Нина Линдт
Охота на Лань. История одной одержимости

С ланью грудною,
извилисторогою,
мать потерявшею

В темном лесу,
боязливо дрожащая
девушка схожа.

Анакреонт

Часть 1
Сестра

Глава 1
За три дня до начала охоты

Высоко под купол храма возносилось пение хора. Утреннее солнце било в витражные окна. Падая на мраморный пол, лучи света превращались в разноцветные лужи, а на лицах молящихся они и вовсе устраивали презабавную игру цвета, света и теней. Джованна скользнула взглядом по рядам молящихся и при звуке колокольчика перед принесением Даров вздрогнула. Несмотря на то, что Джованне было тогда не более трех лет, ей всякий раз вспоминалось багровое пятно, растекающееся по каменному полу. Тогда, апрельским утром, в совсем другом храме она стала свидетелем покушения на именитых граждан Флоренции. То кровавое происшествие глубоко потрясло всех, а ее словно выдернуло из мягкого сна детства, в котором она тогда пребывала[1].

В такой же солнечный день, как этот, приехавший в город кардинал поднял вверх чашу, раздался торжественный хор, прихожане опустились на колени… Все, как сейчас. Только мгновение спустя на двух человек, стоявших у самого алтаря, обрушились удары ножей, и завязалась драка.

Джованна тогда вцепилась в одежду отца, инстинктивно загородившего дочь от зрелища, а потом опрометчиво взявшего ее на руки, а старшие братья были наготове, если придется защитить свою семью. Тогда-то, с высоты отцовских рук, маленькая девочка и увидела то, что надолго поразило ее детскую, такую еще хрупкую и впечатлительную душу. Кровь.

После, из-за того, что девочка отказывалась ходить в тот собор, семья перешла в более уютную маленькую церковь, в которой перед глазами ребенка не вставали воспоминания о безжизненном теле на мраморном полу, с растекающейся вокруг темной густой лужей. Кровь, пролитую в храме, замыли в тот же день, убийц повесили на главной площади, но память была неумолима.

Джованна опустила глаза на молитвенник, открытый на страничке начала богослужения. Но сильнее, чем молитва, написанная красивыми буквами, ее привлекала игра света на драгоценных камнях перстней. Тонкие белые пальцы покоились на странице раскрытой книги. Рядом ревностно молились ее тетушки – одетые в черное старушки, сжимавшие в костлявых пальцах четки. Какое разительное отличие от них представляла Джованна! Белизна ее кожи становилась ярче, если посмотреть на пятна на руках соседок. Пальцы – изящнее и длиннее, если сравнивать с узловатыми суставами старушек. Одежды богаты настолько, насколько может себе позволить благородная флорентийская девушка, пришедшая на церковную службу. Укорив себя за праздные мысли, Джованна снова сделала усилие, чтобы вслушаться в голос священника, но тщетно: задержавшись на мгновение взглядом на молитвеннике, она украдкой обернулась назад.

Позади нее молились трое юношей. Старший из них носил рыжеватую бороду, был серьезен, сосредоточен на молитве. Тот, что казался самым младшим, с отсутствующим взглядом смотрел в свой молитвенник: Джованна была уверена, что он, как и она, не видит там текста, а думает об охоте. Средний из них поймал ее взгляд и подмигнул. Девушка тут же повернулась к себе, еле сдерживая улыбку. Как она любила всех троих! Любовь переполняла ее, словно вот-вот не хватит больше места в душе, и она лопнет от этого невероятного счастья. Три ее сокровища, три брата, тройное богатство и счастье. Вот за это она благодарила Бога от души каждый день, в часы молитвы и часы досуга. Благодарила за великое счастье, что ей было даровано. Быть сестрой.

Под колокольный звон паства поднялась со скамей. Словно птица, рвущаяся на волю, Джованна устремилась к выходу. Братья, как всегда, тут же окружили ее, чтобы уберечь от толчеи. Старушки еле поспевали за молодежью, и их беспокойное копошение с четками и книгами, мелкие быстрые шажки вызывали у юношей добрую усмешку. Джованна шла так быстро, что все ее платье и легкое воздушное покрывало, укрывавшее тугие завитки уложенных на голове медных толстых кос, относило назад, и они летели вслед, пока она разрезала быстрой поступью толпу. Братья успевали по дороге мельком поприветствовать знакомых, Джованна же замедлила шаг, лишь оказавшись на улице, на воле, под синим и бескрайним небом и ярким солнцем, освещавшим площадь. Здесь подождали они тетушек и медленно пошли к дому. Нетерпение Джованны не прекратилось с выходом из храма, просто ей стало свободнее и покойнее на душе. Медлительные тетушки вызывали досаду, которую девушка едва могла скрыть. На улице она стала замечать знакомых и отвечать на приветствия, и, как всегда, путь был разделен на три части в зависимости от того, кто шагал рядом с ней – Джакомо, Лоренцо и Валентин.

Джакомо, как старший брат, вел ее первую часть пути.

– Ты сегодня снова отвлекалась, – укорил он сестру между делом.

– Если бы ты был погружен в молитву, ты бы не заметил, – парировала она.

– Ты вертелась, как грешница в костре, было странно не заметить, – усмехнулся он в рыжую бороду.

– То-то мне казалось, что было душно, – засмеялась Джованна.

– Знаешь же, что мне за вас всех отвечать, – вздохнул Джакомо.

Джованна смолчала. Он действительно обычно отвечал за все проказы младших, оттого и сделался раньше времени рассудительным и серьезным.

Лоренцо перехватил ее, как всегда, у поворота возле Виллы Деи Санти.

– Как красива ты была в свете витражей сегодня, когда повернулась к нам! Уверен, епископ заметил отсутствие интереса к молитве: весь скукожился, как высушенная возле огня кожа.

– Я считала минуты до конца службы. Сегодня повторим? Уверена, что обгоню тебя, как и вчера.

– Я лишь уступил тебе, – увильнул Лоренцо.

Валентин втиснулся между ними, разъединив их руки, и средний брат со смехом уступил младшему.

– Итак, сестрица, выбирай, Стрела или Резвый?

– Стрела.

– Бери Резвого, сестрица, Стрела после вчерашнего прихрамывала.

– Ты сегодня со мной в паре?

– Как всегда.

Они перекидывались короткими, отрывочными фразами, но могли бы и молчать, как шутили братья, ведь между Джованной и Валентином с детства возникла крепкая связь, такая, что развести их не представлялось возможным: казалось, для этого придется разрезать между ними воздух, который тут же закровоточит и наполнится болью.

Эти двое не мыслили ни одной проказы один без другого, ни одного приключения друг без друга. Такой тесной была их дружба, что вне семьи Альба она казалась странной. Между ними был всего год разницы. Брат и сестра потянулись друг к другу сразу, как только родилась Джованна. Более непохожих младенцев было сложно представить: молочно-белая девочка с рыжими прядками волос на макушке и годовалый карапуз, загорелый, с темными глазами и черными кудрями, который вечно просился к ней в колыбель. Один без другого они устаивали истерики и плач, умолкая только когда уставшая кормилица вновь соединяла их. Когда Джованна пошла, Валентин водил ее повсюду, ужасно гордый и счастливый. Их дружный смех раздавался по всему дому, и, глядя на неуклюже качающуюся Джованну и Валентина, пытающегося ее оградить от острых углов, взрослые невольно вздыхали, желая и себе в жизни такой поддержки.

Джованна повторяла все проказы Валентина, училась вместе с ним, а он точил оружие или зубрил латынь у ее ног, пока она, высунув язык от усердия, пыталась учиться вышиванию. Они вдвоем пропадали на конюшне, вдвоем освоили верховую езду, вдвоем учились владению оружием. Разделить их было невозможно, как ни пытались. В конце концов все просто приняли их отношения как должное, ведь, как сказал отец-исповедник семьи Альба, «нет такой силы, чтобы могла разделить две души, если их соединили на небесах». В ответ на жалобы отца отец-исповедник говорил: «Пути Господа неисповедимы. И нам неизвестно, почему Он наделил их такой тесной любовью. Но такие чувства, если они чисты и невинны, не нам ломать».

Комнаты их находились рядом, и они до глубокой ночи могли перестукиваться одним им известным кодом. В итоге даже кровати пришлось сдвинуть к одной стене, потому что Джованна простывала, пока стояла босая ночью во время переговоров. И те, кто входил к ним, видели, как Валентин и Джованна спят, прижав ладонь к стене, словно ощущали друг друга через преграду.

Отец-исповедник нашел описания тесной дружбы между близнецами, пытался убедить отца детей, что в них заключены души близнецов, рожденных с разницей в год. И это в итоге успокоило синьора Альбу, который волновался, что взросление может свести детей с невинного пути. Отец-исповедник много времени проводил с Джованной и Валентином, объясняя им, что вскоре они станут взрослыми, и каждому нужно будет обзавестись семьей, и пути их будут разными. Дети кивали, но при этом держались за руки, словно защищая свой союз от слов священника. Они все понимали, но пока было возможно быть вместе и не выбирать, они хотели просто быть друг с другом. Братья их любили, они приняли с самого начала этот союз, не чувствуя ревности, потому что, когда они были вчетвером, никто не чувствовал себя за пределами семьи. Напротив, семьей были они четверо.

Они шли по Флоренции, и прохожие оборачивались вслед: все четверо были статными, красивыми. Старший брат и сестра были рыжими с зелеными глазами, а средний и младший братья – темноволосыми и кареглазыми. Мать Джованны умерла от родильной горячки вскоре после рождения девочки. И Джованна, похожая на мать, стала для мальчиков одновременно и сестрой, и воспоминанием о матери. Для отца она была так дорога, что он не торопился обручать ее, как было принято, малышкой. Он ждал…

Отец ждал у окна кабинета, глядя на приближение своих детей. Яркие, солнечные, смеющиеся, счастливые… Словно пение птиц, доносились до него их возбужденные голоса. Франческа, будь она жива, стояла бы сейчас рядом с ним: рыжие косы ниже пояса, ямочки на щеках от улыбки, блеск в зеленых глазах. И как бы хотелось прижаться к ложбинке между ее шеей и плечом, вдохнуть ее запах, скользнуть ладонью по талии и бедру, изгибу, словно созданному для его ладони, будто их подлаживали друг под друга до их встречи, задолго до того, как она улыбнется ему в первый раз, задорно и кокетливо, и в последний, собрав все силы, пытаясь подбодрить.

– Так что вы думаете об этой кандидатуре, синьор Альба? Семья Торнабуони весьма богатая, влиятельная в Генуе: корабли, склады, прочные торговые связи с другими странами. Целый флот, по правде сказать. Нам пора налаживать продажу тканей за пределы Республики, свой флот в этом предприятии очень пригодился бы. И Рауль Торнабуони – молодой человек весьма многообещающий. Он уже зарекомендовал себя как опытный моряк и купец. Со своей стороны семья Торнабуони будет счастлива укрепить отношения с Флоренцией и торговлей льном и шерстью.

– Я подумаю, – синьор Альба улыбнулся, глядя, как Джованна искренне смеется шутке Валентина, с задором запрокинув голову. – Кандидатура действительно прекрасная. Благодарю тебя, Марчелло.

Черноволосый Марчелло, маленький и толстый, вперевалочку приблизился к окну. Вздохнул:

– Как же она похожа на матушку!

– Да…

– Поверьте мне, синьор Альба, я старался найти не только выгодного партнера нашему предприятию, но и хорошего мужа Джованне.

Синьор Альба усмехнулся и пригладил седую аккуратную бородку, острым клинышком торчащую вперед:

– Я знаю, Марчелло. Знаю.

Он положил руку на плечо своего доверенного секретаря и друга.

– Просто расстаться с ней очень больно.

Марчелло понимающе кивнул и вышел, синьор Альба глубоко задумался. Голоса детей уже не доносились до него: они наверняка перешли на задний двор, в сад, где можно было вволю смеяться и играть, не отвлекая отца. Он знал, что через некоторое время с виноватым видом проскользнет в кабинет и сядет за свой стол Джакомо: ему не хотелось уходить раньше остальных из сада, но долг наследника – работа, и потому он приходил, чтобы помочь отцу. Но с некоторых пор отец стал привлекать к делу и остальных братьев: Джакомо был слишком строгим к себе и другим, слишком погруженным в вопросы веры и долга. А торговля и производство нуждались и в легком, элегантном влиянии Лоренцо, и в открытом новому, внимательном уме Валентина. И отцу предстояло поговорить с братьями о союзе с Генуей и семьей Торнабуони. А значит, и о союзе Джованны, и он не знал, как они отнесутся к этой сделке. Вспыльчивая Джованна тоже должна все узнать, но сначала сделку должны обдумать братья.

В саду было и в самом деле шумно. Играли в любимую забаву Лоренцо: противники становились в пары и старались наступить на ногу друг другу, при этом назад отступать нельзя. Получалось, что постепенно они сближались и кружились, почти касаясь друг друга. Тот, кому удавалось наступить на ногу соперника, имел право залепить пощечину, если соперник не успевал защититься от пощечины рукой. Игра развивала быстроту реакции и ловкость, которые необходимы при тесном сражении с кинжалами.

Слуги принесли им воды, ягодный освежающий напиток, сыра и хлеба. Ели стоя, раскрасневшись после игры, переглядываясь. Джованна с улыбкой смотрела на озаренных солнцем братьев, которые еще норовили наступить друг другу на ногу и надавать тумаков. Валентин вскинул голову и встретился с ней взглядом. Сердце сжалось от огромной и непомерной любви к нему. Брат улыбнулся ей, словно почувствовав то же самое, что и она. Лоренцо подхватил брошенную с вечера в кресле лютню и начал наигрывать мелодию. Валентин с вызовом поднял подбородок и протянул Джованне руку. Девушка радостно вдохнула сладкий запах роз из сада и, обретя тут же, как по волшебству, мягкость и статность, из разбойницы превратилась в даму. Она так плавно двинулась к Валентину, что Джакомо задержал дыхание: лютня Лоренцо и движения сестры словно стали единой волной, порывом ветерка, порхающего по верхушкам деревьев. Валентин не обладал этой легкостью, но мог предугадывать движения Джованны, от того танец становился непрерывным и красивым.

Глядя на сестру, Джакомо всегда испытывал чувство страха перед ее странной красотой, словно не до конца верил, что она явилась на свет из того же чрева, что и он. Когда белая рука сестры доверчивой голубкой ложилась в его по-мужски грубую ладонь, он чувствовал себя крестьянином, идущим рядом с королевой. В зеркалах они отражались похожими: белокожие, рыжие, но даже видя ее лицо рядом со своим, он ощущал ее иной. Возможно, дело было в том, что она была девочкой, и он не всегда понимал ее. Джованна иногда совершала поступки и говорила вещи, которые ему были чужды. Валентин сестру понимал, но с братом Джакомо не испытывал этого томительного волнения, словно ожидания раската грома, после яркой вспышки в небе. Такой была для него Джованна: яркой, пронзительной, порой даже опасной.

Однажды в пять лет она нашла выпавшего из гнезда птенца. Тот уже еле дышал, когда девочка принесла его братьям. Она была уверена: они спасут его. Братья отбросили деревянные мечи, которыми дрались, кинулись к сестре. Джованна торопливо шла к ним через высокую траву, держа перед собой ладони, сложенные чашей. В волосах запутались ветки и листья: она в то время испытывала тягу к лазанью по деревьям. Девочка звала их на помощь, братья подбежали к ней, окружили. На ладошках она держала маленького черного птенца с желтыми уголками на клюве, с кожей, проглядывающей сквозь редкий пух. Малыш едва дышал, его круглые черные глаза смотрели уже без страха, с отрешенным отчаянием.

– Он лежал на земле, – Джованна торопилась переложить птенчика в руку Джакомо, словно это могло защитить его от смерти.

– Ему ничем не помочь, – покачал головой старший брат, так и не протянув ладонь.

– Сестрица, нам его не спасти, – Лоренцо мягко положил руку ей на плечо. – Он слишком маленький.

