилось гадко. Что-то подобное накатывало и сейчас.

Полковник, не отрываясь от листа, произнёс:

– Помнится в «золотые девяностые» таких взрывов по стране счесть, не перечесть. Я что-то не нахожу связи…

– Да правильно ты говоришь, Владимир Иванович!

Генерал встал, скрестил руки сзади и стал прохаживаться по кабинету. Затем он повернулся к окну и продолжил разговор спиной к полковнику:

– Все средства массовой информации твердят о чеченских террористах. Вся страна шумит об этом. Вот поедешь и развенчаешь эти мифы. Если это был взрыв бытового газа, я был бы очень рад.

– Погода-то какая мерзкая!

– Докладывать будешь лично мне. Вечером на Павелецком вокзале, утром в Грязях будут встречать. Если вопросов нет, то свободен.

«Упираться было незачем» – настраивал себя на позитивную волну полковник, идя по коридору. «Скоро в отпуск, будешь противиться, будут противиться в отделе кадров. Там все смотрят в рот генералу».

Зайдя домой, собирая вещи, мысли становились ещё более оптимистичнее. «Быть полковником из центра в провинции не так уж и плохо. Перечить вряд ли кто посмеет. Да и Вяземский мужик нормальный».

***

В купе уже раскладывал свои вещи Валентин Владимирович Вяземский, водрузив на стол здоровенный чемодан. Высокий, суховатый майор носил колючие усы, волосы у него были прямые и непослушные, как солома, лицо морщинистое. По внешним признакам создавался вид мрачного, злобного зануды. После того, как он снимал шапку, оголяя непослушные, торчащие во все стороны волосы, картина становилась совсем мрачной. Но его коллеги знали, что за этой внешностью скрывается незаурядная личность. В компаниях он мог весело острить, шутить, с людьми был разборчив и понятен, даже мог быть обаятельным.

Чесноков и Вяземский достаточно хорошо друг друга знали, и представляться смысла не было, тем более что днём они уже виделись. Втискивая в купе большую спортивную сумку, Чесноков сказал:

– Уже обосновываешься? Ты где будешь, вверху, внизу?

– Наверх пусть Костя лезет, он помоложе.

– А где же наш капитан?

– Да нет пока.

Картина, нарисовавшаяся в окне на плохо освещённом перроне, заставила их оторваться от своих сумок и чемоданов. Красивая, высокая блондинка в коротком полупальто жарко обнимала и целовала высокого симпатичного парня в кожаной дубленке. Она что-то говорила, при этом много жестикулируя. Парень много улыбался в ответ, пытался в то же время волочить тяжёлую сумку. Наконец их прощание закончилось жарким поцелуем, и парень скрылся в вагоне.

– Ну, вот и наш Ромео, – произнес Вяземский, отрываясь от окна и продолжая заниматься вещами. К их удивлению, пауза перед появлением молодого капитана в купе затянулась. Девушка, провожавшая Константина, уже успела пару раз мелькнуть мимо окна, вглядываясь и пытаясь рассмотреть любимого. Внезапно дверь распахнулась, и в проеме появилась молодая пышногрудая проводница. Улыбаясь и кокетничая, не обращая внимания на Чеснокова и Вяземского, она непонятно с какой радости произнесла:

– Вот ваше купе! – и продолжала улыбаться.

Она была довольно-таки мила. Из-за плеча проводницы, излучая улыбку, появился капитан с большой сумкой.

– Спасибо, Ира. Что бы я без вас делал?

– Ну что вы, заходите за чаем. Устраивайтесь. – Дверь за проводницей закрылась.

– Явился! – стал укорять его Чесноков, показывая на окно. – Твоя уже третий круг нарезает вокруг вагона.

Константин высунулся из-за шторки. И за стеклом, как по команде, возникло лицо девушки. Она, жестикулируя, кричала что-то, понятное только им двоим. Наконец Костя сделал прощальный жест и задвинул шторку.

Вяземский ухмыльнулся:

– Полезешь наверх, мы староваты по верхам скакать.

– Понял, – улыбнулся Костя.

Полковник с майором уже закончили обустройство своего ночлега, лишь Костя продолжал суетиться наверху.

Усевшись к столику, Чесноков уткнулся в какой-то листок. В минуты, когда полковник пытался на чём-то сосредоточиться или задумывался о чём-то, глаза его мрачнели, брови сводились к переносице, лоб хмурился, скулы напрягались, а на висках выступали вены. При этом Чесноков имел привычку одной рукой мять свой коротко стриженый затылок, а другой – с силой давить на массивное колено. Ещё в такие моменты он любил грызть карандаши, ручки, а иногда и ногти.

Дверь раздвинулась, и на пороге появился суховатый низкорослый мужичок, с улыбкой занося сумку.

– Извините, тридцать четвертое место здесь?

И его взору предстал Чесноков во всей красе: широкоплечий, в трико и майке, с армейской татуировкой на левом плече, выпученными глазами и со страшным оскалом, закусывая ноготь мизинца правой руки.

– Здесь, – сказал лохматый, носатый, усатый, с перекошенными бровями, худощавый мужик в черной рубашке, откуда-то слева, показывая пальцем наверх.

Сумка мужика явно потяжелела.

– Здесь, здесь, мужчина, – сказала проводница.

Ира улыбнулась – «Вот змея» – и со стуком закрыла за мужиком дверь сзади.

Тому показалось, будто что-то взорвалось у него за спиной, и сумка выпала из рук. Он нагнулся, чтобы её поднять и куда-нибудь определить.

В этот момент сверху спрыгнул высокий Константин в свитере, поверх которого был пристегнут ремень с кобурой. Определив сумку, мужичок выпрямился и уперся в плечо Константина, на него смотрела кобура пистолета. «Попал, мафия! Да чёрт с ней, сумкой, лишь бы не убили».

Он вскарабкался на вторую полку, хотя было желание вскарабкаться на третью, и принялся неумело разматывать скатанный матрац. Сделать это было очень неудобно при условии, что сам он находился на той же полке, что и матрац, и ему мешала верхняя одежда. Мужичок пытался проделывать эту хитроумную операцию как можно тише и незаметнее, но получалось все донельзя наоборот: сверху доносилось адское шуршание и ёрзание, при этом мужичок несколько раз сильно бился головой об верхнюю полку. Такое поведение соседа-пассажира ввело в недоумение находящихся внизу и много повидавших милиционеров.

Поезд медленно тронулся и понемногу начал набирать скорость. В окнах проносились огни ночного города, вагон стал медленно покачиваться.

«До свидания, столица».

Дикие звуки с верхней полки утихли, и молчание прервал Константин:

– Пойду, узнаю насчет чая и постели.

Через некоторое время он вернулся с тремя комплектами постельного белья.

– Сейчас чай будет, – подмигнул Костя, усаживаясь рядом с Чесноковым.

Проводница, сияющая и улыбающаяся, с тремя стаканами чая заплывала в купе, поблескивая глазами.

– Вот спасибо, хозяюшка, – улыбнулся Вяземский.

– Да не за что. А с вами мужчина до Мичуринска будет брать постельное бельё? – обратилась она к сидящим справа внизу Чеснокову и Маликову. Они недоумевающие пожали плечами и кивнули головой на верхнюю полку слева. Свернувшийся в клубок человек, накрытый сверху курткой, возлежал на полке спиной к присутствующим.

– А, мужчина? – растерялась проводница. – И почему вы в ботинках на матрац залезли?

Мужчина подскочил, ударившись головой об верхнюю полку, обернулся и выставил округлённые глаза на растерянную девушку.

– Мужчина, вы будете брать бельё? – оторопела Ира.

– Да! – почти крикнул мужичок. От долгого возлежания под тёплой курткой лицо было покрыто капельками пота.

– Пойдемте, получите…

Он сполз с полки и зашелестел за высокой проводницей.

– Да, странный хлопец из Мичуринска, – сказал Чесноков, пододвигая к себе чай.

– Может, нервный какой? – стал размышлять Костя.

Майор оголил в улыбке свои зубы:

– Ага, ты бы из кобуры еще ствол достал, он тогда вообще бы… А у тебя, Владимир Иванович, что там за наколка? – показал он на плечо Чеснокова кривым пальцем.

– Армейская.

– Ага, а внизу подпись ВОВА. Неактуально сейчас, более подходит ВАВАН, – и Вяземский истерически закатился в смехе. Его тут же подхватил Костя.

– Сам бы хоть причесался, – строго сказал Чесноков и тут же сорвался в гомерическом хохоте. Их лица раскраснелись, у Вяземского проступили слезы.

– Гы – Гы – Га – Гы – У – У, – отпустило.

– Костя, сходи за ним, а то он не вернется, – выдавил Чесноков, успокаиваясь. И вся компания грохнула смехом с новой силой. Постепенно их действительно отпустило, и вся напряжённость дня куда-то исчезла.

Они приводили в порядок свои лица: кто тёр раскрасневшиеся щеки, кто протирал слезы.

– Может, и вправду не вернется…Костя…

Вдруг дверь раскрылась, и на пороге появился мужичок, прижимая к груди стопку белья: «Как комсомолец-доброволец шёл на смертный бой».

Он закрыл за собой дверь, бросил бельё на полку и сел рядом с Вяземским, потом резко нагнулся под стол к своей сумке, покопался и также резко выпрямился, бухнув на стол литровую бутылку рядом с тремя стаканами чая.

– Меня Николаем зовут, может -…А в голове у Коли проносились последние мысли «Эх, была не была… пан или пропал… помирать, так с музыкой… лучше синица в руках, чем дятел в заднице, да еще с пистолетом».

Разгорячённые лица теперь устремились на Чеснокова: Костя хоть и знал полковника, но трепетал перед его авторитетом, Вяземский понимал, что решать действительно Чеснокову. Но Николай был абсолютно уверен, что сидящий перед ним здоровый мужик, – точно их пахан.

– А что, сегодня, в конце концов, 23 февраля… – после долгой паузы вдруг сказал Чесноков. Напряжение спало, стол был накрыт, и веселье покатилось. Недоразумение было исправлено. Николай оказался рубахой-парнем и долго травил весёлые истории.

Поезд, отстукивая колесами, разгонял ночь, несясь ей навстречу, сокращая расстояние и приближая события.

Одержимый

Да охранит тебя Солнце от мутных зрачков!

Да охранит тебя Солнце от грязного рта!

К. Кинчев

С наступлением ночи в город вселяется новая жизнь, другая, не похожая на ту, какая была днём. Кого-то пугающая, а в ком-то заставляющая кипеть кровь от вереницы звёзд и блеска новорожденного месяца, от тёмного и манящего океана неба, частичкой которого ты себя ощущаешь.

Он выходил на улицу ночью, одетый во всё чёрное, ещё не зная своего сегодняшнего маршрута, он никогда не проходил один маршрут дважды. Не ведая усталости, он устремлённо шёл мимо витрин магазинов, ларьков, домов, по аллеям парков, по дворам старых микрорайонов. Он видел город не таким, каким его видят все. Иногда он, как заворожённый, смотрел на неоновые витрины, останавливаясь на мостах, направлял свой взгляд в покрытую льдом реку, пытаясь что-то разглядеть.

«Неужели никто не видит того, что происходит?» Он погружался в свои мысли, с безумством разгонял их в своей голове, закручивая, завивая новые измышления, а события, происходившие в это время, были картинкой, дополняющей звук. Изображение видений на экране мыслей, озвученных воспалённым сознанием. Иногда опомнившись от того, что сигарета, истлевшая в пальцах рук, его обжигает, а он напряжённо смотрит на луну. Снег падал на волосы непокрытой головы и лицо, таял, превращаясь в капли. В этот момент он оборачивался, оглядывался вокруг и пытался понять, где он и в каком месте находится. Иногда этим местом мог оказаться двор спального микрорайона, лес, заснеженное поле, а огни города находились далеко-далеко. И мысли могли повернуть его обратно, могли, но не всегда… Мысли заставляли биться сердце, отстукивая пульс в висках как удары музыки. Эта музыка мыслей могла быть неистовой, и он мог бежать за ней, возвращаясь в город, или, наоборот, удаляясь от него. Но ночь не бесконечна, и он оставлял себе несколько часов поспать, чтобы вернуться в день или вернуться в жизнь, обыденную, к какой привыкли люди. Люди, проживающие день за днём в своём муравейнике и уже не задающие себе вопроса: «Зачем они живут?».

Провинция

Они были крепкими мужиками, и поэтому после вчерашнего литра утром не ощущали никакого похмелья. Встречавший их капитан с двумя водителями сопроводил их до небольшого эскорта из двух машин. Расстояние от городка с интересным названием Грязи до областного центра Липецка они преодолели за полчаса, так как было ещё рано и машин было немного. Когда добрались до гостиницы, только начинало светать. Уладив дела с оформлением и обустройством, они вновь отправились в путешествие, теперь до областного Управления внутренних дел.

В сопровождении капитана они поднялись на четвертый этаж Управления и предстали пред светлые очи начальника, генерала Асколича, лысоватого, полного, немного обрюзгшего человека. Он выдавил из себя улыбку:

– О, вы уже здесь? Быстро как добрались? – он принялся пожимать всем руки.

– Полковник Чесноков, убойный отдел.

– Капитан Маликов.

– Майор Вяземский, следователь прокуратуры, – представились гости.

– Андрей Сергеевич, – ответил генерал, усаживаясь за стол и указывая вошедшим на стулья. Нахлобучив очки, он взялся за листок возле себя, потом за телефон.

– Колобов, ко мне вместе со всеми, – отдал он приказ в трубку, и пояснил. – Это люди, которые будут работать под вашим началом. С нашей стороны мы сделали всё необходимое, обеспечили всеми средствами: мобильная связь, автотранспорт, можем по необходимости привлечь ещё людей, если это будет нужно.

В кабинет вошли ещё пять человек, уселись за столом, и из этого можно было понять, что совещание началось.

– Знакомьтесь, Владимир Иванович Чесноков, он возглавит расследование.

Потом слова генерала стали сентиментально патриотическими:

– Раскрытие преступления, убийства нашего коллеги полковника Васютина Сергея Александровича, является для нас делом чести, – начал заседание генерал. – Теракт, случившийся вчера утром, был совершён не только по отношению к полковнику Васютину, это теракт против всех нас в День защитников Отечества. И мы не уступим террористам. И от вас, товарищи офицеры, требуется защитить, отстоять, так сказать, честь мундира. Кроме погибших – Васютина и его водителя, три человека получили ранения различной степени тяжести, госпитализированы. Майор Колобов, доложите данные экспертизы.

Колобов встал, держа в руках листок. Он был круглолицый, с высоким лбом, среднего роста.

– Мина дистанционного управления была заложена в канализационном коллекторе, заряд приравнивается к пяти килограмма тротила. Во взрывчатом веществе обнаружены следы гексогена, – отчитался он, откладывая в сторону лист.

– Что за вчерашний день? – спросил генерал.

– Ведем опрос свидетелей. Сделано обращение по Липецким телерадиоканалам к жителям. План «Перехват» ничего не дал. Задержать преступников по горячим следам не удалось, что и следовало предвидеть.

– Хорошо, садитесь, Колобов. С чего бы вы хотели начать, Владимир Иванович? – обратился он к Чеснокову.

– Товарищ генерал, я бы хотел выехать на место преступления и осмотреть всё своими глазами.

