Я тебя никому не отдам
Рассказы о Родине, вере, надежде и любви
Валерий Вячеславович Серяков

© Валерий Вячеславович Серяков, 2022

ISBN 978-5-0056-0404-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я ТЕБЯ НИКОМУ НЕ ОТДАМ

Из Пензы возвращался поездом. Сто лет не ездил в поездах. Даже не представлял, каким крутым и технологичным стал сейчас обычный купейный вагон. Место привычного огромного металлического титана у входа занял современный кулер с горячей и холодной водой, оборудованный дисплеем. На стене – сенсорный экран для получения нужной информации. Понравилось всё: наличие кондиционера, шторочки над полками, а главное – комфорт, чистота, уют.

Кроме меня, в купе ехали еще неопределенного возраста полный гражданин и не по годам ярко раскрашенная юная девица. Разговор с попутчиками не завязался. Мужчина достал из дипломата толстенный журнал и углубился в чтение, девушка оживленно с кем-то переписывалась в смартфоне. Я смотрел в окно на пробегавшие мимо лесопосадки.

Июльский день клонился к вечеру. Готовящееся скрыться за деревьями солнце красной краской рисовало на небосводе странный пейзаж: плывущую в тумане бесконечную равнину с торосами, впадинами, зарослями кустарников. Облака на заднем плане превратились в горы, сопки. Быстро смеркалось. Панорама небесной долины темнела, уменьшалась в размерах и, наконец, растаяла совсем. Ехать предстояло долго, скучно, неинтересно.

Тук-тук! Дверь в купе приоткрылась снаружи, и заглянувшая миловидная пожилая проводница спросила:

– Чай будем, пассажиры?

Будем, будем, как не быть…

***

Попили чаю с соседом. Порадовался, как добрым знакомым, круглым тонкостенным железнодорожным стаканам в мельхиоровых подстаканниках со штампованными узорами, оттопыренными вычурными ручками. Да и темно-янтарный напиток из залитого кипятком пакетика оказался на вкус точно таким, как во времена моей командировочной молодости, столь же крепким и терпким.

Через некоторое время проводница вошла в купе, собрала деньги, унесла стаканы. Минут пять спустя вернулась с полиэтиленовым пакетом в руках. Присела на краешек скамьи, достала что-то белое, пушистое и спросила меня:

– Слушай, оцени мужским глазом. Дочке – подарок. Ничего кофточка?

Невольно улыбнулся:

– Ну, ты, мать, нашла кого спрашивать! Наизнанку выверни – я не замечу. Вон, с попутчицей нашей посоветуйся, она лучше понимает.

Проводница покосилась на пестрый наряд только телом присутствующей в вагоне, а душой полностью погруженной в виртуальный мир девушки и скептически хмыкнула:

– Да уж… Ну, теперь купила. Понравится – будет носить, не понравится – на память останется. А у тебя дети есть? Взрослые, наверно, уже?

– Двое. Дочка замужем, сын женат. Я уже дедушка – внучка растет.

– Счастливый… А моя вот дочка замуж так и не вышла. Не дождусь я, наверно, внуков, не понянчу… Дочка знаешь у меня какая? Золотая. Умница, красавица. Добрая, отзывчивая. Только счастья вот в жизни нет, невезучая.

Женщина окинула взглядом моих попутчиков. Ни мужчина, ни девушка нас не слушали, и, видимо, это устраивало собеседницу. Чувствовалось, что ей хочется поговорить, поделиться наболевшим. С посторонним, незнакомым человеком, с которым, случайно встретившись, вскоре расстанешься и не увидишься никогда, поговорить по душам бывает даже проще, чем с близкими людьми…

***

– Леночка у нас с мужем – единственная дочка. Роды у меня прошли тяжело, и больше рожать я уже не могла, поэтому вся наша любовь и нежность на ней сосредоточились. Я работала с молодости на поездах дальнего следования, супруг – в системе Газпрома. И в материальном плане у нас никогда затруднений не было – ни в Перестройку, ни в лихие 1990-е. Одевала я Лену как принцессу. Игрушек, кукол, украшений каких только не было у нее. И в Питер, и в Москву мы ее возили, и к морю Черному. В три года папа дочку читать научил. В детсаду и в школе мы на нее только радовались. С первого класса до десятого она круглой отличницей была. И по характеру – тихая, спокойная, послушная. А как перешла в десятый, так будто подменили ее.

Одевала я Лену как принцессу. Игрушек, кукол, украшений каких только не было у нее

Влюбилась Лена в парня одного. Антон, так его звали, пришел в их класс по осени. Он к нам в Нижний с родителями прибыл из Казахстана. Официально беженцами они не считались, но переехали в Россию не по своей воле, являлись вынужденными переселенцами. Не нравилась мне вся эта семья многодетная. Папу Антона я видела пару раз. Замызганный какой-то, измотанный – вечно на двух работах да на шабашках. Ни выходных у него, ни проходных. Да ещё и выпивающий, кажется, что неудивительно: от такой каторжной жизни кто хочешь запьёт. И мать – особа малопривлекательная, неухоженная, бледная. Она не работала нигде, домохозяйка.

У Антона этого имелось четверо младших братьев и сестер, и он им был не только за старшего брата, но и за няню, и за воспитателя, и за добытчика. Еще в школе учась, он по ночам какие-то вагоны разгружать ходил, чтоб копейку в семейный бюджет заработать. В 15 лет выглядел парень на все 30: высокий, крепкий, жилистый. Черты лица – жесткие, глаза запавшие, с прищуром. Чем-то похож на Егора из «Калины Красной» Шукшина. Одноклассники все рядом с ними казались несмышлеными детьми. Еще и хулиганом этот Антон оказался, как скоро выяснилось. Не знаю, как он мог Леночке понравиться, что дочка в нем нашла. Совершенно ведь разные они с ним.

У нас всегда были с дочкой очень доверительные отношения. А с какого-то момента сделалась Лена замкнутой, скрытной, стала часто уходить из дому по вечерам, под разными предлогами: то вроде бы в кино с подружками, то на какое-то мероприятие в школе. Догадывалась я, что встречается она с каким-то парнем, но когда узнала, конкретно с кем – буквально в шоке была. Пыталась с дочерью толковать тактично, намекать, что Антон – не тот человек, которого хотела бы видеть рядом с ней. Но Леночка как будто перестала понимать мои слова, и я не могла достучаться до нее. Я что-то говорю, а она молчит, молчит. И вдруг ни с того ни с сего скажет невпопад:

– Мам, а знаешь, как по-казахски созвездие Большой Медведицы называется? Жети Каракши – Семь разбойников. Или Жети Алтыны – семь золотых самородков. Тебе как больше нравится? И так, и так красиво.

– Лен, ты о чём вообще говоришь?..

Улыбается.

***

Перед Новым Годом ходила я к Лене в школу на родительское собрание. Я любила на них бывать, потому что мою дочку всегда хвалили. И в этот раз по учебе претензий к Лене не было. Но классная руководительница попросила меня задержаться после мероприятия. И когда она мне начала рассказывать про Лену с глазу на глаз, я чуть со стыда не сгорела. Антоновой мамы не было на собрании, и выслушивать нарекания пришлось мне одной.

Очень умный парень. Но поведение у него – хуже некуда. Дерзкий, своевольный, непослушный

Антон этот, как я узнала, тоже отличник. Очень умный парень. Но поведение у него – хуже некуда. Дерзкий он, своевольный, непослушный. С моей Леной они сидят за одной партой, рассаживаться отказываются, на переменах по школе ходят, взявшись за руки…

А однажды произошла дикая просто история. Класс писал контрольную по химии. И Лена, и Антон сами написали на «отлично», но в целом ребята контрольную провалили, и химичка оставила весь класс на дополнительное занятие после уроков. Антон вступил в спор: пусть, мол, остаются те, кто на «двойки» написал, а он не собирается. Напрасно учительница пыталась объяснить, что существует такое понятие, как коллективная ответственность, что и отличникам лишнее занятие не повредит. Парень стоял на своем. Типа, у него дела, некогда. Химичка сказала: не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, завучу сейчас расскажешь, куда так торопишься. И пошла за завучем. Зная наших архаровцев, уходя, заперла на ключ кабинет. Кабинет химии, между прочим, на третьем этаже! Пока учительница химии отсутствовала, Антон собрал портфель, открыл окно и выпрыгнул в сугроб. И моя дурочка сиганула за ним, представляешь! Они зашли с улицы, в гардеробе оделись – и ушли…

Впервые в жизни я на дочку кричала дома. Попало ей здорово. Но помешать ей дружить с Антоном я оказалась не в силах. Она светилась от счастья, а мне было так неприятно это видеть, я с ума сходила от ревности и обиды, что отошла для нее на второй план.

Помешать ей дружить с Антоном я оказалась не в силах

Пыталась снять с глаз дочери розовые очки. Спрашивала Лену:

– Дочка, что вы с Антоном планируете на будущее? Что он намерен делать после школы?

– Он в институт собрался, на заочное, скорее всего. Там бесплатно.

– Но его же с заочного в армию призовут?

– Ну да, призовут. Но это еще когда будет-то! Не раньше следующей весны.

– И что же, ты его будешь со службы ждать?

– Ну, естественно, буду. Отслужит – поженимся. Да сейчас служат-то год всего, мам – это ни о чем.

Я рисовала ей безрадостные перспективы их совместной жизни. Денег будет не хватать постоянно. Антон не перестанет помогать своей семье. В их доме постоянно будут братья, сестры мужа со своими проблемами, денежными затруднениями. Она все выворачивала наизнанку:

– Мама, ну если он братишек, сестренок так любит – значит, и меня будет любить всегда! А деньги – это же не главное.

Смотрю на нее и думаю: «Бедная ты моя девочка наивная, как ты жить-то будешь, чистая душа, что тебя ждет?..»

А однажды Лена мне сказала:

– Мамочка, не старайся рассорить меня с Антоном. Все равно не получится. Он меня никому не отдаст…

***

На выпускном Лена танцевала с Антоном. Школу оба окончили с золотыми медалями. Дочка готовилась к поступлению в медуниверситет, целыми днями корпела над учебниками. А по вечерам убегала на свидания. Антон сразу по окончании школы ушел работать на железобетонный завод. Поступили оба – Лена в медицинский свой, причем на бюджет, он – по результатам ЕГЭ в строительный ВУЗ, на заочное отделение, поскольку на дневном учиться у него средств не было. Встречаться они так и продолжали почти каждый день. Пролетела осень, прошла зима, весна бежала. Великий пост заканчивался. В Великую Субботу занималась я стряпней на кухне, готовилась к Пасхе. Из нас тогда в церковь еще никто не ходил, но на праздничный стол я, как всегда, куличей напекла, котлет нажарила, всяких вкусностей, салатов понаделала. Леночка вернулась из универа. Разделась, зашла на кухню, подойдя, чмокнула меня в щечку. Постояла немного рядом и вдруг говорит:

– Мам, а меня завтра сватать придут.