Слезы текли у девочки по щекам, она не желала им верить, но глаза птенчика подернулись сизой пленкой, веки смежились, и он застыл, нелепо откинув голову и обмякнув. Смерть впервые прошла близко от Джованны. Не веря своим глазам, она ждала, что он пошевелится, проснется, но Лоренцо накрыл ее ладошки своей рукой и мягко забрал птаху. Валентин крепко обнял сестру, и она заплакала у него на груди.

Странная мысль вдруг закралась в ее головку. Никогда ранее она не представляла себе маму мертвой, мама жила в ее фантазии по рассказам старших братьев, жила на небе, как говорил священник. Но, став свидетелем прихода смерти, вдруг поняла: что-то похожее, страшное и неотвратимое, произошло с мамой, и тело мертвого птенчика стало отражением и той смерти тоже. И впервые Джованна испытала ужас перед тем, как легко из живых существ люди и животные становятся лишь бездушными телами, нелепыми в своей окаменелой неподвижности.

– Я не хочу умирать! – топнула она вдруг ногой, оттолкнув Валентина. – Не хочу! И не хочу, чтобы умер ты! И ты! И ты! – она показала на каждого из братьев, дрожа от гнева. – Мерзкая смерть. Грязная, мерзкая смерть!

Она бросилась было бежать, но Лоренцо успел схватить ее за рукав.

– Не смей убегать, Джованна. Этот птенец умер у тебя на руках, так будь достойна его доверия, надо похоронить его. Убежишь, значит струсила, не перекладывай на нас ответственность. Сейчас попросим лопату, и ты сама его предашь земле, тогда он будет тебе благодарен.

Они похоронили птицу в саду под яблоней, внезапно вспомнил Джакомо. Лоренцо даже прочел шутливую речь про короткую жизнь птенца, заставив Джованну улыбнуться.

И вот теперь эта угловатая и смешная девочка, напоминавшая сама желторотого неоперившегося птенца, вдруг обрела плавность, словно распушилась перед первым полетом молодая птаха. Она по-прежнему жалела животных, любила возиться с ними и лечить, плакала, когда они умирали, пряча лицо на груди Валентина. В нем она находила утешение любому своему горю, каким бы малым или великим оно не было. Стоило ей уткнуться носом в его грудь, крепко схватить за рукав, стоило ему прижать ее к себе, и плечи расслаблялись, словно он снимал с нее груз боли. Джакомо немного завидовал этой способности Валентина. У кого, как не у самого старшего брата, искать утешения и защиты? Но в то же время он понимал, что начнет уговаривать и учить ее испуганно, робко, словно обороняясь от ее проникновенного и отчаянного взгляда, в отличие от Валентина, который прежде всего давал ей любовь, а потом советы.

– Отец, но еще слишком рано, – Валентин старался держаться, но сжатые кулаки выдавали его с головой.

– Джованне шестнадцатый год. Союз с семьей Торнабуони выгоден для нас.

Джакомо просто молчал, не в силах высказаться.

– Джованна знает? – Лоренцо, как всегда, нащупал слабину в деле.

– Пока нет. Я хотел обсудить это с вами, – отец обвел взглядом троих братьев.

– Она не согласится! – пламенно вскинулся Валентин.

– Именно поэтому я поручаю тебе уговорить ее, – синьор Альба строго взглянул на сына. – Разве не понимаете вы, что Джованна слишком красива? И это опасно. Она пока еще дитя, ребенок, но в любой момент ее могут соблазнить. Я что, единственный, кто заметил, как смотрел на нее Лоренцо Медичи? единственный, кто видит, как по нашей улице туда-сюда прогуливаются щеголи? Представьте, что начнется после праздника! Ее необходимо обручить.

– Но мы не знаем этого Рауля, – осторожно заметил Лоренцо. – Возможно, он один из них.

– Марчелло говорит, что он красив собой, молод, силен, умен и богат. И нет о нем славы, как о тебе, Лоренцо.

Лоренцо ухмыльнулся. Красивый, дерзкий, с чувством юмора, он неизбежно имел успех у женщин. И славой бабника грозился затмить Медичи.

– Мы все знаем, что Джованна будет против. Но такова жизнь. Мне не хочется отпускать ее, но здесь, во Флоренции, я не нашел ей надежного мужа. Валентин, ты должен поговорить с сестрой.

Джакомо почувствовал облегчение, что не ему уговаривать Джованну. И пожалел Валентина.

– Нет! – Джованна стояла перед отцом скрестив руки. Впервые она проявляла непослушание и надеялась, что он уступит.

– Дочка, такова жизнь. Рано или поздно ты должна вступить в союз, стать матерью. Я старался найти для тебя хорошего мужа.

Слезы катились по щекам, сердце в груди билось так часто, что было больно.

– Что я сделала? За что ты так со мной? Отец, прошу, не отсылай меня! – она упала на колени перед ним.

Ее косы разметались по полу. Валентин стоял рядом, с трудом переживая ее боль и страх. Он был способен взять часть ее страданий на себя, а потому пытался забрать как можно больше, но его бедная сестра была в полном отчаянии.

– Джованна, я доволен тобой, люблю тебя, поэтому и выбирал подходящего мужа не только по достатку, знатности, но и по характеру, – продолжал отец. – Ты должна понять, что любая благородная флорентийка с достоинством принимает свою судьбу. Я не выдаю тебя завтра и не выгоняю из дома через неделю. Все это займет время. Но я принял решение. И тебе необходимо с ним смириться.

Отец вышел, и только тогда Валентин бросился к сестре. Обнял ее, прижал к себе.

– Джованна, не плачь, мы что-нибудь придумаем.

– Что придумаем, Валентин? Тебя тоже женят, и мы будем разлучены навсегда. Я потеряю тебя!

– Ты никогда не потеряешь меня, – он целовал ее волосы, горячие от переживаний. – Послушай, я обещаю тебе, что мы будем жить рядом. Наши балконы будут смотреть друг на друга. Наши дети бегать друг к другу. Мы будем по-прежнему близки, сестренка. Только представь себе… и это сбудется!

Ее рыдания затихали. Она погрузилась вслед за ним в мечту.

– Рано утром ты выйдешь на балкон своего дома. Позади осталась ночь с прозрачными занавесями, взлетающими при легком ветре, с объятиями любимого. Твои босые ноги чувствуют прохладу плитки, устилающей балкон. Ты смотришь на дом напротив. И в слабом утреннем свете на балкон дома напротив выйду я. Я помашу тебе, и мы будем знать, что мы навсегда вместе. И ничто-ничто не разлучит нас.

– Это правда? Ты обещаешь?

– Обещаю, – горячо подтвердил он. – И даже больше тебе скажу: через несколько дней я поеду в Геную и познакомлюсь с Раулем Торнабуони. Я выпрошу у отца позволения узнать его поближе и клянусь, если он окажется недостойным тебя, мы разорвем помолвку. Даже если придется бежать из Флоренции. Я не отдам тебя проходимцу, клянусь.

– А мне можно с тобой? – доверчиво спросила она, всхлипывая, но уже не плача.

– Тебе придется остаться здесь, но я вернусь очень скоро, и тогда мы оба будем знать, что за человек твой будущий супруг.

Джованну передернуло.

– И когда ты думаешь поехать?

– Сразу после бала у Медичи. Забыла? Я обещал тебе три танца.

Она улыбнулась, и он поцеловал ее в лоб.

– Ты же знаешь, ради тебя я готов на все, Джованна.

Она крепко сжала его руку. Ради него и она была готова на все.

– Выше неба, – так отвечала девочка, когда ее спрашивали, как любит она брата, и все знали, что Валентин был для нее важнее всех. Но странно, это воспринималось нормальным, ведь и он любил ее так. У братьев не было ревности к ним, они любили своих младших брата и сестру, как единое существо. Джованна-Валентин, так иногда они обращались сразу к ним обоим, ведь чего хотел один, с тем другой был согласен. И ходили они по дому и по улице обнявшись, соприкасаясь плечами, руки на талии друг друга.

Символ семьи Альба – белый олень с золотыми рогами на рассеченном красно-белом щите. В честь этого герба Джованну звали ланью Альба или белой ланью, что весьма шло ей. И три брата-оленя. Когда они проезжали верхом по городу, казалось, что едут высокопоставленные особы – так все смотрели на них. Девушка улыбалась, а трое мужчин вокруг нее гордо оглядывали толпу. Лоренцо обычно носил плащ закрепленным на одном плече, а на легкомысленно сдвинутом набок берете у него красовалось перо: то белое, воздушное, колышущееся при каждом движении, то острое, прямое, жесткое, что торчало, словно стрела. Старший брат одевался просто, но элегантно, избегал ярких цветов. Валентин старался подобрать одежду в пару к платью сестры.

– Вот едет лань с оленями, – шептали в толпе. – Красота и богатство.

Альба не были сказочно богаты, но достаточно состоятельны для того, чтобы с ними считались. Издавна эта семья была противником Медичи, их предки были изгнаны из Флоренции, проиграв в борьбе за власть. Но Джованна принадлежала иной ветви семьи, синьор Альба был таким честным, благородным и сильным человеком, что Медичи даже покровительствовали ему в некоторых делах. Дети Альба, особенно трое младших, были настолько красивы, что Медичи не раз обращались к семье с просьбой позволить сыновьям и дочери позировать для их художников и скульпторов.

Джованну сравнивали с Симонеттой Веспуччи, красавицей, что умерла в двадцать три года, но слава о ее красоте все еще звенела во Флоренции. Ее сердца добивались многие в семидесятые годы, даже Лоренцо Медичи, а ее образ вдохновил одного из художников Флоренции, Сандро Боттичелли, на создание прекрасных картин и штандарта Медичи для королевского турнира, королевой которого была провозглашена Симонетта. Она была блондинкой, а цвет волос Джованны не считался красивым, но весь ее образ и совершенно не свойственные рыжим темные ресницы меняли дело. И лица братьев стали лицами богов и античных героев, а лицо Джованны служило вдохновением для художников, что писали богинь и мадонн. Прекрасная Дама Флоренции Симонетта продолжала появляться на полотнах, но ее облик постепенно менялся, приобретая черты Джованны.

Отцу Джованны такое сравнение не нравилось. Симонетта Веспуччи была замужем, но вся Флоренция знала, что она – возлюбленная Джулиано Медичи, брата Лоренцо. Эти двое умудрились даже умереть в один день с разницей в два года. Не такой славы хотел синьор Альба для своей дочери. Слава богу, девушка совсем не проявляла интереса к балам и развлечениям, пока ей позволяли охотиться и развлекаться с братьями. Не раз отец задавал себе вопрос, не может ли случиться между его детьми кровосмесительной ядовитой связи, но, всякий раз глядя на искренность своих младших отпрысков, он успокаивался: было что-то чистое в них, сияющее и слепящее своей невинностью, отгоняющее дурные мысли. Так же говорил их отец-исповедник:

– Мы думаем дурно, потому что грешны, а они так невинны, будто души их все еще обитают в райском саду. Я смотрю на них и вижу, что такое святая любовь. Они даже чувствуют боль друг друга – как тут не поверить в небесную цель для этих двоих?

Исповедник имел в виду несколько случаев, когда Валентин получал травмы: однажды юноша упал с коня, преследуя оленя. Джованна в этот момент оставалась дома: девушка весело разговаривала с отцом, но вдруг сильно побледнела, задохнулась и застонала от боли.

Отец кинулся к ней, но она, уже вновь полная сил, с воплем «Валентин!», бросилась вон. Ее пытались удержать силой, но в ней словно проснулась невероятная мощь и ярость. Увернувшись от отца и слуг, она выскочила на двор, села на коня, которого конюх вел в ту минуту к конюшне, выдернула у него поводья и помчалась в лес. За ней последовали слуги. Через несколько часов привезли Валентина: упав с седла, он сильно ударился о землю спиной, дыхание перехватило, юноша не сразу понял, что травмировал лодыжку. Только когда братья подняли его, оказалось, что он не может ступать.

Джованна ехала рядом и держала брата за руку. Отец долго со страхом смотрел на свою дочь: ее глаза стали зелено-желтыми, удивительно прозрачными от волнения, и она была так невероятно и страшно хороша, что впервые родительское сердце почуяло, что ее судьба не будет доброй. Не может быть женщина так прекрасна и счастлива. Слишком сильно ее притяжение, слишком опасно очарование.

Глава 2
За два дня до начала охоты

– Джакомо! Лоренцо! Джованна-Валентин! Марко приехал!

Джакомо поднялся из-за стола, за которым писал письмо покупателям, Лоренцо торопливо бросил своему соколу кусочек мяса, запер клетку и быстрым шагом вышел во двор. Марко был его другом, так что встречать его он вышел вперед всех, обнял своего товарища сразу после того, как тот поприветствовал их отца.

Отстранив его от себя, Лоренцо окинул взглядом Марко: они не виделись полгода, за это время друг наконец сбрил куцую бородку, которую отпустил одно время, желая быть похожим на Лоренцо. Теперь его лицо было гладким, карие, немного печальные глаза смотрели с присущей Марко мудростью и спокойствием. Он не был красив: увы, слишком тонкий, костлявый, чуть искривленный нос портил его внешность, круглые глаза с опущенными вниз веками придавали ему вид филина, да и весь он был угловатым от худобы – так и не приобрел мужскую статную фигуру. Но он был ловок, умен, в кругу друзей общителен, и все со временем забывали про его внешность. Марко недавно закончил обучение в Падуе на доктора благодаря помощи синьора Альба, который относился к нему, как к еще одному сыну. Он потихоньку практиковал как ассистент, но уже искал себе место врача. С этим он и приехал навестить друзей: синьор Альба обещал представить его на предстоящем празднике у Медичи влиятельным особам города.

Лоренцо один заметил, как занервничал Марко, когда из сада выплыли, обнявшись, Джованна-Валентин. Это было мимолетно: он втянул воздух, словно задохнулся, а потом часто задышал, рука непроизвольно дернулась, словно желала расстегнуть ворот камзола. Но почти тут же Марко поклонился Джованне, поприветствовал Валентина и переключился на разговор с Лоренцо, словно прося у него помощи. И тот повел гостя смотреть своих соколов, чтобы дать другу время прийти в себя.

Только Лоренцо знал про истинные чувства Марко к Джованне. Друг никогда не признавался ему открыто, но Лоренцо в этих делах был таким опытным, что мог распознать симпатию женщины по мелким, незаметным для других признакам, что и способствовало его успеху у слабого пола. А желания мужчин, тем более знакомых, для него тоже были на виду. Касание навершия меча – и он понимал, что слишком долго флиртует с дамой: ее спутнику это не нравится, еще раньше, чем сам кавалер начинал осознавать, что его крайне раздражает этот красавчик, что уже пять минут отвлекает его спутницу.

Марко давно уже замирал соляным столбом при виде Джованны. Поначалу Лоренцо списывал это на то, что девочка была словно яркое пламя, которое постоянно двигалось, прыгало, металось, вспыхивало в ее волосах, когда она пробегала мимо. Красота не может не привлекать и не отвлекать. Но Марко забывал, о чем говорил, стоило Джованне появиться, когда они разгуливали по саду, ведя споры на важные, как им тогда казалось, философские темы.

И Лоренцо понял. Марко испытывает к ней нечто для себя пугающее: смесь страха и притяжения.

В последний раз он был у них год назад. И это было мукой для Марко. Потом он находил предлоги, чтобы выманить Лоренцо к себе в Падую, избегая встреч с Джованной. И вот теперь выхода не было: он приехал, чтобы найти работу. А Джованна за этот год расцвела, из девочки превратилась в девушку, художники просили ее на роль богинь, мужчины готовы были сторожить ее выезд часами, а Лоренцо Медичи уже распорядился о том, чтобы на балу она танцевала с ним первой.

Пока они обходили соколиные клетки, Лоренцо болтал без умолку о своих птицах, жалея Марко.

– Джованну обручат с одним из семьи Торнабуони, – сказал он как бы между делом.

Марко кивнул.

– Хороший выбор. Они ведь во Флоренции одни из самых богатых.