– Хорошо, можете выехать, вот вам ключи. Займете кабинет покойного Сергея Александровича. Все свободны…

Эскорт из трёх машин направлялся к центру и приближался к той самой улице Первомайской. Зрелище вырисовывалось мрачное. На асфальте была огромная воронка, в домах местами отсутствовали стёкла, деревья перекорёжены. Чесноков шёл, медленно разглядывая всё вокруг. Сзади шагал Колобов.

Во дворе дома стояла машина аварийной службы. Возле воронки лежали баллоны и шланги, они тянулись прямо в яму. Вокруг суетились люди в грязных спецовках.

– Тяни, давай!

Они вытянули прямо из воронки мокрого человека в сварочных очках с горелкой, шлангом и фонарем, как будто выдернули самого чёрта из преисподней.

– Петрович, задвижка не держит, перекрывай центральную.

– Это же весь микрорайон выключать, а на улице минус пятнадцать.

– А я тебе когда говорил! Если бы сразу выключили, то уже заварили бы.

– Ладно. Вася, Костя, езжайте перекрывать, – обратился он к уставшим, измазанным рабочим. Мокрый сварщик полез в будку аварийки.

– Замёрз?

– Чуть не ошпарился, вода-то горячая.

Колобов и Чесноков подошли к человеку, которого называли Петровичем.

– Ну, какие дела? – спросил Колобов.

– Да хреновые, какие ещё. Вчера целый день эту дырку расчищали, никак до трубы не доберёмся. Воду скачивали, а тут ещё эта задвижка. Вторые сутки ребята пашут. В домах вон окон нет, а тут вторые сутки отопление не работает, все трубы к чертям разморозились.

– Скажите, а в этот коллектор можно как-нибудь ещё проникнуть, не через люк? – спросил Чесноков.

– Нет, только через этот чёртов люк, – ответил Петрович.

Колобов повернулся к Чеснокову:

– Взрывом повреждена теплотрасса. Тут после взрыва всё вокруг было залито горячей водой. Эксперты говорят, что из-за этого многие улики были просто смыты. Люк находится на въезде на Первомайскую, тут машина обычно притормаживает, либо вообще останавливается, чтобы выехать на оживлённую улицу. Водитель въезжал с другой стороны двора, проезжал вокруг детской площадки, останавливался возле подъезда Васютина, – он указал рукой на пятиэтажный дом, – второй справа и выезжал здесь. По-другому просто нельзя, здесь знак «кирпич», то есть в обратном направлении нельзя, да и неудобно. Дорога в этой части узкая, и проехать мимо люка, который посередине невозможно. Машину выбросило на трамвайные пути.

Чесноков погрузился в размышления. Он представил себе тёмное февральское утро, машину, подъезжающею к подъезду. В неё садится человек в форме, и она трогается. Снег хрустит под покрышками, и за этим всем кто-то следит. Уверенное и напряжённое лицо, пульт, зажатый в руке. Он чувствует, как работает двигатель, остановка, первая скорость, водитель отпускает сцепление, и палец нажимает кнопку.

Полковник всматривался в здания, окружающие воронку, пытаясь угадать, откуда этот человек смотрел на неё. Выбитые окна смотрели холодом, как молчаливые свидетели.

– Да, понять смысл этого преступления тяжелей всего, – начал он размышлять вслух. – Машина подъезжает к подъезду, до него пять метров, стреляй – не хочу. Если учесть, что у полковника и водителя не было оружия, можно, не боясь, это сделать в упор. А в будние дни полковник, как простой обыватель, шёл в гараж за машиной или в магазин, и никто его не охранял. Зачем устраивать какой-то взрыв, да ещё закладывать взрывчатку в люк? Могли заметить, и всё это куда сложнее, чем воспользоваться каким-нибудь пистолетом. Показательный теракт? Пять кило взрывчатки, вперемежку с гвоздями, да в людном месте – вот это было бы куда страшнее. Да и Васютин хоть был и полковник, всего-навсего начальник отдела кадров, можно сказать бумажный червь.

Собрав всех, полковник начал:

– Сейчас первым делом займемся опросом свидетелей. Поквартирный обход и желательно привлечь участкового. Подозрительные личности, незнакомые машины. Люк, не видели ли кого-либо возле люка. Далее. Есть здесь какие-либо забегаловки рядом?

– Есть, – ответил Колобов.

– Проверить тоже. Зима всё-таки, может погреться или чего-нибудь горячего попить заходили подозрительные люди. Отработать кавказцев. За домом явно следили. Этим займется Маликов с ребятами. Вяземский – к вдове покойного. В каком настроении находился полковник последнее время, не было ли звонков, угроз? Мы с Колобовым на стоянку, потом в Управление беседовать с коллегами Васютина. Пока всё.

Они сели с Колобовым в машину и отправились на стоянку:

– Товарищ полковник, от МВД в этом доме получали квартиры ещё пять работников милиции. Может, теракт был не обязательно против Васютина?

– Может и так, будем проверять.

Вряд ли можно было определить, что машина была когда-то «Волгой», сейчас это был перекорёженный кусок металла. Вокруг машины суетились люди. Колобов подошёл к одному из них, поздоровался.

– Ну что тут, Коля?

– Люк.

– Что люк?

– Люк канализационный в машине находился, извлекаем.

– Понятно.

Как выяснилось, криминалисты пытались вытащить люк, который при взрыве странным образом оказался в кузове искорёженного автомобиля. Люк выстрелил в автомобиль, как снаряд из пушки, и остался там. Ребята достали отрезную машинку и принялись разрезать кузов автомобиля, брызги красных искр разлетались в разные стороны

Чесноков обошёл несколько раз вокруг этого мятого, рваного, закопчённого куска железа, пытаясь высмотреть что-то неуловимое, что не бросается в глаза с первого взгляда.

Хмурое, напряжённое лицо источало холод, Чесноков уставился в одну точку и долго смотрел…

Колобов решил прервать мысли полковника:

– Может побеседовать с экспертами, пока они здесь?

– Позже, – ответил Чесноков, находясь в позе мрачной статуи.

– Ну что, в Управление?! – выказывал нетерпение Колобов.

– Поехали, – сказал полковник, не двигаясь с места.

Потом внезапно развернулся и зашагал к машине.

«Консервная банка».

Одержимый.

Когда человек уверенно шагает, ему поневоле уступают дорогу, пасуя перед силой и целеустремленностью, огненным и обжигающим взглядом. Но всё меняется в чёрных кварталах города, где ночь для прохожих – событие довольно опасное, и уступать пустую ночную тропинку никто не собирается. Кварталы Ниженки ночью – место страшное.

Человека в чёрном, уверенно идущего мимо, они остановили классическим способом:

–Закурить найдется?

Чёрная одежда, осатаневшие горящие глаза, улыбающийся оскал, пожалуй, последнее, что успели разглядеть в нём.

– Найдется.

Он сунул руку в карман и решительно приблизился. Удар головой в нос встретил первого, проникающий удар ногой в пах заставил согнуться в три погибели второго. Третий успел вытащить кастет, но нанести удар в голову, как хотел, ему не удалось, человек в чёрном увернулся и кастет чесанул ему по левому плечу, но в горячке боя он этого не почувствовал. Он ответил вертушкой: удар с разворота в голову ногой. Такой точный он не получался даже в спортзале, а здесь ещё и в прыжке. Кровь третьего брызнула на снег. Незнакомец дрожал от приступа адреналина, его переполняло возбуждение, он контролировал каждое движение противников, которые казались ему замедленными. Он контролировал каждый шорох, и кровь буквально закипала в венах. Один из лежавших поднял голову. Разбежавшись в три прыжка, как футболист навешивает мяч над полем, ботинком звякнул по голове, – наверное, это хрустнула челюсть. Не останавливаясь, он пошел дальше. Спустя пять минут боль в плече стала ощущаться, сильное сердцебиение утихало, но это не то событие, которое сможет дать настоящее возбуждение. И он чувствовал приближение. … Вот оно! Он обернулся…

Черный ротвейлер бежал навстречу, глаза горели, изо рта бежала слюна. Пёс, покусавший в этом районе уже десятки человек, приближался. Раз, два, три… Ужасное собачье скуление разнеслось по микрорайону.

Провинция.

Маликов, в спортивном костюме, щёлкал пультом телевизора, развалившись в кресле. В душе лилась вода, там, что-то бурча под нос, расслаблялся Вяземский. Он вышел в махровом халате, кривые волосатые ноги в тапочках зашагали по ковру.

– Валентин, тебе надо чаще голову мочить.

– Почему? – спросил Вяземский

– Да волос хорошо лежит, – усмехнулся Маликов.

Вяземский бухнулся в кресло рядом:

– Ну что, набегался, капитан?

– Да ничего, работа есть работа. Вот только в чужом городе еще не адаптировался.

– А что тебе адаптироваться, не насовсем же сюда приехал.

– Слушай, – сменил тему Маликов. – А ты с Чесноковым раньше работал?

– Да как тебе сказать, Костик. И да, и нет. Соприкасались. Были, конечно, совместные операции. А что?

– Да так. У меня-то с ним первое дело, знаю постольку-поскольку, да и слухи всякие.

– Да нет, брось. Бывает, конечно, крут, спрашивает строго, разгильдяйства не любит, сам роет как собака, но зато всегда отвечает за всех сам. С начальством надменен. Некоторые его избегают, некоторые побаиваются.

– Может, в гости зайдем?

– Ты сейчас не в гости попадешь, а на оперативку, будешь отчет давать за весь день. Ну, её, эту работу, находился, наболтался за целый день. Ты знаешь, Чесноков для построения схем раскрытия использует интегральное исчисление и высшую математику как газету читает. Так, говорит, чтоб мозги не прокисли. А потом оскалит рожу, уставится в одну точку и думает. Вот и поговори с ним. Захочет видеть, сам зайдет. Скоро вообще футбол.

Вяземский взял со стола кипу газет и стал штудировать:

– Читал?

– Ага, – зевнул Костя.

– Смотри, что пишут: …Липецкий ОМОН оказал в Чечне жёсткое сопротивление боевикам во второй чеченской… Боевики понесли серьёзные потери. Свою месть террористы решили исполнить в День защитника Отечества… Террористический акт был направлен против заместителя начальника УВД г. Липецка Васютина. Террористический акт…

– Да, я читал, – ещё раз зевнул Костя.

Утреннее совещание начал Чесноков без всяких предварительных диалогов, как только в кабинете покойного полковника уселась вся бригада:

– Что с обходом?

Первым начал Маликов:

– Опрошены практически все жильцы. Осталось несколько квартир, в которых нет жильцов: один коммерсант постоянно в разъездах, другой тоже постоянно в разъездах, и соседи утверждают, что в длительных. Причем из их окон люк просматривается и подъезд тоже. Сегодня, я думаю, мы туда попадем, проверим.

– Составлен фоторобот – за день до этого возле детской площадки околачивался человек с какой-то коробкой, а днём раньше ещё парочка, – он выложил перед Чесноковым три листа с рисунками. На чёрно-белых рисунках все получались мрачными, чернобровыми, черноволосыми, черноглазыми, и у Чеснокова вылился из этого естественный вопрос:

– Они что, все – кавказцы?

– Один точно, – Маликов ткнул пальцем, – а остальные – может быть. Они явно кого-то или чего-то ждали. Сегодня должны будем сделать ещё несколько фотороботов, вчера не успели. Подозрительный мужчина звонил в квартиру к гражданке Комаровой, нёс какой-то бред, хотел попасть в квартиру, говорил, что хочет снять жильё, про какое-то объявление. И ещё один парень…

– Что по люку?

– Ничего конкретного, – ответил Сергей Карташов, – никаких подозрительных людей и движений возле люка. Есть машины на примете: красная «ауди-100» и «тойота». Номеров, конечно, нет, но наш любитель глядеть на автомобили утверждает, что если бы машины были не с липецкими номерами, то он бы это заметил. Он, видите ли, знает номера всех регионов, и у него это как бы развлечение, сам имеет убитую копейку.

– Уже что-то. Что по забегаловкам?

– В баре «Подкова» опросили двух девушек, ничего конкретного, но их там трое работает по сменам, надо опросить третью.

– Что по вдове?

– Опрашивать было трудно: куча родственников, подавленное состояние и всё такое, – начал Вяземский. – Последнее время был мрачен, раздражителен, а за день до этого даже громко с кем-то что-то выяснял по телефону, потом вызвал машину и куда-то уехал по делам. Вернулся поздно, ещё мрачней.

– Поговорить с коллегами водителя, друзьями. Может, знают, куда тот возил шефа.

Чесноков взял листок, и что-то выводил на нем гелевой ручкой. Потом начал делать выводы:

– Коллеги Васютина тоже отметили в последнее время раздражительность, напряжённость. Проявлял интерес к Грязинскому округу, ездил к начальнику подполковнику Лозе. Значит план такой: проверить оставшиеся квартиры, чердаки и подвалы. Колобов, выяснить всё по люку. Вяземский отправится к подполковнику Лозе и выяснит, что интересовало Васютина в округе. Я останусь здесь и буду изучать документы, которыми занимался в последнее время покойный. Будете звонить сюда.

– Да, и сегодня похороны полковника. Во сколько не знаю. Всё. Вопросы есть?

На молчание подчинённых он ответил:

– Все свободны, кроме Маликова.

Оставшись вдвоём, полковник достал из стола фотоаппарат.

– Пойдешь на похороны, будешь фотографировать. Снимать незаметно, я знаю, ты умеешь, и чтоб ни одну рожу не пропустил. Ну и в «Подкову» загляни, опроси работниц.

– Понятно, Владимир Иванович.

– Можешь идти.

Чесноков раскрыл сейф и стал взвешивать, рассуждая для себя, с чего начать: с первой полки, где лежали папки, или со второй, где стояли в несколько рядов дискеты от компьютера. «Ладно, пока голова свежая, займемся компьютером».

Он вынул крайний диск из стопки, уселся за компьютер и начал отстукивать по клавишам. Дверь приоткрылась, и в неё заглянул низкорослый, с морщинистым лицом подполковник

– Владимир Иванович? Мне сказали, что вы меня вчера искали, меня не было.

– Сергей Сергеевич…

– Да, Замятин.

Чесноков в кресле на колесиках отъехал от компьютера:

– Проходите.

Замятин сел.

– Вы, наверное, о Васютине хотели бы поговорить?

– Да, Сергей Сергеевич.

– Я увидел вас за компьютером и подумал: «Уж не Васютин ли». Как ни зайдешь к нему, он постоянно за этой штукой сидел. Он меня часто выручал. Асколич терпеть не может мои каракули, вот и заставлял барабанить на этой штуке, – он показал на компьютер, – я полдня буду стучать, а бывает срочно надо. Ну, прибежишь, бывало, к Алексанычу: «Саныч, выручай!». Не успеешь сигарету выкурить, как уж бумага готовая выползает. Хотел мне всё программу какую-то дать. Сам, говорит, составлял. Облегчает работу, говорит. А я ему говорю: «Да мне в жизни не разобраться».

Замятин закурил. Сигареты, по-видимому, поглощались его легкими в большом количестве. Голос был прокурен, выглядел он старовато.

– А у Васютина были враги?

– Не знаю, – пожал плечами Замятин, – оперативных дел он не вёл, лично под тюрьму никого не подставлял. Занимался отчётной документацией. Человек был гибкий, дипломатичный, можно сказать.

