Ирина Красовская
Иллюзорея, или Иллюзорная реальность

Глава 1 Нежное утро

Весеннее майское утро окутывало негой и таким долгожданным гармоничным спокойствием, что Мила даже зажмурилась от удовольствия. «Какое счастья, что я здесь живу! Я сама намечала себе этот рай». Обожаемые с детских лет французские багеты с хрустящей корочкой, так вкусно пахнущие чем-то уютным и домашним она несла в левой руке. В правой покачивалась коробочка с пирожными, кокетливо перевязанная золотистой ленточкой. Она разрешила себе не бороться со сладкой привязанностью, не запрещать вкусности, а потом срываться и корить себя. А наслаждаться вкусной едой, красивой жизнью, роскошной природой, вкушать окружающую действительность как произведение искусства, как дар.

Улица, ведущая к морю, в этот час была пустынна. Лишь лысоватый мужчина с усами Сальвадора Дали вышел из старинной виллы с высокой башенкой, над которой гордо реял флюгер в виде парусника. Он открыл ставни, тихо скрипнувшие старинным деревом и принялся поливать цветы. В садах росли и нежились под лучами не жаркого солнца синие ирисы с жёлтой начинкой, хрупкие незабудки и тюльпаны, царственные лилии и голубые гортензии, благородные чайные розы в дорогом наряде, хрупкие, рдеющие на солнце маки, и одуванчики в скромном, но ярком обличии. Благоухающая красота органично и причудливо выстраивала картинку идеального воскресного утра.

Безмятежно щебетали птицы, покой которых не нарушал ни шум машин, ни разговоры людей: они здесь и сейчас просто не существовали. На её земле были только Мила и Природа. Даже поливающий сад мужчина куда-то пропал. Желтоносые чёрные дрозды выклёвывали глаза у незабудок. Воробьиная мама заталкивала крошки хлеба в рот упитанного птенца. Голубка важно прохаживалась по изумрудной траве, и, осторожно поглядывая на Милу круглым глазом, что-то выискивала в траве. Нежно-сладкий аромат. Сказка наяву.

Она любила выхватывать замедленным взглядом, самые красивые и трогающие её сердце нежным откликом и ласкающие око картинки, и помещать их в себя. Коллекционируя красоту природы, архитектуры, запахи и звуки в своём великолепии и трёхмерном изображении. Будь то милейшие сады, прозрачно-пряные лепестки цветов, так и касание ласковой волны, отражения солнечного света от мокрого пляжа, мелкие песчинки, катаемые волнами веками и столетиями, синь моря и неба, ускользающие тени рыб и птиц над ними, дальние приветы парусников и гудки пароходов, взмахи колючих лапок сосен с идеальной геометрический формой шишками и кривыми от зимнего рваного ветра стволами, пряничные домики и роскошные виллы, глядящие приветливыми и светлыми окнами на море и в шторм и в штиль.

Когда ей случалось грустить, или вдруг нападала тоска, как упрямая сумасбродная кошка, неизвестно откуда приходившая и также непонятно куда пропадавшая. Тогда она доставала из тайников души и памяти, и, как любимые фотографии, рассматривала эти объёмные картинки, наполненные звуком, цветом, запахом и томлением нежной любви и расслабления, и вновь чувственно проживала эти ощущения. Иногда Мила любила создавать из этих объёмных, почти живых образов, короткометражные внутренние фильмы, которые она населяла знакомыми и незнакомыми персонажами, писала им диалоги, планировала их судьбы, хоронила и воскрешала, играла свои роли: иногда счастливые, а иногда страдальческие. В них она плакала, смеялась, любила и отвергала – проживала всю гамму эмоций и чувств в придуманном мире, который незаметно проникал в её сны, становился отдельно-существующим пространством со своими правилами, злыми и добрыми персонажами.

      Замечтавшись, Мила – статная женщина среднего возраста с красивой русой косой – дошла до набережной. Но опомнившись, повернула в тенистый переулок и мягкой походкой пошла домой. С мужем, который был старше её почти на двадцать лет, они арендовали большую квартиру на первом этаже спокойной резиденции, населённой в основном, пожилыми людьми и более молодыми людьми с ограниченными мобильными возможностями. Там жили несколько пар её возраста. Одна такая семья была их соседями по лестничной площадке: муж – типичный француз из среднестатистических фильмов – высокий саркастичный худощавый брюнет, и его неработающая жена – полноватая блондинка с потухшим взглядом. Поговаривали, что они много пьют, особенно она, но вели себя тихо.

Квартира с большими окнами до потолка, выходившими на аккуратно стриженный газон, с широким коридором, прохладными спальнями и американской кухней, ей очень нравилась. Из своих достаточно скудных средств они с мужем смогли всё же обставить её в классическом стиле начала XX века, покупая ранее очень дорогую старинную мебель по большим скидкам. Современный французский средний класс и молодёжь активно избавлялись от нафталинного и скучного интерьера своих бабушек и дедушек и предпочитала современный, но такой однотипный стиль, унифицированный и не слишком солидный, меняющий тенденции и основной цвет каждый год под влиянием моды.

Их мебель – кресла Вольтер, банкетки Ренессанс, кожаные диваны и кресла в стиле Генри IV, картины, вазы, подсвечники и прочие безделушки они покупали в основном на «блошиных рынках» или по объявлениям. Муж Милы Филипп обладал очень цепким взглядом, мгновенно оценивающим настоящую ценность объекта, и несокрушимой манерой выторговывать дорогие картины неизвестных или забытых мастеров в настоящей деревянной рамке за небольшие деньги. Продавцы проникались к солидному покупателю несокрушимым доверием и, без особого сопротивления, отдавали ему свои ценности, и при этом ещё и благодарили. Мила не была наделена талантом своего супруга и обычно покупала за ту цену, которую ей предлагали. Торговаться очень стеснялась, ей казалось это неудобным и почти неприличным.

Когда Мила вернулась домой, её муж – крупный седовласый семидесятилетний мужчина, сидел за круглым столом в столовой и по своему обыкновению «работал» с газетами. Это был важнейший час дня, когда он складывал в стопочку последние выпуски местных газет и детальнейшим образом изучал результаты скачек на ипподромах, записывая в тетрадку ровным, детским почерком всех фаворитов дня, советы знающих тренеров и знатоков.

Скачки были его самым важным увлечением в жизни. Филипп мог потратить огромные деньги, поставив на любимчика Дарлинга – арабского скакуна, но торговаться за три сантима до пены у рта на рыбном рынке в порту, покупая мидии. Он знал родословную всех производителей, мог часами обсуждать с друзьями котировки, задыхаясь от клубов дыма дорогих сигар, а после обеда бесконечно смотрел все передачи, посвящённые скачкам. По утрам, когда он уезжал за свежим багетом к завтраку, он всегда заходил в ближайший бар, где можно было сделать ставку на фаворита. Филипп болтал за чашечкой кофе с Жанной – хозяйкой бара «Морской конёк», выслушивал последние свежие и не очень новости, и со всем этим богатством возвращался домой.

Глава 2 Воскресный обед

В воскресенье утром бар был закрыт до обеда, поэтому Мила сама с удовольствием ходила в любимую булочную. Она церемонно здоровалась с местными старичками и дамами, любезно раздаривала комплименты им и крошечным пирожным, выглядевшим как игрушечные копии сказочных тортов.