– Да, но этот живет не здесь, его семья из Генуи, скорее всего, Джованна будет жить там.

– Для флорентийца это все равно, что изгнание, – заметил Марко.

Лоренцо не ответил.

После завтрака уехали за город на лошадях, дрались на мечах, купались в реке. Марко наслаждался каждой минутой общения с братьями Альба и украдкой любовался их сестрой.

Солнечный свет, пробивавшийся через листву, ласково скользил по веткам; верхушки деревьев качались от ветра. Эти вспышки золота на траве и опавших листьях загорались красным, когда касались волос бегущей Джованны. Лучи солнца ласкали белое лицо, освещали ее улыбку. Казалось, ее смех тоже часть леса, словно звон золотых витражей, падавших то и дело на зелень. Они бежали через лес. Рыжая девушка с растрепавшимися косами была впереди; ее мужской костюм обманывал лишь на мгновение. Она неслась через кустарники, перепрыгивая через камни и сухие ветки. В последний момент неожиданно выпорхнули из-под ног птицы, и Джованна засмеялась. Этот смех, казалось, принадлежал нимфе, что заманивала разгоряченных от осеннего солнца и упражнений юношей все дальше. Нимфа остановилась на откосе берега ровно на столько, сколько нужно было, чтобы снять обувь, а потом сиганула в воду. Марко притормозил, не зная, как поступить, а ее братья уже по очереди прыгали к ней, крича и смеясь. Он вошел в воду медленно, пока те шумно плескались, устраивая шуточные баталии. Он по-доброму завидовал им: любви, светящейся в их глазах, доверию друг к другу, которое пронизывало каждое их движение.

Джованна поднимала брызги, зачерпывая руками воду, казалось, у нее на мгновение вырастают хрустальные, тонкие и блестящие крылья. Валентин нырнул под воду и, схватив ее за ноги, приподнял над водой. Она взвизгнула, выскользнула рыбкой из его рук и нырнула обратно в воду с головой. Валентин растерялся, и этого мгновения было достаточно, чтобы она под водой лишила его опоры. Он упал в воду под хохот братьев.

Лицо Джованны с каплями воды, ползущими по лицу, падающими с черных ресниц… Она смеялась, улыбалась, источала солнце каждым движением.

Марко смотрел на своих друзей с любовью и легкой завистью: у него не было сестры и не было братьев. Его семья не была средоточием тепла и любви. И несмотря на то, что его всегда принимали радушно, он все равно не чувствовал себя полностью принадлежавшим к этому очагу. Он был лишь сторонним наблюдателем. Тем, кому доверяли настолько, чтобы без стеснения и без светских манер показывать настоящее. Он был счастлив и этим.

Но когда Джованна обвивала руками голову Валентина и запускала белые пальцы в его черные волосы, тоска сжимала сердце Марко: ему хотелось оказаться на месте ее брата. Чтобы Джованна посмотрела на него с нежностью, улыбнулась хитро и нежно, как только она умела.

Возможно, именно потому, что он знал Джованну и Валентина еще когда они были маленькими, его и допустили к ним, когда они выросли. У маленькой Джованны был период, когда она, завидев Марко, начинала стесняться и скромничать. Словно красивое пестрое животное, которое, завидев опасность, сворачивается клубком, оставляя снаружи лишь жесткий панцирь. Но вскоре она привыкла к нему. А теперь и вовсе, как ему казалось, принимала за почти брата. У Джованны была манера смотреть в глаза мужчинам прямо и открыто, чего она старалась не делать вне дома, опуская взгляд, как того требовали нормы поведения. Но среди братьев она смотрела и улыбалась без стеснения, смеялась громко и заливисто шуткам Лоренцо.

Иногда Марко замирал и превращался в истукана, изнутри его обжигала смесь восхищения, преклонения, нежности, любви и желания. Среди братьев, казалось, только Лоренцо и догадывается о том, что он чувствует. Его друг подмигивал ему, хлопал по плечу, отвлекал, чтобы истукан оторвал свой взгляд от ярких всполохов движений Джованны.

Джованна соскочила с лошади, передала поводья конюху, погладила животное по потной шее, а потом кое-как заправила за уши выбившиеся из косы волосы. Братья уже скрылись в доме, а она все мешкала, нежась на солнце. Но потом все-таки нырнула в прохладу дома. Она тут же побежала наверх, чтобы переодеться, но громкий голос из кабинета отца отвлек ее по пути в комнату.

– …ведет себя вызывающе, носит мужскую одежду…

Сердце подскочило к горлу. Она узнала этот голос: епископ Гиберти каждый день служил мессу в их церкви. Она подкралась ближе.

– …чрезмерная гордыня, самодовольство. Позволяет себе рассуждать и спорить…

– У нее трое братьев, это нормально, – голос отца был спокойным.

– Мне говорили, что она дерется с ними на мечах и прочем оружии!

– Если девочка прекрасно говорит на латинском, греческом, французском, читает на память Гомера, проявляет способности в вышивании, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы она овладела военным искусством. Она тянется к братьям.

– Вы знаете, чем это чревато! В городе ходят слухи…

– Меня не волнуют слухи, епископ, и не советую вам повторять все глупости, что говорят о Джованне в моем присутствии. Я ее знаю, как никто. И не волнуйтесь, в ближайшее время я объявлю о помолвке Джованны, и она очень скоро станет замужней матроной, как вы того хотите. А пока она будет жить так, как жила, я не вижу ничего вопиюще неприличного в ее поведении.

Джованна мельком оглядела свою полусухую, измазанную тиной рубаху и скорее метнулась в спальню. Не хватало еще, чтобы епископ увидел ее в таком виде. Она поскорее разделась, сполоснулась, расчесала волосы, и в этот момент вошла служанка. Она помогла Джованне переодеться в платье и причесала ее.

Сердце все еще быстро билось в груди, отчасти от возмущения, отчасти от чувства радости за то, как отец заступился за нее. Но вот мысль о замужестве совсем не радовала. Джованна покусала губы, чтобы не заплакать. А потом сильно-сильно зажмурилась и пожелала, чтобы замужества не было. Чтобы не пришлось покидать любимую Флоренцию и братьев. Но, глядя на себя в зеркало, Джованна понимала и другое: в глубине души она уже задумывалась о том, какие невесты будут у братьев, какой жених появится у нее. Только никак не ожидала, что станет первой из семьи Альба, кому придется покинуть отчий дом.

Она смутно понимала, что привлекательна, но не ощущала власти своей красоты над мужчинами, до сих пор не слишком задумывалась над тем, какое впечатление производит на окружающих. Ее волновала только семья. Сегодня она вдруг заметила, как странно на нее смотрел Марко.

В детстве Марко пугал Джованну своей внешностью: он не был красив, а тогда и вовсе казался уродливым. Но потом она привыкла к нему, стала замечать, что у него приятный голос, стала прислушиваться к тому, что он говорит, и он показался ей интересным. Теперь же, после долгой разлуки, она снова увидела его внешность, то, что отталкивало и немного пугало, пыталась нащупать связь с ним, протянувшуюся из детства, и не могла.

Потом Джованна вспомнила, как позировала художнику совсем недавно. Он посадил ее у окна вполоборота. И долго смотрел, словно вбирал в себя целиком ее образ: еще детские щеки, полуоткрытые полные губы, плавный изгиб подбородка, взлет бровей, дрожание загнутых ресниц и колдовскую зелень глаз. Он положил ей на плечо чуть растрепанную медную косу.

Смотрел и шептал, словно сам себе: «О Боже, о Боже».

А Джованна смотрела в окно на залитую солнцем шумную площадь и думала о том, что могла бы сейчас мчаться вместе с Валентином по полям наперегонки с ветром.

Джованна тренировалась вместе с братьями. Так случилось, что, став хвостиком Валентина, она часами наблюдала за тренировками мальчиков. А потом как-то в шутку Лоренцо дал ей меч и поставил против младшего брата. Она, конечно, проиграла ту битву. Но ни учитель, тренировавший мальчиков, ни братья не представляли, что она, не державшая в руке оружие ни разу, выстоит так долго против соперника. Им всегда не хватало четвертого для выполнения упражнений, и постепенно Джованна стала помогать им, а потом и тренироваться. Отец не возражал. Он часто приходил поначалу, встревоженный тем, что дочь, по жалобам нянечки, забросила шитье.

Но, увидев ее на тренировке, счастливую, смеющуюся, румяную и к тому же неплохо фехтующую, он успокоился.

– Мы не знаем, что за судьба уготована нашим детям и в какие времена они будут жить. Если моя дочь будет знать, как защитить себя, что в этом плохого? – сказал он отцу-исповеднику.

Тот смотрел за детьми и довольно кивал.

Совсем скоро братья перестали смеяться и подтрунивать над Джованной. Она двигалась быстро, легко, порой глаз не успевал уловить опасность, а она уже обрушивала удар на противника.

Лоренцо гордился сестрой. Валентин принимал это как должное. А Джакомо сомневался в глубине души: пристало ли его сестре этим заниматься?

Но Джованна сама выбирала занятия. И пусть вечерами она читала книги и вышивала, учила латынь, пока братья вникали в тонкости торговли льна и шерсти, она была с ними и слышала их разговоры. И остальное время они были вместе. Охота ли, выезд или тренировка – девочка старалась быть им равной.

Лоренцо обожал подхватывать ее на тренировках, опрокидывать наземь. Легкая, как пылинка, и злющая, как сторожевой пес. В тяжелых платьях ее так не подхватишь, на землю не уложишь. Подножки Лоренцо ставил знатно. Чуть Джованна во время борьбы на мечах подпускала его слишком близко, как он бросал меч и вступал с ней врукопашную. Подсекал, опрокидывал, пока девочка, вереща от возмущения, пыталась ударить его мечом.

– Когда вы с противником слишком близко друг к другу, бросай меч, он тебе не поможет. Старайся опрокинуть противника на землю.

– Да как?! – возмущалась Джованна. – Вы все огромные, как медведи.

– У нас тоже есть точка опоры, Джованна.

И Лоренцо учил ее, раз за разом укладывая на землю. Вся в синяках и пыли, она поднималась и яростно бросалась на него снова и снова. Это упорство Лоренцо в ней уважал. Она могла плакать от обиды, но рвалась в бой, злилась, но не сдавалась, а продолжала пробовать.

Глава 3
Начало

Нежный батист, расшитый золотом, скользил по коже, лаская ее прохладой. Рубашка с широкими рукавами была такой нарядной, что Джованне казалось, будто уже в ней одной можно смело идти на бал. Поверх рубашки шла гамурра с широкими вставками-клиньями. Платье из очень легкой шерсти было ослепительно белым: дорогое удовольствие, дороже крашенных тканей, ведь отбелить такое количество материала – процесс долгий и затратный. Служанка даже руки мыла перед тем, как начать примерку платья, чтобы ничем не замарать чистоты новой гамурры. А вот рукава были зелеными, расшитыми золотом, так же, как и гиорнея – накидка с разрезами по бокам, по сути, верхнее платье. Служанка зашнуровала рукав на золотые тонкие плетеные ленты. В этот момент дверь отворилась, и вошел отец.

Джованна повернулась к нему и улыбнулась. Ее глаза горели от предвкушения праздника, румянец на щеках пылал, как цвет на лепестках роз. На волосы падали лучи солнца, щедро осыпая ее кудри золотыми вспышками при движении.

Глава семьи Альба смотрел на нее и не верил, что это чудо, этот ангел – творение земное, да еще и его дочь.

– Дитя, ты прекрасна, – сорвалось с его губ.

Джованна расцвела под его ласковым взглядом. Сердце щемило от ее красоты и нежности.

– Джованна, ты готова? – послышалось в коридоре.

Джованна протянула отцу освободившуюся руку, служанка принялась за второй рукав. Ворвался Валентин.

– Мы готовы, Джованна! – он вихрем пронесся по комнате, разрушая почти божественную сцену поклонения деве в тиши кельи, в лучах благословляющего солнца. Джованна засмеялась при виде брата, следила за ним взглядом, пока он оббегал ее вокруг, а синьор Альба держал ее за руку и молился, чтобы эту невинную красоту обошли стороной все грозы и беды. Он еще не знал, что Господь его молитв не услышит.

– Валентин, подождите меня! Долго ли еще? – Джованна в нетерпении обратилась к служанке.

После примерки, переодевшись наконец, она вскочила на лошадь и помчалась вместе с братьями к речке. Там был небольшой пляж, на котором они устроили тренировку. Косы Джованна связала в узел на спине.

Марко был с ними. Они учились делать подсечки, а Лоренцо показывал, как уклоняться от ударов кинжала. Потом они растянулись на солнце.

– Лоренцо, а почему этот Торнабуони не живет во Флоренции? – спросила Джованна.

– Не «этот», а Рауль, – поправил ее Лоренцо. – Было бы неплохо, если бы он переехал сюда, тогда не надо было бы расставаться с тобой. Его отец Симон Торнабуони, мать из Медичи, но Симон уехал из Флоренции и увез свою жену, в Генуе они развили торговлю и открыли один из филиалов банка Медичи. Так что… они богаты, может, даже богаче здешних Торнабуони, а про их достаток и дворцы мы знаем прекрасно.

– Сколько еще отец собирается держать в секрете этот альянс? Лоренцо Медичи это не понравится. Торнабуони практически его родственники, – прорычал Джакомо. Солнце припекало его белую кожу, он краснел все больше.

– Может, поэтому отец ждет, что они расскажут ему первыми? – заметил Лоренцо. – Сам знаешь, наши Альбицци – не лучшая партия для Торнабуони и Медичи.

– Но нам сменили имя, – вставила Джованна. – Дед встал на сторону Медичи и отец тоже.

– Да… но все равно. Все помнят Альбицци и их заговоры против Медичи, – настаивал Джакомо.

– Мы – Альба. И хватит уже об этом. К тому же одна Джованна Альбицци уже за Торнабуони выходила, – вмешался Валентин.

– И умерла при родах, – мрачно добавил Лоренцо.

– Это не имеет отношения к разговору, – отрезал Валентин. – Еще посмотрим, так ли хорош Рауль Торнабуони, как его расписал Марчелло.

Во дворец Медичи Джованна уже приезжала, но в этот раз испытывала волнение, поднимаясь по лестнице в зал. Что-то было сказочное в этом моменте, когда, минуя внутренний дворик, уставленный кадками с лимонными и апельсиновыми деревьями, приглашенные на праздник попадали в зал для приемов. Она точно не могла бы описать, где таилось волшебство: в каменных ступенях, отполированных до блеска сотнями гостей? в факелах, что багровыми отсветами освещали стены? во взволнованном жужжании множества голосов? Или просто оно витало в воздухе, пока Джованна за руку с отцом поднималась по лестнице, ощущая за спиной присутствие троих братьев и, в этот раз, Марко?

– А вот и Лань, – прошептал один из молодых людей друзьям при виде семейства Альба. Они стояли у стены, обсуждая всех гостей.

– Думаешь, получится к ней подойти?

– Не уверен.

– Прав был Доменико: колени подгибаются сами собой при виде такой красоты, – сказал третий юноша.

– У кого подгибаются, а у кого встает… – его приятель, более приземленный, оценивающе скользил по фигуре и лицу девушки. – Кто это?

– Сразу видно, ты не флорентиец, – хохотнул первый из заговоривших. – Джованна Альба, муза художников, краса Флоренции. Посмотри-ка, Великолепный тут как тут, не удивлюсь, если ее посватают за какого-нибудь Медичи. Слишком хороша Лань. А Лоренцо – хороший охотник.

Лоренцо Медичи по прозвищу Великолепный, хозяин и господин Флоренции, тем временем приближался к семейству Альба в компании высокого мужчины.

– Посмотри, Джованни, как выросла Лань, – восхищенно шептал он своему спутнику. – Будь я моложе, эх… Кажется, ангел спустился к нам с небес на пир.

– Она чудесна, – согласился граф Джованни Пико делла Мирандола, философ, приближенный к Лоренцо. Его серые глаза внимательно изучали каждое движение девушки. – Так пламя непостоянно и прекрасно, согревает нас своими всполохами, но стоит приблизиться к нему – и обожжет, оставит язвы и боль.