И вышла. А я села на стул, лицо в ладошки уткнула и расплакалась. На Пасху – сватовство. Ну, где такое видано? У всех людей завтра – праздник, у меня одной – горе.

***

Антон с матерью пришли не с утра, а ближе к обеду. Не было ни сватов, ни сватовства, как такового. Отец жениха тоже не пришел – работал в смену. В общем, все не по-людски. Пригласили мы с мужем гостей дорогих за стол. Попили чаю, перекусили. Антона мать говорит:

– Вы простите, хозяева, мы не знаем, как полагается свататься, какие слова говорить принято. Скажу, как получится. Наши ребята любят друг друга, дружат давно. Прошу вас отдать Лену замуж за Антона.

Муж мой отвечает:

– Сам всех этих прибауток про «наш товар, ваш купец» не люблю. Если Лена не против, то и мы не возражаем.

Я свое слово высказываю:

– Конечно, как сами ребята решили – так и будет пусть. Мы, со своей стороны, все, что от нас зависит, сделаем для их счастья. Свадьбу сыграем, как положено, ничего не пожалеем для любимой дочки. Квартиру Лене мы купим, жить им будет где. И денежкой будем поддерживать будущую семью…

И вдруг понесло меня, как будто за язык кто потянул. Обратилась я к Антоновой матери:

– А вы, сваха, как собираетесь помогать молодым?

Она отвечает:

– Да сама знаешь, как мы живем. Какая от нас помощь…

Не знаю, что на меня нашло. Закипела во мне обида горькая, застучала кровь горячая в висках. Встала я, руки в боки уперла, да и высказала всё, что думала, об их семейке:

– Да как вам не стыдно! Для того ли я единственную дочку растила, холила, нежила, одевала, наряжала, чтобы за первого встречного замуж выдавать? Мы будем помогать, а вы всей семьей – на шее сидеть у молодых?

Муж меня за руку дергает:

– Ты что несешь, с ума сошла, что ли?

Лена кричит:

– Мамочка, перестань! Опомнись!

Антон встал, молча, не говоря ни слова, взял мать за руку, поднял из-за стола и повел к двери. Ушли они. Муж в свой кабинет удалился, дверью хлопнул. У Лены истерика, она к себе в комнату убежала, закрылась на ключ. А я сижу одна за столом и думаю: «Что ж я натворила-то? А может, и к лучшему, что так вышло?..»

***

Больше Лена с Антоном не встречались. Вечерами дочка сидела дома, не ходила никуда. Отношения у нас разладились полностью, долго она со мной не разговаривала вообще. В конце мая Антона забрали в армию, на проводы Леночка не ходила. Как мы слышали, служить он попал далеко, на восток от солнца, на запад от луны, у прекрасного озера Байкал. Дочка со временем немного успокоилась, стала в себя приходить. Иногда мы уже могли обменяться парой фраз. Неожиданно приходит ей на смартфон СМС: «Лена, я в Москве, в военном госпитале. Если хочешь застать меня живым – приезжай. Антон».

Больше Лена с Антоном не встречались

Тут мы с ней обе в слезы! Побежали вместе к родителям Антона. Его мама собиралась ехать в Москву. Леночка хотела было с ней, но та сказала: «Доченька, я сама сначала, одна, съезжу, узнаю, что и как. А ты уж потом съездишь». Только никакого «потом» не было. Воинская часть, в которой служил Антон, была задействована где-то в тушении лесного пожара. Случилось так, что в густом дыму на него наехал бронетранспортёр и раздавил буквально. До Москвы солдата успели довезти самолетом, но спасти в госпитале не смогли: травмы оказались несовместимы с жизнью.

До Москвы солдата успели довезти самолетом, но спасти в госпитале не смогли

Как же Лена кричала, когда узнала! Я думала, у меня сердце лопнет от страха за дочь. Голос у неё после этого пропал совсем. Мы боялись, что это на нервной почве, но врач в областной больнице, где она лежала, мне сказал:

– Нет, матушка, нервы тут ни при чем: у твоей дочки разрыв голосовых связок. Но она навсегда может остаться немой, ее необходимо срочно оперировать, иначе может быть поздно.

Я бы никаких денег не пожалела, но тот же доктор объяснил:

– У нас нет хирургов нужной квалификации, и сам за операцию такого уровня не возьмусь – не по силам… Знаешь, мне очень жаль твою девушку, она ж такая молодая, вся жизнь впереди. Есть у меня однокурсник, в Бауманской работает. Зовут его Борис Абрамович. Я с ним созвонюсь, договорюсь, чтоб осмотрел. И вы срочно катите туда. Если не возьмется он – не возьмется никто.

Через час мы с супругом уже везли Лену в Москву на своей машине.

Борис Абрамович взялся. Оперировать пришлось два раза – сначала под общим наркозом, потом – под местным обезболиванием. Когда мы уезжали, Лена еще не могла говорить, и хирург предупредил, что голос должен восстановиться, но для этого может потребоваться длительный период.

Где-то месяц спустя после возвращения стою я как-то у окна, смотрю на играющих во дворе ребятишек, думаю невеселые думы. А Леночка подошла ко мне сзади, погладила по голове и тихо-тихо прошептала: «Мамочка…». Со временем к ней вернулся голос, только стал намного ниже.

Университет Лена окончила с отличием, работает детским врачом, сейчас уже завотделением. На работе ее уважают очень, ценят. Вот только с личной жизнью у неё не сложилось. Сколько лет прошло, как Антона нет, а она – одна. Многие пытались за ней ухаживать, но ей не нужен никто. Несколько лет назад начала в храм ходить, сначала изредка, а сейчас ни одну службу не пропускает, если только не на дежурстве. Надеялась, что она в церкви познакомится с кем, но пока мои мечты не сбылись. Бывает, скажу ей:

– Дочка, ну что ты ходишь только в храм да из храма, одеваешься в темное, как монашка? Сходила бы в кино, в театр, на дискотеку.

Она отшучивается:

– Мам, ну какая дискотека! Мне за тридцать давно, я уже старенькая – по танцулькам бегать…

***

На протяжении ее бесхитростного рассказа я не произнес ни слова. Да и по окончании – что я мог ей сказать поучительного, назидательного, чего бы она сама не знала, не передумала?

Пошутил, может, и неловко:

– Мамка, да что такое 30 лет? Вот привезешь ты своей Леночке эту кофточку, выйдет она в ней на улицу. Встретит ее хороший парень – красивую, нарядную. И влюбится с первого взгляда. Может такое случиться?

И собеседница сквозь слёзы улыбнулась:

– Может…

***

Проводница ушла к себе. Тронула женщина своим рассказом какую-то струну моей души, и она отозвалась эхом воспоминаний. Ведь со мной случалось, происходило похожее. Вспоминал, как в девятом в наш класс пришла новенькая. Как она вошла, я увидел незнакомую красавицу и замер. И в голове мелькнула мысль: «Эта девушка – моя. Я ее никому не отдам!»

Мы дружили два года, до выпускного. Ссорились, мирились. Танцевали на школьных вечерах. На моих проводах на службу ее не было – она училась далеко-далеко. Помню, как, вернувшись после армии, на минуту заскочив домой, не поев, наскоро переодевшись в гражданскую одежду, помчался к ее дому. Когда подошел к калитке, сердце забилось со страшной силой, меня заколотило всего от радости и волнения. Вот там и тогда, в этом месте, в этот миг, решалась моя судьба. Все остальное – институты, работы, выбор профессии и прочее – было вторично, третьестепенно, незначительно.

Я помню, как мы шли с последнего сеанса кино, взявшись за руки, по ночному городку, и как громко пел нам соловей в сирени у речки. Он и сейчас заливается там каждый год по весне. И мы, уже бабушка и дедушка, иногда выходим майской ночью на крыльцо послушать его…

***

Вот и моя станция. Я вышел на перрон, прошагал мимо памятника Калинину, стоящему у вокзала, к железнодорожному мосту. Оглянулся. Стоящая возле вагона проводница встретилась со мной взглядом и помахала на прощание поднятой рукой, как давнему знакомому.

КУЗНЕЦ И МУЖИКИ

Шагов за двадцать до кузницы услышал звон молотка и раскаты хохота. Ну, ясное дело – опять Кузьма Иванович мужичкам что-то загибает. Открываю дверь: мать родная, народу-то – как сельди в бочке…

Про кузнецов не принято говорить «хороший». Если хотят похвалить, говорят: сильный. А в наше время можно просто сказать: кузнец – и все ясно. Их ведь сейчас – по пальцам пересчитать. Если, конечно, не называть кузнецом каждого из мужиков, что тюкают молоточками в любой сельской мастерской. Есть еще интернет-кузнецы, в большом количестве, но только двух видов: оружейники и цветоводы. Одни открыли секреты булата и Дамасской стали и мастрячат из них ножички перочинные по цене золотых, вторые – цветы куют. Но о Кузьме Ивановиче Суверневе особо скажу: сильный кузнец! Настоящий…

Шмыгнув на уголок скамейки, вслушиваюсь в обрывок какой-то неизвестной мне истории, которой кузнец потчует развесивших уши мужиков:

– …Ну вот, значит, на осьмиконечном перекрестке мы и собираемся. В тот час, когда черти на кулачках дерутся..,

– А долго они дерутся, Кузьма? – ехидничает кто-то в углу.

– Да часа два точных…

– А промеж вас, колдунов, споров не бывает? Ну, скажем, один хочет человеку доброе дело сделать, а другой – гадость.

– Где ж ты видел, дурачок, чтобы колдуны доброе дело делали?

…То, что кузнец колдун, всем известно. Да и что же это за кузнец, если колдовать не умеет? Сказал как-то Сувернев одному в споре: «А ты, милый, зря ругаешься! У тебя еще будет время покаяться». И что бы вы думали? В тот же вечер упал спорщик на ровном месте и ногу сломал. Уж как он проклинал, как честил Сувернева, пока «скорая» приехала – до сих пор все соседи вспоминают с удовольствием!