Мила смахнула хлебные крошки, оставшиеся на столе, и выбросила их за окно. Стайка воробьёв, стороживших на соседней отцветающей сирени, жадно метнулась на долгожданный корм. Эту небольшую лужайку со свежескошенной травой, они называли птичьей столовой. После каждого приёма еды, если оставался хлеб, она всегда оставляла крошки своим любимцам – воробьям, синичкам и дроздам. Филипп посмеивался над этой привычкой и говорил, что её любимые животные не приносят ни денег, ни удачу, а благодаря его лошадкам, на выручку от сыгравшей ставки они купили новый электрический велосипед. Жена не спорила, лишь изредка напоминала супругу, что сумма проигрышей практически равнялась выигрышам, так что…

Птицы привычно дрались за последний кусок хлеба, но тут произошёл драматический поворот событий. В группу пухлых воробьёв спикировал певчий дрозд, нагло выхватив из клюва зазевавшегося воробьишки мякиш белого багета, и стремительно упорхнул в ближайший кустарник доклёвывать свою добычу. Расстроенные друзья защебетали и старательно выискивали оставшиеся крошки в траве, с надеждой заглядывали под лист алого мака, напоминавшего оторванный лоскут помятого красного платья. Мила оставила птиц без добавки.

В воскресенье на обед готовились лучшие блюда классической французской кухни. Окунувшись в приготовление сложнейшего сырного яичного суфле, требовавшего сноровки, она мысленно очутилась в родном городе. Миле так давно хотелось навестить свой родной Саратов, увидеться с дочерью, с мамой и другими русскими родственниками и друзьями. Но Филипп резонно считал, что такие поездки слишком затратны и ничего, кроме проблем, не приносят. Более всего он не любил её родительский дом: красное двухэтажное кирпичное здание с нелепыми балконами, курами и поросятами в сараях, пьющими соседями и недалеко расположенной товарной железнодорожной станцией. Днём и ночью там слышались свистки паровозов, стук сводимых вагонов и переклички уставших рабочих, матом направляющих свои железные игрушки в депо.

В небольшой квартире на втором этаже, давно овдовевшая мама жила со своими кошками-пенсионерками в советском прошлом. Она так и не поменяла свои любимый сервант 70-х годов и чехословацкую стенку начала 80-х на современную массивную или из плит ДСП, мебель. В серванте стояли фотографии внуков в смешных детских рамочках, украшенных цветочками, вырезанными из блестящих открыток; поздравительные почтовые карточки; красивые, но пустые коробки конфет; хрустальные фужеры, чайные и кофейные сервизы эпохи позднего Брежнева. На кровати высилась стопка пухлых подушек с ярким и трогательным узором садовых цветов, которые когда-то вышила мамина старшая сестра. Даже настенные ковры, в изобилии покрывающие полы и стены их скромного жилья, были ручной работы. Они были вышиты в разное время, разноцветными нитками, различными людьми. Растительный орнамент, птичьи лапки или по-детски неумелые вышивки вишенок напоминали Миле её жизнь, такую же витиеватую, иногда блестящую, красивую и оригинальную,порою мятежную и тревожную, а некоторые участки ей бы хотелось стереть и забыть.

      Филипп несколько высокомерно посмеивался над этим примитивным, на его взгляд, творчеством. Хитро улыбаясь, с фальшиво-наивным выражением своих выцветших серо-голубых глаз он задавал риторический вопрос:

– А почему Лидия Фёдоровна не повесит ковры – аутентичные творения великих мастеров, на потолок, чтобы их можно было лицезреть серыми утренними часами под волшебную музыку соединяющихся товарных вагонов?

У Милы была младшая сестра Варвара, Варюшка. Мама любила исконные русские имена. Да и её настоящим именем была не Мила, а Людмила. Она специально его укоротила, и, как ей казалось облагородила. А потом, при благоприятных обстоятельствах, внесла изменения в паспорт. Имя Людмила напоминало ей полненькую бухгалтершу средних лет, с завитым чубом, золотыми зубами и сарделечными пальцами, ловко щёлкающими на деревянных счётах, похожих на массажер. Задорная Людка работала с мамой на швейной фабрике.

Ах, её советская молодость: очереди за дефицитом, закрытый город, тайные дискотеки, выпускной на набережной Волги, перестройка, взрослые причёски, первые влюблённости и «фирмовые» джинсы, милые подружки и добрые друзья, любимый фильм «Долгая дорога в дюнах», мечты и прочие давно забытые страсти. Всё куда-то пропало, провалилось, местами стёрлось, как старый ковёр, и стало казаться сном, наваждением.

Мила безусловно обожала французскую кухню, культуру приготовления классических блюд, следовала всем правилам украшения и сервировки стола. В воскресенье она доставала самую красивую посуду и льняную, вышитую светло-серыми шёлковыми нитками, скатерть. На столе в огромном серебряном блюде, обложенном колотым крупно льдом, лоснились устрицы, открыть которых она попросила мужа. Их йодистый морской аромат очень бодрил. Далее шло весьма удачно приготовленное суфле, с очень нежной и воздушной консистенцией, тартар из авокадо и креветок и свежий зелёный салат, куда она добавила зёрна подсолнуха и мяту.

Количество сыров, ярой поклонницей которых она была уже очень давно, на воскресном обеде, в неукоснительном порядке должно было превышать более трёх. На десерт – малиновая тарталетка с песочным тестом, английским заварным кремом и свежими ягодами малины, к которым она также добавила листочки ароматной мяты, росшей в цветочном горшке на газоне перед домом. Миле нравилось смотреть на красиво приготовленные блюда, оригинально украшенные, с идеей декора, идеально совпадающей с темой обеда. Конечно же, такие изыски готовились не каждый день, но она старалась всегда хоть немного украсить даже банальное пюре или макароны, в любой салат можно внести немного фантазии и смелости, изменить стиль подачи.

Глава 3 Алый парус

После обеда, по обыкновению, супруг задремал, а Мила засобиралась на море. Оно стало её лучшим другом и местом, где можно было свободно дышать, витать в облаках, медитировать и представлять будущее. Когда они в прошлом году на несколько недель уехали в гости к сестре Филиппа в Париж, она невероятно скучала по лазурному Ла-Маншу. По возвращению из пыльной и шумной столицы, она побежала к нему, как к долгожданному возлюбленному на свидание и заплакала, вздохнув наконец-то этот дерзкий и бодрящий воздух. Волны бились о берег и лёгкие хлопья пены летели в неё снежками. Она плакала солёными слезами нахлынувшего счастья и рассказывала, как она тосковала без него.

Хотя было ещё довольно прохладно, Мила сняла обувь и пошла босиком по песчаному пляжу, потом по кромке воды, ощущая всей кожей босых ступней приятную прохладность накатывающих и шуршащих волн, поющих свою вековую песню о безбрежности мира, о малости человека перед могучей стихией, о красоте и страсти, о творении и умирании…

Вдруг, вдали заалел парус. Мила рассмеялась. Этого не может быть! Здесь иногда ходили парусники, в основном, спортивные, разрисованные различными рекламными проспектами, иногда белые с синей полосой, или сине-бело-красные, как французский флаг, а тут – настоящий алый парусник. Он мчался по волнам из Гавра, светлые портовые строения которого можно было рассмотреть в хорошую погоду. Перебиваемая шумом волн, закричала:

– Парус, парус, расскажи мне, не ко мне ли ты летишь? Ты несёшь мне весточку от Грэя?

Мила смеялась радостно, как ребёнок, ей захотелось стать Ассоль. Она начала представлять в своём виртуальном мире, как прекрасный молодой капитан плывёт к ней, и наилучший оркестр играет прелюдию их встречи. Она уже различала его тонкий бледный профиль с вьющимися волосами, разглядела блестящие от нетерпения глаза за дымкой морской пыли. А Мила-Ассоль, вся такая воздушная и юная, стоит на берегу в длинном лёгком платье, таком же алом, как и паруса, и, протягивая навстречу руки, поёт гимн любви, сияет и трепещет от предвкушения встречи с любимым. Чайки летели к почти призрачному паруснику, и тоже что-то кричали.