– Джованни, ты несправедлив к ней, дитя Альба – самое чудесное из всех существ, что когда-либо ступали по улицам Флоренции. И к тому же весьма умна, воспитанна… идеальная жена для какого-нибудь счастливца, – Лоренцо Великолепный с трудом оторвал взгляд от изящной фигурки девушки и торжествующе оглядел зал и гостей. Взор его остановился на мрачном худом монахе, и лицо правителя омрачилось.

– Зачем он здесь?

Пико делла Мирандола невинно поднял бровь:

– Кто? Аааа… Савонарола… не думаю, что он пришел развлекаться.

– Он пришел портить праздник, – Лоренцо злился, и при этом его и так выдающаяся вперед нижняя челюсть сильно перекашивала лицо. Хозяин Флоренции привлекательностью не отличался, но любил окружать себя красотой, изяществом и творчеством. А Савонарола смотрелся на фоне пышно наряженных гостей как ворон среди стаи попугаев.

– Он не явился ко мне с визитом почтения после назначения настоятелем Сан-Марко.

– Он наверняка был занят наведением порядка в монастыре, – улыбаясь, ответил Пико делла Мирандола. Его серые глаза внимательно следили за выражением лица Великолепного. Взгляд философа не упускал ни малейшего движения, он любил разглядывать людские лица. Особенно в таких ситуациях.

– Будь проклят тот день, когда я послушался твоего совета и пригласил его во Флоренцию. Он здесь меньше года, а уже обрел такую власть над умами прихожан, что это нас беспокоит. Ты говорил, он повлияет на Пьеро, но мой сын по-прежнему глуп и распущен. Посмотри, как он вьется вокруг Джованны Альба – как голодный волк. Облизывается и ничуть не смущен присутствием ее братьев.

– Фра Джироламо уже говорил с ним несколько раз. И еще много раз проведет беседу.

– Я разочарован. Ни ты, ни Анджело… ни Савонарола… Никто не смог вбить в голову моего сына ни одной умной мысли.

– Все впереди, Великолепный. Время есть, ты молод и крепок. У Пьеро еще будет возможность научиться у тебя дипломатии и мудрости.

– Сомневаюсь, – Лоренцо развернулся и пошел прямо на семейство Альба, приветствовал их, как дорогих гостей. Делла Мирандола остался стоять вдалеке, внимательнее разглядывая братьев и сестру. Он Джованну видел как-то еще девочкой, но теперь она изменилась. Чем сильнее ее совершенная красота привлекала его взгляд, тем больше досады он испытывал. Не о женщинах хотел он думать сегодня. А о вещах куда более важных.

Синьор Альба представил Лоренцо Медичи Марко. Великолепный жестом пригласил доктора пройтись по зале.

– Давно ли вы практикуете?

– Вот уже три года, – откликнулся Марко.

– И как вы находите меня? – шутливо спросил Лоренцо.

Марко посмотрел по сторонам, чтобы быть уверенным, что его не услышат посторонние.

– Сильные желудочные боли, – сказал он.

Лоренцо Медичи от удивления отпрянул от своего собеседника, но потом в его глазах зажегся смех:

– Ну, конечно, вы говорили с моим врачом…

– Нет, мессер, я не имел чести.

Лоренцо внимательнее вгляделся в некрасивое лицо своего собеседника: Марко был среднего роста, из-под алой шапочки выбивались редкие тонкие черные волосы. Неправильной формы нос, совиные, печальные глаза, но взгляд вдумчивый, внимательный, словно он постоянно анализировал происходящее вокруг.

– Но как…

– Ваша бледность и блеск глаз, бескровность губ и сыпь на подбородке. Есть много причин, по которым я могу определить проблемы.

– И можете найти решение? – спросил Лоренцо.

Марко колебался. Он скрыл от Великолепного, как и от всех остальных, тот факт, что с детства имел способность чувствовать недуги людей. До того, как он выучил названия болезней и органов в университете, он угадывал место, где человек испытывал боль. И почти всегда он связывал болезни с цветами. Самые страшные виделись ему красными, и сейчас розовая дымка окутывала Лоренцо Медичи. Но скажи он это – и его сочтут за мага, и тогда его судьба будет незавидной. К тому же… мало видеть болезнь. Надо знать, как бороться с ней.

– Можем попробовать, – осторожно ответил он. – Но такая боль обычно только увеличивается.

– Я пришлю за вами, – быстро ответил Лоренцо. У него было свойство быстро понимать сущность людей. И Марко виделся ему умным, целеустремленным и одаренным врачом. Про себя он решил последовать совету-просьбе синьора Альба и приблизить Марко к себе. Было в молодом докторе и еще кое-что, что невольно пробудило симпатию Лоренцо: они оба были некрасивы, но этим не отпугивали от себя, а привлекали.

Лоренцо быстро закруглил разговор, потому что заметил, как вороном к ним подлетает Джироламо Савонарола. Вот еще один непривлекательный человек: мясистые губы и большой нос, которые обычно приписывали людям, склонным к чувственным удовольствиям, на его высохшем лице смотрелись странно. А горящие фанатичной верой глаза пугали. И привлекали одновременно.

Чтобы увильнуть от разговоров с проповедником, Лоренцо представил ему Марко и ловко сбежал, оставив юношу на растерзание монаху.

– Я лекарь душ человеческих, – сказал Савонарола Марко. Его глаза сверлили некрасивое лицо доктора, и казалось, ему было особенно неприятно, что Марко смотрит на него, слегка улыбаясь.

– Чудесно, а я предпочитаю врачевать сосуды для души. Тела людей.

– Тела есть прах, нечего лечить то, что уйдет в землю. На то воля Божья, когда кому жить и умирать. Надо заботиться о бессмертной душе, а не о теле.

– Не соглашусь с вами, достопочтенный фра Джироламо, не соглашусь. Вот скажите мне, разве не чудесно, что вы можете читать проповеди в церквях и привлекать внимание народа? А между тем в речи участвует гортань, язык, зубы, дыхание обеспечивают легкие, а энергичные движения – мышцы. Если бы не было у вас голоса по причине простуды, как читали бы вы проповеди? А если бы не было сил, как дошли бы до церкви? Только сохраняя сосуд, можно развивать душу.

– Но также и растлить ее телесными наслаждениями, – возразил монах.

– А вот поэтому вы и читаете лекции: чтобы уши прихожан слушали, их мозг запоминал, и тело впоследствии служило для спасения души. Не так ли?

– Слышат душой.

– Разве? Глухой вас вряд ли услышит…

Савонарола наклонил голову чуть набок, оценивая достоинство, с каким держался Марко. Он собирался было ответить, но тут нечто привлекло его внимание за спиной юноши. Доктор обернулся: прекрасная Джованна с легким румянцем на щеках слушала что-то, что говорил ей Пьеро Медичи. На мгновение она подняла глаза и встретилась взглядом с Марко. И столько было мольбы в этом мимолетном взгляде, что Марко, позабыв о монахе, поспешил подойти к ней.

Савонарола смотрел на девушку, стыдливо опустившую глаза, потерянную среди всеобщей суматохи и праздника. И поначалу она показалась ангелом, который пришел сюда пристыдить всех собравшихся, но потом он рассмотрел дорогое платье и украшения на красавице и прищурил глаза: уж не сама ли вавилонская блудница явилась заправлять праздником у Медичи? Вон как вьются мужчины вокруг нее, изнемогая от желания и грязных мыслей. Кругом нее похоть, а эти волосы словно пламя Преисподней… Нет, не ангел перед ним, а демон. Самый страшный из всех возможных.

И в этот момент он услышал тихий голос графа делла Мирандола:

– Расцветшая красавица подобна

Скале коварной, спрятанной на дне,

Или змее, меж трав скользящей, злобной,

Что сбросила покров свой по весне.

Ах, можно ль быть несчастней, коль способна

Она своей суровостью вполне

Измучить вас: ведь чем лицо прекрасней,

Тем больше фальши, тем она опасней![2]

Пико делла Мирандола нравился монаху. Не зря его считали гением: этот философ посмел бросить вызов Церкви и чуть не пострадал, когда его скандально знаменитые тезисы из «Речи о достоинстве человека» Ватикан признал еретическими. От преследования Церкви графа делла Мирандола спас Лоренцо Медичи, приютив во Флоренции, где всем деятелям искусства и культуры были открыты двери самых знатных домов. Впрочем, сам граф был сказочно богат и в финансовом покровительстве не нуждался. И каких только слухов о нем не ходило!

Философ, чья мудрость еще с юных лет поражала учителей. Университет Падуи, путешествия по Европе, знание многих языков, его смелость в трактатах о человеке, увлекательные выступления в Платоновской академии на вилле Медичи… Он был гением, мыслителем, чей живой ум постоянно пребывал в поиске истины.

Человек – как творец своей личности. Сильный вызов средневековым понятиям, который мог родиться только в эпоху Возрождения. И в чем-то это импонировало Савонароле: в своих проповедях он неустанно вбивал в головы своих слушателей, что они должны бороться за спасение своей души, а не подчиняться животным страстям.

Но вместе с тем странные слухи затеняли ореол славы графа: из-за увлечений арабскими и еврейскими мыслителями, каббалой его считали чуть ли не магом (хотя он сам с презрением высказывался о магии и признавал ее лишь как науку о природе).

Но, бесспорно, то были завистливые, злые языки. Достаточно было посмотреть на то, как делла Мирандола смотрит порой на людей – с легкой снисходительностью. Оттого и не любят его, что ощущают свою глупость перед столь юной мудростью. Кстати, о юности…

Савонарола вдруг вспомнил, что только один раз Пико делла Мирандола упоминался в связи с женщиной: пламенный юноша, прибыв из Парижа, где проходил обучение, украл некую Маргариту, жену Джулиано де Мариотто. Влюбленные бежали при обстоятельствах, достойных приключенческого романа. Но их нашли, женщину пришлось вернуть мужу, а эта авантюра надолго запомнилась любителям сплетен. Теперь, пять лет спустя, о ней вспоминали все реже, иных скандалов с именем графа связано не было. Видимо, он выучил урок и решил не отвлекаться на женщин, посвятив свое время трактатам и размышлениям.

В чем-то эта история совпадала с историей самого Джироламо Савонаролы. Юноша, который мог бы пойти по стопам своего деда, известного в Падуе врача, увлекся не только филологией и правом, но и девушкой, жившей по соседству. Она была дочерью одного из рода Строцца, но дочерью незаконнорожденной, поэтому Савонарола надеялся на брак.

Пламенная, первая, самая горячая любовь, когда желание видеть, говорить, смотреть на любимую превращается в одержимость… Когда ночами сочиняешь стихи, потому что спать невозможно… И наконец, когда больше нет сил терпеть разлуку, – предложение руки и сердца. Предложение всего себя взамен на одно «да». И… отказ, да какой… Она смеялась над ним, положив руки на пояс, расставив локти в стороны, хохотала так весело, будто его предложение и впрямь было абсурдным и шутовским. Он не перенес этого отказа. И сбежал от любящих родителей и блестящего светского будущего в монастырь. Так и родился тот самый Савонарола. Из-за отказа женщины.

– Каков ваш вердикт? – спросил делла Мирандола.

Савонарола вздрогнул и посмотрел на философа. Оказалось, что все время он следил неотрывно за движениями Джованны Альба, размышляя о Пико делла Мирандола. Теперь же хитрый блеск в глазах ученого, подловившего монаха, сопровождался довольной улыбкой. Словно он знал, что нашел единомышленника, до того, как дал высказаться Савонароле. И тому пришлось признать:

– Чрезмерно прекрасна. Так хорош был Змей, соблазняющий Еву. Она – сладкий плод с древа Познания, источающий пряный аромат гниения. Таким не место среди незрелых душ.

– Красота сложна и опасна. Бог прост и понятен, – кивнул делла Мирандола. А потом наклонил голову набок и сменил тему: – Так вы прочли мои тезисы?

– Читал. И нам есть, что обсудить, – оживился Савонарола.

Пико делла Мирандола увлек его в более тихую залу, чтобы поговорить о трактате.

Тем временем Джованна еле сдерживалась, чтобы не сказать грубость Пьеро Медичи. Он улучил момент, когда братья, отец и Марко отошли в сторону, и приблизился к ней. Пьеро был красив: густые кудрявые волосы и темные глаза, лицо приятное, но вот взгляд распущенный и нахальный.

– Вы обещаете мне танец?

Пьеро изящно поклонился девушке, не замечая насмешки в ее зеленых глазах.

– Боюсь, мои братья разобрали все танцы со мной, – тихо ответила она, желая всем сердцем, чтобы хоть один из них оказался рядом. Куда они подевались, почему она вдруг осталась наедине с наследником Медичи? Пусть вокруг толпа гостей, но порой, чтобы бросить тень на честь девушки, достаточно одного слова или взгляда. Пьеро осыпал ее комплиментами, вертелся вокруг, но у Джованны складывалось впечатление, что она служила лишь обрамлением ему самому. Словно он просто нашел наиболее подходящую раму для своего портрета.

Украдкой бросая взгляды вокруг в поисках отца и братьев, она вдруг встретилась глазами с Марко. И снова потупилась.

– Прекрасная Джованна, я хочу заказать полотно с богиней охоты Дианой, мне кажется, вы подходите в качестве модели, – продолжал вещать Пьеро. – Такая белокожая, стройная…

– Джованна, ваш отец просил привести вас.

Джованна была готова уже провалиться сквозь землю от комплиментов Пьеро, как вдруг рядом оказался Марко. Он даже не представляет, как выручил ее! Она подняла на него полный благодарности взгляд, а он слегка подмигнул ей. Представляет! И про отца придумал на ходу!

И Джованна не смогла сдержать озорной улыбки.

– Прошу прощения, мессер. Я должна быть с отцом.

Пьеро некрасиво насупился.

«Капризный болван», – зло подумала про него Джованна.

– Спасибо, Марко, – тихо сказала она, пока он вел ее к синьору Альба. – Не представляешь, как я…

– Джованна! – Валентин налетел на них свежим ветром, ладонь Джованны покинула руку Марко и юркой птичкой перелетела на рукав брата. Весело защебетав, Джованна-Валентин отправились прочь, а Марко стоял, прислушиваясь к тому, как билось сердце. Что она хотела сказать ему? Поблагодарить? Поделиться переживанием? Теперь он никогда не узнает. Но она была так близко к нему! Так невыносимо близко! Джованна оглушала красотой даже его, привыкшего к ней. Что уж говорить о тех, кто вокруг. Марко осторожно огляделся: Пьеро Медичи поправляет шапочку на густых, вьющихся волосах, что торчат в стороны. Облизывает губы. Желание, как жажда, бывает, заставляет нас сохнуть и страдать. Но Пьеро Медичи не страдал, он пытался разработать план. Впрочем, слава о его недальновидности позволяла надеяться, что Джованна в безопасности.

Лоренцо Альба махнул ему рукой из конца залы: охотник снова был окружен дамами. Марко усмехнулся и направился к нему.

В Лоренцо Марко поражала непосредственность, с которой тот общался с женщинами. Не было в нем слащавости, напыщенности и желания произвести впечатление, но женщины при виде Лоренцо оживали, каждая стремилась захватить его внимание, получить от него комплимент или, на худой конец, просто обращенную к ней фразу. И еще Марко нравилась щедрость, с которой Лоренцо делился своими подругами с друзьями. Он легко мог свести пару, ловко устроить им знакомство и свидание. Марко не раз просыпался в постели с красотками благодаря Лоренцо. И кажется, сегодня он наметил для него Альбертину, так представил он красавицу брюнетку, которая поначалу оторопела при виде Марко, а теперь просто старалась быть любезной, отводя взгляд от его кривоватого и выдающегося носа.

Так не пойдет… Марко бросил тоскливый взгляд на танцующую с Лоренцо Медичи Джованну. Пора сосредоточиться на Альбертине.