– Звонков с угрозами не было?

– У кабинетных работников постоянно много звонков, да и откуда мне знать, кто и зачем звонит.

– Но есть различие, когда звонят на рабочий, а когда на мобильный.

– Не могу ничего сказать по этому поводу.

– Ну, тогда вопросов больше нет, Сергей Сергеевич, – закончил Чесноков.

И Чесноков вернулся к своему прежнему занятию, отстукивая по клавишам и вчитываясь в текст, высвечивающийся на мониторе компьютера.

Океан.

Порой события, происходящие в нашей жизни, пугают уже только тем, что мы ловим себя на мысли, что это уже где-то и когда-то было. Будто что-то мистическое, параллельно живущее где-то рядом, постоянно с нами соприкасается так, что в какие-то моменты нашей жизни нам открывается некая завеса, за которой можно увидеть будущее или что-то иное. Может сны, которые мы не помним наутро, или видения, что уже настораживают и не укладываются в разум. Но то, что он сейчас видел, было отчётливо, красочно и так реально – входящий во двор человек. Он даже знал, что испытывает, знал, что боль в ягодицах мешает ему передвигать ноги, а тело стянуто и дрожит, и он немного прихрамывал. Он всего лишь хотел пройти сквозь дворик, и уже находясь в его центре, понял, что он не один, что с четырех сторон наперерез ему уверенно шагают люди, решительные, натренированные. И даже если бы он был таким, как раньше, вряд ли что-либо могло измениться, и вряд ли он что-либо смог сделать с надвигающимися на него неизбежными событиями.

Во двор медленно въезжали две чёрные иномарки.

«Ну, вот, кажется и всё. Прощай, солнце, теперь только шкуру свою подороже продать».

Он расстегнул куртку до половины и быстрым уверенным движением сунул правую руку к внутреннему левому карману. Впереди шедшие затормозили, пригнулись и стали пытаться сделать то же самое, ища внутри курток свое оружие. Те, кто наступал сзади, бросились в галоп к центру. Человек вытащил руку из кармана раньше, чем бегущие на него люди, и вытянул руку вперед. На них смотрел черный блокнот, зажатый в кисти, а на него через мгновение три пистолета. Этот жест был бессмысленным, но мгновение растерянности, страха и испуга, причинённого своим врагам, придавало смелости и уверенности перед неизбежным. Он надеялся, что нервы кого-либо из надвигающихся спереди не выдержат, и раздастся выстрел, который ускорит приближение судьбы и избавит от мучений. Но те, что бежали сзади, были быстрее. Тело человека рухнуло на пыльный асфальт, и наступавшие стали мстить за секунды страха и унижения. Чёрный блокнот улетел далеко вперёд, и про него все забыли, упав, он раскрылся, из него выпала фотография и полетела, подхваченная ветром.

Он знал, что такое настоящая боль, и этой боли он испытал сполна, и та, другая боль, была сильнее, сильнее настолько, что эту он даже не почувствовал. Несколько ярких оглушительных вспышек улетали в небытие, освещали мир, представший в красках…

…Он шагал по покрытой инеем первых морозов траве. Осеннее солнце, прорываясь сквозь тучи, пыталось разогреть остывшую землю, которая уже чувствовала приближение зимы. Последние желтые, красные листья облетали с деревьев, оставляя их серыми, бесцветными и одинокими. При дыхании в воздух вырывались клубы пара. Он никогда здесь не был, но знал, куда зовет душа, куда несут его неутомимые ноги. Вот она – гора, за которой…обрыв…, а за ним … он. Океан. …

Кровь растекалась по пыльному асфальту.

– В наручники его.

– Да он готов.

– Не болтай, а делай! Приказы не обсуждаются. В багажник его.

Одна иномарка вкатила в центр дворика и затормозила. Раскрыли багажник и бросили туда обмякшее тело в наручниках. Машина рванула на выезд, где ждала другая иномарка с тонированными стёклами. Казалось бы, пора в путь, но произошла заминка. Вторая машина хотела первой выскочить из дворика, но потом передумала, как бы уступая первой, но оставляя слишком узкий проезд.

– Чего возишься? Проезжай.

Тонированное стекло водителя второй машины поползло вниз, открыв взору негодующих незнакомого человека со скорострельным пистолетом-пулеметом «Узи». Шквал огня, брызги битых стёкол и падающие гильзы, они падали на асфальт и отскакивали в разные стороны. Лицо человека с автоматом было мрачным и неподвижным.

Он вышел из машины, открыл багажник и переложил беспамятного человека в наручниках из багажника изрешёченной машины в свой. Хлопнув водительской дверью, он достал последний подарок, гранату, и бросил в салон расстрелянной машины. Взрыв, вспышка пламени остались позади…

– Собакам – собачья смерть!

– Владимир Иванович, вы на похороны поедете?

Чесноков вздрогнул, он понял, что бессмысленно смотрит на монитор компьютера, обливающего его и всю комнату синим светом.

– А?! Да, конечно.

Он выключил компьютер и вышел из кабинета…

«Привидится же…»

Кем бы человек ни был, каким бы богатством ни обладал, был ли велик или ничтожен, ничто не может предотвратить его финал, его лишь можно отдалить или приблизить. Финалом жизни полковника Васютина было умереть героем. Героем, вставшим на пути террористов. Тысячи добрых хвалебных слов были произнесены в его память от разных официальных высокопоставленных лиц. Длинная траурная процессия, провожающая в последний путь два закрытых гроба, военный оркестр, автоматы, направленные в небо, раскаты выстрелов от товарищей по оружию, цветы и слёзы близких…

Маликов уже имел опыт таких работ, но всё же задание выглядело странным. Скрытые съемки на похоронах. Этим чаще занимались при гибели криминальных авторитетов. И зачем Чеснокову понадобилось заниматься этим здесь? Маликов понять не мог, но приказы не обсуждаются, и камера покорно фиксировала лица всех, кто пришел проститься с героем.

Лена.

Маликов и Карташов, молодой старлей, низкорослый, коротко стриженный и пузатый, за что нередко подвергался насмешкам коллег, ехали в синей «шестерке» к улице Первомайской:

– Сергей?

– А?

– Ну, рассказывай, чем живет ваш областной центр.

– Ну, это не столица: город с населением в пятьсот тысяч, крупный металлургический завод, криминальная обстановка соответственно. Всё кругом поделено, у всех своя крыша, это как везде. Маньяка третий год ловим. Наркотики, проституция – тоже, как и везде.

– Понятно, а ты женат?

– В разводе, – заулыбался Сергей.

– Значит свободный как ветер? И где же тут у вас холостому человеку время провести?

– Да есть места, как-нибудь покажу.

– Это хорошо, а вот как будем квартиры вскрывать?

– Да нет проблем, у одной квартиры на кухне окна разбиты. Под видом проверки отопления на предмет разморожения труб. Все чин-чином.

– Я в бар «Подкова». Потом к вам присоединюсь.

Хрупкая темноволосая девушка Лена с симпатичным личиком, стоявшая за стойкой бара, в свои двадцать пять лет повидала и привыкла ко многому: излишнее внимание к себе подвыпивших, охмелевших мужчин, нехитрое заигрывание, откровенные намеки, злобные выпады, пьяные переполохи, потасовки. Она видела эту жизнь каждую смену, это перевоплощение людей из робких и застенчивых в наглых и развязных. Этиловое безумие, заполняющее людей, было привычным и обыденным. В это время суток в бар забредали люди «излечить похмелье», брали «дозу лекарства» и отходили: кто к столикам, а кто оставался за стойкой.

– Что будете заказывать? – спросила она, копаясь у стойки и не обращая внимания на только что подсевшего клиента.

– Кофе.

Столь не популярный в этом заведении напиток привлек её внимание.

Молодой мужчина, черноволосый, с голубыми глазами, с доброй улыбкой смотрел прямо на неё. Лицо ей было не знакомо.

– Насколько я понял, вы – Лена? – улыбнулся парень.

– Да, – немного смутилась девушка. – А что?

Она продолжала заниматься кофе.

– Капитан Маликов, – достал из кармана красную корочку Костя.

– Слишком молоды для капитана, – поставила кофе на стойку Лена.

– Я просто хорошо сохранился, на самом деле я древний, как мамонт.

Девушка заулыбалась.

– Чем могу быть полезна?

– Знаете, Лена, мы занимаемся расследованием взрыва здесь, на Первомайской. Ваш бар находится примерно в двухстах метрах от того места, где произошел взрыв. За домом явно велось наблюдение. В ваше заведение наверняка кто-нибудь мог из них заходить погреться, выпить чего-нибудь горячительного.

– Вы представляете, сколько тут бывает незнакомых лиц, любителей выпить?

– Вы знаете, Лена, напиваться таким людям, так сказать, на рабочем месте, нельзя, – он сделал глоток кофе, – а вот погреться и выпить горячего… – он показал на кофе. – Предположительно … недели две – три наблюдение могло вестись. Если вы работаете, сутки на третьи, то у вас была возможность предположительно пять-семь суток, в течение которых могли появиться люди… – он вопросительно взглянул на Лену.

Лена стала как никогда серьёзной и напряжённо пыталась перемотать назад прошедшие смены

– Вы знаете…

– Константин, – улыбнулся Маликов.

– Хорошо, Константин, работать по суткам тяжело, в смысле того, что столько лиц…

– Лена, на некоторые часы суток не стоит особо напрягать память…

– Я примерно поняла, – сообразила догадливая Лена. – Днём можно не напрягаться, – Лена оголила в улыбке свои ровные зубки.

– Так точно, – расплылся в улыбке Костя. – Ваша смекалка вызывает восторг.

– Это…было, наверное, смены три-четыре назад, – сосредоточилась Лена. – Часа два ночи. Парень лет тридцати.… На улице ветер и холод, метель, а он без шапки, весь в чёрном и синий свитер до самого горла… Заказал раза два кофе, бутерброды, потом чай двойной взял с собой и вышел на улицу.

– Какие-нибудь особые приметы запомнили?

– Глаза. Они горели,…прожигали, что ли…

– А вы его описать сможете, фоторобот составить?

– Пожалуй, да.

– Лена, вы золото. Я пришлю к вам человека для составления фоторобота. Хорошо?

– Хорошо.

– Больше никого не можете вспомнить?

– Да нет, больше нет.

– Кавказцы?

– Пожалуй, нет.

– Ну хорошо. Я в этих местах буду бывать часто. Буду вас навещать.

– Буду ждать, – источая лучезарную улыбку, флиртовала Лена.

– Счастливо. Да, ещё, Лена, в какой период вас навещает патруль…

Константина ждал напряжённый изматывающий день. Он постоянно должен был докладывать в «штаб» Чеснокову. Штабом являлся мобильник Чеснокова, а сам полковник мог находиться где угодно… Планы за день и расписание могли меняться, и он понятия не имел, когда закончиться его рабочий день.

Подполковник Лоза был человеком с округлым лицом, с залысиной, с распухшими губами, рыхлого телосложения. Он принял Вяземского очень приветливо. Присутствие следователя прокуратуры, хоть и младше по званию, но из Москвы, вызывало в нём трепет.

– Кофе хотите?

– Да, пожалуй, можно. Сергей Сергеевич, мне хотелось бы узнать о последнем визите полконика Васютина к вам.

– Ах да, какой был человек! Редкий. Вообще среди начальства очень мало интеллигентных людей, как-то всё ближе к народу – мат, перемат. А вот Сергей Алексаныч… царство ему небесное… был интеллигент. Ну, а насчет визитов ко мне, он интересовался бандитской разборкой вблизи Матырского. Обещал забрать дело в Липецк. Вы знаете, хоть это и Грязинский район, но по расстоянию это место ближе к Липецку, да дело не в этом. А вот без Васютина, не знаю, заберут теперь это дело или нет, тут и так завал, а ещё эти «четыре трупа возле танка».

– А что конкретнее по разборке?

– Да не наши, заезжие, один, кстати, чеченец, Абдулгамидов. При себе наркотики, но мало, доз пять, не больше. Следы.… А… Я сейчас дело достану.

Вяземский беглым взглядом пробежал страницы дела. В это время Лоза пытался что-то комментировать, но Вяземский только кивал и не отводил бегающего взгляда. Тогда Лоза успокоился и принялся молчаливо ждать, ерзая по стулу.

– Сергей Сергеевич, судя по материалам, это дело действительно у вас заберут, уж можете не волноваться.

Иной мир.

Как рядом с прогрессом, заводами-гигантами, крупными городами, ютится живая природа – птицы, растения, а где-то совсем не далеко от дома существует водный мир, со своими представителями, микроорганизмами, попадающими к нам по трубам водоснабжения, о которых мы даже не догадываемся, так и в жизни есть разные миры. Рядом с нами живет уголовный мир со своими законами – «понятиями», жизненными идеалами и принципами. Люди, как и мы, утром открывая глаза, видят этот мир, дышат его воздухом, хотя могут жить в другом. Есть мир бомжей, бродяг, люди которого, открывая глаза, видят именно его, хотя людей этого мира от нашего не разделяют сотни километров.

Существа бесконечным муравейником движутся в ограниченном пространстве. Их движения отличаются от привычных нам: некоторые сгорбились, опустив руки вниз и не сгибая ног, волокут их по полу. У иных руки сводили судороги, как при ударе электрическим током, что больше напоминает недоделанных роботов двадцать первого века, создатель которых либо напился, либо наглотался наркотиков. А для тех, кто производит слишком сильные звуки, и не понимает команду «заткнись», пытаясь запеть какую-нибудь песню, есть специальное средство. Дефектный продукт человеческого труда заводится в процедурную и получает внутримышечную инъекцию. После такого косметического ремонта данный субъект не может произнести ни звука, и даже не может раскрыть рот, так как оттуда сразу вываливается язык, и брызжут слюни. Зато индивидуум теперь имеет достойное своего разума занятие – пытается зажать губы руками, чтобы не вываливалось содержимое рта, а если всё-таки так происходит, то пальцами рук запихивает язык со всем прочим обратно.

Здесь нет зеркал, и люди могут видеть себя только с наступлением сумерек в отражениях тёмных окон, где за стеклянной гладью наступает ночь, и в свете люминесцентных ламп вырисовываются фигуры и очертания.

Он смотрел на мёртвое, холодное стекло уже долгое время, оставаясь без движений, пытающийся что-то увидеть, разглядеть, понять в том человеке за окном, как бы из другого мира, затерявшегося на границе сознания. Суровое напряжённое лицо, думы, сдвигающие морщины, и взгляд, пылающий от переживаний. Глаза, блеск которых был ярче блеска новорожденного месяца за запредельной гранью окна.

«Зачем я здесь? – Мой ли это мир? Или я просто заблудился в лабиринтах судьбы? Кто ты, человек из другого мира? Ответь мне».

Лена.

Уж в этот вечер Константин точно не мог усидеть в гостинице перед телевизором. Молодая кровь этого просто не позволяла. Он сначала не знал, куда пойдет, всё решил тот трамвай, в который он запрыгнул. В громыхании колес за окном он стал узнавать знакомую улицу, ту самую, Первомайскую. «Ну что ж, это судьба». Ноги его принесли к бару, название которого идёт от лошадиного инвентаря, – «Подкова».

Лёгкий полумрак, музыка от двухкассетного магнитофона, и всё та же знакомая девушка за стойкой бара, черноволосая Лена.