Быль смешалась с иллюзией, Мила, отчасти в роли юной Ассоль с тающим трепетом в груди, и наполовину в теле взрослой женщины вздрогнула, словно очнулась после долгого сна и посмотрела на часы. Она уже более полутора часов на берегу моря и не заметила, как прошло время. Если кто-то наблюдал за ней, он мог бы решить, что она немного странная, полоумная женщина. Но Миле было всё равно. Она дышала молодостью, радостью и предвкушением долгожданной встречи двух любящих сердец, которые так явно представлялись и осязались всеми чувствами, струнами её нежной души.

С раннего детства у Милы присутствовала способность легко рисовать в своём воображении несуществующих людей, их внутреннее содержание. В семь лет девочка с упоением зачитывалась книгами. Фантастические истории и сказка о Волшебнике Гудвине стали её первым приобщением к литературе. К четырнадцати годам Мила, которую обожали старенькие сухонькие библиотекарши из городской библиотеки, читала почти круглосуточно, проживая бурную внутреннюю жизнь книжных персонажей. Своя собственная ей казалась такой скучной, болезненной, с вечными простудами, холодными зимами и пьющими родственниками, с их бытовыми пошлейшими разговорами о дровах и огородах, с постоянной нехваткой денег.

Куда интереснее было проживать внутри себя очень дерзкие отношения Милого друга и его любовниц, как она любила и страдала в образе мадам Бовари! Она видела себя на балах в кружевных, нежно пастельных платьях с глубоким декольте. Мила принимала королевских особ в своих будуарах; она танцевала в версальской оранжерее, была отравлена Миледи в монастыре; захлёбываясь слезами, годами ждала любимого из тюрьмы. Как Мария-Антуанетта бесстрастно поднималась на эшафот. Мила жила в виртуальном мире придуманных фантазий, куда она вкладывала свои настоящие чистые чувства, изнемогая от невозможности и жаднейшего желания пережить всё это самой. Но не умереть, а снова, как птица Феникс, возродиться и играть, наслаждаться победами и проигрышами. Это виртуальное бытие было даже более реальным, чем её настоящая жизнь.

Мама работала закройщицей на швейной фабрике и всегда носила в сумочке огромнейшие тяжёлые ножницы, которыми она резала трикотажное полотно. Они же служили ей надёжной защитой на случай нападения возможного насильника, когда она возвращалась одна после ночной смены через тёмные и опасные переулки около железнодорожной станции.

В детстве Лидия Фёдоровна иногда брала Милу с собой на фабрику. Но вскоре перестала, так как старшая дочь, уже с малых лет патологически не переносившая рутину, постоянно вносила непоправимые новшества в производственный процесс. Так, однажды, ей дали маленький штамп с датой. Её заданием было шлёпать этой игрушечной печатью по техническим паспортам изделий, ничего не меняя. Но Миле так быстро наскучило это бездумное шлёпанье, что вскоре она начала изменять цифры на штампе, делать орнамент на бумаге. В итоге, на официальных документах появились несуществующие даты – 95 ноября или 41.41 месяца. И искренне недоумевала, за что её отругали и наказали.

Папа трудился электриком на крупном промышленном предприятии. Он как будто не замечал старшую дочь. Обращался к неё по имени лишь в редких случаях, когда надо было подогреть суп или показать школьный дневник для подписи. Он больше любил младшую сестру, внешне очень на него похожую – настоящего сорванца, он так мечтал иметь сына. Часто после работы папа приходил выпившим и смотрел телевизор, вслух разговаривая со всеми артистами и ведущими передач, или ругался с мамой, постепенно повышая тон до угроз, и даже замахивался на неё.

Когда Мила достигла школьного возраста, она никак не могла понять, почему она родилась именно в этой семье. У впечатлительной и нежной девочки не было ничего общего со своими родственниками. Они её совершенно не понимали. Если бы она не была внешне похожа на своих тёток со стороны отца, то Мила серьёзно задумывалась над тем, что её подкинули в детстве.

Мила осознавала, что она не такая, как все, что она по-другому воспринимает окружающую действительность. В её внутреннем мире всегда кто-то находился и разговаривал с ней. Часто ей было страшно находиться одной в комнате или засыпать в тёмной спальне. Она прислушивалась к шорохам и мелькающим теням на стене под звуки кукушек паровозов. Порой её казалось, что за окном спальни сидел огромный зеленоватый дракон, который изредка закрывал свой пупырчатый глаз с красными прожилками. Мила тревожно дремала, надеясь, что он также заснул.

Иногда мама, возвращаясь с ночной смены ловила Милу в длинной ночной сорочке, прогуливающейся по общему коридору босыми ногами. Потом на кухне, она послушно рассказывала маме, пока та доедала холодную картошку с дурно пахнущим салом, как прошёл день. А утром Мила ничего не помнила о своих ночных приключений, и ей было просто стыдно за себя, за своё странное поведение. Никто ей не объяснил, что у неё лунатизм. Единственным человеком, который немного понимал Милу в детстве, была её младшая сестра – Варя. Но когда девочки повзрослели – их тонкая связь взаимопонимания прервалась. Мила окончательно почувствовала себя одинокой в этом мире.

Глава 4 Муж

Дома, по привычке, Мила посмотрела электронную почту и сообщения в соцсетях. Она обратила внимание на одно сообщение от неизвестного мужчины, который настойчиво желал с ней познакомиться. Мила решила не принимать его в друзья, так как иногда ей писали странные мужчины с ещё более странными предложениями.

Если комфортные условия жизни и живописные пейзажи наполняли Милу чувственным наслаждением и радостью, то её реальная сентиментальная жизнь оставляла желать лучшего. Ведь муж был намного старше её, и состояние здоровья соответствовало его возрасту. Его мысли больше не занимали плотские радости. Она чувствовала, что с ним она играет роль его платонической подруги или сестры, скорее медсестры, но никак не любимой жены. Ещё не старое тело и душа так жаждали счастья, взаимной любви и взаимопонимания, что богатое воображение изредка уводило её в далёкие дали. Или благодаря детской привычке изображала эфемерные, бесплотные отношения с несуществующими людьми или с сознательно созданными ею образами существующих людей, придумывая сценарий игры, вовлекаясь в порочный круг фантазии, создавая странные внутренние фильмы.

Она, как и многие женщины разных возрастов, просто мечтала о мужчине, прекрасном принце, красивом и мужественном, внимательном и деликатном, который приедет за ней и увезёт в прекрасную страну. Мила создавала его образ, рисовала его глаза, улыбку и волосы, представляла, как они, взявшись за руки, прогуливаются по пляжу, смотрят друг другу в глаза и улыбаются чайкам, солнцу и морю. Но она мало верила в реальность этих нарисованных полотен. Относилась как к рисункам на песке, которые хладнокровно и неизбежно смывались волной, и на чистом пространстве можно было рисовать новые картины, отношения, приключения…

А ум тем делом убаюкивал её комфортными условиями жизни и красотой окружающей природы. Этот милый сердцу курортный городок, такой тихий зимой и шумный летом от нахлынувших отдыхающих, в основном самонадеянных парижан, и любопытных туристов, стал ей очень близок. Она видела себя в Нормандии еще многие годы, прогуливающейся по берегу Ла-Манша, катающейся на велосипеде и загорающей под жарким солнцем.

Филипп получал пенсию и Миле не было необходимости зарабатывать на хлеб, поэтому она работала в своё удовольствие – давала уроки французского языка. Скорее развлекая себя знакомствами с новыми людьми, наслаждаясь общением с ними, и радуясь их успехам в произношении, чем заработком. Всё материальное её не особенно занимало, а лишь это существование на грани реальности и фантазии, которое создавало иногда весёлые или прекрасные, а иногда и трагические события. Её жизнь была непредсказуема и зыбка в своей основе. Она текла неведомо куда полной рекой, огибая берега, бурлила, кипела, а потом затихала и созерцала саму себя.