…Ну, а как же он работает! Вроде усилий никаких и не прилагает. Тюк-тюк молоточком. И послушные железки, рассыпая искры, вытягиваются в полосочки, закручиваются в кольца. Вот он, держа кузнечными клещами в левой руке на наковальне раскаленную непонятную штуку, бьет по ней молотком быстро-быстро, только искры летят. Вот он на долю секунды окунает деталь в чан с водой; вынув, чиркает ей по «екатерининскому» кирпичу, смотрит на железяку. И наконец, кидает ее в чан. Все в одно касание. Кто понимает, тот видит. Первым окунанием кузнец сбил перегрев. Чиркнув по кирпичу, обнажил железо от окалины. И наблюдает, как меняется «цвет побежалости» при остывании. По достижении нужного оттенка железяка летит в чан уже на закалку…

Народу в кузнице всегда тьма. Одни уходят, другие приходят, и вот так, колесом – весь день. Кто пришел ось для телеги сделать, кто бородок закалить, кому ножи для сенокосилки требуется отковать из рессорной стали. Зимой еще и погреться забегают, покурить. А заодно и посмотреть, послушать, поговорить.

Обычно человек работает либо руками, либо языком. Но чтобы вот так, как Кузьма Иванович, одновременно и плести были-небылицы, и дело делать, такого я еще не встречал. Кует какие-нибудь колышки для телят из арматурки, постукивает молоточком. Кажется, вот сейчас возьму молоточек – и у меня так же получится. Пробовал, однако. Не получится. Вынув из пучка лежащих в раскаленных углях одной стороной прутьев ближайший, кузнец на наковальне заостряет ему огненно красный кончик, кладет в раскаленные угли другой стороной. Следующийпрут, уже заостренный, вынимает, противоположный конец ему в колечко ударами закручивает, бросает под верстак на кучу аналогичных колышков. Каждая операция за один нагрев, за пять секунд.

А сам в это время рассказывает какую-нибудь историю:

– Родился у нас в деревне у одних мальчишка. До семи лет не говорил. Всех врачей объездили, всех бабок. Нет, молчит. Ну, немой, что ж теперь…

Поехала раз семья в соседнее село, коня покупать. Ну, и сынишку прихватили. Выбрали жеребчика, ничеговроде. И вдруг сынок говорит:

– Олухи деревенские! Да он косит на левый глаз, правая передняя нога сломана была, а судя по зубам, коню лет двадцать будет!

Все так и ахнули:

– Сынок! Да ты что ж столько лет молчал???

– А о чем с вами, дураками, разговаривать?..

Пошутить здесь все любители. Но между кузнецом и зрителями большая разница: они болтают и сидят, он болтает и работает. Пользуясь передышкой, прошу:

– Кузьма Иванович, откуй мне нож.

– Это какой же тебе нож?

– Хороший. Поросенка, например, зарезать.

– Нет, нож не буду ковать. Из плохой стали ковать – дрянь получится, а из хорошей – весь молот размолотишь. Нож – это ведь баловство. Нет, и не проси, не откую.

Генка, молотобоец Кузьмы Ивановича, предлагает от души:

– Да вот, мой возьми.

Он вынимает из шкафа что-то похожее на мексиканское мачете. Кузница заходится от хохота. Вежливо отказываюсь:

– Ген, спасибо. Твой мне не донести, тяжел больно.

Генка – веселый, добродушный мужик лет сорока. Он добр, как может быть добр только русский человек, не злопамятен и не обидчив. Помощник преданный. Смотрит Кузьме Ивановичу в рот, во всем поддакивает. И, между прочим, многое и сам умеет: косу отбить, мотыжку стяпать и даже лошадь подковать. Но, как сам кузнец говорит, все могут, когда основной рядом. Нет основного – давай плакать: кто бы научил…

Молот у Кузьмы Ивановича механический. Весь остальной «струмент» сделан своими руками. Только не путайте с инструментом, это у слесаря инструмент, а у кузнеца – «струмент», с ударением на «у». Тут и молотки, и молоточки, и пробойки, и секачи, и бог еще знает, что и как называется. Одних кувалд штук шесть. В углу – самодельные ножницы по металлу.

Чтобы стать кузнецам – надо им родиться. Чутье, опыт, шестое чувство надо иметь, чтобы вот так, как Кузьма Иванович, не взглянув на железку, взять ее в ладонь, помять пальцами и сказать:

– Нет, парень, я тебе закаливать не буду. Это сталь хорошая. Закалишь – хрупкая будет… А вот ушки твоему топору подрубим. А то он у тебя, как Ванька-Ушан Долгоносый (был у нас такой) … Генка, ну-ка ударь разок, – наставляет секач кузнец.

А в кузнице ни на минуту не прекращаются смех, шуточки. И только молоточек Кузьмы Ивановича невозмутимо тюкает. Тюк-тюк! В каждом движении кузнеца – вековой смысл, тысячелетиями отработанный механизм укрощения железа. На минуту включается дутьё, щипцы хватают раскаленный кусок металла, швыряют на наковальню…

***

…Есть в Кузьме Ивановиче что-то от мальчишки. Разыграть может кого угодно. Раз повздорил с мужиками. когда они на рыбалку собирались. «Я вам, – говорит, – устрою рыбалку!» Пока мужики с удочками в «ижак» с коляской рассаживались, кузнец поймал кота своего, чернее сажи -и сел в кустах, что вдоль дороги. Едет мотоцикл, Кузьма Иванович кота выпустил, тот через дорогу – шнырь к дому. Рулевой – по тормозам. «Что будем делать, мужики?» Кто фуражку задом наперед повернул, кто за пуговицу держится – поехали. И хоть бы кто одну рыбешку в тот день поймал!

Однако «ребята» тоже в долгу не остались. Афонькин Владимир Романович залез на кузницу и дымоход стеклом закрыл. Утром стал кузнец горн разжигать, не идет дым в дымоход. Глянет в трубу – небо чистое в дыру видно. Мучился, мучился, всех чертей помянул… И решил проблему по-своему. Перекрестил дымоход и жахнул в него кирпичом. Только осколки полетели.

Вообще розыгрыши, подковырки – это здесь в почете. Кузнец кого хочешь раззадорит. Я вот никак не могу представить, чтобы Афонькин, уважаемый механизатор, один из лучших в районе, солидный человек, депутат, – и вдруг со стеклом на крышу кузницы карабкался. Но ведь было дело, Владимир Романович?

А одного мужика Кузьма Иванович в старые времена, когда еще лошади в хозяйстве были, приколол так, что до сих пор все смеются. Тот подшутил на свою голову:

– Кузьма, хороший ты кузнец, а вот блоху не подкуешь!

– Блоху нет, а таракана запросто! Не веришь? Спорим на литр…

Вышел кузнец, через минут пять заходит, зоотехника ведет:

– Петрович, скажи ему, кого я вчера подковал?

– Рыжуху и Таракана, Кузьма. А что?

– Да нет, ничего. А то он не верил. Теперь слышал? Гони литр!

Мужики нажали на спорщика – так и поставил два пузыря Кузьме Ивановичу.

***

…И вновь на Кузьму Ивановича катит бочку «оппозиция»:

– Что-то у тебя, Кузьма, искр больно много? Все железо на искры переведешь.

– А ты, милый, если искр боишься, ступай у токаря посиди. У него искры не летают, только стружки. А то – в коровник иди, там совсем безопасно.

Незадачливый шутник под смех окружающих хочет как-то выпутаться. Но лицо кузнеца вдруг становится непривычно серьезным. И сразу стихают говор и шуточки. Кто-то шепчет.

– Ну, сейчас колдовать будет…

…И начинается волшебство, возраст которому – тысячи лет… Из металлической коробки в огонь летит горсть порошка странного цвета. Сноп искр взлетает к потолку. Если первая горсть сыплется от себя, то вторая, рассыпаясь на лету в огненные брызги, летит слева направо… Кузнец как будто исчезает. Вспоминая эти минуты, я почему-то никак не могу представить самого мастера… Все происходит как бы само по себе. Из огня вылетает раскаленный прут, изгибаясь вокруг острого конца наковальни, вьется змеей под ударами молотка и вдруг складывается пополам. Под сдвоенный прут мягко ныряет металлическая, искрящаяся четырехугольная пластина. Пара мощных ударов молотком – и две детали спрессованы в единое целое! Вот это и называется кузнечная сварка. Кто знает сейчас, что это такое, в век сварочных автоматов, полуавтоматов и прочих агрегатов?..

А чудеса продолжаются… Меняя форму и цвет, рассыпая искры, скачет, мечется по кузнице кусок ожившего железа. «Ух! Ух!» -забухал механический молот. Приваренный к пруту квадрат под его ударами пыхтит, нежится, как борец под кулаком массажиста, и вдруг разворачивается треугольным веером. Треугольник прыгает на наковальню и, ворочаясь с боку на бок, под молотком вдруг превращается в идеальную круглую воронку. Словно довольная произведенным эффектом, деталь, рисуя в воздухе огненную дорожку, плюхается в чан с водой, пуская клубы пара и фыркая от наслаждения…

Спустя несколько секунд, Кузьма Иванович вынимает из воды… заготовку для мотыжки. Вот во что превратились прут и квадратик! Кузьма Иванович берет мотыжку за усик. Легкий удар молотком по краю, и нежный малиновый звон плывет над кузницей: значит, сварка получилась качественной…

Мотыжка ходит по рукам. Мужики восхищенно цокают языками и крутят головами. Такую не купишь в магазине. Вечная!

– Это он блатным такие куёт, -прерывает тишину здоровенный дядя с ладонями размером в две мои каждая.

Кузьма Иванович, попыхивая папироской, вновь берется за молоток: не поддается на провокацию.

– А нам сляпает кое-как, – не унимается дядя. – Всучит хреновину – и мотыжить не мотыжит, и грязь на нее липнет. Еще и тыщу слупит…

От такой беспримерной наглости у Кузьмы Ивановича даже молоток замирает в руках, а очки съезжают на переносицу. Смотрит поверх стекол:

– Постой, постой!.. Это какую еще тыщу?

– Ну, пятихатку… – пытается дядя пойти на попятную.

Но не тут-то было. Видать, задело кузнеца за живое. От возмущения Кузьма Иванович на мгновение теряет дар речи. И вдруг взрывается:

– Ах, глаза твои бессовестные! Это когда же я с тебя копейку взял? Мотыжки мои хреновые? Что же вас тогда здесь набилось, как в райвоенкомате? Да я свечу в церкви поставлю за двадцать рублей, чтоб вас тут не видеть. А ну, марш все из кузницы!