За столиком сидели двое уже «тёплых» мужчин и клялись друг другу в вечной дружбе и огромном уважении. Их диалог немного зациклился, и каждая вновь начатая фраза сводилась к одному:

– Ты меня уважаешь…?

Разгорячённые лица в этот момент излучали такую любовь к ближнему, что аж прошибало слезу.

Появление Константина разбавило это унылое однообразие. Лена сразу расплылась в улыбке:

– Товарищ капитан.

– Ну что ты, Лена. Ты всех клиентов распугаешь.

В полумраке бара глаза Лены светились радостью. Она сразу скинула с себя усталость и безразличие. И медленно двигающаяся к финалу рабочая смена уже не казалась такой нудной и выматывающей. В ярких глазах молодой девушки прочитывалось всё – её темперамент, азарт, женственность, и Константину почему-то стало тепло и уютно. Беседа текла непринуждённо и легко, как легко бывает дышать свежим и прохладным воздухом улиц, после долгого прозябания в удушливых зданиях. Их лица расплывались в свете красного фонаря, они, то заливались смехом, то тихо мурлыкали друг другу что-то на ухо. О, эти прекрасные мгновения молодости!

– Костя, скажи, ты ведь не зашёл бы просто так в этот бар проводить время?

– Нет. И завтра точно не зайду.

– Почему?

– Потому что завтра я не встречу одной очень красивой девушки.

– И ты хотел бы встретить её здесь завтра?

– Очень.

Константин шёл домой по ночному городу, ничуть не жалея о проведённом времени, о приятных минутах, о девушке, разбавившей приторное однообразие его рутины. И даже то, что он не выспится, а времени отдохнуть или хотя бы перевести дух оставалось мало, его уж точно не волновало. Жизнь прекрасна, чёрт возьми!

***

– А Лоза – молодец. Прослышал, что дело заберут, и пальцем не пошевелил, чтобы хоть что-то сдвинулось, – Чесноков медленно переворачивал листки в папке. – Ну что, господа офицеры, поздравляю – работы прибавилось, так что скучать не придется. Что мы имеем для того, чтобы картина нарисовалась? Первое, у Васютина в последние дни были причины для неадекватного поведения, то есть были события, предшествующие и дающие повод для нервозности, раздражённости, озадаченности. Какие это события? И куда ездил за день до смерти Васютин и вернулся ещё более раздражённым?

– Алексей Петрович, – обратился он к Колобову, – если коллеги водителя по гаражу не знают, куда мог ездить Васютин, это ещё не значит, что на этом можно успокоиться. Этот вопрос надо проработать конкретно.

Колобов кивнул, хотел было что-то сказать, но Чесноков приподнял вверх руку, как бы говоря: «Потом».

– Бандитская разборка на Матырском. Почему именно заместитель начальника Управления лично ездил и лично интересовался? – Чесноков выдержал паузу, вглядываясь в лица сидящих. В этот момент никто не решался что-либо комментировать по этому поводу, кроме Вяземского.

– Это же не Москва, где таким делом никого не удивишь – разборка с четырьмя трупами. Тут самому Асколичу можно было съездить.

– Всё равно проверить на наличие какой-либо связи. Далее: если дело шло к тому, чтобы его забрать, значит были конкретные люди, которые им конкретно займутся. Мне нужны имена, фамилии. Вяземский! Уж очень мне не нравится, что по люку ничего нет. Если эксперты утверждают, что мина была закреплена с помощью магнита, это ещё не значит, что установить её было очень просто. Я ещё представляю, что кто-то рассчитал идеально время. Представим, что дело было ночью и ему повезло: рядом не проезжала машина, не проходил какой-нибудь человек, возвращающийся с ночной смены, или парень, запозднившийся у девушки, или кто-то не вышел покурить на балкон. Но мы знаем, что это место находится под фонарём. И это зима, люк закатан снегом, его вообще тяжело обнаружить. И если бы даже кто-то отколотил снег, то наутро это место бросалось бы в глаза, и этого не смог бы не заметить дворник. Тогда что? Тогда нужно обратиться в гидрометиоцентр и изучить погоду и вычислить периоды оголения ниток теплотрасс. Маликов! – Он указал пальцем на Константина, тот только одобрительно кивнул.

– Анализ взрывов в Москве и Волгодонске показывает, что есть сходства и разница, – размышлял вслух полковник. – Разница в том, что взрывчатка приводилась в действие более сложным механизмом, и взрыв был направлен против конкретного лица. Ведь тем же количеством взрывчатого вещества можно произвести взрыв с намного большими человеческими жертвами, установив её в людном месте и приведя в действие в час пик. Это было бы намного проще и не понадобилось бы усложнять механизм детонатором…

Помолчав, Чесноков продолжил:

– Значит, будем предполагать прямую связь с разборкой на Матырском. Хотя не утверждаю, что в процессе её разработки она может не отпасть, так что её придется проверять досконально с сегодняшнего дня. Хотя версия во многих местах не находит подтверждения логическими выводами, она всё же есть, и на этом порешим. А в дальнейшем, когда мы будем располагать более подробной информацией по Матырскому, будем анализировать. Ну, что ж, работы у нас с вами хоть отбавляй. Я продолжу анализ документации компьютера Васютина. Кто-нибудь что-нибудь хочет добавить? – Чесноков окинул всех взглядом исподлобья, в то же время своим видом отбивая последнее желание подчинённых высказаться. Все понимали, что это обыкновенное выражение лица Чеснокова, а не маска ярости или злобы, но понимать одно, а вот привыкнуть и начать запросто общаться…

Пожалуй, только Вяземский чувствовал себя не по-деловому, рассказывая:

– Я возьму с собой Маликова, так мы быстрее управимся.

– Как хотите.

Выйдя из кабинета, Вяземский и Маликов пошли выпить кофе к Колобову:

– Костя, ты что красный? Не выспался?

– А что, заметно?

– Ну, ещё можно предположить, что ты с похмелья.

– Ну, нет уж, лучше первое.

– Что, уже нашел, где проводить время вечерами? Молодец. Когда же мы тебя уже женим, а? На свадьбе погуляем, – Вяземский ощетинил в улыбке свои усы.

– Не дождетесь.

Вошел Колобов с чайником «Тефаль».

– Лёш, что ты с ним бегаешь? Когда обещанный кофе?

– Да у меня розетка сгорела, а электрика все не дозовусь, бегаю к соседям. Кому кипяток?

– А ты что, не мужик? Тут делов-то. Отвертка есть? – начал хозяйничать Вяземский.

– Нет.

– Ни хрена у тебя нет. Ладно, – Вяземский вытащил из кармана раскладной нож и полез в розетку.

– Погоди, я рубильник вырублю.

– Ага, вырубишь еще свет в кабинете Чеснокова, а у него компьютер, он тебя тогда… У-у. Видал у него какая рожа? А кулачищи? У-у. – Он обернулся к Колобову, ножом рисуя в воздухе кулаки Чеснокова.

Колобов оторопело стоял с чайником.

– Да шучу я. Что ты стоишь, кофе наливай.

И все закатились весёлым смехом. Маликов смеялся громче всех, его недосыпание перешло в наркотическое опьянение.

Кофе уже был готов, когда Вяземский отвернулся от стены, складывая свой нож.

– Готово. Но лучше разорись на новую розетку, все патроны проплавлены.

– Валентин, может к нам на полставки?

– Задыхается от невостребованности талант электрика, – сказал Костя, прихлебывая горячий кофе.

– Слушай, Алексей, а эти чеченцы с Матырского, они ваши?

– Да нет, залётные, у нас таких нет.

Колобов снял очки и начал протирать платком. Лицо его стало непривычным для Вяземского и Маликова: щеки стали казаться круглее.

– Алексей, а я знаю, как тебя в школе дразнили, – съязвил Вяземский.

– Как?

– Колобок.

– Ну, это и козе понятно – из-за фамилии.

– Да не только, – и все снова разразились смехом.

– А я вот вчера своего старого знакомого встретил, он участковым работает. Ох, ну и участок у него! Вешалка, самый криминал, суток без приключений не проходит. – Колобов принялся наливать себе вторую кружку кофе. – Несколько недель назад интересные события происходили. Копыто – Василий Копытников, местный гоп-стопник, с черепно-мозговой травмой попал в больницу. Полгода на свободе не задерживается, опять за старое, а тут кто-то его хорошо приложил. Это ещё ничего, тут в те же сутки собаку перекалечили. Ротвейлер. Этот кобель уже двенадцать человек покусал. Его хозяин по вечерам спускал. Глаза выбиты и челюсть сломана, причем ран от тяжелых или металлических предметов на теле не обнаружено Ты представляешь рожу ротвейлера?

Колобов показал двумя руками рожу с рыбацким преувеличением.

– А хозяин псины приперся, сволочь, с заявлением. Пальцы болтами золотыми увешаны, трясет ими, говорит: «Ищите, менты, кто моего пса погубил». Вот такие чудеса творятся на белом свете.

– Да, чудеса. Ладно, надо ехать, засиделись.

Одержимый

Андрей Николаевич Захатский был невысокого роста, а постепенно с возрастом проявлялась полнота. Бросались в глаза его рыжие, зачёсанные набок волосы и рассёкшие лоб ранние морщины. Он сидел в своём кабинете. Это было редкое время, когда можно посидеть спокойно. В другие часы это просто кишащий улей, где шныряют туда-сюда врачи, медсёстры, санитары и все обязательно с очень важным делом – кому нужно что-то подписать, кому проконсультироваться, кому согласовать, а без него, заведующего шестым отделением, ничего не может сдвинуться с места.

Он курил, сбрасывая пепел в чистую хрустальную пепельницу. Захатский курил редко и, можно сказать, не был заядлым курильщиком, скорее, любителем. Он был уникальным специалистом в своей профессии, стены его кабинета и кабинета главного врача были увешаны грамотами, на полках пылились его статьи, журналы, методические пособия. Он был гордостью клиники, но в то же время не было человека, дававшего поводов для сплетен больше, чем он. Его личная жизнь никак не была примером для подражания. Ходили слухи о его невероятных связях с женщинами, о его попойках, и о многих других хоть и человеческих, но всё же смертных грехах.

В кабинет заглянул Ерохин Сергей Иванович, заместитель главврача. Ерохин был человеком некурящим, поэтому сразу начал морщиться и махать рукой.

– Во кумар.

Захатский со скрипом затушил сигарету в стеклянной пепельнице.

– Заходи, я уже не курю.

Ерохин сел за стол напротив.

– Я сейчас с Наумовым беседовал, потом зашёл в процедурную, схему почитал.

– И что?

– Складывается такое впечатление, что ему уколы не делают.

– Исключено, таблетки он, допустим, сможет иногда сплюнуть, ну а уколы – нет.

– Я считаю, что в схему нужно внести аминазин.

– Ты предполагаешь агрессию?

– А ты забыл, что он творил тут? И что мы видим? Зрачки расширены, перевозбуждён, проявлений присутствия галоперидола никаких.

– Почему ты так решил, что никаких?

У них постоянно наблюдались принципиальные расхождения в беседах с больными. Ерохин разговаривал с ними в коридоре, заодно осматривая движение, внешний вид, делая соответствующие выводы о воздействиях препаратов и побочных действиях.

Захатский же так не делал, он вызывал больных в кабинет и беседовал не как другие врачи, уткнувшись в историю болезни и неистово работая ручкой, а непринуждённо. Он обладал отличной памятью и никогда ничего не упускал, все записи он делал потом.

– Вчера я с ним беседовал довольно долго, все проявления на лицо: неусидчивость, судорожные спазмы мышц лица при разговоре, а когда просишь развить мысль, начинает заикаться. А в плане того, что его не корёжит, это он спортом занимается, то есть находит способ с этим бороться. Как только начинаются судороги, он отжимается, приседает – на некоторое время это помогает.

– Всё равно, галоперидол три раза в день и уже которую неделю?!

– Это просто: добывает циклодол и пьёт, тем самым лишая себя мышечных спазмов.

– Ты так спокойно говоришь, он так наркоманом станет. Почему ты это не остановишь?

– Что я могу остановить? Здесь половина больных, к которым почти никто не приезжает, они задушатся за сигарету, отдают свой циклодол. Самих корёжит, зато покурят. Тут ещё они чифирят в пятой палате.

– Значит, санитары не смотрят, чай в отделение нельзя проносить. Да и в отделении одна розетка, как они заваривают?

– А зачем им розетка? Они пользуются светильниками на потолке, берут и «прикуривают» от ламп, а на переоборудование старого освещения денег нет. А насчет чая – это цветочки, здесь и спиртное водится, и ничего не сделаешь, пока санитары будут получать сумму эквивалентную двадцати долларам

– Бардак. Прискорбная картина, это ни в какие рамки не лезет.

Захатский развел руками.

– Вот так. Колпакову выговор влепил за пьянку, он на работу не вышел на неделю, пришёл рассчитываться, так я его два часа уговаривал остаться – заменить некем. Но с Наумовым я думаю, надо менять схему лечения, скоро планирую добавить модитен-депо, ну а литий так и останется, – вернулся к теме Захатский

Когда дело касается вопросов своей профессиональной компетенции, даже если ты не прав, а твой коллега напротив, для человека науки это вопрос чести.

Как бы ни велика была слава советской медицины в области психиатрии, на сегодняшний день все схемы лечения в этой области подбирались методом проб и ошибок. И этот непрофессионализм бесил Захатского. Ведь для поиска подходящей схемы лечения постоянно было необходимо обречь больного пройти муки побочных действий лекарств, порой необратимых. Превосходство Захатского над своими коллегами в области психиатрии порой вызывало ненависть в их глазах. Ведь «живой материал», который оказывался в их руках, никогда не имел права голоса, никто и никогда из этих людей не имел права на то, чтобы к ним применялся тот или иной способ лечения психотропными препаратами. И может быть, из-за этого, профессор Захатский оставался с его знаниями всего лишь заведующим шестым отделением.

– Короче, Сергей, аминазин в этом случае применяться не будет.

– Почему? – мягко спросил Ерохин, хотя в этот момент спокойствие и безразличие Захатского его бесило.

– А ты его уже сажал на аминазин – раньше.

– Когда, раньше?

– Два года тому назад. И терапевт запретил его применения в результате сильных опухолей в области ягодиц, вследствие чего температура ежедневно 39-40С, что ведет к опасным последствиям для здоровья.

– Ты откуда это взял?

– Из дела Наумова.

– Так это же было два года назад.

– И что?

Ерохин еле сдерживал эмоции.

– Ты хочешь сказать, что всю ответственность берёшь на себя? Да мало ли от чего она раньше поднималась, может он йод пил или ещё что!

– Какую ответственность?

–А такую, что он опять сбежит, как и тогда, только выговор от Голубева получишь ты.

– А что ты так переживаешь за Наумова? Ты не переживаешь за Верёвкина, который у тебя умер?

Ерохин вскочил со стула и побледнел. Верёвкин был его больной, он умер неделю назад, и лишь Захатский знал явную причину произошедшего.

Такие проверки на профессиональную некомпетентность убивали Сергея Ивановича, и одно лишь желание Захатского низвергнуть заместителя главного врача могло повлечь за собой страшные последствия в карьере Ерохина.

– Серёжа, в конце концов, я теперь его лечащий врач.

Ерохин вышел из кабинета красно-розовый.