Ночью Миле приснился очень странный сон. Ей часто снились необычные, а иногда и вещие сны, но этот был таким реальным и немного тревожащим. Она оказалась в некоем странном пространстве. Мила ощущала своё нахождение в этой комнате всеми чувствами. Она касалась мебели, осязала слабый запах цветов в вазе на столе, вибрацию каких-то тонких внутренних чувств и диалоги с невидимым, но доброжелательным собеседником.

Потом, на какое-то время, она улетела по делам в другое пространство, а когда вернулась, то увидела, что у неё в гостях находится очень много незнакомых людей. Они проникли скорее всего из соседней комнаты, нежилой, до этого момента. Там были в основном семейные пары с детьми. Они беспрепятственно располагались в её доме, раскладывали свои вещи, кушали на полированной мебели, дети бегали и разбрасывали мусор. Мила пыталась с ними общаться и выпроводить к себе, но взрослые люди её не слышали и не видели, а малыши, казалось, замечали её, но общались как с привидением.

После нескольких безуспешных попыток разобраться с этим неуправляемым табором, Мила предпочла проснуться и сразу же забыла этот сон, так как услышала стон Филиппа. Супруги давно спали в раздельных спальнях. Она в своей светло-бежевой с кокетливой мебелью из черешневого дерева, с картинами с балеринами; тонконогим туалетным столиком со старинным зеркалом, глядясь в которое так легко было себя представить дамой XVII века. А супруг в своей мужской, сине-серой с основательной массивной мебелью, набором плотника и болгаркой под кроватью, кипой газет с обведёнными результатами скачек и биржевым прогнозам на полу, пепельницей.

Опираясь на подушки, бледный Филипп с посиневшими губами полусидел на кровати. Он тихо стонал, из уголка рта текла слюна. Его состояние напоминало диабетический обморок. Миле не удалось разбудить мужа с первого раза, спотыкаясь о разбросанные газеты, она побежала на кухню за апельсиновым соком и сладким печеньем. Только с третьей попытки, когда она осмелилась слегка ударить его по лицу, Филипп очнулся. Как будто не узнавая, оглядел Милу и комнату мутным глазом и снова застонал. Он был очень слабым, рука беспомощно цеплялась за её плечи, слова выпадали из его рта в беспорядке и не могли сложиться в осмысленную фразу.

В три часа ночи Мила позвонила в службу спасения. Молодые, крепко-сложенные парни и высокая хрупкая девушка в синей униформе и берцах ловко уложили Филиппа на носилки, подключили к нему разные проводки и увезли в больницу скорой помощи. Она осталась сама в большой квартире. Спать уже не хотелось, только какая-то навязчивая, но неуловимая картинка из сна стояла перед глазами. Мила стала вспоминать, сколько раз его увозила скорая.

Первый раз, когда Филипп серьёзно заболел в её родном Саратове, она очень испугалась. Мила так сильно переживала за супруга, что впоследствии ей пришлось обращаться к психологу из-за излишней тревожности и эмоциональной зависимости. У него случился микроинсульт – правую сторону тела частично парализовало, лицо съехало, как у перестиранной маски. Так как ВИП-палата в этот момент была на ремонте, Филиппа положили в обычную палату с парализованными старичками, ходящими под себя и полу-умирающими мужчинами с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Запах в битком набитой палате был такой плотный, что казалось, эту плохо пахнущую субстанцию можно было потрогать руками. Койки стояли тесно. Медсестры, уворачиваясь от рук шаловливых старичков, с одной стороны, иногда вынуждены были садиться на колени к больным на соседних кроватях.

Филипп почти не говорил по-русски, но был дружно принят в этот колоритный коллектив. Даже дородные дамы-поварихи, развозившие порционные кисели и пюре с неизменной селёдкой в громадных чанах, ластились к седовласому иностранцу благородного вида. Они щедро отваливали ему непомерные порции гречки с подгоревшим гуляшом или припрятывали лучший кусочек курицы. В первые дни французский пациент лишь презрительно осматривал и обнюхивал больничную еду. Поэтому Миле приходилось привозить ему приготовленные ею вегетарианские салатики и запечённую рыбу, помогать одеваться и кушать. Но потом ему понравился этот безумный фольклор, и он приноровился есть левой рукой.

Часто Филипп звонил ей домой, и задыхаясь от хохота, рассказывал невероятные картины местной тусовки, которые ему ранее даже не снились. Особенно эпохальными были его рассказы о двух конкурирующих старичках, довольно серьёзно парализованных. Тем не менее, они вели себя как настоящие бойцовские петухи: бросались друг в друга памперсами, пытались пописать на кровать противника, и плевались чаем. На третью ночь после его инсульта ей приснился страшный сон, в котором увидела уходящий силуэт мужа на фоне свечи, подскочила и начала молиться за него. Мила плакала и просила Бога о милости. Она не смогла бы пережить его смерть.

На следующее утро, когда она приехала в нему в городскую больницу, от медсестёр она узнала, что умер его сосед по палате. Филипп тоже мог уйти, так как спросонья встал, чтобы пойти в туалет, но поскользнулся и начал падать. Если бы не проходивший мимо медбрат, который вовремя его подхватил, то мог бы не серьёзно пострадать. Но все следующие его походы в больницы с инсультами в Саратове и диабетическими комами во Франции, Мила проживала более спокойно. Так как видела, что это следствие его неразумного образа жизни, потакающего себе во всём рядом с более молодой женой.

Глава 5 Дочь

В шесть часов утра Мила включила компьютер, и снова просьба о знакомстве от незнакомца. На фото – очень привлекательный мужчина пятидесяти лет, хорошо одетый, солидный, с дорогими часами на левой руке на фоне яхт. В этот момент, возможно ещё спросонья, она даже не отдавала себе отчёта в том, зачем, она приняла его в друзья. И тут же благополучно забыла об этом, так как нашла очень интересную психологическую статью о принятии себя и других, такими, какие они есть.

Умом она понимала, что многих людей у неё получалось принимать с их экзотическими и раздражающими привычками или способностями, каких у неё не было. На незнакомых или малознакомых она редко обижалась, часто воспринимала поверхностно, как декор или массовку, за что её часто обвиняли в равнодушии и холодности. Но к близким, друзьям, любимым людям у неё были свои счёты, иные отношения, основанные на взаимных ролевых играх, совместных сценариях. Тут были обиды и непонимание, ревность и страдания.

Довольно сложными были отношения с дочерью. Евгения родилась слабенькой, хрупкой девочкой с очень выразительным и умным взглядом. В роддоме, в палату на пять женщин приносили детей – закутанных, как матрёшки в какие-то странные толстые покрывала, и распределяли их по кроватям. Выдавали на руки туго завёрнутые треугольники с морщинистыми личиками и кричащими беззубыми ртами. Мила с удивлением пыталась вглядеться в этих существ, которые виделись в её воображении инопланетянами и сравнить их с мамочками, обессилевшими после тяжёлых родов.

Там была пухлая голубоглазая девочка Алёнка. Её щёки щедро выступали за край платочка, толстенький курносый носик весело подпрыгивал, когда её подносили к полнокровной груди худой и не очень молодой мамы, причём грудь её была неиссякаемым источником молока. В отличие от Милы, которая поправилась телом, а молока почти не было, и её малышка часто оставалась голодной и недовольной. У другой её соседки по палате родился мальчик с очень крупным носом. Уже в проёме двери, когда санитарки на специальном сервировочном столике привозили деток на кормление, появлялся его профиль, то все дружно приветствовали Георгия Гогиевича – сына известного в городе грузинского таксиста, которому очевидно не нужен был тест на отцовство.