Никто, понятно, и ухом не ведет. Однако сидят мужики смирненько, глаза в пол. Знают, в такую минуту скажи Кузьме Ивановичу поперек – пулей за дверь вылетишь. Не смотри, что кузнец ростом невысок. И пальцем не тронет, сам выскочишь…

Гроза проходит так же внезапно, как и налетела. На безоблачном лице Кузьмы Ивановиче снова улыбка. Довольно смотрит поверх очков: ну, как я вас? Знайте, кто тут хозяин! Через пять минут снова кузница трясется от хохота…

– Повел как-то раз одноглазый слепого на танцы в соседнее село. Дорога через лес шла. Кривой споткнулся, упал и глаз выбил. Говорит:

– Пришли мы, похоже, друг…

Слепой шляпу снимает:

– Здравствуйте, девочки!

***

Кузнецом он стал еще до армии. И в армии был кузнецом. Вся его жизнь у горна… Много лет назад вышел Кузьма Иванович на пенсию, да через пару месяцев вернулся. Разве может он без кузницы, без работы, без этих вот мужиков?

Это ведь только кажет, что кузнец в наше время не нужен. А нет кузнеца – всехозяйство нервничает. И токарь, и сварщик – они для своего дела хороши. Но выйдет из строя любая нестандартная деталь – у русской ли телеги, или у современнейшей заграничной машины – и стало дело без кузнеца…

Кузьма Иванович садится на лавочку, достает папиросу, обращается ко мне:

– Знаешь, погоди-ка ты с ножом. Сейчас работы много. Вот маленько развяжусь, я тебе из пилы откую. Он и востроту будет держать, и не хрупкий. Идет?

– Идет, Кузьма Иванович! Ты не спеши…

Эх, Кузьма Иванович, ты думаешь, я к тебе и вправду за ножом пришел? Что я, в интернете, что ли не куплю? У меня и поросенка нет никакого. Не нож мне нужен – ты, Кузьма Иванович. Повод нужен, чтобы прийти вот в эту кузницу, посидеть, поговорить с мужиками. Послушать твои истории-прибаутки. Посмотреть, как работают твои золотые руки. Вот откуешь ты мне нож, с чем я в другой раз приду?

А так – вроде по делу.

Учусь у тебя, Кузьма Иванович. Не кузнечному делу, конечно: какой из меня кузнец. Мне дай бог своему ремеслу научиться, как следует, чтоб перед людьми не краснеть…

Человеком быть учусь.

А это – наука долгая…

ДОРОГИЕ МОИ СТАРИКИ…

Какая жара стояла этими днями. Пересохла, окаменела и потрескалась земля, потускнело пепельно-серое небо. До обеда и нынешний день не отличался от череды других. И вдруг к полудню пахнуло далекой прохладой. Будто невидимая рука погнала по раскаленному небосводу белоснежные губки облаков и выжала их, потемневшие до цвета свинца, на июльский расплавленный асфальт.

***

А с утра я ходил к старику. Старик – мыслитель, я – сопричастник. Сопереживатель. Если проще -его нередкий гость и собеседник. В основном, конечно – слушатель. Даже если имею о чем-то другое мнение – не буду вступать в спор. Ведь обычно вдиалогеговорящий больше слушает себя, нежели другого, а в беседе с мудрым человеком время дорого.«Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую»

– Вот как жизнь-то летит, братец ты мой! Задержался я на земле. А тебе ведь лет тридцать пять – сорок, не больше? Но это не столь важно. Знаешь, я никогда не верил в конфликт отцов и детей, мне казалось, что он есть нечто надуманное. Но недопонимание, наверное, может быть. Мне вот интересно, как воспринимает современный молодой человек мои призывы вернуться к лошадке? Верит ли он, что люди при лучине были здоровее и счастливее? А я ведь помню, что это было так…

По паспорту я Николай Илларионович Чернышев, а уличная наша фамилия – Гавриловы. Родом из села Шереметьево, из старообрядческой семьи Белокриницкой иерархии.

Село было огромное, в 1929 году в нем насчитывалось 552 домохозяйства. У отца была мельница производительностью не менее 1000 пудов в сутки. Срубленая из огромных сосновых бревен, нижний этаж о четырех углах, верхний – восьмигранный. В Шереметьеве было несколько мельниц, 5 просорушек, 3 маслобойки. А в Башмакове имелось 8 мукомольных заведений: 4 ветряка, 3 нефтяные мельницы и 1 паровая на том месте, где сейчас хлебная база №37. Муж моей тети был мастером по мельницам, а я работал у него подмастерьем. Мы ходили с ним по селам: в Богданиху, Дмитрово-Поливаново, Митрофаниху…

Старик колоссален. Он не из нынешних хлипких суетливых дедков. Сейчас люди слабы телом и духом, умирают без срока, не старясь, а изнашиваясь: от болезней, от усталости жить. Этот другой. Мощный. Он сидит на кровати – высок, строен, как высохший дуб. Спадает на кряжистую грудь огромная белоснежная борода. Навсегда закрыты незрячие глаза, только индикаторами подрагивают сомкнутые веки: это в паутине времени бьется, пульсирует неугасающий разум. И голос старика неправдоподобно звонок, молод. Человек внутренний и человек внешний давно живут в одном теле независимо друг от друга.

– Теперь, оглядывая свою жизнь, я пришел к заключению, что должен был стать архитектором, а не учителем. И в голове рисуются идеальные картины, как бы я перестроил родное мое село Шереметьево. Все до мелочи, все до гвоздочка представляю…

Село должно строиться улицей. Ширина улицы должна составлять 30 метров, ширина участка – 25. На территории должны находиться следующие постройки: дом одноквартирный (потому что, когда человек живет в многоквартирном доме, он – нетворческая личность), погреб с погребицей, коровник, конюшня, овчарня, свинарник, курятник. Вместо гаража – каретник. Я категорически против смертоносных машин. Приведу такой пример. Казахстан соединяла с Российской Федерацией шоссейная дорога. И было принято постановление Правительства: запретить заготовку сена вдоль трассы из-за выхлопов ядовитых газов…

На автобусе ездить – поэзии нет: не видно ни земли, ни неба. В каретнике должны находиться телеги, сбруя выездная и праздничная, сани, подсанки. В сельскохозяйственном производстве необходимо вернуться к использованию лошадей. Плужок на колесах я вижу двухлемешным с регулировкой глубины. Сеялки одноконные, одна на два дома. Жатки типа Деринга, самосборки пароконные. Молотилки мне видятся трехконными, с верхним забором молотильного материала. Такая была у нас в селе у Семена Ивановича Никулина, немецкая, с соломотряской. Веялку можно иметь одну на два хозяйства, а размол переложить на плечи ветра…

Старик прожил долгую, трудную жизнь. Он работал, воевал, опять работал. Преподавал в институте. Где-то в Подмосковье у него остался домик, но живет он в Башмакове у племянницы – тети Шуры Ворониной, тихой женщины с усталыми добрыми глазами. Если бы за родным отцом иные так ухаживали! Старик всегда сыт, одет в чистое, в комнате у него идеальный порядок. А перед старинными великолепными иконами (немногое, что меня впечатляет у старообрядцев – это их настоящие, потрясающие иконы) горит негасимая лампадка.

– Маркс называет землю средством труда. Какой идиотизм. Чтобы обработать землю, требуются еще средства труда. Где же в этой системе предмет труда, вас спрашиваю? То-то и оно, братец ты мой…

Социализм – философия утопическая. Доведенный до совершенства социализм – египетское рабство. В Конституции необходимо записать: «Земля является всенародным достоянием». И дальше: «Единоличное хозяйство является основой системы землепользования в России…»

Еще бы я предложил написать, каким должен быть Президент России. Президент России должен непременно быть православным человеком, поскольку православие есть государствообразующая религия. Жена его тоже обязательно должна быть православной. Президент должен обладать жизненным опытом, быть глубоко порядочным человеком, готовым отстаивать права всех народов, населяющих нашу страну. И лучше бы называлась его должность не Президент. Ну, пусть не Царь, как-то по-другому. Но смысл названия его поста должен быть: Хозяин Земли Русской.

Отчего так жаль стариков? Какой смысл в том, что они знают, как обустроить Россию, а жить выпадает нам? Впрочем, кто я такой, чтобы судить, правильно ли устроен этот мир? Маленькая живая песчинка в океане безбрежной вселенной. Разве я выстроил в ковш звезды Большой Медведицы? Разве я поил сегодня травинки тяжелыми каплями дождя и помогал муравью переправиться через бурный ручей на желтой пустотелой соломинке, и играл с головастиком в обмелевшем пруду?

***

Объем знаний у него гигантский: старик помнит наизусть «Мцыри», «Евгения Онегина» и много других поэм и стихов, и когда его приходят навестить земляки, по их просьбе рассказывает гостям. Если бы вы видели, с каким восхищением односельчане-единоверцы его слушают, как им гордятся!..

Старик мечтаетобустроить Шереметьево, а ведь его глаза этого не увидят, посадить сад, с которого ни яблочка не досталось бы ему. У него нетни одной мечты о себе лично. Прожив девяносто лет, он понял, что в этом мире человеку ничего не нужно для себя.

Он не может читать своими глазами, но не мыслить не может. Тетя Шура сейчас – как продолжение старика. Она – его руки, ноги, а с некоторых пор еще и глаза: она часто читает ему, иногда до полуночи, то текущую прессу, то книги на указанной им странице. У старика идеальная память, и он знает, где и что написано в разложенных на столе огромных фолиантах.

Каждый день – это еще один поворот мысли, малое просветление души. Что-то очень важное должен понять еще старик. И тогда он умрет. Без него будут вставать над землей рассветы, и сиять умытое дождем небо, и зеленеть трава. А когда-нибудь и мы, если будем достойны, доживем до чистой глубокой старости.

ЗАЙЦЫ ТОЖЕ ХОТЯТ ЖИТЬ

– Учись, Валерка, пока я жив, – говорил он мне. – Вдруг да пригодится когда-нибудь. Сейчас мы с тобой дробь будем лить.

Дроболейки у него были простейшие: консервные банки с ручками из стальной проволоки, как у носилок, и с пробитыми гвоздиком отверстиями в дне. Диаметром полмиллиметра – для литья мелкой дроби, на утку. Для более крупной, четверочки – отверстия побольше, с миллиметр. В ведро с водой друг ставил вертикально трубу с «окнами» по бокам и пазами на верхнем торце, в которые вставлялись «ручки» банки. Вот и вся конструкция в сборе. Тигель с кусками расплющенной свинцовой кабельной оболочки друг помещал на газовую плиту, зажигал пламя и объяснял мне:

– Сейчас свинец расплавится, я буду лить в банку, а ты постукивай по ней этой ложкой быстро-быстро, вот так.

Наливаемый им в дроболейку расплав сыпался, как дождь, из отверстий круглыми частыми каплями, которые в воде тут же превращались в серый металлический горошек. После того как весь свинец был вылит в воду, Володя зачерпывал со дна горсть мокрых тяжелых шариков:

– Смотри, какие дробинки получились стандартные. Если б один отливал, я б по банке не мог постукивать и шарики отлились разного размера. Сейчас мы дробь промоем хорошенько, просушим. Потом откалибрую ее через решета. Накатаю сковородой – для плотности.