Ошиблись…

К обеду глаза от компьютера устали. Цифры, буквы, графики – всё вертелось. Чесноков понял, что его работоспособность снизилась и нужно развеяться. Он вышел из-за стола, выключил компьютер, оделся и отправился на улицу. Казённая девятка, когда-то верно служившая хозяину, нарушившему закон, и конфискованная у него за нелюбовь к закону, заснеженная и холодная, стояла на стоянке. Печку включать смысла не было, всё равно бы дул холодный воздух. Но это вполне устраивало Чеснокова. Температуру в минус пятнадцать градусов он вообще не считал за холодную и не носил шапок, лишь в трескучие морозы, которые в Черноземье случаются не так часто, на голове Чеснокова появлялась легкая вязаная шапочка.

Транспортное движение Липецка, после улиц Москвы, не казалось таким уж насыщенным, и он легко ориентировался в потоках. Наконец, добрался до того места, куда были устремлены его мысли. Он не привык слепо надеяться на подчинённых и считал необходимым проверять и анализировать.

Первомайская: на месте взрыва уже не было воронки, стёкла в соседних домах вставили, и теперь уже мало что напоминало о недавних событиях. Да и газеты уже не пестрели статьями, надоевшая тема сошла с уст, и всё потихоньку забывалось. Архипов прав, дело превращается в самое заурядное происшествие.

Он медленно проходил по дворику, оглядывая всё кругом. Снег похрустывал у него под ногами. Он представлял себя тем киллером, приведшим мину в действие, выбирая себе место, откуда удобнее всего нажать на кнопку. Он останавливался, вглядывался, представлял всю картину: февральскую утреннюю темень, пробуждение города. Его, как киллера, устраивало бы то место, откуда он мог видеть подъезд и садящегося в машину полковника, и люк, под которым находится бомба. Конечно, лучше находиться ближе к люку, но слишком близко подходить нельзя, опасаясь взрывной волны.

Место, которое казалось более или менее пригодным, он оглядывал, потом доставал фотоаппарат и делал несколько снимков. Он заходил в подъезды, поднимался, вглядываясь в окна между пролетами лестничных площадок.

События последних недель не могли никак не отразиться на людях. Взрыв и толпы следователей, ежедневно бывающих и призывающих напрячь память, вызвали в людях бдительность.

Здоровенный, коренастый, коротко стриженный мужик, снующий вокруг, и подозрительно исследующий подъезды, не мог быть не замеченным и остаться без внимания. Уже через несколько минут раздался первый звонок, и добросовестные милиционеры мчались к знакомому месту.

Чесноков стоял в подъезде возле окна, погружённый в свои мысли. Перед окном со скрипом затормозил милицейский уазик, откуда с похвальной расторопностью выскочили люди в милицейской форме с автоматами на перевес и стали забегать в подъезд.

Чеснокова такая картина удивила, а приближающийся топот заставил призадуматься. Милиционеры взбежали и облепили кругом лестничную площадку, где находился Чесноков. Они направили дула автоматов на него.

– Медленно вынуть руки из карманов, – начал молодой лейтенант. – Ваши документы?

Чесноков медленным движением стал извлекать из кармана красную книжечку и так же медленно стал приближать ее к самому носу лейтенанта:

– Полковник Чесноков. Чем могу быть вам полезен?

Глаза милиционеров округлились в растерянности. Лейтенант первый вышел из оцепенения, он закинул автомат за спину, и сделал руку под козырек, отдавая честь полковнику.

– Извините, товарищ полковник… ошибочка вышла,… поступила информация… короче, ошиблись…

Уже спускаясь к первому этажу, лейтенант выругался:

– Чёрт, я этой бабке из сорок пятой, мозги-то промою! Так облапошиться!

Чесноков сделал последний снимок из окна и отправился к своему автомобилю.

Капкан.

И в капкан, как зверьё,

Я попался на милость

Может, бесу войны,

Может, Богу ночей.

Багровея в крови,

Моя жизнь прокатилась

За пределом границ,

Средь халатов врачей.

Голос мой в пустоту,

Как к вечерней молитве:

Боже, здесь я зачем,

Где дорога домой?

Вот последний укол

Как последняя битва.

И мой ангел-спаситель

Не вернется за мной.

Неистовое рвение, терзания, боль навалились на него с невыносимой тяжестью. Стягивало, напрягало мышцы, тянуло душу. Во всплесках, приступах, обострениях, томлениях своей души он находил очень странное и необычное лекарство. Он брался за ручку и начинал исписывать тетрадь, иногда быстро, иногда медленно, иногда спокойно и умиротворённо, иногда с исступлённой яростью рвал и мял листы. Зачем и почему он это делал, и что ему нужно, не знал никто. Может это яростное стремление спастись, выливая из себя всё, что накопилось, а может это оставшиеся отпечатки переживаний, куски памяти, жизни, которая прошла. И может быть тем самым, он давал себе шанс в чём-то разобраться. И когда он успокаивался, написав что-то, он бросал тетрадь раскрытой на том месте, где закончил, и уходил бродить по коридорам наедине со своими мыслями. И никто не знал, что двигает им – изгоем этого мира, человеком заблудившимся на дорогах судьбы.

Прогулялись.

– Ты дома?

– Заходи, дома, – Чесноков сидел в майке за журнальным столиком и глядел в окно. На столике был полный хаос – разбросанные бумаги, фотографии, под столом смятые листы. Был включён телевизор, но звук из него не исходил. Вяземский брыкнулся на диван:

– Всё работаешь? Отдыхать тоже надо, а то опухнешь.

– Да какой тут… Куча новой информации. Абдулгамидов. Их было три брата. Старший погиб во время первой чеченской кампании, был боевиком. Младший погибает в Липецке. Остается средний – Рамзан Абдулгамидов. Наркотики это их семейный бизнес. Конечно, чеченцы горячий народ и всегда готовы отомстить, но причём тут полковник Васютин? А тут разборка как разборка. Стреляли друг в друга в упор, причем двое были убиты выстрелами в голову из СВД. Видимо, стороны не договорились, а тех прикрывал снайпер. В принципе ничего удивительного. Судя по отпечаткам крови, жертвы были с обеих сторон. По крайней мере, ранения в больницах проверили – с огнестрельными никого не поступало.

– Значит, насмерть, либо на дому раны зализывают. Или хорошие связи, когда есть деньги, многое возможно.

– Это были курьеры. Это уже не секрет, Не так давно взяли и закрыли поставщиков наркотиков из Ростова. Я связался с наркоконтролем – были у них под наблюдением, но всё время ускользали. Пытались вычислить каналы сбыта, предположительная партия курьеров десять килограмм.

– Килограмм чего?

– Героина.

– Фить! – свистнул Вяземский.

– Мало кто потянет такие обороты. Самое интересное, что местные борцы с наркотиками развели руками, мол, не знаем таких, таких всех переловили. А вот майор Колобов, подергав информаторов, довольно не сложно находит такую личность – Толя по кличке «ББ».

– Повезло? Сегодня просил узнать, и сегодня же он всё находит!

– Попахивает серьёзной коррупцией, хочешь сказать?

– Пока не знаю.

– Примерно после того события Толя «ББ» куда-то исчез. Может, куда уехал, может, на дно сел, но его, как и четверых из его бригады, никто больше не видел. Сейчас адреса пробиваем, где может быть.

– А ты знаешь самую интересную новость? – Чесноков покопался в бумагах и достал листок. – Молодой человек, лет тридцати, волосы короткие, черное полупальто, синий свитер с высоким горлом, без головного убора. Это тебе как?

– Лихо, – оживился Вяземский, – это откуда?

– Опрос инспекторов ГИБДД на постах Липецк – Грязи. Искали машины, а тут тебе картинка. Фоторобот и описание, составленные со слов официантки из «Подковы», полностью сходятся.

– Да интересно, может чайку, у меня и к чаю есть, – Вяземский решил переменить тему.

– Что есть?

– Да что покрепче, чтоб расслабиться, завтра же выходной, ты забыл?

– Действительно, забыл. А кстати, где Маликов?

– О, этот молодой человек зря времени не теряет.

– Понятно.

– И кстати, пойдем ко мне, у меня всё готово, а у тебя сейчас только порядок наводить надо.

– Ладно, пойдем, – встал Чесноков, направляясь выключать телевизор.

– Вова, – поморщился Вяземский, – ты хоть рубашку набрось, своими татуировками всех людей по коридору распугаешь. И как только по пляжу гуляешь, небось, за бандита принимают?

– А меня всегда за него принимают, – улыбнулся до этого мрачный Чесноков, – вот сегодня, например, чуть не арестовали.

– Да ну?

– Вот тебе и да ну, – хохотнул полковник, набрасывая на себя рубашку.

Удобно развалившись на диванчике, двое коллег смотрели телевизор. Комната Вяземского была абсолютно такая же, как и Чеснокова. Только на столике не кипа бумаг, а бутылка водки и нехитрая закуска.

– Пойдем на балкон, покурим.

– Пойдем, а то жарко.

Выбрасывая в воздух клубы пара, они закурили.

– Скоро восьмое марта, надо своих поздравить.

– Да, надо бы, – отозвался Чесноков.

– А ты, Вова, ничуть не развеялся, придется за второй бежать.

– Почему не развеялся? Меня просто не берёт.

– Тебе, наверное, ведро надо, – засмеялся Вяземский

– Да мне многое в этом деле не нравиться.

– А что тут может понравиться? Там – кусок железа и два изуродованных трупа, здесь – четыре трупа с дырками в башке. Что тут может нравиться? – горячился Вяземский. – Остыть от работы ты хоть на минуту можешь?

– Да нет, я уже чувствую исход дела. Абдулгамидов будет объявлен в федеральный розыск. Конечно, он будет скрываться, потому что не в ладах с законом. Потопчемся, потопчемся на месте, и он будет объявлен исполнителем. Ачимез Гачияев считается исполнителем взрывов в Москве правой рукой Хаттаба, но где он? Так мы и отпишемся, сдадим дело ФСБ – пусть ищут. Но здесь, я чувствую, не тот случай.

– Да, с бабами о лесе, в лесу о бабах. Надо точно бежать за второй. А какой тут может быть случай не тот?

– А вот насчет разборок нам бы помог человек, вращающийся в криминальных кругах, город не большой – всё и все на виду.

– А то что Абдулгамидов залётный?

– Всё равно.

– С какого перепуга криминальные структуры будут помогать милиции? Вот если у кого осведомитель где есть? Надо озадачить Колобова. Пойдем, холодно уже!

– Какой ты мерзлявый!

– А то.

– Слушай, а пойдем по улице пошляемся, – предложил Чесноков и, увидев, кислую мину на лице Вяземского, добавил: – За одно и выпьем. Да что ты усы-то растопырил, потеплее оденешься, не замёрзнешь.

– Ну, ты даешь, товарищ полковник, ночью в незнакомом городе пить собрался.

– Одевайся…

Почерневший снег, лежащий вокруг, уже не выделял белизны, а только серость, влага от оттепели выдавала в атмосферу туманообразующую массу. Хотя небо было чистым, и видны были печальные глаза неполной луны, ночь была очень тёмной, и одинокие фонари не могли пробить навалившийся на город мрак.

– Ну и погодку выбрал для прогулки.

– Не бурчи, где водка продается?

– Ты что её на улице пить собрался?

– А ты думал, я тебя в ресторан поведу?

– Ладно, алкоголик, пошли. Тянет тебя на экзотику

Они шагали по пустынному скверу. Коренастый крепыш и худощавый доходяга.

– Ой, не кутайся ты, как на лютом морозе, – басил здоровяк.

– А ты вечно без шапки, смотреть холодно. Да и ветер противный.

– Сам ты противный, – делали они друг другу комплименты.

– Вот магазин, а потом куда?

– А куда глаза глядят.

Столь своеобразное времяпровождение всё же прибавляло им настроения.

– Слухай сюда, – икнул Вяземский, ставя на очередную лавочку бутылку, – где мы есть?

– Идём, идём…

Жизнь уже переполнена эмоциями, кого из породы людей в таком состоянии бросало в поэзию, кого в драку, а Вяземского в душещипательные беседы. Мрачное, ещё более суровое лицо Чеснокова, вовсе не указывало на плохое расположение духа полковника, это было его нормальное выражение лица. Он мог в таком состоянии неистово рассмеяться дьявольским басом, а потом резко оборвать смех и снова сделаться суровым.

– Вот бурдюк! – отзывался Вяземский на такие выкидки Чеснокова. – Ты меня перебил, – он придавал колорит своим рассказам жестами рук, вздымая их, то вверх, то вниз как дирижёр, иногда выписывал ими неприличные жесты, сгибая руку в локте. – На чём я остановился?

Образовалась недолгая пауза.

– На чём? Наливай.

– А, будет сделано. Слушай, ты, небось, опять что-нибудь в голове катаешь? Вон смотри, в доме на третьем этаже горит ночник, – он сделал движение ладонью, как будто бы поднимая пушинку к небу, и выдохнул перегар, как бы отправляя пушинку в указанное им окно. – Смотри, видел, штора шевельнулась.

– Ага, от твоего алкоголя.

– Не опошляй. Представляешь девушку, похожую на ангела, с блестящими карими глазами и распалённым лицом, и она целует своего любимого. Ах,… – и в воздух из лёгких снова вырвалась доза восхищения наполовину с парами этилового спирта. – Я поневоле вспоминаю молодость… Любовь… которая выгоняла меня на улицу в весенние ливни, в трескучие морозы и заставляла идти к ней, к ней на встречу. – И он протянул руку вперёд, как бы показывая, где были эти встречи.

– Зато сейчас на улицу тапкам не выгонишь, – как бы вернул на землю вознёсшегося Вяземского Чесноков с невозмутимой миной на лице.

– Ладно, пойдем еще пройдемся.

– А! – махнул на него рукой Вяземский и залпом выпил содержимое пластмассового стакана. – Что ты понимаешь…

Лена.

В свете ночника её лицо было прекрасно, меняющаяся картинка в телевизоре отражалась переливающимися огоньками в её глазах, она прильнула ухом к его груди, прижав свой кулачок к горячим губам.

– О чём ты думаешь?

– О счастье. Может ли оно длиться вечно, и нужна ли я тебе? Ведь ты умный, красивый, обаятельный, у тебя может быть таких как я тысячи. А я…

– Ты самая прекрасная.

– И долго я буду для тебя прекрасной?

– Хотелось бы, чтобы всегда.

Он закурил, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под сока.

– Нет, ты не такая как все. В тебе нет жеманного, манерного, наигранного, лживого. И ты представляешь, я уже давно не встречал девушек, которые хотя бы не курят и которых воротит от спиртного.

– Откуда ты знаешь, может, я притворяюсь? А то, что у меня в доме нет пепельницы и пустых бутылок из-под пива, еще ни о чём не говорит.

Он засмеялся и поцеловал её в затылок.

– Не забывай, кем я работаю.

– Ты никогда не спрашивал о тех, что были до тебя. Может тебе это безразлично, потому, что ты не воспринимаешь меня всерьёз?

– Зачем спрашивать? Чтобы услышать, что я у тебя второй, а первый тебя обманул или того хуже – умер? И давай забудем об этом и переменим тему.

– А что будет, когда подойдет время уезжать?

– А может быть, я никогда отсюда не уеду, – улыбнулся он.

Прогулялись.

– А…

– Б… Опять о чём-то задумался? О чём ты думаешь?