Он улыбнулся, пригласил свою даму в сад, и пока они гуляли, беседовали в полутьме апельсиновых и лимонных деревьев, она потихоньку сдавала бастионы холодности один за другим. Марко знал, что его голос женщинам приятен, что, когда они не видят лица, они слышат голос лучше, а значит, охотнее поддаются стихам и флирту. И вскоре без труда можно сорвать с ее губ поцелуй, нежно зарываясь пальцами в тонкую ткань сорочки, ласкать углубление над ключицей, шептать на ушко легкие приятности и ничего не значащие для обоих признания… Он слушал ее учащенное дыхание, губами ловил частый пульс на шее. Легкий стон, и бастион пал, Альбертина сама потянулась к нему за еще одним поцелуем. Словно апельсин, снятый с ветви дерева, легла в ладонь Марко ее грудь…

Спустя полчаса, утомленный любовной игрой, но довольный, как разнежившийся на солнце кот, Марко возвращался в зал, на ходу приводя одежду в порядок. Коридор был пуст, темен, но сверху доносились звуки музыки, и Марко шел на них. Голоса спускающихся мужчин поначалу не привлекли его внимания, но потом прозвучало знакомое ему имя, и он насторожился. Прижавшись к стене, он услышал кусочек разговора:

– Клянусь, многое бы отдал за возможность вставить юной Альба.

– Придется подождать, пока ее не выдадут замуж. Девы обычно сложно поддаются штурму, а вот единожды взятые города то и дело падают в объятья завоевателей, – Марко показалось, это был голос Пьеро Медичи.

Громкий хохот.

– Да… Но нет ничего слаще, чем первому объездить брыкающуюся кобылицу, – снова хохот.

– Объездить… Да ты за все это время к ней даже близко не подошел, – это третий голос. Не такой хмельной, как два других. Тихий и вкрадчивый. – Послушайте, мы можем…

Но что они собрались делать и имело ли это отношение к Джованне, Марко не услышал: голоса удалились настолько, что ничего нельзя было разобрать. Он вышел из своего укрытия и попытался догнать говорящих, но те уже были далеко. Только три мужских силуэта и один слуга, несущий факел.

Марко от ярости сжал кулаки. Эти мерзавцы говорили о Джованне словно о последней девке, а сами недостойны нести ее плащ. Грязные скоты! Непременно нужно рассказать Лоренцо.

Глава 4
После праздника

Анджело Полициано, воспитатель Пьеро и Джулиано Медичи, долго взвешивал слова, которые придется сказать старшему сыну Лоренцо. Великолепный сам напомнил ему о неприятном поведении Пьеро на празднике. Тот слишком явно домогался танца от Джованны весь вечер, бегал за ней, как собачка, и только когда девушку окружили братья, отстал. Мало того, что некрасиво, так еще и неприлично, учитывая то, что его жена Альфонсина не удостоена была бы и одного танца, если бы отец не указал ему при Анджело потанцевать с ней.

Его брат, Джулиано, был другим. Умнее и хитрее Пьеро. Часто Лоренцо вздыхал и жаловался, что не Джулиано – старший сын. Но увы, второй сын Великолепного должен был получить кардинальскую шапку, чтобы играть на стороне Республики в Риме.

Итак, Джулиано с удовольствием общался с Валентином и Лоренцо Альба весь вечер, что позволило юноше быть рядом с прелестной их сестрой и услаждать свой взор сколько угодно. Пьеро же глуп. Глуп и беспечен.

Анджело и сам восхищался Джованной: ему она казалась второй Симонеттой Веспуччи, достойной соперницей почившей красавицы. Ей станут посвящать стансы придворные поэты и пламенные юноши, особенно после вчерашнего праздника. Когда она танцевала с Лоренцо Медичи, Анджело пытался придраться хоть к чему-нибудь: движению, взгляду, улыбке… но не смог. Девушка прекрасно выдержала напряжение и волнение, с достоинством отвечала на комплименты и вопросы. Симонетта была чуть глупее, чуть легкомысленнее, вдруг подумал тогда Анджело. В огромных глазах Джованны светился ум, кажется, он слышал от кого-то, не от юного ли доктора, что Джованна Альба осваивает науки вместе с братьями.

И вот рядом с этим королевским достоинством львицы появляется нервное, с жадно и похабно оглядывающими ее глазками лицо Пьеро Медичи. Повадки гиены. Разве таким должно быть поведение будущего правителя Флоренции?

– Пьеро, ваш отец спрашивал меня о причинах вашего вчерашнего странного поведения, – начал Анджело.

Молодой человек закатил глаза, потом прошел к креслу, мимоходом посмотрев на себя в зеркало. Опустившись на сидение, он развалился, некрасиво согнув свои худощавые ноги.

– Я преследовал лань.

Для Анджело это было ответом-насмешкой. Поэт сочинил в свое время стансы для турнира, на котором юные Джулиано и Лоренцо Медичи соревновались, чтобы покорить сердце прекрасной Симонетты Веспуччи. Анджело сравнил турнир с охотой, описал, как Джулиано, преследуя в лесу лань, встретился с нимфой:

«Исчезла лань, но дела нет до лани

Охотнику, коль перед ним она».

– Вы преследовали девушку, а не лань, – возразил он Пьеро, стараясь не показать, что понял намек.

– Я не сделал ничего, что не сделал бы мой отец, – фыркнул Пьеро. – Он же сам танцевал с ней, сам то и дело посылает к ней художников, чем я хуже?

– Что разрешено Юпитеру, не разрешено быку, – потерял терпение Анджело. – Ваш отец относится к этой семье с уважением, о танце было условлено заранее, обо всем, что касается Джованны, он говорит напрямую с ее отцом.

– Может, он ей и мужа уже нашел? раз ее папаша на это не способен? Мой любит пристраивать девиц и заключать союзы, хоть потом и притворно жалуется, что никто во Флоренции не способен заключить брак без его благословения. Так что, Анджело?

– Я пришел говорить с вами не о суженых Джованны Альба. А о том, что вы бедной девушке прохода вчера не давали.

– Согласись, Анджело, – Пьеро закинул кудрявую голову на спинку кресла, – если бы я был правителем Флоренции, она бы смотрела на меня совсем иначе.

Анджело скрипнул зубами.

– Ни нынешнему, ни будущему правителю Флоренции не подобает преследовать девиц с настойчивостью уличного гуляки. Надеюсь, вы это поймете, Пьеро. Она ваша будущая подданная. А к подданным надо относиться с уважением, иначе есть возможность потерять над ними власть.

Пьеро слушал его вполуха. В своих мечтах он уже был правителем Республики. И, конечно, ему казалось естественным, чтобы первая красавица Флоренции стала его фавориткой. Власть привлекает женщин. Что бы там ни бормотал Анджело, Пьеро Медичи интересовало только одно: нашел ли его отец Джованне жениха? или еще можно как-то вмешаться в его выбор? В своих фантазиях сын Великолепного уже выдал Джованну за одного из своих друзей и с его негласного согласия пользовался ее вниманием. Как жаль, что кануло в прошлое право первой ночи, уж он бы не упустил такой возможности…

Лоренцо Альба слушал рассказ Марко о подслушанном им разговоре и хмурился.

– Думаешь, они попытаются что-то сделать? – тихо спросил Марко, почесывая сокола между перьями. Птица смотрела на него такими умными глазами, что, казалось, понимает все, о чем они говорят.

– Не думаю. Они были пьяны. Мы не оставляем Джованну одну на улице именно по этой причине. Черт побери, Марко… не думал, что будет так сложно охранять честь сестры, – усмехнулся Лоренцо, – если учесть, что она не такая, как другие девушки, и даже способна постоять за себя с оружием в руках. Думаю, когда Рауль Торнабуони узнает, что ему в жены достанется первая красавица Флоренции, сбежит от такого счастья…

– Вины красавицы в том, что мужчины ее желают, нет. Проблема в головах мужчин, а не в женщине.

– Нет, не в головах мужчин, а в том, что пониже, – Лоренцо поднес птице мясо, и сокол хищно вцепился в него клювом. – Только Джованне повезло, у нее есть мы. А глупости Пьеро кратковременны, к тому же Лоренцо умеет держать его в узде, Джованну он ему в обиду не даст.

– Лоренцо Медичи болен, – Марко не хотел открывать другу тайну, но, с другой стороны, он не был врачом Медичи, и между ним и Великолепным состоялся всего лишь светский разговор.

– Серьезно?

– Думаю, да.

Лоренцо Альба нахмурился.

– Тогда давай молиться, Марко, что выдадим Джованну замуж до того, как власть перейдет от отца к сыну.

– Брат! – голосок Джованны раздался на соколином дворе внезапно и звонко.

– Я здесь, моя ясноголосая нимфа, – Лоренцо закрыл тихонько вольер и знаком приказал Марко спрятаться в стороне, а сам метнулся в другую и присел. Соколиный двор был большой, вольеры широкие, легкие шаги Джованны по деревянному настилу слышались все ближе. Мужчины затаились.

– Лоренцо! – нетерпение в голосе нарастало. – Где ты?

Марко из своего укрытия вдруг увидел ее: на Джованне было легкое платье, толстая коса спускалась по спине почти до пят, на белом лице горел румянец возмущения, а нежные губы были слегка приоткрыты.

– Сейчас не время для игр! – она пристально оглядывала соколиный двор и прислушивалась.

И у Марко снова все заныло внутри от страшной боли, от понимания, что ему никогда не целовать этих губ, никогда не ласкать нежную кожу Джованны… Оставалось только подсматривать, следить и считать дни до ее отъезда. Марко казалось, что даже когда она будет совсем старенькой, когда время сделает пергаментной ее кожу, а зелень в глазах потускнеет, он все равно будет страдать от того, что свою жизнь не провел рядом с ней. Зачем Лоренцо играет с сестрой?

Он опрометчиво переступил, и половица скрипнула.

Джованна, которая все это время прислушивалась, бросилась на звук, пугая птиц. Она налетела на Марко внезапно, столкнулась с ним, и ему пришлось придержать ее, а вышло так, будто он обнял ее. На мгновение ей показалось, в его глазах мелькнула боль и отчаяние, но в следующую секунду он виновато улыбнулся и отпустил девушку. Тут показался и Лоренцо. Джованна накинулась на него, а он, смеясь, останавливал ее удары, а потом обнял, и сестра его простила. Выходя с ней со двора, он обернулся и подмигнул Марко: то был его подарок другу. Мгновение, когда можно было удержать в руках чудо.

Пико делла Мирандола отложил в сторону рукопись, над которой работал вот уже два часа, отщипнул сыра и хлеба с блюда на столе и откинулся на стуле, потирая устало переносицу. Он жил на этом свете всего двадцать восемь лет, но за это время успел столько, сколько многие его современники не успели бы и за несколько жизней. Все дело было в том, что мальчик, родившийся в семье фактического правителя Модены, был одаренным сверх меры. Когда ему исполнилось десять лет, о нем уже говорили как о талантливом поэте и интересном собеседнике. А в четырнадцать он приступил к обучению в Болонском университете, начал с модного изучения права, а потом переключился на словесность и философию. Падуя, Феррара, Париж – все университеты принимали жадного до знаний юношу. И повсюду за ним шла слава одаренного, божественного, невероятного. Кружило ли это голову? О да. Но Пико своей одухотворенностью и искренностью поражал тех, кто ожидал увидеть зазнавшегося юнца. Он искал истину. Жаждал понять ее, увидеть, нащупать в океане человеческого знания, накопленного тысячелетиями. Ему чудилось, истина содержится во всех учениях. Общая истина, как ствол древа Познания, который един для всех. И он с жадностью изучал новое: языки, каббалу, схоластику – все, что давало возможность вычленить главное.

В мире, где еще только просыпался интерес к человеческой личности и всему человеческому, появился настолько пытливый ум, пытающийся постичь все вокруг, что естественно, что мыслители и философы, которые встречались с Пико, немедленно оказывались в плену его очарования и мудрости.

Всеобщее принятие позволило Пико замахнуться на большее. В конце 1486 года двадцатитрехлетний философ объявил, что составил «900 тезисов по диалектике, морали, физике, математике для публичного обсуждения», и пригласил всех ученых и философов Европы принять участие в диспуте. Автор поручался оплатить дорогу туда и обратно любому желающему. Это был невероятный, оригинальный вызов. Никому доселе не приходило в голову организовать подобное мероприятие! Шум обсуждения объявленного диспута докатился и до Ватикана.

Папа Иннокентий VII, смущенный возрастом философа и смелостью его тезисов, назначил для проверки труда специальную комиссию, которая пришла к выводу, что тринадцать из выдвинутых 900 положений являются еретическими.

Молодость и пылкость Пико сыграли с ним злую шутку. Вместо того, чтобы убрать тринадцать тезисов и оставить остальные для обсуждения, он не стал уступать, а написал апологию, в которой возражал комиссии. И тогда случилось то, что случается, когда человек в одиночку идет бороться с титаном. Голиаф победил Давида. Взбешенный наглостью юноши, Ватикан объявил еретическими все 900 тезисов, а Пико подверг преследованиям инквизиции.

Понимая, что в руки инквизиторам лучше не попадать, Пико удачно сбежал во Францию. Однако он не предусмотрел, что король Франции сочтет его персону интересной для переговоров с Ватиканом, и был арестован. Его заточили в одну из башен Венсенского замка.

Лоренцо Медичи удалось договориться с Францией и Ватиканом. Великолепный провел тяжелую работу, истратил много средств, но смог вытащить прекрасного гения из плена. Графу делла Мирандола разрешили жить рядом с Флоренцией. Вот только что-то случилось с ним в плену. Он все так же ратовал за достоинство человека, за его особенное место возле Создателя, за его свободу самому творить свою судьбу. Но близкие друзья замечали, что иногда Пико впадает в глубокую задумчивость, такую странную и мрачную, что не решались его в этот момент отвлекать. Что-то угнетало его душу. Но что? Что сделала с ним французская инквизиция? Что произошло с ним в плену? Он молчал. Расспросы становились все реже, к тому же философ продолжал работы и диспуты под крылом Лоренцо, который меньше всех замечал мрачный блеск серых глаз светила мудрости Возрождения.

Пико делла Мирандола редко появлялся во Флоренции, предпочитая жить в своей вилле рядом с городом. С друзьями он встречался в основном в платоновской академии Медичи в Кареджи, под Флоренцией.

Но теперь, после праздника у Медичи, ему хотелось снова увидеть Джованну Альба. Просто чтобы убедиться, что при свете дня она так же хороша. Встреча с ней отпечаталась в его памяти как-то особенно ярко. И он страстно желал подтверждения, что ошибся, что ему лишь показалось, что она красива, чтобы можно было стереть ее образ из своей памяти, потому что все это время было сложно сосредоточиться на трактате, переводах и текстах. Она стояла между его зрачками и строками в книгах. Он не знал, что будет делать дальше, просто пока поручил Козимо, своему слуге и секретарю, получше разведать привычки семейства Альба. Чем занята юная Альба и ее братья?

Ответ секретарь принес довольно скоро. Пико делла Мирандола слушал его, стоя у окна и глядя на зеленые увядающие осенние холмы. Небо было тяжелым, висело низко, скоро должно было стать совсем холодно.

Он был поражен, узнав, что девушка выезжает с братьями на охоту, ходит в церковь, а остальное время сидит в особняке.

– У юной Альба нет подруг? – уточнил он.

– Она близка только с братьями. В церкви ее сопровождают тетушки…

Пико делла Мирандола закрыл ставню и сел за стол. Вариант встретить ее через подруг отпал, но зато можно увидеть красавицу на мессе. Он сам еще не понимал своей тяги. Минутное очарование длилось слишком долго, занимало слишком много времени, и втайне он был на нее даже зол. Она стояла между черновиком очередной работы и философом. Она была препятствием для размышлений и бесед. Необходимо разрешить это недоумение быстро.

– Пришло время помолиться о спасении души, Козимо.