Приходил пожилой детский психолог, рассказывал, что малыши до трёх месяцев неосознанные, маму не узнают. Когда Мила смотрела на других деток, то она соглашалась с врачом: да, чаще всего глаза новорожденных деток ничего интересного не выражали. Но у её дочери с первых дней жизни был взгляд умудрённой опытом женщины – серьёзный и требовательный.

Молодой маме никак не удавалось придумать подходящее имя к холодно изучающим серым глазам, тонкому носику и светлым бровкам дочери. Все роженицы уже давно придумали имена своим детям, называли их ласково и нежно, воркуя над кулёчками или гордо показывая в окно приходившим родственникам. Одна Мила в раздумьях перебирала разные имена, выбирая гармоничное сочетание с отчеством и фамилией. Родные передавали ей записки со своими вариантами на выбор, в сопровождении недоваренной курицы, солёных огурцов, больше похожих на кабачки, и её любимой халвы. В начале 90-х годов даже такой странный паёк был за счастье.

Мила с волнением читала то ли заплаканные, то ли залитые вином страницы записок и пыталась найти наиболее подходящее её царевне Несмеяне. Ни Лиля, ни Света, ни Инна, ей абсолютно не подходили. Молодая мама, в ожидании выписки, просто продолжала называть дочь солнышком и царевной. В итоге, на семейном совете ей выбрали благородное имя – Евгения, Женька.

И в самом деле, всё её поведение, даже в самом детстве, было исключительно аристократическим, сдержанным. Она очень внимательно и серьёзно рассматривала людей, могла часами самостоятельно играть с погремушками, не требуя особого внимания к своей особе. Когда она научилась говорить, с лёгкой, почти французской картавостью, то стала более требовательной, задавала недетские вопросы и своими наблюдениями за жизнью и выводами вводила в ступор всех психологов в детском саду.

Дочь очень любила прятаться за дверью и слушать взрослые разговоры, чтобы потом, сидя на горшке, с важным видом размышлять о политике или погоде, играя одновременно двух или трёх оппонентов. Женю раздражало, когда её целовали и баловали близкие. Если кто-то осмеливался поцеловать её в бледную щёчку, она брезгливо вытирала следы непрошенного поцелуя и просила больше так не поступать. Без подобострастия или детской открытой радости, а всегда подчёркнуто вежливо благодарила за подарки. Если Милиной единственной дочери было страшно из-за бушующей грозы за окном или криков пьяных соседей, она просто заворачивалась в любимый зелёный клетчатый пледик, и засыпала, как спящая красавица.

Внешне она не походила ни на Милу, ни на её первого, доброго, но нелепого мужа: стройная, среднего роста с немного вьющимися тонкими пепельными волосами и такого же неопределимого оттенка серыми глазами и прозрачно-фарфоровой кожей. С возрастом её избирательность в общении и практичный ум привели её к достаточно свободному, но не всё позволяющему образу жизни, без авторитетов и манипуляций.

Обладая техническим складом ума, счастливая обладательница красного диплома, Женя поступила без экзаменов в технический ВУЗ. На втором курсе, без пышных свадеб и ненужных подарков, она вышла замуж за Петра – такого же серьёзного и практичного сокурсника. И уехала жить к нему в общежитие, изредка навещая Милу, пока та проживали в Саратове со вторым мужем французом. Но потом, когда Мила с Филиппом переехали во Францию, их взаимоотношения практически прекратились.

Евгения активно занималась своей карьерой и продвижением мужа по службе на крупном металлургическом предприятии, чем очень гордилась, рожать детей они пока не хотели, наслаждались свободой. А к Миле дочь относилась как несчастной женщине с неудавшейся жизнью, или инопланетянке, но не критиковала и не осуждала. Лишь, когда они в очередной раз общались по скайпу, по привычке задавала здравые вопросы о её жизни и внимательно и строго смотрела в глаза Милы, пытаясь хоть как-то понять свою такую странную мать. Она никогда не называла её мамой, а как все – по имени.

Ах, если бы Мила могла себя понять. Но в последнее время она сама плохо понимала свои мотивации, цели и смысл жизни, проживая больше в иллюзорных, придуманных ею же мирах, чем в реальности, и из которой она умудрялась лепить сценарии, смешивая быль и небыль в одно, не подозревая и не продумывая ни финал, ни последствия. Всё было так зыбко…

Глава 6 Незнакомец и тайные мечты

Утром она получила неплохо переведённое на русский язык письмо от незнакомца, который назвался Германом. Немецкий инженер её возраста сообщал, что ему очень понравился её профиль в соцсети, и он ею весьма очарован. Мила отправила ему краткий ответ, уведомив, что она не знакомится в соцсетях и, пожелав удачи, вежливо попрощалась, предполагая, что он её более не побеспокоит. Заводить знакомства с неизвестными людьми, когда за любой приличной фотографией может прятаться кто угодно, было довольно опрометчиво. Тем не менее, для себя она отметила, что внешность этого незнакомого мужчины как раз соответствовала её предпочтениям.

На самом деле несмотря на то, что официально была замужем, Мила лелеяла тайную мечту встретить мужчину, с которым она была бы счастлива и наслаждалась взаимной любовью. Когда они познакомились с мужем почти пятнадцать лет назад, Филипп был ярким и очень привлекательным мужчиной, но в последние годы он сильно постарел и изменился. Мила разрывалась между скучной ролью супруги пожилого француза и связанными с этим статусом обязанностями, и желанием души и тела быть счастливой и любимой с ровесником – сорока пяти – пятидесятилетним мужчиной.

Мила и хотела познакомиться с другим мужчиной, но и боялась новых реальных отношений. Ведь для начала, необходимо было развестись с мужем или согласиться на статус тайной любовницы. Необходимость делать выбор пугала запутавшуюся в желаниях и фантазиях женщину. Поэтому проще и безопаснее было продолжать мечтать.

Одновременно с этим Филипп прислал ей СМС о том, что у него его состояние стабилизировалось, он остаётся в больнице на два-три дня. Нет необходимости ехать на автобусе навещать его в областной город за тридцать километров от дома. Ведь водить машину она так и не научилась.

Мила любила оставаться одна в квартире, которая в эти моменты становилась более спокойной, лёгкой и беззаботной. С супругом – почти армейский распорядок дня – с уколами инсулина по утрам, проверкой уровня глюкозы, обедами и ужинами в определённое время, с обязательными закусками, основными блюдами, сыром и десертом. Ритуалы длились иногда больше часа, с просмотром одних и тех же телевизионных передач по вечерам, разговорами о скачках, футболе и очередных политических интригах. Создавалось чётко структурированное пространство порядка и целесообразности. Фрагментированный изначальный день, бесконечно делящийся в будущее своими графиками и таким же конкретным наполнением рутины.

В отсутствие мужа, а такие ситуации были крайне редкими, Мила любила обедать как в детстве: усаживалась с ногами в кресле, ставила на поднос первую попавшуюся под руку еду, смотрела банальнейшие французские комедии и смеялась, как ребёнок над глупейшими приключениями Де Фюнеса и Фантомаса.

А сегодня ей захотелось побыть королевой. Она приготовила царский салат. На зелёной тарелке красиво разложила кружочки помидоров, моцареллы с дольками авокадо, и листиками мяты по краям, вдыхая такой любимый запах. Далее, она зажарила до карамельной корочки садовый цикорий в минеральной воде, на десерт – фруктовый салат с мёдом, подсушенными и засахаренными красными ягодами.