– Володя, а не проще дробь готовую купить? Или она дорогая?

– Да нет. Можно и готовые патроны купить. Понимаешь, мне сам процесс нравится. Я к охоте еще в школе пристрастился. Была у меня одностволка незарегистрированная, о которой даже родители не знали, и часто я в выходной тайком уматывал зимой в лес с разложенным ружьем в рюкзаке. Тогда на это проще смотрели, у многих в шестидесятые-семидесятые были левые стволы охотничьи. Ну, поймал бы охотнадзор – просто конфисковал бы стрелялку, и все проблемы. Дробь сам отливал всегда. Пороха не достать, так я серой от спичек патроны заряжал. Ну, это баловство все, конечно, было, не охота.

***

Много у меня было по жизни друзей хороших, но Володя – самый близкий, самый лучший. Я знал его с раннего своего детства. Он работал вместе с отцом в районной газете. Помню, как Владимир, бывая у нас в гостях, учил меня играть на гитаре, показывал бой, который называется «восьмерочка». Впоследствии я сам трудился в той же «районке» корреспондентом сельхозотдела, а Володя был его начальником и моим непосредственным руководителем.

Исключительный просто человек. Умный, честный, порядочный, очень мужественный. В прошлом – боксер. Высокого роста, широкоплечий, сильный физически, феноменально трудолюбивый, Володя умел все. Сажать огород, печь блины, лечить животных, ремонтировать технику, варить сваркой и резать болгаркой…

Но больше всего он любил охоту. Все отпуска старался подгадывать к охотничьему сезону. У него имелись охотничий билет, зарегистрированная тульская курковая двустволка 12-го калибра. Он очень любил свою «тулочку», ни в какую не хотел ее менять на какое-нибудь более совершенное оружие, нахваливал мне ее реальные или мнимые достоинства:

– Не люблю я вертикалок, бескурковок. Это пушка надежная, удобная. Когда птицу, например, стреляешь, вертикалку очень легко завалить вбок. А тут утку на планочку меж стволами сажаешь, ей деться некуда.

Я примерно только представлял, о чем он говорит. Понимал: просто Володя к ней привык. Да еще бы не привыкнуть! Кого он только не добывал с этой двустволкой. И волка, и косулю, и кабана. А лисам и зайцам – и счет потерял. Помню, зимой еще в темное время с утра в редакцию придем в понедельник, соберемся на планерку к шефу, получим ЦУ и задания на неделю. Вернемся в кабинет, малость поговорим. И Володя рассказывает что-нибудь…

– Валер, а я все-таки вчера сходил на охоту. Хотел отдохнуть, отоспаться. До обеда выдержал. А потом стало меня раздирать: скоро темнеть начнет, не сбегать ли мне до лесочка? Помнишь, в пятницу мы с Кандиевки ехали, я останавливался, выходил? И обратил внимание: следов много лисьих. Сашка Леваков вот всегда охотится на лису так: заранее тропу найдет и в выходной одевается потеплее, идет – и стоит в засаде за деревцем в посадках. Час, другой – глядишь, и появится рыжая. Лиса ж по одному маршруту постоянно бегает. Она мышей под снегом ищет, вычисляет. Заяц – это для нее пища не основная: желаемая, но случайная. И редко Саня без добычи. А у меня терпения не хватает. Мы с друзьями обычно втроем на лису ходим. Обходим ее с двух сторон и гоним в овраг с котлованом, а третий – там ждет на выходе. Ну, как три дамки в шашках одну ловят. А вчера подумалось мне во второй половине дня: дай прошвырнусь с ружьем на всякий случай до посадок, постою в засаде, как Сашка, ради интереса. Встал на лыжи с «тулочкой», дошел до сосняка, свернул в просеку. Заныкался за деревцами, ружье в руках без перчаток, курки взведены. Постою, думаю, с полчаса, пока пальцы терпят холод. Смотрю сквозь деревья. Вдруг вижу – лиса по дороге прямо идет в мою сторону. За ней – другая. И ветер от них – на меня. Я замер, не верю в удачу, дышать боюсь. Стою. А лисы идут и идут…

Вдруг вижу: лиса по дороге идет, за ней – другая… Прямо на меня. Идут и идут…

Я не выдержал – расхохотался. Он спросил недоуменно:

– Что смешного?

– Да ты так рассказываешь. Я представил, как лисы идут и идут. Рядами и колоннами. Как французы на Москву.

– Да ну тебя… Ну, в общем, они между собой, наверно, общались и бдительность утратили. Надо было стрелять издалека, а я хотел поближе подпустить, чтобы выстрелить в первую наверняка и сразу же во вторую – авось да получится. Вдруг слышу – звук. Трактор, чтоб ему! Со стороны поселка – в сторону лис. Они с дороги свернули в заросли – и с концами. Пока я до дому дошел – уже ночь совсем. Ну, хоть прогулялся, воздухом подышал. Вот и не пропал выходной зря.

***

Но меня, как ни пытался, он в это дело не вовлек. Хотя брал несколько раз на охоту. Во-первых, я лыжи терпеть не могу. В школе не любил, а в армии просто возненавидел за то, что каждый выходной по ним были «соревнования». На охотничьих же лыжах, коротких и широких, вообще не скользят, а просто ходят. Они нужны не для катания, а чтобы не проваливаться в снег. У Володи ноги длинные, он ступал вроде бы не торопясь, но двигался так быстро, что я за ним еле поспевал. Во-вторых, и это главное, у меня вообще желания не было убивать какого-нибудь зверя, палить в него. Поэтому если я что-то излагаю неточно или понимаю неправильно – не судите строго: я не только не профессионал, но даже категорически не любитель.

Вспоминаю один из таких выходов на природу.

Он позвонил накануне:

– Валер, пойдем завтра на зайчишку? У меня Диана на сносях, а без собаки одному на зайца ходить – обычно холостое занятие.

И я согласился.

Вышли с утра с ружьями за спинами и лыжами на плечах. Дошагали до одних лесопосадок по дороге, потом встали на лыжи и пошли через поле к другим. Стоял морозный солнечный денек. Небо было голубым до умопомрачения. Снег искрился, полыхал и переливался мириадами разноцветных огоньков. С ажурных заиндевевших кудрей березок время от времени соскальзывали и плыли, кружась в воздухе, пылающие искры. Я сказал с восхищением:

– Какая красота!

Володя ответил:

– Красиво, да. Только от такой красоты в буквальном смысле ослепнуть можно. Если насмотреться вдоволь на это великолепие без солнцезащитных очков, ожог глаз получишь не хуже, чем от электросварки.

По дороге он рассказывал:

– Смотри: вот заячьи следы. Он хитрый, знаешь, какой! То в одну сторону бежит, то прыгает куда-нибудь и с нового места в другую сторону скачет, петли выписывает, запутывает маршрут свой. Очень трудно по следам его вычислить. Я по-другому поступаю. Иду куда-нибудь к деревне к стогам совхозным. Где сено, там и заяц будет наверняка. Он может внутрь стога забраться. Снегом его следы засыплет. Косой лежит себе внутри, в заячьем раю своем, ест сухую травку и блаженствует. Если он у стожка прикорнул – ты можешь пройти на лыжах над ним, а он виду не подаст. С собакой охотиться – совсем другое дело. Встаешь в посадки у дороги, ружье держишь наизготовку, а собачка бежит к стожкам, кружится, вынюхивает. У зайца нервы сдают, он взмывает ракетой из снега – и наутек. На дорогу выскакивает, потому что по ней бежать легче. И ты его встречаешь.

Мы сейчас поступим так. Ты вставай сюда, за деревце, и жди. А я к стожкам пойду дальним и потом к тебе навстречу, пошумлю. Если зайчик тут есть – он сорвется и мимо тебя будет удирать. Пали сразу с двух стволов.

Честно говоря, я немного растерялся! Это что – вот сейчас тут может реально побежать заяц, а я в него должен из ружья выстрелить?! Он же живой! Не выстрелить – друг засмеет или обидится. Интересно – а чем я думал, когда согласился на эту авантюру?

К счастью или несчастью, я слишком теоретически представлял процесс. Как увижу зайца, подниму ружье, взведу курки, прицелюсь… Заяц, пока я предавался размышлениям, пронесся мимо меня со скоростью молнии. Я не успел даже приклад к щеке поднести. Володя ничуть не расстроился. Сказал только, подойдя:

– Ну ты даешь! Почему не стрелял? Он же на сковороде уже был практически!

– Да я пока ружье вскинул – он уже к Башмакову подбегал…

– Надо было нам ролями поменяться. Ну, будем считать, повезло косому!

По дороге домой Володя сказал:

– Валер, вон видишь: волк идет!

Далеко в поле упруго двигалась маленькая фигурка. Мне показалось, что это собака, овчарка. Володя развеял сомнения:

– Волк. Видишь, какая голова у него непропорционально огромная? Вот его следы, это он недавно прошел. Собака оставляет два ряда следов, а у волка следы идут в струнку, как будто он на одной ноге проскакал. И посмотри, какие ступни крупные – ни у одной собаки нет таких.

– Мы, что, на волка охотиться будем?

Друг засмеялся:

– Да нет, конечно. Волка нельзя вот так просто подойти и застрелить. Он не подпустит к себе никак. Это на несколько дней надо уходить, нескольким людям. Окружать его, флажки ставить… Долгая история.

– А почему волк не может перемахнуть через веревку с красными флажками?

– Да может, еще как. Цвет вообще ни при чем: волк дальтоник. Он просто осторожен, его запах человека отпугивает. Но взрослый матерый хищник спокойно перешагивает через веревку и уходит.

– А на него с собакой охотятся? С волкодавами? Вообще есть собака, которая с волком может справиться?

– Валер, волкодавы – это название собак, которые могут стаей на серого напасть. Но в поединке взрослый волк любую, хоть самой страшной бойцовской породы, растерзает в мгновение ока…

– Ты так уважительно о волке говоришь.

– Его нельзя не уважать. Это очень гордый, благородный, независимый зверь. Не случайно поговорка есть: и лев, и тигр сильнее волка, но в цирке волк не выступает.

***

В общем, не получилось из меня охотника – ну и не надо. Когда я ушел в областную газету, дороги наши с Володей немного разошлись. Но виделись нередко, встречались всегда с радостью. В девяностых с работой в нашем городке было совсем плохо. Володя занялся сварочным делом. Подвел к мастерской три фазы, открыл ИП. Они с сыном варили оградки, котлы на бани. Время от времени друг выручал меня с подработкой. Звонил:

– Валер, как у тебя с денежками? Тут мне в Петровку надо ехать, двери на магазин варить. Подработать нет желания?