Лоренцо Альба грязно выругался, увидев столпотворение у церкви. Все сливки города собрались здесь. Мужские сливки. И он прекрасно понимал, что не занудные проповеди епископа Гиберти были тому причиной. Это слава о красоте его сестры после праздника у Медичи облетела весь город. Повернув голову, он встретился с встревоженным взглядом Джованны.

– Не бойся, мы не дадим им и близко подойти.

– Глупости, они начнут приветствовать тебя, придется остановиться, придется терпеть.

Жар гнева разливался по спине. Лоренцо еще раз выругался, не стесняясь сестры, во время тренировок по фехтованию она и не такое слышала.

– Мерзавцы, – Валентин встал вплотную к Джованне. – И Пьеро Медичи здесь. За что судьба так несправедлива к Лоренцо? Тупой подонок.

Марко молча встал в круг из братьев, стараясь дышать ровно. Он видел, как раздевали Джованну взгляды мужчин, и кровь вскипала в жилах. Джованна дышала поверхностно, взволнованно, зеленые глаза увлажнились от тревоги, полные губы чуть приоткрылись. Она была похожа на чуткую легконогую лань, готовую прыгнуть в чащу и бежать от стаи волков, окружавшей ее.

Джакомо взял сестру под руку и повел вперед. Джованна смотрела себе под ноги. Но кожа все равно горела от того, что на нее смотрели. Месса будет пыткой.

Она старательно шептала молитвы, не поднимала глаз от молитвенника, вчитывалась в каждую букву. Единожды оторвала взгляд от страницы, посмотрела на алтарь, стараясь не замечать обращенных к ней украдкой или напрямую лиц. Она больше не пойдет в церковь. Решено. Будет молиться в часовне. Ее братья вспыльчивы, она легко может стать причиной ссоры. Ведь после мессы все эти коршуны рванут к ним, чтобы поглазеть на нее поближе. Опуская взгляд обратно, Джованна вдруг пересеклась взглядом с мужчиной, чье лицо показалось ей смутно знакомым. Видимо, он тоже был на празднике у Медичи. Он чертил что-то карандашом в молитвеннике и поднял взгляд на нее случайно, а не сидел, глазея непрерывно, как другие. Она очень быстро охватила взглядом его облик, а затем поспешила опустить глаза. И теперь спокойно обдумывала внешность мужчины. Незнакомец был красив. Его лицо было приятным и открытым, глаза, губы, нос – все гармонично. Не было перекоса какой-либо черты, губы четкой и правильной формы, верхняя в форме лука Амура, нос длинный, тонкий, изящный. Волосы каштановые с золотистым оттенком опускаются до плеч. А внимательный взгляд серых глаз, казалось, скрывает душу пытливую и интересную. Не было в нем сальности, как у Пьеро Медичи. Мужчина был полон достоинства и сдержанности.

Невольно она вернулась к нему взглядом, краем глаза, стараясь не выдать себя. На нем богатые одежды, и он что-то выводит в своем молитвеннике. Что? И тут незнакомец снова обернулся к ней на мгновение. Видимо, почувствовав ее любопытство, он чуть сдвинул молитвенник, чтобы было лучше видно. На полях Джованна увидела рисунок. Лицо девушки. И несложно было догадаться, кого он рисовал. Она перевела взгляд на художника. Ей захотелось убедиться, что он такой, как ей кажется. И две секунды, показавшиеся обоим вечностью, они смотрели друг на друга. В его глазах светились ум, внимание к деталям, расчет. Вдруг Джованна осознала, что ему одному удалось, поймав ее взгляд, «переговорить» с ней. В гневе на свою неосмотрительность, девушка опустила голову ниже. И было еще кое-что… За внешним благородством черт мужчины, за спокойствием и мудростью его взгляда скрывался кто-то еще. Словно мутное от черных водорослей дно в прозрачном на поверхности озере. Или ей показалось? Но снова возвращаться к нему взглядом было бы опасно. Джованна нахмурилась, пытаясь поймать в речи епископа молитву, чтобы найти ее в молитвеннике. Когда начала листать страницы, она с удивлением заметила, как дрожат ее пальцы.

Когда все встали, началась давка: к семье Альба устремились с приветствиями. Братья и Марко окружили Джованну и еле выбрались из церкви, в спешке пытаясь раскланиваться со знакомыми. Пока они выходили, Джованна снова встретилась взглядом с незнакомцем: тот стоял в стороне, не пытаясь приблизиться или пробиться сквозь толпу. Но, поймав ее испуганный от толчеи взгляд, он слегка кивнул.

Наконец они выбрались наружу.

– Домой, – просила Джованна, задыхаясь от давки.

Валентин в беспокойстве посмотрел на сестру: она была близка к обмороку впервые в жизни. Бледность ее лица была нездоровой, без румянца, а взгляд испуганный и растерянный. Лоренцо в то утро приехал к церкви отдельно от остальных на лошади, и теперь это здорово спасло их: он подхватил Джованну за талию, посадил на свернутый плащ, вскочил следом и тронул поводья. Джованна дрожала в его руках; Лоренцо ехал, стиснув зубы, чтобы не разразиться ругательствами и проклятьями. Бедняжка, она была не готова к такому безумию. Но правильно ли поступает отец, отдавая ее в Геную? Там может случиться то же самое, а братья будут слишком далеко, чтобы защитить свою нежную сестру. Да, она боевая и смелая, но с ними, с теми, кому доверяет. Она слишком домашняя и неподготовленная для жизни, теперь он понимал это лучше. Доверчивая, нежная, мягкая. Ее легко ввести в замешательство, она тут же теряет почву под ногами, как теперь.

– Джованна, голубка моя, ангел мой, не бойся. Ничего не бойся. Мы с тобой. Мы рядом, – шептал Лоренцо, продумывая, как рассказать о происшествии отцу.

Синьор Альба давно не ходил с ними на мессы, делая исключения только для больших праздников. Его здоровье не позволяло покидать дом надолго, поэтому все сделки и решения принимались в доме Альба, а Марчелло управлял и контролировал производства льна и шерсти.

Отец выслушал Лоренцо нахмурившись, Джованна без сил сидела рядом в кресле и пила воду. Она все еще была бледна, но выглядела гораздо лучше, чем когда Лоренцо внес ее в кабинет.

– Я поговорю с Великолепным, так не может продолжаться. Моя дочь имеет право ходить в церковь. Она не обязана сидеть дома только потому, что безмозглые щеголи решили ее загнать, как дичь в лесу. Это немыслимо!

– Джованна! – вбежал Валентин. Он бросился к ногам сестры и обнял ее за колени. Девушка слабо улыбнулась. Хотелось расплакаться, настолько несчастливый день выдался сегодня.

Лоренцо подошел к Марко.

– Осмотри ее, я волнуюсь.

– Лоренцо, она просто испугалась, переволновалась и побывала в толпе. Все будет в порядке.

– Прошу тебя!

Марко встретился взглядом с гневными глазами друга. Они все на пределе и не знают, что делать. Не чувствуя пола под ногами, он подошел к Джованне.

Она послушно положила руку в его ладонь, но настороженно следила за ним. Марко нащупал пульс и прикрыл глаза, сосредоточившись только на ритме такой далекой и такой родной жизни. Ее сердце бьется так близко… качает кровь с каждым сокращением, посылает его по сосудам. Оно встревожено и пытается успокоиться, поэтому пульс неравномерный. Он слушал каждый удар, чувствовал, как она успокаивается, как расслабляются пальцы. И пульс становился все спокойнее, четче, ритмичнее.

Он нехотя отпустил ее.

– Все в порядке, – сказал он Лоренцо, и тревога ушла с лица друга. Интересно, как отреагирует Лоренцо, если Марко расскажет ему, что видел, как Пико делла Мирандола переглядывается с его сестрой. А впрочем… имеет ли он право шпионить за Джованной? Ей и так досталось сегодня.

Она прекраснее, чем он помнил. В тысячу раз божественнее, чем показалось на празднике у Медичи. Пико делла Мирандола пытался понять, что делать теперь с этим знанием. Он метался по кабинету, позабыв о работе, ведь куда бы он ни посмотрел, он видел взгляд зеленых глаз, внимательный и изучающий. Поговорить бы с ней. Узнать, что она полная дура, пустышка, и успокоиться. Потому что сейчас, сейчас в нем всколыхнулось то, что он всячески пытался подавить в себе все это время: вязкое, неодолимое желание. Нет, не может быть она дурой. Теперь он знал о ней больше: девушка свободно говорит на нескольких языках, пишет и читает на латыни и греческом, всесторонне развита и в кругу семьи сущая задира. Ни в чем не уступает братьям, судя по рассказам подкупленных Козимо слуг.

И чем больше он смотрел на Джованну в церкви, тем больше понимал, что она создана для него. Судьбой предназначено ему познать красоту, о которой он столько писал, но о которой все еще так мало знал. В чем ее красота? В этом румянце на белой коже или в ярких вспышках пламени в волосах при движении? Или это само ее движение – плавное, легкое, быстрое, неуловимо прекрасное? Или руки с длинными пальчиками и розовыми ногтями, которые хотелось облизывать, словно они были сахарными? Какой она будет, когда из одежды на ней останется только медный водопад ее волос? Будет ли она кричать, когда он ляжет на нее, или примет его молчаливо и потупив взор?

Одна мысль об этом бросала его в жар. Пико кусал свои красивые губы, глядя на осенние поля в тумане. Ему не было холодно. Ему было сладостно.

Глава 5
Платоновский кружок

Она была дочерью осени. Родилась в начале ноября, когда холмы Тосканы покрывал туман. Кричала резко и надрывно, словно оплакивала знойное лето, которого не застала. Или предчувствовала, что недолго ей осталось быть с матерью, качаться в ее тепле и любви.

Ноябрь всегда был нелюбимым месяцем Джованны. Все становилось серым, туманным, мрачным вокруг. Звуки города были то приглушенными и зловещими, то болезненно звонкими. Сырость проникала в дом, заставляла дрожать по утрам.

Одно только приносило облегчение: жара спадала, и тренироваться с братьями становилось приятнее, пусть рубашка все равно промокала от пота, но не так скоро, как летом. А холод пока еще не кусал за щеки и пальцы.

Джованна схватила на кухне кружку с теплым молоком и ломоть хлеба и спустилась в мастерскую Валентина. Брат постоянно придумывал новые забавные вещицы. В детстве он мастерил для нее игрушки, которые приходили в движение сами, стоило их поставить на наклонную поверхность. Затем создавал разные непонятные конструкции, которые при помощи рычагов или колес с зубчатыми выступами приходили в движение и пугали слуг. После он придумал пару полезных для размельчения красителя вещиц, и отец окончательно смирился с его пытливым и жаждущим нового умом.

В подвале было жарко, гудело странное устройство и дышали, поднимаясь и опускаясь в цилиндрах, песты. Валентин, в одной рубахе, с блестящим от пота лицом, исправлял что-то в чертеже. Джованна подошла поближе.

– Что это?

– Паровая машина. Увидел описание в одном из греческих текстов. Герон Александрийский пишет, что пар, сжатый в пространстве, находя выход, производит энергию. А энергия – это движение. Видишь, как они скачут? – он показал ей на поднимающиеся и опускающиеся песты. – Я подумал, что пар может приводить в движение рычаги. Вот посмотри, например, это макет анкерного устройства: цилиндр вращается под действием пара, наматывает цепь и поднимает грузило. Так можно поднимать самые разные вещи, от якорей до воды или груза. Плохо, что пока что часть пара выходит наружу, и энергия рассеивается. Но если я придумаю, как получше удержать его в цилиндре, затраты энергии уменьшатся. Понимаешь?

– Да. Так будет тратиться меньше топлива, а сила вращения увеличится.

– Да, – Валентин взял протянутый ему кусок хлеба и жадно отпил молока из кружки. – Я думаю, что смогу улучшить этот проект, надо только закончить расчеты и поменять материалы в поршнях. Но это уже после поездки в Геную. Эй, сестрица, ты чего?

– Не уезжай! Пожалуйста! – Джованна обвила его за шею и прижалась щекой к сильной груди. – Мне страшно, Валентин. У меня дурное предчувствие…

– Это твоя ноябрьская хандра, сестрица, – Валентин погладил ее по голове, крепко обнял за плечи, прижал к себе. Сам он тоже мучился от тоски и предстоящего расставания с ней, но виду не подавал. Страшнее было смотреть на ее грустное лицо, чем испытывать жгучую боль от того, что он не скоро увидит сестру. Они никогда еще не расставались так надолго. Иногда он спрашивал себя, сможет ли дышать вдали от Джованны. Но он должен был узнать Рауля Торнабуони, должен был выяснить о нем все, чтобы решить, можно ли доверить ему счастье сестры. Про себя он уже решил, что переедет вместе с ней в Геную. Куда она, туда и он. И если Торнабуони ее обидит, он его сам убьет.

– Что с тобой? – Джованна подняла глаза на Валентина, почувствовав, как он напрягся, как все его мышцы окаменели.

Под ее взглядом он улыбнулся.

– Ничего, сестрица, ничего. Задумался.

– Думаешь, я его полюблю? – спросила она, снова утыкаясь носом ему в шею.

Валентин улыбнулся. Как всегда, она безошибочно догадалась, о чем он думает.

– Если он этого достоин, ты полюбишь его, а если нет… я что-нибудь придумаю…

– Валентин… – Джованна не знала, как начать разговор о незнакомце в церкви, чей образ преследовал ее с момента возвращения со службы. Прошло уже несколько дней, а взгляд его серых глаз, казалось, постоянно покоится на ней.

Она долго думала, как рассказать брату о пережитом мгновении, чтобы передать все свои ощущения, но слов не находила. Названия чувств, испытанных ею, ускользали, как пар из-под опускающегося поршня, а то, что оставалось, не передавало всех оттенков: любопытство, восхищение красотой черт мужчины, любование его осанкой, мутный осадок на душе, опасение, легкий страх, смущение… Все смешалось, сбилось, сплелось в сердце. А может… просто почудилось.

– Джованна-Валентин! – голос Лоренцо прервал ее на полуслове, брат появился на пороге, он бежал по коридору и притормозил прямо в проеме двери, смешно скользнув ногами по гладким камням. – Так и знал, что опять обнимаетесь, как сироты, – засмеялся Лоренцо, подошел и обнял сразу обоих. – Там приехал граф делла Мирандола. Отец просит, чтобы все мы были.

– Я только переоденусь, – Валентин сдернул с себя промокшую рубашку. Мышцы на его спине, пока он одевался, красиво перекатывались, Джованна вдруг вспомнила, как он позировал полуобнаженный скульптору, пока она развлекала его, как могла, разговорами. А все Лоренцо Медичи… Он словно задался задачей увековечить их обоих. Ее – на холстах и фресках, его – в мраморе.

– Тебе бы тоже не помешало, – отвлек ее Лоренцо.

Джованна бросилась из мастерской, охлаждая раскрасневшееся лицо на бегу. Служанка уже ждала в спальне. Она помогла ей переодеться в гамурру из красного атласа, расшитую золотом, а поверх Джованна выбрала гиорнею из зеленого с золотой вышивкой шелка. Косу трогать не стала, только перекинула вперед через плечо и, придерживая ее рукой, вошла в кабинет отца. Вошла и застыла.

Она узнала гостя со спины. А когда высокий и статный мужчина повернулся к ней, Джованна резко вдохнула воздух и отступила. Это был он! Он! Его губы чуть приоткрылись, он улыбнулся, обнажая ровные, белые зубы. Все его лицо осветилось радостью при виде ее растерянности.

– Джованна, дочка. Думаю, ты не знакома с графом делла Мирандола.

– Нет, – еле слышно ответила Джованна. Голос вдруг покинул ее. Граф склонился перед ней, она потупилась. – Но я, конечно, слышала о вас.

– Надеюсь, хорошее? – спросил граф.

Джованна вцепилась одной рукой в косу, будто пыталась за нее вытащить себя из этой трясины, очнуться от его влияния. Казалось, он заковал ее в цепи одним взглядом.

– Слышала про ваши тезисы. Мой брат Лоренцо иногда бывает на вилле Кареджи. И он всегда отзывается о вас, как о человеке, который способен изменить мир.