Мила надела своё самоё нарядное бирюзовое платье, с ажурным верхом, которое она купила на так и не состоявшуюся свадьбу дочери. Зажгла свечу, вазу с кремовыми розами поставила в центр круглого стола, включила классическую музыку – несколько композиций Брамса, накрыла стол на двоих. Королева приступила к обеду, воображая вокруг себя слуг в позолоченных ливреях, подносивших её серебряные блюда, а напротив сидел её король. За неимением лучшего она взяла образ написавшего ей утром иностранца, который представился Германом. Виртуально нарядила его в шитый золотом камзол, длинную рубашку с кружевными манжетами и настоящими перламутровыми пуговицами, на правой руке – массивный драгоценный камень, блеснувший в свете свечи.

Мила предложила поговорить о духовной близости и одиночестве. Мирно текла их беседа. Герман загадочно молчал, понимающие светло-карие глаза демонстрировали его участие и заинтересованность. Она рассказывала незнакомцу о своём одиночестве, как о привычной болезни, о восприятия окружающего мира, о своих фантазиях и иллюзорных мирах, о том, что её не понимали ни родственники, ни друзья. Она всегда и везде чувствовала себя одинокой чужестранкой, непонятно каким образом попавшей в этот мир.

Особенно эта её странность начала проявляться после клинической смерти. Мила с детства не могла похвастаться здоровьем, в отличие от своей сестры, которая была крепка, как зимнее яблочко. Варя занималась силовыми видами спорта, дралась с мальчишками. Мила переболела всеми детскими болезнями, пару раз была одной ногой на том свете. В возрасте семи лет, когда она заболела тяжёлым воспалением лёгких, Лидии Фёдоровне пришлось продавать на рынке своё единственное богатство – толстую длинную косу, чтобы купить старшей дочери редкое лекарство.

А в четырнадцать лет, после постоянных ангин, простуд и воспалений, миндалины значительно увеличились в размерах. Ночью она не спала, задыхалась, поэтому врачи настояли на срочной операции. Тем более организм Милы, которая за лето вдруг выросла на десять сантиметров, еле справлялся с гормональной нагрузкой. Её сердце могло не выдержать дальнейших простуд.

Мила очень хорошо помнила огромную палату, куда её положили накануне операции во время зимних каникул. Там были и взрослые женщины и такие же подростки, как она. Напротив, на узкой кровати лежала очень полная женщина в ярком цветастом халате, контуры тела которой изобильно выходили за края, а конусообразные ноги в полосатых гетрах свисали с обеих сторон. Она громко проклинала медсестёр и жаловалась на болезненную перевязку. Её голова была полностью перевязана, волосы на висках и на темени наголо сбриты, лишь смешная чёлка над плачущими карими глазами делала её похожей на комичного несчастного персонажа.

Милу должны были оперировать на следующее утро, самой первой, запретили кушать. И ей только и оставалось, что слушать страшные рассказы соседок о неудачных операциях, пьющем хирурге и о морге, который находился рядом с их хирургическим корпусом. Из большого, утеплённого старыми газетами окна с украшениями к Новому году в виде снежинок, приклеенных к стеклу и шаров с дождиком, виднелся обычный одноэтажный домик грязноватого бежевого цвета, не вызывающий, тем не менее, мрачных ассоциаций.

Глава 7 Полёт

Наутро Мила была разбужена строгой медсестрой в крахмально-белом скрипящем чистом халате, пахнущем стиральным порошком, которая отвела послушную Милу на эшафот. Эшафотом служил обычный деревянный стул с высокой спинкой и подлокотниками. Хирург – довольно молодой мужчина с неуловимым и неприятным взглядом – тщательно мыл руки и что-то объяснял интернам, ассистировавшим на операции. Милу посадили на стул, к которому привязали за руки и за ноги, быстро и резко укололи в горло болезненные уколы и надели на голову простыню с небольшим разрезом посередине. Она предполагала, что вскоре заснёт и не будет чувствовать боли.

Всё происходящее казалось Миле кошмарным сном, но, увидев приближающиеся огромные щипцы, которые начали разрывать ей горло, она осознала, что это страшная явь. Её маленький носик плохо дышал, толстые волосатые руки хирурга не помещались во рту, он дёргал её за голову и разрывал рот, одновременно разговаривая со студентами и поясняя названия и расположение мышц.

Местная анестезия действовала плохо. Мила ощущала всю боль отдираемой плоти. Солёная кровь наполняла рот и заставляла задыхаться и от нехватки воздуха, и от потоков крови. Отвратительно потеющий хирург заспешил, взял хирургические ножницы, большим пальцем левой руки придавил язык Милы к зубам, а правой начал отрезать правую миндалину. Мила отчётливо слышала, как раздаётся звук ножниц и чувствовала кровавое мясо во рту.

Левая миндалина не хотела так быстро сдаваться. Мучитель ударил Милу под колено, воткнул какой-то крюк в горло, натянул её и торопясь, отрезал ножницами. Боль достигла своего апогея. Ей казалось, что она состоит из острой боли, хотелось просто исчезнуть, раствориться в зимнем утре, улететь в небо. Когда всё закончилось, Мила долго не могла самостоятельно подняться, ноги не слушались и дрожали мелкой дрожью.

Равнодушный хирург продолжал о чём-то медицинском вещать немного испуганным интернам, они стояли рядом с таким же высоким окном, как и в её палате. Она различала силуэт худенького вихрастого парня, глаза которого сияли состраданием. Только с помощью строгой медсестры, которая своими твёрдыми холодными пальцами взяла её за предплечье, она наконец-то встала и побрела в палату. В тёмной приёмной сидели следующие жертвы с расширенными от ужаса глазами.

Боль постепенно уходила, убаюкивала Милу волной, она засыпала, проваливалась в спасительный сон, снова просыпалась, чувствовала дыру в горле и тихонечко постанывала, глотая свою же кровь, медленно вытекающую из раны. На соседней кровати лежала пятиклассница Лена. Перед её глазами всё ещё стояла картинка, как мертвенно – бледная Мила буквально приползла после операции. Струйки крови, стекающие на подбородок и за ухо, теряющиеся в волосах, делали её похожей на больную вампиршу. Лена, тихо трясясь от ужаса, с хрустом ела кукурузные палочки под одеялом.

Под вечер Миле стало полегче, кушать ей было ещё не положено, она почти не чувствовала своё тело, только солоновато железный вкус мешал ей полностью расслабиться. Перед глазами стояла полная ванна воды, в которую из крана текла кровь. Ей казалось, что можно закрыть кран, но рука была такой слабой, что у неё не было сил. В какой-то момент Мила легко выскользнула из тела и взлетела к потолку. Сверху, она увидела свою недвижимую телесную оболочку, лежащую на постели, и почувствовала сильное облегчение и радость. Она была свободна. Ей захотелось поскорее на улицу, в прохладный зимний вечер. Огромная луна выглядывала из-за чёрных лысых деревьев и светила над моргом, Милу тянуло туда.

Больные уже укладывались спать, как из соседней палаты донёсся шум, стук и крики. Старушка – божий одуванчик во сне упала с кровати и разбила нос. Молодая медсестра, которая только что пришла на ночное дежурство, перевязала бабушку и заглянула в их палату. Она подошла к прооперированной утром девочке, хотела поменять салфетку. Вдруг в скудном свете из соседней палаты увидела, что вся Мила, её волосы, одежда и больничная кровать утопают в крови. Медсестра зажгла свет и снова все всполошились.

Мила очнулась в своём теле, которое сильно болело; руки одеревенели. Она безуспешно пыталась схватить край одеяла, было очень холодно. Внезапно её вытошнило огромным сгустком крови. Казалось, что это тело ей не принадлежит, она не могла управлять руками и ногами. Только усилием воли и суетливой заботы черноглазой медсестры, она оставалась в сознании, держалась за ниточку, временами ускользая по ней вверх. С Милы сняли окровавленную одежду, положили на каталку и повезли по длинному коридору мимо встревоженных и любопытных пациентов мужского отделения. На стуле молилась бабушка с разбитым носом. В операционной Мила увидела высокого крупного мужчину, он успокаивающе посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Слабой рукой с засохшей кровью под ногтями, она вцепилась за пуговицу на его халате и снова закрыла глаза.