– Еще бы не было! Завтра с утра? Договорились!

Иногда работа находилась и без выезда: что-нибудь варили у него в мастерской. Вкалывали допоздна, стараясь не откладывать неоконченное дело на другой день. Потом пили чай у Володи дома с какими-нибудь печеньками, разговаривали. Как-то вдруг я спохватился, спросил:

– А ты на охоту ходишь? Раньше ты все про нее рассказывал, а сейчас вообще на эту тему не говоришь.

Он сказал:

– Завязал я с этим. Насовсем. Знаешь, такая история произошла. Пошел как-то с собачкой на охоту. Дошли до стожков. Я у дорожки за осинки с ружьем встал, Диана вперед убежала. Спугнула вскоре беляка, и тот помчался на меня. Я выстрелил, косой кувыркнулся, вскочил сгоряча – снова рухнул. На охоте случается у самого меткого стрелка, что он не убьет зверя наповал, а только ранит. Животное после этого все равно долго не проживет, будет только мучиться. Поэтому охотник хочет, не хочет – а подранка должен настигнуть, найти и добить. Иду я к раненому зверьку. Обычно заяц кричит от боли диким таким пронзительным голосом. А этот смотрит на меня в упор испуганно, из глаз его текут слезы, и он всхлипывает так беспомощно, словно ребенок обиженный.

Смотрит он на меня в упор испуганно и всхлипывает, словно ребенок обиженный

Меня, как молния, пронзила жалость, лицо закрыл ладонями от стыда. Думаю: «Ну зачем я это делаю? Поесть, что ли, в доме нечего? Ну, лиса на зайца охотится – это ее пища. Или в Сибири, на Севере где-то люди охотой живут. А меня что за нужда заставляет убивать невинное существо? Разве это по-божески?» Тысячу раз видел, как зверь погибает, никаких эмоций не испытывал, и только сейчас внезапно дошло, что ему так же больно, как человеку, и он так же хочет жить.

Пришел я домой, запер ружье в сейф. И потерял с тех пор всякий интерес к охоте…

РУСЬ УХОДЯЩАЯ

Когда мы жили с ней по соседству, в одном подъезде, только на разных этажах, моя Катюшка называла ее бабушкой, поэтому и я в этом рассказе буду ее называть так.

Она живет одна в крохотной однокомнатной квартирке под крышей многоэтажки. Давно, наверное, целую вечность. Дочка ее живет очень далеко, приезжает редко. Кроме старшего сына да внучат, у бабушки почти не бывает гостей. А сама она слишком много встречала за свою жизнь зим и весен, слишком много работала, когда была молодой, чтобы теперь шустренько бегать по соседям, сплетничать, распивая чаи. Она ходит тихо и тяжело, опираясь на палочку, и с каждым днем ей все труднее подниматься по лестнице.

Когда я жил с родителями, иногда бывал в ее комнатушке, небольшой и скромно обставленной, всегда опрятной и уютной. Она, случалось, тоже заглядывала к нам в гости – невысокая, много пожившая женщина с тяжелыми трудовыми руками. Помню, как она аккуратно стучалась, и, уже войдя в распахнутую ей дверь, спрашивала: «Можно?» Шарила плохо видящими глазами по комнате в поисках несуществующих икон и, не найдя, долго крестилась на красный угол: «Господи, помилуй… Господи, помилуй…»

Бабушка так и не стала городской, в ее по-детски широко распахнутых глазах навсегда сохранились безропотная покорность и вековая крестьянская печаль. Она одевается не так, как бойкие местные старушки. Платок по-деревенски повязывает. И трогательно чужеродна ее одинокая фигурка на фоне многоэтажных кирпичных коробок, когда она идет в магазин, стуча палочкой по асфальту…

– —

Она родилась в глухой деревне со странным названием Граждановка. Не ищите на карте кружок, обозначающий этот маленький населенный пункт: его смыло дождями, развеяло ветром и замело тысячелетним российским снегом. Только в памяти ее односельчан, разбросанных по земле, как осенние листья ветром, живет еще маленькая деревушка, но людей с Граждановки все меньше и меньше…

Неподалеку от села был лес, светлый и редкий, какими бывают леса в наших местах. Маленькой девчонке он казался, наверное, густым и дремучим. В годы войны тут скрывались дезертиры, которых боялись, как огня, местные жители.

Мы и представить себе не можем, что такое лес для того, кто родился в деревне. Тут и дрова, и кладовая, и аптека. Бабушка знает сотни трав, знает, на что какая травка пригодна. Какие растения и какие их части помогают при какой болезни, какие собирают ранней весной, какие – в пору цветения, когда корень слабеет, и средство из него не может принести вреда. Есть такие корешки, которые можно копать только, да и то, смотря какая луна. Бабушка знает, где что растет, знает, что и как заготавливать: ферментировать, сушить, заваривать, настаивать. Как принимать природные препараты. Этого не вычитать ни в медицинских справочниках, ни в обильно издаваемой современной макулатуре псевдонародных целителей, большей частью просто опасной для углубляющихся. Передать ей свои знания некому, никого это не интересует. Вот уйдет она в свой срок и все с собой возьмет. Даже те, кто увлекаются народной медициной, не лечатся бесплатными бабушкиными травками, а покупают в аптеке те же самые, если о них по телевизору говорят, в «ЗОЖ» пишут. Бабушку учила ее бабушка, а ту – ее бабушка. Но к ней никто не придет за советом, а когда она просит соседей, у которых есть транспорт, съездить за травкой, от нее отмахиваются: некогда!

Бабушка верующая. Верует она истинно, глубоко, радостно. В церковь ходить далеко, но иногда решается. Если не может – посылает святить воду. Каждый день читает молитвослов, старинный тяжелый Псалтырь. От нее впервые услышал я истории о царе Давиде, об иудейских отроках в пещи огненной… Ой, сколько всего она мне рассказывала! В пору моего детства она была моложе, и никто не решился бы назвать ее бабушкой. А я рос хулиганистым мальчишкой, по телевизору тогда не было церковных передач, и откуда бы мне все это было узнать?

А еще рассказывала она мне долгие незатейливые истории из жизни их деревни. Как поймали в селе вора, укравшего горох – нашли по следу из худого мешка, привязали ему добычу на шею и гнали с позором по всему селу. И никто не смел слова сказать в защиту, а детям урок на всю жизнь: не бери чужого, руки отсохнут. Как в тринадцать лет кончалось детство у ребятишек, и шли они работать наравне со взрослыми в поле, на ферму. Как поймали дезертира военные и вели по улице, а люди смотрели в окна на него – обросшего, худого, да плакали от жалости (а я, молодой, категоричный мальчишка, слушая, недоумевал: кому сочувствовали – предателю?).

Не ругайте жизнь, люди, не видевшие горя, не хлебнувшие лиха, ибо великий это грех. Видел я часто бабушку грустной, реже – веселой, но никогда – рассерженной. Всегда, сколько помню – добра она, приветлива, ни на кого не держит зла. Когда погиб ее муж и жена шофера, сбившего его, стала бабушку ругать после суда, та заплакала и сказала: «Ты потеряла мужа на четыре года, а я навсегда. Я тебя прощаю, и ты меня прости…» Вот так: прости меня, хоть я и не виновата ни в чем…

– —

Никогда не думал, переезжая с семьей в свое жилье на другом конце городка, что мне будет так ее недоставать. Ее добрых растерянных глаз, ее бесхитростных рассказов. Если бы мы жили поближе друг к другу, то ходили бы в гости. Иногда я прихожу к матери (обычно забегаю на минутку) и нечаянно вдруг встречу бабушку. Как она радуется! Увидит, засияет и прямо бежит, бежит навстречу. Все-то расспросит: как дела, здорова ли детка? Жене велит от нее кланяться и всякий раз для Катюшки что-то достанет из бездонного кармана – передаст конфету, печенье. Будто предвидела, что встретимся, с собой несла.

Надо будет обязательно сходить к ней, проведать как-нибудь. И дочку возьму.

– —

С утра звонил маме. Поговорили немного. Она говорит:

– Валер, а бабушку нашу, соседку, дочка увезла в город к себе. Насовсем…

Вот и оборвалась еще одна ниточка, тянувшаяся из детства.

Не успел…

ЖЕНЬКИНА ВСЕЛЕННАЯ

Теплый августовский вечер. Темнеет быстро-быстро. Белесая завеса тумана, укутывающая землю от холода космической пустоты, сжимается в тонкие редкие пряди. На черном негативе небосвода, разом проявляясь, возникают тысячи звезд. Мы сидим на лавочке возле дома – я и мальчик.

– Дядя Валера, дядя Валера… А у меня еще знаешь, какая есть мафына?..

Мальчик недавно научился произносить некоторые звуки, поэтому «р», например, у него звучит преувеличенно раскатисто и твердо: «Г-р-рузовик… Р-радиатор…» Шипящие он произносит все, но иногда путается и по привычке говорит «ф» вместо «ш». Я поддразниваю:

– Жень, опять «мафына»?

– Не «мафына», а маш-ш-шина, дядь Валер. Такой радиоуправляемый двып… То есть джип. Мы один раз устроили соревнование – я, Никита и Тимур, чья машина по песку лучше всех ездит. Мой джип их только так обходит. У Никиты еще есть танк с проводным пультом, но он на песке буксует, а джип нет.

Женя помешан на машинах. Он играет только в них, только их просит купить себе на день рождения. Переломал за свое короткое детство тысячи машин, чтобы узнать, что у них внутри, и в разговоре у него проскальзывают недоступные для меня в своей конкретности слова – «зажигание», «коленвал»…

Наверное, мальчик будет водителем, когда вырастет. Шофером-дальнобойщиком. Он будет колесить по миру в сверкающем хромом трейлере с двуглавым орлом по бокам фургона, возить из Тулы в Рим русские макароны, а обратно мятные итальянские пряники в форме амурных сердечек. Если папа, конечно, разрешит Жене учиться на шофера…

Женин папа – военный. Он прошел две войны, кучу горячих точек. У него есть боевые награды, ранения и большие звезды на погонах. А на шее, на цепочке, рядом с крестиком, он носит автоматную пулю с косыми бороздками от нарезок ствола. Ту самую, которая, попади она малость левее, могла оставить мальчика без отца. Женя с мамой и папой приехали на родину ненадолго, а живут они сейчас там, где место службы папы – на востоке от солнца, на западе от луны. Возле прекрасного озера. Если Женя рассказывает не о машинах, то о папе:

– Дядя Валера, а папа возил нас на озеро. Там знаешь, какая рыба? Только вода ледяная всегда. А мой папа катал меня на пожарном танке, у нас в части такой есть, а еще есть «БТРки», но они стоят: соляры мало… А мой папа возил меня на стрельбище, я из пистолета стрелял. Там такой грохот стоит, дядь Валер! Бух, бух!..