– Он преувеличивает, – дружелюбно усмехнулся Пико. Он пожирал ее глазами, пытаясь запомнить до самой мелкой, незначительной подробности, вплоть до упавшей на щеку реснички, маленькой родинки на шее, каждого непослушного завитка волос на виске. Она была так близко! – А вот слухи о вашей красоте, моя госпожа, преуменьшены.

Джованна вздрогнула, едва заметно, но от него эта дрожь не укрылась. Недаром ей дали прозвище животного, которое всегда настороже. Чувствует ли она его желание, его голод? Понимает ли, как хочется кусать ее губы, шею, грудь? Он облизнулся, словно хищник в предвкушении пира.

Джованна боялась встретиться с ним взглядом. От графа делла Мирандола исходила такая сила, что невольно подгибались колени. Нет, лучше не смотреть в его глаза. Смотреть на его руки: одна сжимает перчатки так сильно, будто пытается из них воду выжать, а другая ласкает навершие меча, завораживающе мягко, нежно. Руки у него красивые, на правой руке на одном из пальцев чернильное пятно.

– Над чем вы работаете сейчас? – спросила она, приложив усилие, чтобы сдвинуться с места. Прошла мимо него к отцу поближе и встала чуть позади.

У Пико кружилась голова от адреналина. Ноздри расширились, ловя запах разгоряченной кожи. Она была до этого в очень теплом помещении. Она чувствует в нем угрозу. Поэтому встала за отцом. Чем он испугал ее?

– Над новым трактатом «О сущем и едином».

Ему все равно, прячется Джованна Альба от него или нет. Но он будет смотреть на нее, от него не скрыться. Показалось, что девушка это поняла. Обретя уверенность рядом с отцом, она вдруг подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза, не прерывая контакта, дерзко, смело и с вызовом. И с интересом.

– Я считаю, что во всем знании, накопленном человечеством, есть единое Знание. Все религии содержат эту общую истину. Все философы говорят только о ней, пусть каждый и по-своему. Моя задача: вычленить это единое знание, вычислить то общее, что есть во всем, о чем думал человек.

– Все это время люди убивали друг друга за разногласия в религиях, идеях и теориях, – Джованне вдруг понравилась его мысль. – Если получится объединить…

– …то не будет войн из-за глупых разногласий. Диспуты должны существовать для поиска истины, а войны пусть ведут те, кто жаден до власти, денег и земли.

– Истина… одна на всех… возможно ли это?

– Я сообщу вам, если найду ее, – изящно поклонился граф делла Мирандола.

Она улыбнулась. Напрасно ей казалось, что в нем таится опасность. Стоило графу заговорить, как красота его души вспыхнула в глазах. И ушла та свинцовая холодная муть, что пугала ее.

В этот момент вошли братья и Марчелло.

Они сели вокруг стола: Джованна по левую руку от синьора Альба, Джакомо по правую, Лоренцо рядом с ним, а Валентин выбрал кресло рядом с сестрой, Марчелло расположился между ним и графом делла Мирандола.

– Так в чем же причина вашего визита в наш дом, господин граф? Что заставило вас оторваться от философии? – дружелюбно спросил синьор Альба.

«Ваша прекрасная дочь, – подумал Пико. – Из-за нее ни строки, ни слова не могу написать. Она вышибла из меня вдохновение своим взглядом, разум – улыбкой, мысли – одним движением».

Но он смотрел сейчас не на Джованну. В этой игре надо быть осторожным.

– Я пришел к вам с деловым предложением.

Синьор Альба прищурился, усмехаясь в бороду. От него не скрылось волнение графа при встрече с Джованной. Уж не о браке ли пойдет речь?

Граф делла Мирандола вдруг улыбнулся совершенно невинно, будто собирался сказать пустяк.

– Дело в том, что на моих землях обнаружены месторождения квасца.

Джакомо до сих пор совершенно не проявлял интереса к визиту столь известного человека. Напротив, даже чувствовал досаду за то, что его оторвали от бухгалтерии. Но когда граф произнес последнюю фразу, мурашки побежали у него по спине. Квасец! Дорогой закрепитель для окрашивания сукна! Они закупали его по взвинченным ценам в Вольтерре. А тут… Он заметил, что отец тоже подался вперед.

– Поздравляю вас, граф, это прекрасная находка! – осторожно высказался за всех Лоренцо.

– Возможно, – беспечно сказал граф. – Мне сказали, он очень нужен для окрашивания пряжи и тканей. А из всей Флоренции именно ваша семья занимается производством качественных тканей, вот я и подумал… Не нужен ли он вам?

– Мы закупаем квасец в Вольтерре, – ответил синьор Альба. – У нас договоренность с городом. Но мы, конечно, готовы рассмотреть ваше предложение.

– Мне он не нужен, – пожал плечами граф делла Мирандола. – Приезжайте, смотрите, если надо, добывайте, единственное, о чем попрошу, не слишком шумно.

– Граф, – Лоренцо в ужасе уставился на философа. Пусть он гений и великий мыслитель, пусть сказочно богат, но упустить возможность увеличить состояние не мог себе позволить ни один трезво мыслящий флорентиец! – Речь идет об очень прибыльном деле. Нам бы не хотелось потом прослыть обманщиками и…

– Я все понимаю. Я знаю о цене квасца на рынке. Давайте договоримся так: месяц вы добываете его бесплатно, а потом мы вернемся к этому разговору.

– Что может произойти за месяц? – вырвалось у Валентина.

– Я узнаю вас получше, – ответил граф делла Мирандола.

Краем глаза он наблюдал за Джованной. Но девушка сидела неподвижно, опустив взгляд на руки.

– Валентин, так ведь? – обратился он к младшему Альба.

И к своему удовольствию заметил, как Джованна удивленно посмотрела на него.

Юноша рядом с Джованной был необыкновенно красив. Правильные мужественные черты его лица привлекали, карие глаза горели любопытством и желанием познавать новое. Граф делла Мирандола был хорошо знаком с таким взглядом. В Валентине он увидел не только инструмент воздействия на Джованну, но и интересного собеседника, граф угадал бы в нем и ученого, если бы уже не знал, что тот увлечен естественными науками. Его целью было за месяц завоевать сердце Валентина, а через него и Джованны. А после при обсуждении дальнейшей добычи квасца предложить брак. Купить Джованну взамен на процветание всего семейства Альба. И девушка к тому времени должна была уже сама рваться к нему в объятья.

– Да, – Валентин не без интереса слушал весь разговор, пытаясь постичь характер загадочного графа. О Джованни Пико делла Мирандола ходило столько слухов и легенд, что уже само его присутствие в этом кабинете казалось Валентину чем-то необыкновенным. А его предложение – даже странным.

– Через неделю состоится диспут на вилле в Кареджи, знаете, где это?

– Да.

– Я бы хотел пригласить вас.

Валентин от восторга чуть не подскочил на месте. Но потом погас:

– Граф, поверьте мне, я бы с огромным удовольствием принял ваше приглашение, но я не могу. Через четыре дня я уезжаю по делам в Геную.

– Вот как? Что ж… это огорчает меня… Но по возвращению из Генуи мы непременно должны вернуться к этой беседе.

Пико делла Мирандола раскланялся с семейством не без досады. Но все-таки он найдет способ приблизиться к Джованне. Месяц, один только месяц. Больше ему не выдержать.

– Марко, я же вижу, что вы огорчены, – Лоренцо Медичи мягко взял доктора за руку и чуть наклонился к нему. – Не опасайтесь. Вы можете говорить откровенно. Я не отношусь к тем правителям, кто, получив дурную весть, велит казнить гонца.

Марко усмехнулся. За несколько минут общения с Великолепным он был потрясен его простотой, открытостью и отсутствием высокомерия. Лоренцо отвечал на неудобные вопросы о своем здоровье спокойно, а к доктору обращался с уважением.

– Я не хочу огорчить вас, особенно после того доверия, что вы мне оказали. Но боюсь, что мало чем могу помочь. Поначалу я смогу контролировать боль, но со временем она все равно перестанет поддаваться лекарствам.

– Все мы смертны, не так ли? – горящий взгляд правителя Флоренции перешел с лица Марко на окно, в которое вливались звуки улицы, создавая неповторимую музыку города: людские голоса, смех, крик ребенка, звук колес и копыт по мостовой, песни зазывал, звон колоколов, лай собак. И в это мгновение, как по волшебству, послышался шум тяжелых дождевых капель, бьющих по всему подряд.

Великолепный поднялся и подошел к окну. Марко встал следом, но не смел приблизиться.

– Вся моя жизнь принадлежит Флоренции. Каждый мой вздох и биение сердца. Мне страшно оставлять ее на сына. Сколько у меня времени?

– Мне сложно предсказать, – Марко подошел, и в ноздри ему ударил запах прибитой дождем пыли. – Может быть, год.

– Всего лишь год… или целый год?

Лоренцо Медичи с закрытыми глазами стоял у окна, словно прислушивался к себе в поиске ответа.

– Вам лучше не быть моим врачом, Марко, мы сохраним наше общение, я постараюсь помочь найти более здоровых пациентов.

Марко улыбнулся.

– Вы добры ко мне, мессер, но слава врача не угасает в зависимости от того, сколько знатных людей он загубил, а лишь растет, если удается кого-то вылечить.

– Ваша правда.

– Мне жаль, что не могу помочь вам больше, мессер.

– Вы были честны со мной, Марко. Это уже многое значит.

Лоренцо Медичи поклонился доктору, прощаясь, и ушел к себе в кабинет. Марко еще некоторое время стоял у окна, слушая уютный шорох дождя.

Благодаря Медичи и Альба количество его пациентов увеличивалось. Вскоре он сможет открыть свой кабинет, может, даже возобновит занятия наукой. С Альбертиной они стали любовниками, пусть это никак не повлияло на то, что его сердце замирало при виде Джованны. При мысли об Альбертине, с которой предстояла встреча вечером, Марко улыбнулся. Она оказалась пылкой любовницей, ласковой и нежной. Марко был благодарен ей за компанию, пусть встречи и были всегда короткими: Альбертина была замужем, а ее муж скоро стал пациентом Марко. У бедняги была подагра, Марко честно пытался облегчить его страдания, но взбалмошный пациент отказывался соблюдать строгую диету, предпочитая хворать. Ну а его молодая жена предпочитала ласку доктора стонам и жалобам больного. Марко подозревал, что муж догадывается об их связи и ему это даже на руку: темпераментная Альбертина постельными утехами могла свести его в могилу быстрее подагры.

Марко снял домик возле рыночной площади, поэтому к Альба теперь приезжал редко: доктор прекрасно понимал, что ему нужно построить свою жизнь во Флоренции отдельно от них.

– Квасцы графа делла Мирандола гораздо лучшего качества, – докладывал Джакомо отцу. – Там несколько залежей, мы начали разрабатывать одну, и, по моим подсчетам, за один только месяц мы сможем добыть кристаллов для протравливания тканей в течение полугода.

– И все же не станем отказываться пока от закупок в Вольтерре, – решил синьор Альба. Он слушал старшего сына, приглаживая клинообразную седую бородку. – Мы еще не знаем, что за условия выдвинет граф делла Мирандола.

Лоренцо дождался, когда останется наедине с братьями, и спросил, хитро щурясь:

– Уж не мужеложец ли наш сиятельный граф?

– С чего ты это решил? – нахмурился Джакомо.

– У него нет любовниц, при его внешности это странно. Не находишь?

– Просто ты только и думаешь, что о бабах, – возразил Джакомо. – А он постоянно работает над рукописями. Слышал же, что у него библиотека больше, чем у Медичи?

– И все же: богатый, красивый, одинокий.

– Потому что умный, – улыбнулся Джакомо.

– Я слышал, он однажды устроил побег своей любимой, правда, безуспешный, – может, до сих пор ее любит? – спросил Валентин.

– Валентин, только ты и Джованна еще верите в любовь вечную и бесконечную, – Лоренцо шутливо ухватил младшего брата за подбородок. – Уж не влюбился ли он в тебя? Вон и на вечер пригласил.

– Прекрати, – отмахнулся Валентин. – Ты просто завидуешь, сам говорил, там интересно, вот и обиделся, что не тебя позвали.

– Посмотрим, что он предложит через месяц, пока что его дар так щедр, что пугает, – согласился Джакомо.

– На глупца он не похож… Так что береги себя, Валентин! И не поворачивайся к графу спиной.

Валентин набросился на брата с кулаками, Лоренцо, смеясь, выскочил в коридор. Джакомо задумчиво почесал рыжую бороду, а потом, так ничего толком и не придумав, вернулся к счетовым книгам.

– Мадонна! – художник опустился перед Джованной на колени, чтобы поправить складки на подоле, да так и остался у ее ног, с благоговением глядя на девушку.

Джованна терпела. Лоренцо Медичи только что вышел, а Валентин, закончив позировать в качестве ангела, сидел в углу, наигрывая что-то на лютне. В мастерской было натоплено, а под покрывалом, спадавшим ей на плечи, и вовсе жарко. Но Джованна была терпеливой моделью. Она послушно смотрела в заданном направлении, стараясь не замечать восхищения, с которым взирал на нее пожилой художник. Его ученики работали тут же, от запаха красок немного кружилась голова, но Джованна уже привыкла к нему.

В этот момент отворилась дверь, вошел мальчик-посыльный со свертком.

– Госпожа, это вам.

Валентин взял посылку, подошел к Джованне и развернул.

– Это книга. Томик Петрарки. С закладкой.

Он открыл и прочел:

Я лицезрел небесную печаль,

Грусть: ангела в единственном явленье.

То сон ли был? Но ангела мне жаль.

Иль облак чар? Но сладко умиленье.

Затмили слезы двух светил хрусталь,

Светлейший солнца. Кротких уст моленье,

Что вал сковать могло б и сдвинуть даль,-

Изнемогло, истаяло в томленье.

Все добродетель, мудрость, нежность, боль

В единую гармонию сомкнулось,

Какой земля не слышала дотоль.

И ближе небо, внемля ей, нагнулось;

И воздух был разнежен ею столь,

Что ни листка в ветвях не шелохнулось[3].

Джованна слушала. Когда Валентин замолчал, в мастерской было слышно лишь движение художников.

– Это от него. Графа делла Мирандола, – тихо произнесла Джованна.

– По крайней мере, – нарушил молчание Валентин, – он не выбрал стихи про любовь. Ну… я хочу сказать… весь Петрарка про любовь, а он выбрал сонет, который вполне подходит, чтобы сделать тебе комплимент. Кажется, хочет сказать, что ты его впечатлила не только лицом, но и умом. Пьеро Медичи такое и не снилось. Как и всем этим воздыхателям, что пытаются передать тебе письма и записки.

– Может быть.

– Сестрица, что такое? – Валентин нахмурился и закрыл книгу.

– Я сама не знаю, Валентин. Мне его внимание приятно. Он вчера говорил со мной так… открыто. И сонет лишь подтверждает, что человек он умный и ко мне испытывает уважение. Но…

Валентин опустился у ее ног, как недавно художник, и взял одну ее руку в свои ладони. Она была ледяной: сестра сильно волновалась. Лицо ее сохраняло нейтральное и отрешенное выражение, но его было сложно обмануть.

– Он чем-то напугал тебя? – хрипло спросил Валентин, прижимая руку сестры к губам. – Оскорбил? В чем дело, Джованна?

– Нет. Ни то, ни другое. Но я сама не знаю, что со мной. Наверно, я просто слишком напугана излишним ко мне вниманием и повсюду вижу опасность. Меня смущает его странное предложение с квасцом. Словно он что-то задумал. А когда я поразмышляла, то сама же и отказалась от этой мысли: к чему он ему, и в самом деле, если граф занят философией и науками.

– Знаешь, Лоренцо думал, он проявляет интерес ко мне. И я тоже сначала так решил, а вчера он прислал Лоренцо в подарок сокола. И мы совсем запутались. Возможно, все как он и сказал: граф хочет получше узнать нас, прежде чем заключать договор.