– Спасена. – прошептал Ангел.

Позже она узнала, что оперировавший её утром хирург запил и не смог приехать ночью в больницу. Но отважная медсестра – её спасительница – не сдавалась. Она обзванивала всех знакомых врачей и медсестёр, пока не нашла хирурга, дежурившего в военной части. Утром Мила проснулась с белой пуговицей врача в руке; ногти, вдавленные в ладонь, оставили глубокие голубоватые вмятины. Потом мама рассказывала, что этой же ночью ей снился сон, в котором Милу хотела забрать её любимая, умершая в сорокадевятилетнем возрасте бабушка. Маме предложили на выбор – красивое богато украшенное чёрное платье или серенький рваный халатик. Мама выбрала серую одежду.

На самом деле, ничего этого Мила не рассказывала своему прекрасному собеседнику, а привычно рассуждала о том, что не совсем понимает себя и других людей, о связи тела с душой и духом, о том, что жизнь – самая великая тайна и иллюзия. Герман молча слушал её, лишь его светло-карие глаза понимающе блестели мягким туманным светом, длинные тонкие пальцы поглаживали ножку бокала. Картинка её клинической смерти в объёмном, звуковом и чувственном восприятии, возникла слева от неё и проживалась помимо её воли, как на экране.

Зазвонил домашний телефон, Герман растворился в свете свечи, остался лишь его бокал и чистая салфетка. Лилиана, сестра Филиппа из Парижа, интересовалась здоровьем её мужа, жаловалась на пробки, жару, ненормальных голубей, влетающих в окно с разбега и тараканов, перебегающих от соседей по подоконнику. Её монолог периодически прерывался завываниями скорых – напротив квартиры золовки в многоэтажном доме был огромный международный госпиталь, куда свозили больных и органы для трансплантаций.

Мила снова посмотрела электронную почту и увидела письмо от Германа. Первым её желанием было удалить сообщение не читая, но начальные строки изменили весь настрой и Мила разрешила себе вступить с ним в диалог. Незнакомец обращался к ней:

«Моя королева. Ты в моём сердце. Я уверен, что Бог хочет объединить нас, так как мы есть одно, ты прекрасна, но одинока в своём сердце. Я тот, которого ты искала всегда, я тот, о котором ты молила Бога ночами, я тот, кто пришёл сделать тебя счастливой. Я тоже одинок, и я давно ищу тебя. Именно тебя. Я плыву на корабле. Ответь мне, моя родная».

Здравый ум запричитал:

– Это дешёвая мелодрама, ты вечная жертва принцев в блестящих доспехах на белых конях в яблоки, окстись!

Сердце затрепетало и запело. «Это он, мой Грэй».

Глава 8 Палачи

Вечером Мила расчёсывалась перед старинным зеркалом. Природа, а скорее мама, наградили её великолепными густыми волосами, которым всегда завидовали подружки. Гребень скользил по длинным каштановым волосам, Мила напевала песенку – детскую колыбельную, улыбаясь себе в зеркале. Она вспоминала все слова Германа и свой первый несмелый ответ ему, желала себе и ему спокойного сладкого сна, представляя его силуэт в отражении рядом с собой.

Этой же ночью ей снова приснился сон, граничащий с реальностью. С полным ощущением своего присутствия себя в теле пятидесятилетней женщины, одиноко спящей на широкой кровати. Одновременно, она ощущала себя девушкой, одетой в богато украшенное светло-зелёное платье. Её волосы уложены в сложную причёску с бриллиантами, корсет сдавливал рёбра, а руки, унизанные перстнями, едва касались клавесина. Она знала эту прекрасную мелодию наизусть, из глаз капали слёзы на клавиши. В двух шагах от неё, играл на флейте её любимый граф, в белом припудренном парике и сиреневом нарядном костюме, он тоже тихо и обречённо плакал.

Версаль. Вечер. Свечи. Розы. Они знали, что завтра по решению Революционного трибунала, их поведут на эшафот и будут казнить на площади при народе. Единственной виной была их молодость, красота и богатство. Свой последний день жизни перед казнью они решили провести вдвоём, не меняя привычек, наполняя его музыкой, нежностью и сладостью объятий. Они любили друг друга, были одним целым, и умерев в один день, поклялись никогда не расставаться и после смерти. Грустная и нежная мелодия звучала, журчала, плыла, уносила их печали и мольбы к Богу, давала надежду, пока не раздался сухой скользящий звук лезвия, вонзающийся в дерево и корзины наполнились.

Мила проснулась с громким криком, как будто выныривая из-под толщи воды, задыхаясь от невыносимой внутренней боли и холодного страха, парализующего всё тело, болело горло.

Ужасный звук топора, вонзающегося в дерево, ещё звучал в ушах, и снова перед глазами Милы ожила ещё одна картинка из её прошлого.

Когда Женьке исполнилось два года, жить в двухкомнатной квартире с родителями и сестрой стало невыносимо. У Милы с первым мужем не было средств снимать квартиру, поэтому им пришлось переехать из отчего дома в рабочее общежитие без удобств, с полуразваленной кирпичной печкой в захудалой проходной кухоньке без окон. Этот двухэтажный барак был наскоро сбит из досок и разного подручного материала для пленных немцев после окончания войны. Здесь они жили и восстанавливали разрушенную спичечную фабрику, которая находилась за деревянным забором.

Временное жильё, оставшееся на балансе, в конце XX века стало подменным фондом предприятия, где работал простым рабочим её муж Леонид. В барак селились на неопределённый срок молодые не амбициозные семьи, полукриминальные элементы и спившиеся одинокие дедушки. В подвалах бегали крупные крысы в поисках хоть какой-нибудь еды, опрокидывали редкие банки с вареньем, а в коридорах носились орды играющих в войнушку детей, таскающих дохлых грызунов за облезлые хвосты.

В тот вечер Лёня, высокий худощавый мужчина с флегматичным характером, быстро пьянеющий от одной рюмки алкоголя, подрался с соседом, выбил тому передний зуб. А сам спрятался дома, как трусливый мальчик. Мила вернулась после работы, в то время она работала учителем французского языка, и принялась готовить ужин в маленькой кухне. Как фокусник, из небольшого набора продуктов, что они могли себе позволить в момент перестройки и страшного дефицита, пыталась приготовить полноценный ужин. Лёня, укрывшись с головой в одеяло, спал или искусно притворялся. Мила не догадывалась об этом происшествии. Её голова была занята размышлениями о предстоящем собрании с родителями учеников.

В какой-то момент она услышала страшный стук чего-то металлического в дверь. Первым делом она подумала, что что-то упало в общем коридоре. Ничего не подозревающая, открыла деревянную дверь и увидела занесённый над собой топор. Сосед из пятнадцатой квартиры замахнулся и начал опускать топор над её плечом. И только её невинный и недоуменный взгляд, не понимающий происходящее, остановил трагический полёт смертельного удара. В его безумных белых от гнева глазах промелькнул страх, но рука опускалась по инерции.

Мила закрыла дверь, топор вонзился в дверное полотно и уголок металла пробил его. Только тогда она осознала, что снова некто невидимый её спас от верной смерти. Хорошо, что Женька в этот момент была в детском саду и ничего не видела. Силы покинули её, и она упала без сознания. Муж вместо полиции вызвал скорую и никаких пояснений по причине обморока не дал.

На утро Мила узнала, что у неё, кроме всего прочего, был непроизвольный выкидыш. Тем не менее, в суд на соседа она не подала, так как боялась за свою жизнь и за Женьку, опасалась угроз соседей. Они слишком мало зарабатывали, чтобы арендовать отдельное жильё, поэтому приходилось оставаться в послевоенном бараке, пропитанном негативными эмоциями до краёв.