Может быть, Женя станет военным, как папа. Окончит военное училище, потом академию. Будет командиром танкового взвода, потом роты. Если мама не будет против. А она будет против, это точно. Очень маме нужна такая радость – сын военный. Ей одного военного в семье хватает по уши.

***

Безлунная ночь темна, как обсидиан. Иногда с бездонного зияющего небосвода срываются бриллиантовые сверкающие искры. Говорят, надо успеть загадать желание, когда падает звезда. Что бы нам такое в уме приготовить, чтобы быстренько так успеть загадать? Давай пожелаем, чтобы твоему папе упало на плечи еще по одной звезде.

Командир, Женин пана, говорит, что в Бурятии звезды намного крупнее. А закаты над озером ярче. Не знаю. Я там не был, и вряд ли когда побываю. А Женьке повезло.

Его папу там уважают все. Когда они идут в гости к буряту, то хозяева несут на стол вареную баранью голову, и командиру подают от нее ухо, а Жене – глаз. А вообще, местные живут не богато. Хотя есть и такие, у которых машины стоят десятки тысяч евро. Народ неприхотливый. Охотники все поголовно, рыбаки. Кухня особо незатейлива, начинается и кончается бараниной. Много корейцев живет там, где часть папы стоит, вот у тех кулинария! Одних салатов тысячи. В той местности, где расположен военный городок, пауков полно ядовитых, змеи могут в сарае укусить. Вода в озере целебная, лечит раны и болезни. Вот сколько всего я от Жени узнал…

Я спрашиваю:

– Женя, где лучше, в Бурятии или здесь?

– Конечно; здесь, дядь Валер.

Лучше – где родился. Где Родина.

***

– Женя, кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

– Я не знаю еще… Дядя Валера, а мне еще папа купил микроавтобус с пультиком. Такой красный…

Мы сидим рядом с мальчиком, но он в другом, параллельном мире, куда взрослые навсегда теряют входные билеты. Там очень важно иметь высокопроходимый радиоуправляемый джип, ловить с папой рыбу. Главное там -вообще быть, а кем – не важно. Просто человечком.

Знаешь, дружок… Я тоже был мальчиком и старался успеть загадать что-нибудь, пока падает звезда. Наверное, это были какие-нибудь простенькие желания, не помню. Вряд ли что сбылось. Да нет, одно, кажется, осуществилось, я вспомнил. Но звезды тут, наверное, не при чем.

Старик Эйнштейн, тот самый, что никак не мог связать время и пространство, заметил, что Вселенная расширяется. Но мне кажется, он сказал это в первой половине своей жизни. А может быть, он просто был объективен, как положено ученому. Потому что такой умный старик, будь он субъективен вроде тебя или меня, не мог не заметить, что с какого-то момента жизни человека его Вселенная снова сжимается.

Когда я родился, мир, наверное, был крохотным, с детскую колыбельку. Потом я научился ходить, и тысячи дорог открылись на все четыре стороны. Я рос, и мир рос вместе со мной. Я мог стать путешественником и повидать дальние страны. Мог окончить энергетический институт и тянуть провода через тундру в стойбище оленеводов. Сажать деревья на Кулунде или раскапывать могилы древних усуней в Южном Казахстане.

Но ничего этого я не выбрал. Я даже не придавал значения стуку захлопывающихся входных дверей, калиток и ворот, ведущих направо и налево, на север и на юг. Хлоп! Не махать мне провожающим рукой из иллюминатора взмывающей в звездное небо ракеты, не кричать «Поехали!» Бах! Из меня не получилось великого боксера. Буме! Никогда не написать мне строки «Не ходить, не мять в лугах багряных…»

Помнишь, я показывал тебе своих козлят. Милые, правда? Может, это мекают не открытые мною планеты Альтаира, а может, неотлитые пули для того майора, каким бы я стал, если бы послушал ротного замполита.

Мы живем одну жизнь. И каждый миг ее неповторим, каждое мгновение драгоценно, как падающая звезда. Потому что для каждого наступит день, когда время и пространство все-таки сойдутся воедино, схлопнутся в точку, не имеющую протяженности и размеров. Прожитое оставляет на сердце только горечь утрат, светлую тоску и щемящую любовь к детям и старикам.

– Дядя Валера, почему ты не любишь мафыны?.. То есть машины?

– Да кто их знает, не люблю и все…

В темноте глаза у Женьки блестят – огромные, красивые.

Золотой мой мальчик. Быть тебе генералом!

ПО ГРИБЫ

Накануне

Два дня подряд накануне непрестанно моросил мелкий дождик, а на третий с утречка стало светлеть, сплошной туман, скрадывавший очертания домов, деревьев в садах, рассеялся, сквозь прорехи прорванных туч хлынули первые солнечные лучи, а к обеду от ненастья и следа не осталось. Теплым летним вечерком сидели мы с бабушкой на завалинке дядиного дома, смотрели на закат, взмахнувший, как гигантская птица, красным крылом над дальними лесопосадками, болтали о том, о сем. И сказала мне бабушка:

– Валера, а пойдем-ка мы с тобой завтра за грибами?

Я от радости даже вскочил с постеленной на влажную доску фуфайки:

– Пойдем, бабушка! Конечно, пойдем!!!

Разбудили меня ни свет, ни заря громкие знакомые звуки собираемых на пастьбу стад: резкое щелканье пастушьего кнута, сонное мычание коров, недовольное блеяние овец, заливистый собачий лай по всему селу. Баба Клава уже подоила Красавку, и на столе для внучка была поставлена огромная глиняная кружка с парным молоком, накрытая ломтем душистого, выпеченного в печке хлеба. Протерев глаза под рукомойником, быстро позавтракал и выскочил на улицу. Бабушка дожидалась меня у крылечка.

И потопали мы с ней с корзиночками в руках, в сизой дымке, сначала – через всю деревню по улице, потом – по тропке за околицей через луг, на полевую дорогу. Отяжелевший туман, приникая к земле, уползал в низинки, и панорама вокруг, будто на проявляемом снимке, становилась все отчетливей. Поливаемое солнечными лучами, как цветок, распускалось прекрасное июньское утро. На траве быстро уменьшались и исчезали последние капли росы. Денек обещал быть жарким!

Возле нашей деревни Богданихи леса не было. Мы с бабушкой ходили за грибами в Долговершинский лесочек. От нас до села Долгая Вершина – рукой подать, с крыши дома его видно. Однако прямого пути нет. Через Загибалиху по насыпной дороге – большой крюк надо давать. Можно пойти по оврагу, но он извилистый, с большим количеством ответвлений с ручьями и болотцами на дне, которые не везде можно преодолеть, и надо обходить. Поэтому мы решили, что умнее будет свернуть на тропку налево, перпендикулярную нужному направлению, пересечь овраг, дошагать до сосновой посадочки, и потом по дороге вдоль нее уже идти до лесочка.

Еще не доходя до оврага, стали натыкаться на полянки луговой клупниги (в Богданихе так называют – «клупнига», «землянига»). Порвали немного. Ягоды были настолько спелыми, сладкими, что трудно было оторваться от процесса собирания и поедания. Кое-где в густой траве попадались и кустики кислой, но душистой лесной земляниги. Баба Клава спросила:

– Валер, а может, не пойдем по грибы, ягодку нарвем? Компот сварим.

– Нет, бабушка, что ты! Я ягоду есть люблю, а не собирать. В лес, так в лес.

Ложбинку внизу оврага, наполненную водой, перешли по стволу рухнувшей ветлы, поднялись на другую сторону. Очень скоро добрались до хвойной лесополосы. Продравшись сквозь заросли цветущего иван-чая, я нырнул в пролет между сосенками и тут же закричал:

– Бабушка, бабушка! Масленок нашел!

Светло-коричневый скользкий грибок был крупным, плотным, совершенно не червивым

Из всех грибов маслята – мои любимые. Светло-коричневый скользкий грибок был крупным, плотным, совершенно не червивым. К сожалению, он оказался единственным, а дальше – не попалось ни одного. Так что в скором времени мы разочаровались в ожиданиях и, пройдя половину посадок, вышли на вольный свет. Недалеко до конца посадок справа от дороги снова бросились в глаза россыпи ягод. Какие-то длинные узкие холмики были просто усыпаны ими. Я не сдержал восторга:

– Бабушка, давай еще клупниги порвем! Смотри, сколько ее!

– Валера, тут ягоды рвать нельзя. Это захоронения.

– А кто здесь похоронен?

– Я не помню точно. Стары люди сказывали. В незапамятные времена, еще до революции, в голодный год шли через эти места какие-то переселенцы с югов. На волах, в возах ехали, семьями, искали, где осесть. Но их никакие села не принимали, гнали. И вот тут где-то у пришельцев с местными была война за землю. Бились жестоко, косами, вилами, и много народа погибло с обеих сторон. Похоронили чужаки своих в общих могилах и двинулись дальше в поисках лучшей доли.

– Бабушка, а в Богданихе нашей они осели?

– Нет, Валера. Наши украинцы, Пристяжнюки, к нам уже после войны попали. Это люди хорошие.

У нас в деревне жило несколько семей украинцев. Все они были достойными людьми. Мария Кузьминична меня учила еще немножко в первом классе, а ее сын Витек был моим лучшим другом в детстве. Конфликтов на национальной почве в Богданихе даже представить невозможно. Ни русские, ни украинцы и не подозревали, наверно, что они какие-то разные народы, и браки между русскими и украинцами никто бы не догадался назвать «смешанными». Смешивается что-то неоднородное, а тут – только свои, односельчане. И песни украинские знали все, и на свадьбах пели за столами; я их с детства очень люблю.

Не знаю, может, и не так было дело, как бабушка рассказывала. Спросить уже некого. Но холмы эти, поросшие травой, – точно братские могилы. И луговой ягоды на них всегда полно, потому что никто ее не рвет. Крупная она и красная, как капли крови, пролившиеся когда-то на эти травы.