– Да так, интересно, когда мы отсюда уедем?

– Уедем? А ты знаешь куда мы пришли? Театральная. Меня Колобов просветил. Видишь тех красивых девушек на остановке. Вот у них профессия не менее, если не куда более древняя, чем наша.

– Ха… И что?

– Да так. Я говорю – лавочки здесь только на остановке.

– Эх, полковник, попадём с тобой.

И они побрели через дорогу и, не найдя ничего лучше, пристроились на подножье ступенек, поднимающихся вверх.

– О чём опять думаешь, угрюмый ты наш? Ты своим видом наводишь страх на местные правоохранительные органы, подчинённые боятся икнуть в твою сторону.

– А что я должен с ними любезничать? Боятся они. Пускай бояться делать ошибки, а не меня. Ты никогда не задумывался над тем, как страшно попасть под наш пресс, что страшнее ментовского беспредела ничего нет? После взрыва был объявлен план «перехват», были задержаны около десятка «подозрительных лиц», как ни странно, кавказцы. И до нашего приезда около суток их прессовали в разных отделениях, известен такой факт? Так было и в Москве и в других городах. Недавно под ориентировку попала «ауди-100». Ох уж бедный её хозяин и натерпелся, его чуть ли не пытать хотели, это тебе как? Что я должен им улыбаться?

– Вот за это у тебя столько врагов в нашем ведомстве. Хорошо, что хоть Архипов человек нормальный, а то бы сожрали тебя бумагомараки, и боевые награды не помогли бы, – Вяземский закурил, выбрасывая клубы дыма на усы. – Я тебя понимаю, Володь, когда я молодым лейтенантом на оперативную работу пришёл, жизнь была другая. Мне казалось, что я, прошедший Афганистан парень, много видел и знаю о жизни много… Жизнь была другая, не было такой власти денег, по крайней мере, в массах.

– Кстати, насчет денег. У меня назревает необходимость наслать проверок на финансово-экономическую деятельность МВД г. Липецка.

– Есть необходимость большого шухера?

– Копаясь в файлах, я обнаружил интересные вещи, что полковник Васютин был генератором программы обустройства и реформирования ведомства, оснащения его техникой, компьютеризацией. Создал штаб компьютерных данных, программы эффективного контакта различных ведомств, что, конечно же, дало результаты. Увеличилась раскрываемость, причем тяжких преступлений. И резонный вопрос: откуда деньги на эти программы в провинциальном городке? И ещё, за последние несколько лет больше сотни офицеров милиции написали рапорты об увольнении.

Последнее содержание бутылки было уничтожено, и Вяземского вновь потянуло на сарказм:

– Вова, вот ты полковник, можно сказать генерал, а своим поведением показываешь такой пример, – укорял Вяземский с вновь нахлынувшим на него вдохновением. – Сидеть пить на автобусной остановке. Нет, оно конечно, понятно, что любой ППС будет стоять по стойке смирно, даже если ты будешь валяться мордой в луже.

– Тебе не нравится это место? Пошли домой?

– Пошли? Нет! Поедем.

– Поехали, лови кого-нибудь.

– Нет, товарищ полковник, ловить машины в нетрезвом виде – дело не всегда разумное, а иногда опасное. Ты же знаком со статистикой.

– И что тогда?

– Сейчас.

Вяземский встал, окинув взглядом местность, и сделал вывод, что только две девушки модно одетых, на разных сторонах остановки, являются в этом месте представителями живых существ. Они как бы ждали автобусов, которые уже давно не ходят. Он не раздумывая долго, направился к одной из них.

– Здравствуйте, извините, пожалуйста, что отвлекаю вас в столь поздний час, – обратился он к девушке, – и трачу ваше драгоценное время…

Видимо, он забыл, с кем имеет дело, и принялся любезничать с охотно вступившей в разговор девушкой, а отвешивать комплименты Вяземский умел. Девушка в ответ улыбалась дежурной натянутой улыбкой, откровенно кокетничая. Их диалог длился не долго, так как Вяземский повернул его в другое русло.

– А скажите мне, пожалуйста, прекрасная, как вызвать такси на эту забытую богом остановку?

– Элементарно. 34-34-34, – вымолвила девушка, ожидая поворота разговора к нужной теме.

– О, спасибо, раскрасавица, – и при этом, немного повернувшись боком, достал мобильный телефон, набрал номер и начал беседу с диспетчером:

– Алло?

– Добрый.

– Театральная площадь.… Да.

На противоположной стороне остановки из-за угла дома выглядывала серая «ауди-100». В машине двое упитанных парней вели беседу. Тот, что был полнее, сидел на пассажирском сиденье и эмоционально вёл свой рассказ.

– Вот подходит ко мне тёлка, говорит надо наехать на одного кренделя, короче на её мужа. Короче, муж её послал и оставил с носом. Квартира у него на маму оформлена, машина на папу, вещи на бабушку и в том же духе. Согласилась, что сорвём, то пополам. Ну, вот едем, загружаем его на бабки, и ставим на счетчик. Короче засылаем его, остаемся втроем с пацанами и с нами эта тёлка, ну пока он там бегал, она нам тут все дела не хуже проститутки отработала. Ну, короче…

– Э, короче, смотри. Видишь тех двоих, один здоровый такой? Один вон с Лолкой перетирает. На трубу чё-то гутарит, пади потрещи.

– Ща перекрутим.

Он вышел из машины, уверенно зашагал, разбрасывая руки в сторону и широко расставляя ноги. Он нёс свое толстое тело, чувствуя себя, по крайней мере, Рембо.

Тем временем, закончив разговор с диспетчером, Вяземский уловил взгляд девушки – он напоминал покупателя, которому не дали сдачи.

– Извините, мадам, мне нужно вернуться к моему другу.

Он сел рядом с Чесноковым.

– Ну вот, сказали пять – десять минут, не больше.

И в этот момент пред их ясные очи нарисовался этот полнотелый малый с нагловатой улыбкой на лице.

– Девочками интересуемся? Это дело можно решить только через меня.

– Какое такое дело? – поинтересовался Вяземский.

– Насчет девочек – это наша территория, и такие вопросы здесь решаем мы. Вам как нужны на час, на ночь?

– Вот вы нам, молодой человек, здесь точно не нужны.

Парень явно занервничал, не ожидая такого поворота событий.

– Это, вы чё, в натуре, хамить собрались. Да вы знаете…

Чесноков мрачнел на глазах, на скулах выступили желваки, почёсывая кулак, он пробасил:

– По-моему, кто-то здесь что-то недопонимает.

После этих слов остатки смелости куда-то испарились.

– Ну ладно… если хотите так, то будет вам так. – Он зашагал к машине, по дороге набирая номер на мобильнике.

– Алло, Ренат, это Толстый. Подъехай, а? Да двое тут борзеют. Чего? Да пристают к Лолке.… А. … Двое … Даже мне пригрозили. Сколько? Две минуты. Ага.

Он уселся в машину, доставая с заднего сиденья бейсбольную биту.

– Сейчас поговорим.

– Чего там было-то? Чего ты кипишь?

– Да борзеют. Я культурно подошёл, а они сразу хамить, наезжать. Сейчас, сейчас они у меня…

К остановке подъехала «волга», и в оранжевом свете вырисовались шашечки такси.

– Ну, вот и десяти минут не прошло.… Поехали. – Чесноков грузно уселся рядом с водителем, Вяземский – сзади.

– Гостиница «Турист», – молвил Вяземский.

Волга тронулась, но не проехала и пяти метров, спереди её подрезал серебристый «БМВ», а сзади упёрлась «ауди-100».

Дёрнувшийся таксист сразу кинулся к рации:

– 555, нападение, Театральная площадь.

Шесть раз послышались хлопки дверей, и из машин повываливались плечистые ребята с какими-то предметами в руках. Таксист только успел добавить в рацию:

– Вооруженное.

Один высокий коренастый малый, в чертах лица которого читались тюркские корни, решительно направился к двери Чеснокова и стукнул в стекло:

– Вылезай.

Водитель, задрав руки вверх, кричал:

– Мужики, в чём дело, мужики?

А тем временем радиоэфир начал перенасыщаеться перебранкой. Вылетали фразы: «буду через минуту», «три минуты максимум».

Вяземский и Чесноков вылезли из машины и встали возле дверей.

– Ренат, ты бы в… видел, как они тут борзели, – подскочил полный малый с бейсбольной битой в руках.

На Вяземского и Чеснокова смотрели три человека спереди, двое по бокам и один возле водителя, видя, что тот сильно нервничает, он небрежно крикнул в окно:

– Не ссы, таксист, сейчас поговорим, и ты поедешь.

После этих слов со всех сторон с большой скоростью начали съезжаться иномарки, и все они останавливались с резким торможением, заполняя проспект. Некоторые люди, выходившие из машин, направлялись к багажнику, извлекали монтировки и направлялись к остановке. Машины продолжали съезжаться, и люди с ключами и монтировками в руках стали брать в кольцо столпившихся людей. Такой разворот в событиях заставил братву растеряться. Первым сориентировался Ренат. На всех машинах горели оранжевые огоньки с шашечками. Нужно было срочно действовать либо переговорами, либо угрозами, и Ренат выбрал второе:

– Эй вы, мещера хреновы, чего собрались? Жить надоело? Сейчас всех перестреляю. – Полез во внутренний карман куртки.

Но протрезвевший Чесноков понял, что это его единственный шанс, и его надо использовать. С одного удара Ренат слетел с ног, проделав в воздухе небольшой разворот. После удара он даже не шевельнулся. Всё произошло быстро и молниеносно, никто не мог заподозрить в грузном Чеснокове такой реакции. Второй прямой удар пришелся в челюсть хозяину бейсбольной биты. Бита звякнула о землю, куда быстрее, чем её хозяин, пролетевший несколько метров. Вяземский лишь успел двинуть локтем в челюсть одного. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не раздался визг тормозов в виде ужасного пищащего скрипа, который характерен для автомобилей УАЗ, какими, как правило, укомплектована наша доблестная милиция. Топот людей с автоматами не вызывал желания подраться. И через минуту все стояли с широко расставленными ногами и руками на капотах автомобилей, за исключением тех, кто остался лежать. Люди в масках и бронежилетах, как правило, не привыкли разъяснять права и любезничать, но всё же Вяземскому, стоявшему в неудобной позе удалось доказать человеку в маске, что он из милиции. Он протянул удостоверение, оставаясь всё в той же позе.

– Товарищ капитан! – крикнула в воздух маска.

Прочитав удостоверение Чеснокова, молодой капитан отдал честь.

– Товарищ полковник, нам необходимо знать, что здесь произошло.

– Вооруженное нападение на сотрудников милиции.

Капитан выдержал значительную паузу, и было о чём задуматься – у одного из нападавших, очевидно, был сломан нос, и кровь заливала все лицо. У другого челюсть сдвинулась набок, и он постоянно отплевывался кровью, хотя внешних повреждений не было.

– Товарищ полковник, необходимо будет проехать в отделение для дачи показаний.

– Хорошо.

– Так, проверить машины, – отдавал команды капитан, направляясь к своим подчиненным.

– На, зажуй, – Вяземский протянул полковнику серый пакетик. – Вещь хорошая, хоть и отдает плесневой мятой. Ну, полковник, чтобы я ещё с тобой куда-нибудь пошёл. Да ни за что! Теперь полночи в отделении проторчим.

– Чего ты мне за гадость дал, – причмокнул Чесноков как ни в чём не бывало.

– Да жуй ты, ё-моё. Нам чуть головы не отстрелили, а он морщится. Завтра Асколичу всё доложат, и неизвестно как ему всё это представят, и что он наябедничает Архипову.

– Не дергайся, самое плохое позади.

– Ага, прогулялись, етит твою мать.

***

В дверь стучали не сильно, но настойчиво. Кряхтя и морщась, Вяземский, накинув халат, побрел открывать.

– Кто?

– Это я, Валентин.

Он распахнул дверь – топорщащиеся во все стороны волосы как солома, вздыбившиеся усы и выражение лица подобное самому дьяволу.

– А ты, Колобов, заходи, а голос как у Маликова, – он резко повернулся и тут же схватился за переморщенный лоб.

– Заходи, я пока умоюсь, – и побрел неуверенными движениями в ванную. – Ты что в воскресенье в такую рань приходишь?

– Какая рань, половина первого.

– Сколько? – кричал Вяземский из ванны. – Вскипяти пока чайку, будь другом.

– Ладно.

Колобов принялся хозяйничать, поставил чайник, раскрыл форточку, разобрал столик.

Вяземский приковылял из ванной и бухнулся в кресло.

– Что там с погодой? Ой, фу, – отвернулся он от окна. На улице стоял небольшой туман, и все казалось мрачным.

– Оттепель.

– Да я вижу, хрень какая-то.

Вяземский прихлебывал горячий чай и покряхтывал.

– Ой, чтоб я так жил.

– Тебе бы сейчас пивка.

– Никакого пьянства, хватит, хоть пиво это и хорошо.

Сморщенное лицо его после опустошённой горячей кружки чая стало разглаживаться, во взгляде появилась надежда на выживание.

– Вот, повторю через двадцать минут. Алексей, ты же не просто так зашёл?

Колобов снял очки и начал их протирать. Лицо его без очков сделалось непривычно округлённым.

–Мне Асколич звонил, лично просил приехать, а потом ему перезвонить. Это насчет вчерашнего нападения.

– Ну да. Ты зайди к Чеснокову, он тебе объяснит.

Колобов как-то замялся, бросил протирать очки, надел их снова.

– Ладно, сейчас вместе пойдем. Что вы все так Чеснокова боитесь? А что Асколич сам ему не позвонил?

Колобов пожал плечами.

– Понятно… туда же… Он хотя мужик суровый, но нормальный. Ну, рассказывай, что ты знаешь?

– Что знаю? Все личности установлены. Сегодня воскресенье, так что следствие ими заниматься до завтра не будет. На изъятое огнестрельное оружие у них есть разрешение, оружие зарегистрировано на охранную организацию. Всё так вроде законно, кроме бейсбольных бит, дубинок и кастетов. Вы-то как без оружия оказались?

– Мы вообще там оказаться не должны были. Ты не отвлекайся.

– Ну вот, у нападавших из шестерых двое с повреждениями. У одного челюсть сломана, у другого нос. Это что, Чесноков так постарался? – наставил на Вяземского удивлённый взгляд Колобов.

– Не отвлекайся, рассказывай дальше.

– Что дальше. Весь телефон оборвали. Звонят, и кто только не звонит. И из охранной фирмы, их коллеги, адвокаты, начальство. Начальство не знает, как реагировать. Следствие еще не началось, а на него уже давление оказывают.

– Что, серьёзная фирма эта охранная организация?

– Охранная фирма «Атлант» – это реконструированный рэкет. В девяносто четвертом его узаконили. Теперь они спокойно носят стволы, охраняют ларьки, магазины, рынки. Кстати, двое из шести не из фирмы, они сутенеры. В последнее время – года два – проституток убивают, ловят маньяка, а кто это делает, конкретно никто не знает. Вот они якобы охраняют.

– Понятно, если бы мы не оказались из убойного отдела Москвы, дело замяли в течение пятнадцати минут. Знаешь, что я тебе скажу? Пойдем к Чеснокову.