Ей так хотелось поскорее уехать из этого ада с пьющими отцами, нещадно избивающими своих детей; от их слишком бесцеремонных и сварливых жён; от хронических рецидивистов-тюремщиков, пристающих к ней по вечерам; от наглых и любопытных тараканов; от общественного, не запирающегося изнутри, туалета, напротив футбольного поля, куда мальчишки специально колотили в дверь мячами; от зябкого зимнего холода, когда никакая печь не могла согреть и Женька постоянно кашляла; от осеннего дождя, проникающего сквозь дырявую раму, стекающего на деревянный пол.

Мила, в холодном поту, сидела на кровати, щупала себя за ноги, трогала лицо и волосы. Эмоциональный шок от пережитого был настолько силён, что она ещё частью сознания находилась в этой кухне между остывшей печкой, где уже начали отваливаться куски кирпича и оттуда выходил дым, видела синее эмалированное ведро, служившее умывальником, с такой же кружкой. Ей казалось, что она могла потрогать замочную скважину или небольшую цветную занавеску на внутреннем окне между кухней и комнатой, за которым виделся диванчик, где спала Женька. В центре единственной комнаты стояло кресло-качалка на круглом пёстром ковре, который её креативная мама связала деревянным крючком из кусков старой одежды.

И одновременно она ощупывала рукой пододеяльник у себя в спальне во Франции и видела своё испуганное отражение в зеркале, в которое она гляделась вчера перед сном. Сердце неровно стучало, то замирая, то учащённо прыгая. С маминых слов этот барак был разрушен лет пять назад. Как он мог так реально возникнуть в её памяти? Что можно было бы сделать, чтобы стереть эти картинки и болезненные воспоминания? Они жили совсем рядом, в параллельном пространстве, куда хотелось бы поскорее закрыть дверь и забыть, забыть…

Эта способность находиться одновременно в нескольких мирах появилась у неё ещё в детстве и как избавиться от этого свойства психики, она не знала. Даже про то, что она летала над телом после операции, она никому не рассказывала. Мила боялась того, что если она признается в своих экстраординарных способностях, то её отвезут в сумасшедший дом и оставят там навсегда.

Куда пропало её благодушное и гармоничное настроение? Как его восстановить? Так часто бывало, что после душевного подъёма, летания в облаках, она падала в воспоминания страха и боли. Всё это напоминало езду на американских горках, ментально-эмоциональные качели. Из какой логики выстраивались эти картинки и связанные с ними ощущения тела, их эмоциональный окрас и наполнение, мадлен Пруста, ласточки Андре Жида, возвращающие в детство?

Глава 9 Радость

Мила сделала йоговскую дыхательную практику, которая ей немного помогла, и, даже не позавтракав, открыла электронную почту. Снова письмо от Германа. Неожиданно для себя, Мила обрадовалась. Что же он ей написал?

С первых строк же она почувствовала в себе странные вибрации. Ранее она себя так никогда не ощущала. Миле казалось, что она находится внутри вертикально направленной волны, которая её обволакивает нежностью, пульсирует во всём теле, как будто многочисленные солнечные зайчики зажигаются светом в её внутреннем мире. А в груди распускается цветок невиданной красоты, крылья расправляются и поднимают её над землей.

Писал он об очень простых вещах: о том, что одинок, разведён, что читает книги по самопомощи в следствие драматического периода в его жизни, и о своей радости, потому что она ответила на его письмо. А в самом конце сообщения она прочитала слова, на которые откликнулось её сердце.

«Если сегодня на твоем лице должна появиться улыбка, это потому, что в эту самую минуту я думаю о тебе, с тех пор как я начал общаться с тобой, я просыпаюсь каждое утро с улыбкой на лице. Надеясь, что однажды ты будешь рядом со мной и в моем сердце навсегда».

О да, она почувствовала улыбку взрослого мужчины, много страдавшего в прошлом, его внимание к ней, радость от взаимного общения. Именно эти слова ждали её душа и сердце. Но одновременно, как агрессивные пчёлы, появились мысли о возможном обмане и иллюзорном самообмане, которые уже случались в её жизни, и дружно зажужжали:

Только не влюбись! Снова наделаешь глупостей! Он слишком красив, он не для тебя, скорее всего он переписывается с другими женщинами тоже. Он обманывает тебя. Вот увидишь, ему что-то нужно от тебя. Посмотри на себя, ты же не манекенщица, возраст подруги Кисы Воробьянинова, ты…

Несмотря на зрелый возраст, Мила оставалась излишне наивной и доверчивой, с детской душой. Каждый раз, принимая незнакомых людей в свой близкий круг, она наделяла их прекрасным характером, очаровывалась внешним видом и поступками, дорисовывала портрет великолепнейшими красками, наблюдая только светлые стороны. Но когда проявлялась тень, и люди проявляли свои недостатки, она понимала, что обманывалась в лучших чувствах. Тогда Мила болезненно реагировала, обижалась на них и на себя, и больше не видела позитивных качеств, которыми была так очарована в начале их отношений.

Она не обладала толстокожестью своего мужа, его то невозможно было обидеть, ни оскорбить. У неё абсолютно отсутствовала защита от негатива. Иногда её казалось, что она живёт без кожи, тонко реагируя на каждый острый звук, злой окрик или смурной взгляд. Мила разочаровывалась, плакала, и как улитка, замыкалась в себе, переваривая все сказанные слова, болезненные для её чуткой души и роковые события, рассматривая их с разных сторон, зарекаясь более никого не впускать в свою душу. Но снова, как только боль проходила, сердце открывалось свету и, как подсолнух следовало за солнцем, она улыбалась миру сквозь высохшие слёзы.

Мила пошла на море. Только там она чувствовала себя собой, наедине со стихиями, с которыми она любила вести тихие беседы. Дюны закрывали от сильного ветра, она прилегла на нагретый солнцем песок, и перебирая мелкие синие морские камушки и ракушки мидий, разговаривала с землёй. Матушка земля спокойно выслушивала Милины истории, давала ей тепло и покой. Ветер играл с распущенными волосами, солнце заигрывало лучами с тучами, обнимало её тёплыми объятиями. Море шелестело пенистыми волнами, баюкало корабли и парусники. В этом мире Мила с их помощью могла придумать, нафантазировать любой новый, чистый мир, без страхов и страданий. Время текло незаметно, растворяя границы реального и иллюзорного.

Вечером Мила вспомнила, что за день так ни разу и не поела, и даже забыла покормить своих птичек. Обиженный телевизор также молчал целый день. В отсутствие супруга, обычно структурированный день осыпался, сворачивался в ноль и замыкался. Мила ходила по пустой квартире, зацикленная на своих мыслях и переживаниях, жила в своих воображаемых мирах и придуманных диалогах. Она слушала композиции любимых гитаристов. Завтра муж выписывается из больницы, конец свободному времяпровождению и тишине.

В маленьком холодном чуланчике за кухней, где хранились съестные запасы, Мила нашла какие-то сухофрукты и яблоки. Потом она решила посмотреть в Интернете новые способы гармонизации внутренней нестабильности, кроме медитаций и мантр. Её сразу привлекло видео арт-психолога, объясняющего, как можно трансформировать практически любую проблему или задачу с помощью совершенно простых средств – бумаги и фломастеров.

На экране весьма импозантный и интеллигентный мужчина сложным слогом практикующего психолога, объяснял об управлении нейронами нашим поведением и настроением, о трансформации объектного мира в абстрактный. Милу заразил его позитивный взгляд, очевидная страстность в объяснении в принципе таких скучных понятий, и возможность достаточно быстро и элегантно решить внутренние проблемы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.