Нельзя так нельзя. Перекрестившись, пошли дальше. Бабушка сказала:

– Вот по этой дорожке папка твой, Славка, ходил в школу в Митрофаново, с четвертого по восьмой класс. Каждый день за 11 километров, в любую погоду…

Про дедушку Санька

У бабушки было трое детей: Геннадий, Галина и Вячеслав. Муж ее, Василий, погиб на фронте под Волоколамском еще до рождения младшего ребенка. Так что папка мой рос безотцовщиной, и его голодное детство прошло в крохотной мазанке, крытой соломой. С ними жил отец бабы Клавди – дедушка Санек. Бабушка в рассказах про своего папу тоже называла его дед Санек. В деревянный дом семья перешла уже после его смерти. На стене в горнице бабушкиного «нового» дома, как тогда было принято, висело множество фотографий многочисленных членов семьи, родственников, и с одной из них на потомков с любопытством взирал мой прадед: лихой кавалерист с пышными, закрученными по углам вверх усами, в шинели с унтер-офицерскими погонами, папахе с косой лентой. Бабушка много рассказывала мне о своей жизни, моих предках, нашей семье. Особенно я любил слушать истории про моего папку и его дедушку Санька.

Времени вот только свободного для разговоров у бабы Клавди было мало: она никогда не сидела без дел, ее руки вечно были заняты работой. Не знаю, сколько спала бабушка по ночам, но когда я просыпался – печь была уже растоплена, корова подоена, блины напечены. Днем она то трудилась на огороде, то убиралась в хлеву, то делала что-нибудь по дому. Конечно, мы, внучата, тоже не росли бездельниками: и полы подметали в избе куриным крылом, и огород поливали, но, как сейчас понимаю, помощь наша была скорее символической, чем реальной. Когда ложился спать, бабуля еще занималась какими-то делами. Поэтому так я любил с бабушкой ходить по грибы. Нагуляемся, наговоримся. Она рассказывает что-нибудь, а я слушаю – и на ус мотаю.

Вот и лесочек Долговершинский. В детстве он казался мне огромным настоящим лесом, я старался держаться рядом с бабушкой, чтобы не заблудиться. На самом деле это небольшой такой массивчик лиственных деревьев. В нем почти не было ценных грибов, поэтому мы так радовались, когда натыкались на черный груздь в ложбинке или находили настоящий боровик. В основном собирали «краснушки», «синюшки», «зеленушки». Обыкновенные сыроежки. Зато их в этот раз было видимо-невидимо. Их мы собирали в корзинки. Ножичков бабушка на тихую охоту не брала, мы грибы не срезали: сыроежки просто рвали, а у губчатых грибов типа подберезовиков скручивали ножки, как бабушка показывала, чтоб не повредить грибницу. Сначала шли порознь, держа в виду друг друга, то и дело перекликаясь:

– Валера, ты где? Иди ко мне, тут грибов много!

– Бабуль, лучше ты ко мне! Тут их целая полянка.

Хотя сыроежки, слеживаясь, мнутся, уменьшаются в объеме, скоро наши корзиночки оказались полны. Утолив первичный собирательский инстинкт, шли уже вместе, рвали грибочки не торопясь, разговаривали. Бабушка рассказывала:

– Папа мой, дедушка Санек, был очень уважаемый в селе человек. Он до революции, еще при Царе, служил в кавалерии 25 лет, в Германскую воевал. Верхом на коне он мог выделывать такие номера, что все мужики диву давались: платок бросал и поднимал на скаку, под брюхом у коня скачущего перелезал на другую сторону. Русский по всем коленам, он знал несколько языков, Славку учил говорить, считать по-мордовски, по-татарски. Папа был сильнейшим ветеринаром, за ним из соседних сел приезжали, если у кого овца заболеет или корова растелиться не может. Хотя образования специального у него не было, за время службы научился лошадей лечить, потом и других животных. Он мог нагреть нож на огне, чтоб обеззаразить, и сделать операцию любой скотине. Если при отеле теленок неправильно шел, он разворачивал, как надо. Очень папа хотел, чтоб внуки на ветеринаров учились, но ни Генка, ни Славка к этому интереса не имели. Зато Галя все перенимала, на вызовы с ним бегала, помогала. Она и стала ветфельдшером, техникум окончила.

Дедушка Санек умел все. Плотничать, пахать, сеять, косить. У него коса была номер десять с половиной, еще и с граблями деревянными на косовище. За один взмах и косит, и в рядок траву кладет. Стога он складывал один длинными вилами – высокие, по нескольку метров, прямые и ровные, как свечки. Для печки копали мы торф на болоте, сушили брикеты. Негде было нам угля достать, дров нарубить. За родником у нас от срубленных в войну дубов оставались огромные, в три обхвата, пни. Дед Санек их в одиночку выкорчевывал. Как-то обкапывал, подрубал корни, рычаги из бревнышек под них подставлял, ломал. Корни лопались с громким звуком. Пни дед Санек раскалывал так. Забивал в древесину зубила железные, в щели – клинья из дерева. Деревянные клинья водой поливал, когда щель расширится – еще вбивал. Наступал момент, когда пень лопался со взрывом. Наготовит папа поленьев – потом приезжает на телеге за ними. Дуб горит как антрацит – долго, много тепла дает.

Для семьи папа сам все делал: валял валенки, выделывал шкуры, шил шапки, плел лапти. И Славку всему учил. А рядом с нами жил сосед, по прозвищу Чапай. Двухметрового роста мужик, силы немеряной. Раз телка в колодец провалилась, Чапай ее за рога хотел вытащить – и голову свернул! Но бестолковый немного. Его дочки к нам прибегали – лопату надеть на черенок, мотыжку поточить. Отец не отказывал. Дед Санек очень был изобретательный, все время придумывал разные штуки, механизмы. Когда он, бывало, надумает что-то смастерить, Славка пристает:

– Дед, а как ты вот это будешь делать?

Тот отвечает:

– Сами не придумаем – с Чапаем посоветуемся…

А я голову ломал, что означает папки моего такая поговорка странная: «У Чапая спросим»? Теперь понятно!

Умная корова

Мы шли с бабушкой по ложбинке, внимательно глядя под ноги и по сторонам: не попадется ли где черный груздь? Они любят потаенные уголки. Бабушка продолжала рассказ:

– Лошадей тогда, Валера, населению держать не разрешали, так отец корову в телегу надумал запрягать. Вот Славке и интересно было:

– Дед, а как ты хомут будешь надевать на корову, рога же не дадут?

– У Чапая спросим.

Хомут он сделал раскладывающийся. И начал разъезжать в телеге на Буренке. Очень нас она выручала. Правда, молока от коровки с тех пор, как запрягать стали, почти не видели.

Раз поехали дед с внуком на ярмарку в Поим, и пристал на въезде к ним участковый:

– Ты чего, гражданин, на корове ездишь, людей смешишь, советскую власть позоришь?

Тот в ответ:

– Сынок, это моя коровка. Хочу – в телегу запрягаю, хочу – верхом езжу.

Милиционер засмеялся, махнул: проезжай!

Как-то раз утром мы встали – у нас крыша соломенная сверху разобрана. Думаем: как такое произошло? Ведь если б кто солому тащил – то снизу, а того, кто наверх бы лез, – мы бы услышали. Дед Санек со Славкой отремонтировали кровлю. На другой день – опять на крыше дыра, и опять сверху. Решил папа ночь не поспать – подкараулить озорника. И поймал с поличным. Оказалось, корова к дому подходит, встает свечкой на задние ноги, как коза, другими на стену опирается и ест солому. Низ объедает – верх оползает…

Хитрая лиса

– Бабушка, а про лису расскажи, – попросил я рассказать свою любимую историю.

– Да ты уж слышал про нее сто раз теперь. Ну, слушай…

Однажды дедушка Санек наткнулся в лесу на лисью нору. И принес внукам одного лисенка. Все мы на него умилялись, Славка с рук не спускал. Для житья мы ему в корзинке постелили тряпок. А ночью лисенок вылез из корзинки, забрался в ящик с цыплятами, стоящий в доме, и успел подушить с десяток из сорока, пока я проснулась, встала. Маленький еще, есть толком не умеет, а шейки поперекусывал. А жили мы очень голодно, с этими цыплятами столько надежд связано было. Дед Санек огневался страшно, хотел в бочке на дворе утопить, а я говорю:

– Нет уж. Живого нашел – живого и вези туда, где взял.

Заспорили. Ребятишки проснулись, расплакались: лисенка жалко. В общем, уговорили они нас оставить его. Лиса эта выросла, вместо собаки жила при дворе в конуре. Куры наши расплодились, яички стали нести. Ночевали они в курятнике, днем по двору бегали, червячков копали. Но с какого-то времени стали у нас курочки пропадать. Отродясь в нашей деревне воров не было. Догадывались мы, что лиса к этому причастна. Но как она до кур добирается, сидя на цепи? Птицы к ней же не подойдут – боятся. Разоблачил папа злодейку. Лисонька смекнула, что когда я курам горсть зерна сыпану – они кидаются клевать. Однажды дед Санек подглядывает из сарая. Лиса туда-сюда осмотрелась: никого нет. Она лапой швырь землю – куры бросились клевать: привычка у них кидаться на то, что швыряют. Рыжая хвать одну курицу – и в будку. А в конуре, оказалось, разбойница косточки и перья закапывала. Никаких следов. К тому времени все уже к плутовке привыкли, привязались, и расстрела из папиного ружья она избежала. Так и жила в конуре до самой своей лисьей смерти.

Шутник был дед Санек сильный. Славка весь в него. Мужики на проулке, бывало, встретятся, разговаривают, кто чем коровку подкармливает кроме травы, а папка подойдет, вставит словечко:

– А моя корова комбикорм не ест вообще!

– Это почему же она у тебя, дед Саня, не ест?

– Да не даю я ей, нет у меня комбикорма. Это вам в колхозе выписывают.

Однажды проходил мимо мужиков у конторы. Кто-то спросил:

– Санек, ты что такой веселый?

– Да радуюсь тому, как сейчас тещу свою обманул!

– Как же ты ее объегорил, такую мудрую?

– Я иду, она спрашивает: «Санек, блины хочешь?» Я говорю: «Не-а». А у самого слюни текут…

Славку дед Санек больше всех любил, они неразлучны были. А вообще, жили мы очень дружно. Летом все вместе – на огороде, на сенокосе, на картошке. Часто песни играли вечерами (у нас так говорят: не «петь песни», а «играть песни»). Зимой темнеет рано, вечерами впотьмах делать нечего. Тока тогда не было, мы лучину зажжем, усядемся все – и заводим «Окрасился месяц багрянцем…». В ней куплетов намного больше, чем Русланова поет. Потом – «Вниз по Волге реке»… Лучинка погаснет скоро, а мы до полуночи так и будем играть. Здорово получалось, все соседи прямо на нас удивлялись. Ты, наверно, без понятия, как твой папка поет и сколько он песен знает! Тыщи!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.