На удивление, Чесноков был свеж как огурчик, гладко выбрит, надушен и восседал в спортивном костюме возле кипы бумаг. Удобно пристроившись на кресле возле журнального столика в своей любимой позе, он что-то писал. Казалось бы, последние события повлияли на него положительно, так как он выглядел немного повеселевшим, и это несколько удивило Вяземского. С мрачных уст майора повеяло сарказмом.

– Сидит, главное, глянь, довольный какой!

Колобов ничего довольного на первый взгляд не заметил в Чеснокове. Но позже действительно заметил какие-то положительные своеобразно проявляющиеся эмоции.

– Залетайте, голуби, – сказал Чесноков, отрываясь от писанины. – Как раз на деловое совещание.

Усевшись в кресло, закрыв глаза, как бы пытаясь обмануть похмелье, Вяземский язвил:

– Сейчас только твоего совещания и не хватает, да ещё делового.

Не обращая никакого внимания на слова Вяземского и его недуг, Чесноков по-деловому принялся выкладывать ход своих мыслей.

– Ну что, Валентин, ты говорил, что нам нужен выход на криминалитет, – при этом Чесноков принялся суетиться насчет чая, ставя чайник.

– Какого еще криминалитета? – растерялся Колобов.

– Понимаешь, Алексей, чтобы эффективно работать по разборке на Матырском, необходимо обладать специальной информацией. И эту информацию наилучшим образом можно получить от криминальных структур.

– Не понимаю, а где вы возьмете эти структуры?

– Ты не догадливый, Леша, – вступился в разговор Вяземский, всё также массируя виски. – Нашему полковнику пришла в голову мысль использовать вчерашнее неудачное нападение горе-сутенеров в своих интересах.

На растерянный взгляд Колобова Чесноков ответил кивком головы, как бы подтверждая слова Вяземского. Он так же кивнул на лежащий на столике мобильный телефон.

– Я тут сделал несколько звонков, в том числе и Асколичу. Так что завтра будем пробовать

– Ну, это даже хорошо, что так, – вымолвил Колобов, Хотя непонятно, что он имел ввиду – понравилась ли ему идея Чеснокова, или хорошо то, что генералу уже звонить не надо.

– Алексей, что я от тебя ещё хотел. Вот, ага, в архиве Васютина несколько дискет, которые без пароля не вскроешь. Здесь я связан по рукам и ногам, а в Москве бы у меня таких проблем не встало, короче нужен хакер. Но дискеты за пределы ведомства выносить нельзя, мало ли что там, и чтобы их не перекачали тоже.

– А, есть у меня один очкарик.

Вяземский на эти слова по-доброму улыбнулся, так как Колобов сам носил очки, но Колобов на это никак не среагировал.

– Этот вундеркинд умудрялся сотни раз поступать в разные ВУЗы, но учились там за него другие, – он стал отхлебывать чай, приготовленный Чесноковым, и с улыбкой рассказывать свою душещипательную криминальную историю. – Попался по-идиотски главное… ну короче смертельного ничего нет, но документы он подделывал, на этом и полетел. Ну, я его тогда простил, а он мне иногда помогает. Постоянно сидит в Интернете, уже от зрения ничего не осталось, живёт непонятными доходами, компьютерные программы, курсовые, ну и так далее. Что-то кому-то преподаёт на дому

– Хорошо, оформи ему пропуск. У нас по Матырскому, – Чесноков перевел разговор на другую тему, – слабовато с информацией.

– Владимир Иванович торопит события, делом занимались очень мало, не прошёл срок, чтобы анализировать, – вмешался Вяземский. Он обхватил кружку с чаем двумя руками, как бы боясь её выронить.

На столике лежали фотографии с похорон полковника Васютина.

Колобов, поглядев на них, ткнул пальцем на одну из них, где был запечатлен один офицер милиции в форме подполковника.

– О, в деле на Матырском фигурируют наркотики, возможно, он может что-то прояснить, начальник отдела по борьбе с наркотиками – Крючков.

Чесноков сделал запись в своем блокноте.

Их диалог прервал стук в дверь. Все обернулись. В распахнутом дверном проеме появился Маликов.

– К вам можно?

Он пытался быть серьёзным, но глаза выдавали радость на душе и лицо ребёнка, наевшегося пирожного.

– О! Гулящий, заходи. Ну, хвались.

– А чем хвалиться?

– Можешь и не рассказывать, и так всё на лице написано.

До самого вечера продолжалась их бурная беседа. Отживевший Вяземский активнее всех хохмил по поводу ночных приключений. До самого позднего вечера из комнаты раздавался добрый смех, из которого выделялся бас Чеснокова.

ПАСКУДА

Он уже не помнил, какой день он, по собственной воле, заперт в стенах этой квартиры, и уже не понимал, глядя на окно, день сейчас или ночь. Он разговаривал с голосами, приходившими из стен, кричал им, думал, что они не слышат, и иногда не веря, что они его слышат, он писал им на стенах. Чтобы его видели громче, он писал кровью.

Он не любил чеченцев, хотя трудно сказать, кого он вообще мог любить. И он уже не помнит, что его так разозлило, что он решил пристрелить одного из них. Он запутался, который из голосов приказал добивать своих и почему он чувствовал огромное удовольствие, умываясь чужой кровью. Но варварские оргазмы сошли на нет, а удовольствие сменилось кошмарами, не отпускающими его ни на минуту. Всё из-за этой проклятой кассеты, где из синеватого сияния телевизора явилась та самая девушка, еще почти ребенок. Кассета, где он с глазами беса насилует её, а потом пьёт кровь, как вампир, из перерезанного горла, получая нечеловеческие удовольствия. Он бил эту кассету кулаками, разбивая корпус и оставляя на пальцах страшные раны, он пытался съесть расползающуюся по всей комнате ленту, и чуть не подавился. Увидев своё отражение в зеркале в ванной комнате, он написал кровью послание своему отражению: «ПАСКУДА» – выводил он изрезанными пальцами. Эта запись была последним криком, что он оставил в этой жизни.

«ББ».

Когда бурлила кровь и

Стены были не стены,

Рвало, тошнило от слёз,

Со скрипом лопнули вены.

Когда Рената Кабулина вызвали к следователю из камеры следственного изолятора, он пришёл в досадную растерянность. Вместо следователя он увидел того самого ненавистного полковника, по вине которого он здесь оказался, и из-за которого во рту у него были вставлены спицы, стягивающие перелом челюсти. Когда конвой оставил их одних, он ненавидящим взглядом смотрел на полковника, который невозмутимо, с присущей ему суровостью, просматривал лежащую на столе папку.

– Ну что, Ренат Сергеевич, обвинение достаточно серьёзное в вашем деле, – он кивнул головой на папку, при этом выдерживая большую паузу, которая подавляюще действовала на Кабулина. – Учитывая специфику работы нашего следствия, загруженность судов, большое число свидетелей, я, как человек давно работающий в органах, с большой уверенностью могу сказать, что срок пребывания вас под следствием будет долгим. И с таким обвинением на подписку о не выезде рассчитывать не стоит.

Чесноков постоянно выдерживал длинные паузы, и тишина в эти обрывки пауз нависала мрачным грузом.

– Этот мучительный процесс можно избежать…

– Что вы хотите? – пробурчал сквозь проволоку, сдерживающую челюсть, Ренат.

– Мне нужна информация…

– Я стукачом никогда не был, – прошипел Ренат, обрывая Чеснокова.

– А тебя и не просят ничего писать или подписывать. Просто человеку, вращающемуся в определённых кругах, должны быть известны слухи, разговоры, ты просто поделишься, в виде непринуждённой беседы. И тогда всё будет по-другому, – Чесноков положил широкую ладонь на папку. – Только, конечно, с лицензией на оружие придется расстаться. Адвокаты у вас ребята умные, так что всё идет нормально.… А меня интересует следующее – недавняя разборка на Матырском, кто, зачем и откуда.

Ренат держался за челюсть, видимо, она побаливала.

– Это были курьеры. Это не секрет, – начал он нерешительно. – Не так давно взяли и закрыли поставщиков наркотиков из Ростова. После этого объявились эти чеченцы. В машине при себе имели около 10 килограмм героина. Мало кто у нас потянет такие обороты. Примерно после того события куда-то исчез Толя «ББ». Может куда уехал, может на дно сел, но его, и четверых из его бригады, никто больше не видел.

– Занимается наркотой?

– Официально ЧП. Частный предприниматель, контора «Рога и копыта» в городе. Это, пожалуй, всё, что я знаю.

– Диктуй адрес конторы и можешь быть свободен

Выйдя из здания левобережного отделения милиции, Чесноков отправился к своей машине. У него была запланирована на сегодня встреча с хакером, которого должен был доставить Колобов. Он отправился в свой кабинет. Для встречи, назначенной Колобовым на двенадцать, было ещё рано, поэтому, чтобы не терять зря время, он принялся наводить порядок в кипе бумаг, разложенных в папках, заварил себе чаю и включил компьютер.

Вдруг его взору предстал глобус, стоящий на шкафу. Он сразу вспомнил свой маленький глобус, стоящий у него дома, привезённый в подарок из Испании, на лакированной подножке выгравированы слова: «Нашему любимому чемпиону». Надпись была сделана до его знаменитого поединка. Его школьные друзья верили в него всегда и вручили этот подарок сразу после боя. Тогда на первенстве города ему приходилось сражаться с заслуженным мастером спорта, ему, никому неизвестному молодому перворазряднику. Противник превосходил его по классу, опыту, он был на много выше Чеснокова, имел длинные руки, что давало ему большое преимущество. Когда они пожали друг другу руки, ладонь мастера спорта Чеснокову показалась узкой и мягкой с изящными пальцами, как у пианиста или скрипача, в отличие от широкопалой мощной лапы Чеснокова. С первых же минут противник повёл в счете, нанося серии, и технично уходил, легко передвигаясь по рингу. Лишь прижав к канатам противника, Чеснокову удавалось провести серию в корпус, но сам он продолжал безбожно пропускать удары, которые с шумом звенели в голове болью и мешали глазам видеть. С каждым разом тяжесть и бессилие подходили ближе. Скептики предрекали исход боя ещё до его начала. В конце второго раунда, после виртуозного удара, у Чеснокова хрустнул нос, из повреждённых капилляров брызнула кровь, после чего судья остановил бой. Противнику Чеснокова оставалось пропрыгать третий раунд, и он выигрывал по очкам, но звания ЗМС и вид уставшего, заляпанного кровью перворазрядника разжёг в нём желание закончить бой нокаутом, что не часто бывает в весе до 70 кг. Он забыл все советы, полученные от тренера, он уже чувствовал себя чемпионом. Он пошёл вперед, нанося выматывающие серии, и заигравшись, не заметил, что оказался в углу канатов, не оставив себе места для манёвра. И уже изрядно устав, оказался в тисках, и он это понял после серии в корпус. В отличие от его виртуозных быстрых ударов удары Чеснокова были медлительными, но оставались также тяжелыми. В начавшемся суровом обмене Чесноков пропускал удары в нос и в голову, терпя сильную боль, собирал в себе все силы. Обессиленные соперники оба понимали, что в эти секунды решается победа. Всё окончилось внезапно, когда соперник, пытавшийся уйти вправо, нарвался на оглушительный удар Чеснокова и рухнул. Когда ребята вручали Чеснокову глобус, они потребовали подарить свою окровавленную майку, по которой без всяких слов можно понять цену этой победы.

Из воспоминаний его вывел стук в дверь. Вместе с Колобовым вошел худой парень с кучерявой шевелюрой и плешивой бородкой, на глазах были очки с очень мощными линзами.

– Ну вот, – указал Колобов на парня, – это специалист по компьютерным программам.

Глаза парня в этих очках были огромными.

– Как зовут?

– Рома.

– Проходи Рома, поработаем. А ты, Алексей, возьми ребят и гоните по этому адресу, нужно проверить одну контору.

– Ну что, Ромик, вот компьютер, там дискеты, изучить которые для меня является проблемой.

– Сейчас посмотрим, – Рома по-хозяйски уселся за компьютер, вставил дискеты, из-под свитера он вытащил CD-плеер и отмотал провод с наушниками.

– Я люблю слушать музыку, когда работаю.

– И всё? А ты не пользуешься никакими записями, литературой?

– Нет, вот этого достаточно, – он выложил из заднего кармана записную книжку, в середине которой лежала дискета.

– Ну ладно. Кофе, бутерброды?

– Если можно крепкий, а то я ещё сплю обычно в это время.

Он надел наушники, сменил свои очки на затемнённые, закинул жвачку в рот и стал неистово отстукивать по клавишами.

Чеснокову это даже понравилось. Он как бы получалось, не мешал Роме, и Рома не мешал ему. Чесноков мог спокойно звонить, получать звонки, читать, писать, копаться в бумагах, и, в общем, получалась вполне рабочая атмосфера. Так покатилось время.

– Готово, одна готова, – вымолвил Рома спустя несколько часов.

– Что там, Рома?

– Числа, цифры, схемы.

– Ладно, снимай с неё этот чертов замок и давай следующую.

– Ага.

И в компании воцарилась вновь, так сказать, рабочая атмосфера.

– Вторая ещё проще, ну в смысле того, что замок однотипный, через полчаса вскроем.

– Что, так всё просто?

– Нет, я просто остерегался, что здесь будет использован метод, похожий на мой.

– Интересно, что за метод?

– Вместе с замком закладывается вирус. Сделал что-нибудь не так, он сожрет твой компьютер. Можно так покутить! Ух! А здесь пользовались, наверное, учебником – ключом могут быть числовые, буквенные коды. Задаем программу, и она найдет.

– Программы тоже твои?

– Конечно. Готово.

Раздался телефонный звонок, прервавший познавательную беседу.

– Да?

– Это Вяземский, срочно подъезжай, у нас труп, записывай адрес.

– Диктуй. Так. Так. Ага. Скоро буду.

– Рома, сворачивайся, – он показал ему листок, на котором он только что записал адрес.

– Знаешь, где это находится?

– Покажу без проблем. Мне там до дома будет недалеко.

– Едем.

Март. Вяземский не любил ни ранней весны, ни поздней осени. Времена непостоянства. Тает снег, оголяется асфальт и земля, и внезапно вновь наваливает снег, и опять всё сначала. Или неуверенные попытки зимы взять верх над осенью, сковать землю и покрыть её снегом, как вдруг начинает таять, заполняя всё серой слякотью. Время прозябания в холодной сырости, проникающей в одежду и обувь, время простуд и разных недугов.

Вяземский стоял у подъезда в каше, состоящей из воды и снега, и курил. В теле была легкая дрожь от холода. В сумерках во дворе замелькали фары автомобиля. Автомобиль безошибочно подъехал к нужному подъезду. Грузную фигуру Чеснокова трудно было с кем-либо спутать. Он вышел из машины.

– Что тут у вас?

– Труп Борисова, Толик «ББ». Самоубийство. Иди, я покурю, насмотрелся уже до тошноты.

Чесноков кинул ему ключи от машины.

– Тогда парня отвези до дома, он говорит тут недалеко.

Трехкомнатная квартира кишела людьми: одни что-то смазывали кисточкой, после чего пытались рассмотреть результаты своих трудов с помощью линейки, другие работали фотоаппаратами, кто беседовал с понятыми. В этой суматохе Чесноков не знал к кому обратиться для выяснения обстоятельств. Вяземский уехал, и его сначала даже не пропускал сержант возле двери, пока он не показал удостоверение. Расхаживать по квартире, он тоже не решался, зная тонкости в работе экспертов.

Чесноков решил подождать, так сказать, оглядеться, но даже в таком переполохе такая фигура как он не может долго оставаться незамеченной. Он не успел разглядеть неказистый, непонятный рисунок на обоях коридора, нанесенный, видимо, кровью, которая от времени стала черной, как к нему подошел капитан в форме.

– Полковник Чесноков, убойный отдел, – представился Чесноков. – Что здесь произошло?

– Поступил звонок, что из квартиры 33, мол, льется вода, затопят нижние этажи. Совместно с ребятами из ЖКХ вскрыли дверь, а там вон… Зрелище жуткое, все стены кровью исписаны. Думали, может сатанисты какие, а эксперты утверждают, что самоубийство. А вы вон с ними сами поговорите, они вам всё объяснят.

– Иван Алексеевич, можно вас?

– Минуту, мы заканчиваем. Можете заходить в зал.

В комнате был жуткий погром: стены заляпаны кровью, мебель повреждена и тоже в крови, разбитые бутылки, мусор непонятного содержания, ленты пленки от видеокассеты, растянутой по всей комнате. Но настоящий ад представляла ванная, потому как там находился обескровленный безумец, устроивший себе столь страшный уход из жизни. Чесноков ничего не мог разобрать из рисунков, и единственное слово, которое он разобрал на разбитом зеркале в ванной, было «Паскуда». Чесноков был холоден, казалось бы, зверские картины и невыносимая атмосфера комнат на него не произвели никаких впечатлений.

– Вы уверены, что это было самоубийство?

– Факты говорят об этом, но точно ли, будем знать позже, когда сделаем экспертизу.

– А вас что-то удивляет? – спросил пожилой эксперт Иван Алексеевич.

– Удивляет то, что погибает важный свидетель таким образом.

На что эксперт развел руками.

Я вскрыл себе вены

Так между делом.

Густая вода,

Она вся.

Я встретился с бесом

Вот в зеркале этом.

Убил я паскуду,

Там его место.

Прокисание.

Такого мрачного настроения Чесноков уже давно не испытывал. Установившаяся на улице погода тоже далеко не навевала приятного настроения. Взбухшее небо извергало на грешную землю массу, непохожую ни на снег, ни на дождь. Город заполнял туман, состоящий из выхлопных газов и пара. На Чеснокова погода обычно никак не влияла, он был к ней безразличен. Это было обычно, но не сейчас. Каждый взгляд брошенный в окно действовал ему на нервы.

В кабинете покойного полковника Васютина, собравшаяся на оперативный совет вся вверенная Чеснокову команда испытывала примерно тоже самое.

– Ну, заключение экспертов читать будем? – обратился Вяземский больше к Чеснокову, чем к окружающим, уставившись на листок перед собой.

– Прочитай для тех, кто не в курсе, – Чесноков закурил, чего он обычно никогда не делал на оперативках.

Зачитывать действительно смысла не было, потому как все действительно были в курсе.

– Хорошо. Короткие выдержки.

– Отпечатки на лезвии его, то есть на орудии. На стенах – его. Короче везде только его. Слюна на пленке от видеокассеты – его, что предполагает его невменяемость. Пленка видеокассеты пока не готова. Обнаружено несколько грамм марихуаны, больше ничего интересного.

В кабинете снова воцарилась тишина.

– Что там вчера в конторе покойного Борисова?

– Ничего, я просто арестовал документацию для последующей комплексной проверки, – сказал Вяземский.

– Хоть будет чем заняться коллективу, если других продвижений нет. У меня сегодня беседа с Крючковым, так сказать главным по наркотикам, и работа с компьютером. У кого-нибудь свежие идеи, мысли, предложения? Понятно, можете идти, жду результатов.

Чесноков раньше не замечал в себе такого состояния, налёт какой-то сентиментальности, задумчивости. Усталости не было, но и усердия никакого. Задумчивость расслабляла голову, вспоминалась семья, дети, выросшие без отца, предоставленные сами себе, потому что отец постоянно на работе.

Привыкший к смерти человек не всегда груб и черств, у него тоже есть сердце. Он впал в какую-то полудрему.

Среди связок в горле комом теснится крик,

Но настала пора, и тут уж кричи, не кричи

Лишь потом кто-то долго не сможет забыть

Как, шатаясь, бойцы о траву вытерли ноги

И как хлопало крыльями чёрное время ворон,

Как смеялось небо, а потом прикусило язык,

И дрожала рука у того, кто остался жив.

И внезапно в вечность вдруг превратился миг,

И горел погребальным костром закат,

И волнами смотрели звёзды из облаков

Как, раскинув руки, лежали ушедшие вновь

И как спали вповалку живые, не видя снов.

А жизнь только слово, есть лишь любовь, и есть смерть.

Эй, а кто будет петь, если все будут спать?

Смерть стоит того, чтобы жить

А любовь стоит того, чтобы ждать.

Второй раз Чесноков поймал себя на том, что он задумался. И в минуты этих раздумий он погрузился в странное состояние, и опять что-то ему привиделось так ярко и красочно, что он даже насторожился.

Он включил компьютер и начал отстукивать клавишами.

Давление какой-то атмосферы над собой Чесноков заметил не сразу, хотя рассеянность никогда не была присуща его натуре. Мозг его находился постоянно в работе. Мозг, способный считать, анализировать, мыслить, способный погрузиться в различные размышления, удерживать много информации, переваривать её и всё расставлять по своим местам. Сейчас же он, просматривая вскрытые дискеты, делал над собой усилие, чтобы что-то разобрать. Он заварил крепкий чай, поглощал его медленно, входя в рабочую колею, сам не понимая, что могло на него так повлиять, что он так долго раскачивался и долго курил.

Во всех делах, которые не раскрываются сразу, обязательно подходит этап ожидания. Чесноков его называл время прокисания. Время топтания на месте, когда все ресурсы и поступающая информация исчерпаны или малы, чтобы двигаться дальше, чтобы подтолкнуть на какие-либо идеи и конструктивные решения.

Он решил сконцентрироваться на том, чтобы оформить все бумаги. Ведь подходит время, когда нужно явиться пред светлые очи генерала Архипова с отчётом о проделанной работе.

По какой-то уже сложившейся традиции от Чеснокова все направлялись в кабинет Колобова пить чай, где в процессе обсуждали различные темы. Сегодня как-то на юмор особо не тянуло, и все темы, поднятые кем-либо, имели серьёзность.

– Вчера знакомого встретил,– Колобов отхлебнул чай, что бы протолкнуть застрявший во рту бутерброд. – Они всё маньяка ловят, говорит, вчера ещё одна заплаканная мамаша принесла заявление о пропаже дочери. Общего между жертвами нет, разный возраст, социальное положение, от школьниц до проституток, но есть определённый временной период, с которым эти преступления повторяются.

– У тебя нет знакомых с более радостными историями?

– Главное, у них и отпечатки есть, фоторобот, машину примерно определили, только без номера. Где мелькнёт белая шестерка, где копейка, а, один чёрт, никаких результатов, – дожевывал Колобов, с шумом заглатывая чай.

– Полковник что-то мрачный какой-то.

– Я как зашёл в эту квартиру, думал вывернет, как в преисподней.

– Башню у мужика сорвало конкретно, если конечно ему не помогли, что-то уж действительно совпадение подозрительное. Да глядя на этого эмбриона в ванной, не скажешь, что это крутой воротила наркобизнеса.

– Целый день сегодня с бумагами возится, ненавижу. Да и секретарша ещё вчера дала понять, что не знает, где её босс и четверо сотрудников.

–А я предполагаю, что сотрудники сейчас находятся в таком же состоянии, как и их босс. Ладно, поехали в контору.

Чесноков, наконец, дождался визита Крючкова.

– Здравствуйте, товарищ полковник.

– Заходите, присаживайтесь, – показал Чесноков на стул возле себя. – Я, Александр Иванович, читал отчеты об эффективной работе вашего отдела, об операциях, в результате которых были взяты с поличным крутые наркоторговцы. Мне бы хотелось узнать какую-либо информацию об Анатолии Борисовиче Борисове, известном в криминальных кругах как Толик «ББ».

– Насколько я помню, Борисов не фигурировал в наших делах. Но для точности мне надо просмотреть, может, где встречается такая фамилия.

– То есть в разработках по наркотикам он не проходил?

– Не совсем уверен, по-моему, нет. А это не тот, труп которого недавно нашли.

– Да, именно тот.

Крючков был человек невысокий, стройный, поджарый. Он вёл себя как-то сковано, настороженно. Возможно, это было влияние профессии, а, возможно, из-за того, что перед ним сидел старший по званию и наделённый большими полномочиями человек, но Чесноков это сразу заметил.

– Там у него марихуану нашли, вы из-за этого спрашиваете?

– Да нет, есть информация, что он был крупный наркоделец.

– Нет, у нас он тогда точно не проходил.

– И, видимо, уже не пройдет. Ну, что ж, тогда всё, спасибо, что зашли.

После ухода Крючкова, Чесноков впал в раздумье. Если Борисов был наркоторговец, почему начальник отдела по борьбе с наркотиками даже не слышал его фамилию, было бы понятно, если бы на Борисова не было доказательств. Но не знать в небольшом городе крупного наркоторговца – это уже наводит на мысль. Тем более что из отчётов было видно, что отдел работает очень хорошо. Что-то здесь не то. Время шло, и с прибавлением бумажной работы дело продвигалось не лучше. Стены, увешанные различными фотороботами, где мрачные лица смотрели на мрачного полковника; целая куча фотографий с места взрыва, искорёженное железо, обломки, трупы; с разборки на Матырском – кровь, трупы; с мрачной квартиры – кровавые рисунки Борисова; бумаги, протоколы, отчёты, опросы свидетелей. Как можно связать в одну нить все эти столь разные преступления? Может быть, они и не связаны вовсе никак. А если связаны, то каким образом. Время работало против Чеснокова. Каждый день, проведённый в усиленной работе, но не дававшей результатов, откладывал осадок неудовлетворённости собой, своей работой. И тщётные усилия разобрать информацию на последних дискетах вовсе портили настроение.

А меж тем весна приближалась, показывая миру свои не романтические стороны. Она отзывалась сыростью и грязью и готова была сбросить с себя оковы снега и льда, но противоборство с зимой ещё не увенчалось её полной победой, а мир уже был настроен, мир уже ждал весну.

Костик начистил туфли, обдал себя туалетной водой и отправился в путь по знакомому маршруту. Где-то на другом конце города девушка по имени Лена тоже была прикована к зеркалу. Сначала в нижнем белье – пыталась разглядеть в себе изъяны. Убедившись, что их вроде бы нет, надела вечернее платье. Приготовления её к встрече с суженым занимали куда больше времени, чем у оперативного Ромео, и последние штрихи макияжа были закончены под торжественный звон звонка в дверь.

– Я оказался мерзким жлобом и вместо цветочных парков зашел прямо в кондитерскую.

В руках Кости был большой торт. Лена кинулась ему на шею и принялась целовать. Возможно, это и есть простое человеческое счастье – любить и быть любимым. Когда сердце переполняет огромное чувство, когда ты подхватываешь нежное трепещущее от любви тело своей возлюбленной на руки и несёшь в спальню, где даёшь волю своим откровенным чувствам, эмоциям, переполняющим тебя. Так было сотни лет испокон веков, от самого сотворения мира, так и будет продолжаться. И это чувство, название которому любовь, будет жить вечно, наполнять сердца, заставлять людей страдать, мучиться от разлуки и наполнять счастьем и радостью при долгожданной встрече.

ЛОБ №4

Просыпаясь утром, человек даже не может предположить, каким сложится предстоящий день и какими событиями он закончится, и что, возможно, он будет переполнен переломными событиями, которые оставят глубокий отпечаток в судьбах людей.

Первая половина дня для Чеснокова не отличалась ничем необычным. Утреннее совещание прошло как обычно, и предстояла кропотливая бумажная работа на целый день. Но всё переменилось, когда ближе к обеду в кабинет постучал разгорячённый Колобов с усатым лейтенантом патрульно-постовой службы.

– Владимир Иванович, очень интересные факты. Как только услышал, сразу к вам. Ну, рассказывай, Толик.

– Я точного числа не помню, наверное, за день до взрыва, – начал лейтенант. – Вызывают наряд на квартиру, жалуются соседи, мол, гулянка там идёт страшная, но эта соседка, в принципе, вредная бабка. Вечно на кого-то жалуется. Вот приезжаем, стучим в квартиру. Там вечеринка, пьют, сидят и запах марихуаны. И среди гуляющих – он, – лейтенант показал на фоторобот. – Всё в точности – и синий свитер до самого горла, как ориентировка, и когда он позже вышел и одевался – черное полупальто. И вот мы проверяем на наркотики, ничего не нашли, как вдруг звонок в дверь. Открываем, и кто бы вы думаете – санитары из психоневрологической клиники. И как раз за этим парнем, – он снова показал на фоторобот. – Главное, парень был самым спокойным из всей разгорячённой толпы. Вызвал их его троюродный брат, который был среди них. Говорит, что этот парень ранее лечился и у него сейчас обострение. Парень ничем не выделялся, только глаза горели как два фонарика. Я у гуляк переписал данные, адреса, а его мы взялись сопроводить до приёмной клиники. Там с ним побеседовал доктор. Сказал, что они его забирают, вроде собрались сопроводить до палаты, как вдруг санитар, который ехал с ним на скорой его бьёт, кричит. «Этот гад меня всю дорогу доводил». Как его он там доводил неизвестно, но парень бьёт его в обратную, да так ловко, что четверо санитаров его не могут скрутить. Он этих здоровых мужиков раскидывает как котят, а сам худой и с виду не здоровый, но сопатки им порасшибал, Тут и я дубинкой приложился, застегнули на нём наручники и увели. Вот такая история.

– А что же вы раньше не сообщили, ведь фоторобот и ориентировки разосланы довольно-таки давно? – поинтересовался Чесноков.

– Да я на больничном был, сегодня первый день вышел, ну а остальные патрульные, почему не среагировали, не знаю.

– Колобов, возьми с собой того, кто меньше всех занят, и езжайте в клинику. Возьмешь Маликова, он тут где-то по кабинетам ошивается. Жду результатов.

Машина Колобова катила к селу Плеханово, где располагалась Областная психоневрологическая клиника, иначе именуемая ЛОБ № 4. Маликов сидел на переднем сидении.

– Далековато от города. Ты когда-нибудь сталкивался с этим заведением?

– Я лично не сталкивался, но смею тебя заверить, что препирания с этим заведением начнутся.

– В смысле?

– Это было не так давно. Зарезали на квартире мать и малолетнюю дочь. Почему-то подозрение пало на главу семейства – мужа. Его взяли, начали обрабатывать, и, в конечном итоге, этот мужик попал сюда. Потом, конечно, этих отморозков поймали. Но ты представляешь, какое теперь отношение в этом заведении к милиции, дело было громкое. Тут у них судебное отделение есть, где проходят лечение осуждённые. И вообще тут скорее милиция ходит под врачами, а не врачи под милицией. У меня знакомый так дело и закрыл о краже. Говорит, врач сказал клептомания, значит клептомания, и ничего не попишешь. Там нашими удостоверениями никого не удивишь и не напугаешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.