– Ты прав, – Джованна улыбнулась.

Альфонсина, жена Пьеро Медичи, осторожно подкралась к кабинету мужа. Громкий хохот хозяина и его приятелей на мгновение отпугнул ее, но, закусив губу, она заставила себя прислушаться к разговору. Уже некоторое время она замечала, что Пьеро ведет себя странно. Он поменял церковь, ходил часто в цех Боттичелли, встречался с приятелями, запираясь в кабинете. Альфонсина догадывалась, в чем причина первых двух явлений: весь город только и говорил о том, что на празднике у Медичи была открыта новая краса Флоренции. И потому-то муж ходил в ту же церковь, что и семейство Альба. Она уже говорила тайно с деверем Джованни, и тот охотно согласился, что дело пахнет скандалом. Поэтому Великолепный устроил взбучку сыну, после чего Пьеро перестал ходить в церковь семейства Альба. Боттичелли опередил Альфонсину в пункте с мастерской, сам объяснил Лоренцо, что юная Альба и ее брат отказываются позировать при зеваках. И самого художника, и учеников это все сильно отвлекает. Великолепный теперь наведывался без предупреждения в мастерскую, чтобы проверить, следует ли его приказу не ходить туда сын.

А вот эти странные собрания и обсуждения вполголоса никто прервать не мог. И Альфонсина, мучимая тяжким предчувствием надвигающейся беды, пыталась выяснить из разрозненных фраз, о чем говорят Пьеро и его товарищи. Но до нее мало что долетало. Они говорили вполголоса, и только взрывы смеха раскатывались по коридору с грохотом пустой бочки.

Альфонсина с грустью прикрыла глаза. Если бы она только могла крутить мужем, как захочет! Но тот во всем слушался своих приятелей, пропуская мимо ушей советы жены. И как, спрашивается, может она повлиять на него? Свекор не раз мягко намекал, что она должна стать главой семьи, но Альфонсина при всем своем сильном характере и опыте жизни при дворе в Неаполе не могла подчинить пустоголового мужа. Она попыталась даже манипулировать им в постели, но и тут потерпела крах: он просто завел любовницу. А с тех пор, как родилась дочка, он и вовсе к ней не подходил. Не то чтобы Альфонсине было нечем заняться… Она взяла на себя благотворительность дома Медичи и также вкладывала деньги в благоустройство женского монастыря. Она занималась дочерью и домом. Но, конечно, ее живой ум без конца продумывал стратегию привлечения мужа.

Лоренцо Великолепный дал ей понять на днях, что болен. И страх овладел Альфонсиной. Если Пьеро Медичи не возьмется за ум, если ни она, ни советники Лоренцо не смогут повлиять на него, то власть Медичи окажется в опасности.

Потому-то Альфонсина и боялась скандала: только бы вычислить, в чем тут дело, только бы поймать хоть намек… Она бы поговорила с братом мужа, а уж он нашел бы управу на Пьеро. По правде сказать, ей повезло, что Джованни находился сейчас во Флоренции, но вскоре он уедет за кардинальской шапкой, а там и вовсе покинет Флоренцию ради работы в Риме. Но сейчас он мог повлиять на брата…

– Маски… карнавал… – донеслось до нее.

Альфонсина выдохнула. Всего лишь карнавал! Очередной праздник Лоренцо, чтобы развлечь толпу! И ее муж, как и в прошлый раз, видимо, собирается рядиться и участвовать в гуляниях горожан, скрываясь под маской. Что ж… можно быть спокойной… В этот момент она услышала топот маленьких ножек и вовремя отошла от кабинета: в глубине прохода показалась ее двухлетняя дочь. Альфонсина подбежала к девочке, подхватила ее на руки и, умиротворенная, ушла прочь.

Пьеро и два его друга из знати, Николо и Андреа, между тем, крутили в руках одинаковые маски.

– Это будет скандал, – усмехнулся Николо. – Ты понимаешь, что ее братья начнут мстить?

– Она никогда не узнает, кто мы, – возразил Андреа. Именно он подал идею с похищением Джованны во время праздника. – Если нам улыбнется удача, у нас будет развлечение поинтереснее карнавала.

– А если не получится? – Пьеро Медичи все колебался. С одной стороны, план Андреа был дерзким, но очень соблазнительным. Но, с другой, он рисковал слишком многим.

– Если братья пробьются к Лани, мы всегда можем исчезнуть в толпе, разойдясь в разные стороны. Но необходимо схватить ее вблизи того места, где нас будет ждать экипаж, – Андреа подмигнул товарищам. – Можем сделать все там же, в экипаже, и высадить ее.

– Это жестоко, – заметил Николо. – Все-таки она не простолюдинка.

– Это ее беда, не наша, – равнодушно пожал плечами Андреа. – Вы сами мечтаете обесчестить Лань, я предлагаю план. При условии участия в развлечении. Не нравится, тогда подумаем над другим. Какие у вас предложения? Пьеро?

– Я думал над тем, как бы сосватать Лань за одного из вас, поговорить с отцом.

– Это долго. И тогда, если нам откажут, мы попадем под подозрение, если сделаем с ней что-нибудь.

– Ты прав, пока нас не знают, мы в безопасности.

– Тогда оставляем план Андреа, – Пьеро приложил к лицу маску, и его голос прозвучал глухо: – И пусть начнется карнавал!

Его друзья захохотали.

Джованна тихонько выскользнула из своей комнаты и пробежала к соседней двери. Вошла, осторожно закрыла дверь и скользнула в постель к Валентину. Он сонно пошевелился.

– Джованна?

– Спи, – она нежно погладила торчащий в лунном свете вихор брата, поцеловала его в щеку и зарылась к нему под одеяло.

Он крепко обнял ее и прижал к себе.

– Знаешь же, что нам может влететь.

– Знаю. Но ты уезжаешь. Я хочу побыть с тобой подольше. Впрок.

– Если бы можно было взять тебя в маленьком медальоне, носить на груди, выпускать, говорить с тобой, обнимать, а потом снова прятать в медальон…

– Если бы можно было переноситься к тебе, быстро-быстро, а потом обратно… И иметь возможность смотреть на все, что видишь ты…

– Помнишь наш девиз?

– Солнце взойдет, – улыбнулась сонно Джованна. Было уютно у него на плече. С ним она ощущала себя целой, защищенной, словно в руках брата снова становилась всего лишь младенцем в утробе матери, которому хорошо: тепло, спокойно и комфортно.

Обнимая сестру, Валентин сквозь сон ощущал, как она дышит: мерно и спокойно. Она словно мир в его руках, огромная Вселенная, сжатая до размеров человека. Мысль о разлуке полоснула ножом по сердцу, и он прижался губами к ее лбу. Нет, никогда они не расстанутся. В ней останется он, а в нем всегда будет она. Они как одна душа на два разных тела. И ради ее счастья он был способен на все. Даже на страшную подлость, предательство, убийство, которые противоречили изначально его чистой душе. Но ради нее, он давно уже знал, что перевернет мир. Лишь бы только ее дыхание всегда было таким спокойным, как сейчас, а сны легкими. Вскоре стены комнаты стали светлеть. Занималась заря. Валентин мысленно помолился о том, чтобы жених оказался достойным Джованны. Это был день его отъезда в Геную.

Пико делла Мирандола ночевал во дворце Медичи. Рано утром по сонной еще Флоренции, где царила только осенняя прохлада и слабый зарождающийся свет, он направил лошадь к монастырю Честелло. Прежде, чем уехать обратно в свое имение, ему хотелось еще раз увидеть Джованну Альба. И так как он не имел возможности увидеть красавицу вживую, оставалось только свидание с ее жалкой копией. С такими мыслями подошел он к церкви монастыря, где на ступенях грелись на утреннем солнышке голуби. Уже рассвело, уже пригревало. Птицы, распушив перья и спрятав клювы в груди, даже не шелохнулись, когда он прошел мимо. Войдя с солнца в тень, граф содрогнулся от прохлады, которая еще царила здесь, неохотно сдавая позиции перед дневным теплом. Церковь была пуста, шаги гулко раздавались в ней, словно она была недовольна его вторжением. Пико вдохнул запах свечей, витавший еще с утренней службы. Его взгляд бродил по стенам, пока он не увидел то, что искал.

Ему сказали, что Джованна позировала для этой картины. И он представлял себе ее не раз, но его ожидания не оправдались. Вместо неподвижного, скучного, стандартного сюжета о Благовещении его взору открылось дыхание, движение двух фигур: ангел только что приземлился, его тело наклонено вперед, крылья еще трепещут на спине, складки одежды, кажется, клубятся. Но он уже протягивает руку к деве Марии, торопится коснуться Той, что станет матерью Христа. Не протягивает ей лилии, символ чистоты, нет, они в другой его руке, он позабыл о них. Он тянется свободной рукой. Все его лицо – страсть и движение.

Пико, затаив дыхание, перевел взгляд на Марию. Оставалось только повторить движение Габриэля, и граф опустился на колени перед Той, кого желал.

Мадонна с лицом Джованны Альба и цветом ее волос… Она словно ускользала, уворачивалась от ангела, застигнутая врасплох его появлением, и вовсе не желала принимать благую весть. Потупившись, онемев от испуга и удивления, она жестом просила его отдалиться. Не принимала страшного предсказания, не высказывала радости. Ее взгляд опущен и словно даже не на ангела смотрит, так он ослепителен для нее. Руки их были рядом, но не соприкасались.

И Пико казалось, что не Мадонна и ангел перед ним. А Джованна и… он. И сейчас он так же далек от Джованны, как и близок, она недосягаема, недостижима, несмотря на все его желание и движение ей навстречу. Он протянул руку, завороженный статичностью ее лица, видя сдерживаемую страстность, почти осязая ее дыхание. Он представлял, как она позировала для картины. Художник мог смотреть на нее бесконечно долго.

Нет, она его, она только ему принадлежит.

– Слышишь? – спросил он тихо. – Ты только моя. Моя!

Рука, протянутая к Мадонне, сжалась, словно пыталась ухватить край Ее одежд.

Джованна проснулась в своей постели, рывком подскочив, тяжело дыша, прижимая к груди простыню. Рубашка прилипла к вспотевшей спине. Ей снился кошмар. Сейчас напугавшие ее образы растаяли в памяти, оставив лишь липкое и неприятное ощущение, что ей угрожает опасность. Потом она вспомнила, как под утро вернулась к себе в спальню. И вскочила: нельзя прохлаждаться в постели, Валентин уезжает сегодня, нужно каждую возможную минуту, каждый вдох и выдох провести с ним.

Когда она была одета, Валентин вошел и сел у ее ног, крепко сжимая в ладонях ее руки, говорил с сестрой, пока служанки расчесывали длинные волосы Джованны и заплетали косы, которые после укладывали на голове. Валентин уже был одет по-дорожному, не хватало только шляпы и плаща. Он целовал ей кончики пальцев, смешил ее историями, а она плакала сквозь смех. И время от времени с любовью гладила его красивое лицо, проводила по бровям, носу, заглядывала в его темные, с зелеными вкраплениями карие глаза. Было невозможно представить, что они расстаются так надолго.

– Пиши мне, пиши каждый день, даже если это будет просто описание погоды. Мне важно слышать, как подходит к нашему дому посыльный. Мне важно знать, что ты видишь там, вдали от меня.

– А ты пиши мне ответы. Тоже каждый день. Я вернусь, как только выясню побольше о твоем женихе и улажу торговые дела отца. Сестрица, милая, не хочу оставлять тебя такой грустной.

– Я стараюсь веселиться, ты же видишь, – слеза скатилась с кончика ее носа и капнула ему на руку. – Ты только вернись, Валентин.

– Вижу, у вас тут уже озеро из слез, – в дверях появился Лоренцо. Средний брат, как всегда, был богато одет, легкий румянец горел на его щеках. – Не бойся, Джованна, уж мы развлечем тебя, так что и не заметишь, как пройдет месяц. Ты же не одна остаешься, прекрасная плакса, – он подошел и поцеловал ее в лоб. – Отец зовет.

Семейство Альба собралось в кабинете отца. Синьор Альба крепко обнял Валентина.

– Возвращайся, как выполнишь все, что нужно. И прошу, береги себя.

Он провел рукой по щеке сына. Совсем еще мальчик, даже щетины нет. В глазах жажда приключений: он впервые уезжает так далеко от дома. Синьор Альба хорошо знал эту жажду. Стоит только отпить, как входишь во вкус. Его оперившийся птенец готов покинуть родительское гнездо. Готов самостоятельно принимать решения. Готов стать мужчиной.

Он посмотрел на своих сыновей: осторожного и сдержанного Джакомо, легкого и страстного Лоренцо, пытливого и любопытного Валентина. Все трое разные, каждый по-своему привлекателен.

– Береги мои чертежи и проекты, – просил Валентин Джованну.

Дочь рыдала уже навзрыд, улыбалась дрожащими губами, крепко обнимала брата, ее сердце разрывалось от тоски. Но однажды она покинет отчий дом и перейдет в дом мужа. Для нее это расставание – репетиция расставания со всеми родными. И отцу было жаль ее. Но такова судьба благородной девушки. Он не мог держать ее возле себя вечно, как бы ни хотелось.

Вместе они вышли из дома.

– Поговори с Раулем Торнабуони без свидетелей. Выясни, какой он. Мы сделаем официальной новость о помолвке, только если ты убедишься, что Джованна будет счастлива с ним, – напомнил синьор Альба сыну, отведя Валентина в сторону.

– Да, отец.

– И не совершай глупостей. По тебе будут судить о всей нашей семье, – синьор Альба благословил его и поцеловал. – Езжай. Доброго пути.

Джованна бросилась Валентину на шею, он тоже плакал, расставаясь с ней. Отцу пришлось расцепить их, и дочь горько рыдала у него на груди, обвив его руками, пока Валентин садился на лошадь.

– Папа, папочка, дай мне поехать с ним, – просила она.

Задыхаясь от боли сестры, Валентин вылетел галопом со двора. Он знал, что теперь боль всегда будет в его сердце до того момента, как сестра снова не окажется в его объятьях.

Обернувшись на миг, он охватил все свое семейство, запечатлел в своей памяти их лица: отец улыбается и машет ему свободной рукой, обнимая другой Джованну. Лоренцо подмигивает и улыбается, Джакомо прощальным жестом поднял руку, словно знамя войска. Его маленькая армия. Валентин улыбнулся и поехал прочь, уже мечтая поскорее увидеть их снова.

В сумерках Лоренцо Альба подъехал к вилле Кареджи. Окна светились уютно, приглушенно, запах запеченных на жаровне мяса и овощей в переплетении с дымом был сладок. Вечерняя прохлада проясняла мысли. Лоренцо спрыгнул с коня, перебросил поводья мальчику-слуге, который, видимо, работал на конюшне. Лоренцо не терпелось войти, но в то же время он робел. Это было его третье посещение Платоновской академии, но первое в статусе приглашенного графом делла Мирандола. К тому же сегодня был особенный для кружка день – 7 ноября, симпосион в честь дня рождения и смерти Платона. Граф, пригласив его вместо Валентина, объяснил, что будет праздник и философские беседы, приедут все, кто обычно собирался там в течение года в разное время. Лоренцо чувствовал себя ребенком, допущенным к ужину со взрослыми. Он снял перчатки, входя в дом, отдал плащ, меч, перчатки слуге. Наверху уже слышались голоса, кто-то говорил, повышая голос, потом прозвучал другой, но слов было не разобрать.

– Вы как раз вовремя, беседа только началась.

Слуга провел его наверх, Лоренцо устремился вслед за ним, не чувствуя под ногами лестницы.

Оказавшись в зале, он сперва огляделся в поиске знакомых лиц. Лоренцо Медичи сидел в кресле, положив одну ногу на скамеечку. В свете факелов и двух каминов на его лице особенно выделялись массивный и сходящийся к острому кончику нос, квадратная выпирающая челюсть и темные глаза, горящие от удовольствия. Возле Великолепного сидел Анджело Полициано; Лоренцо посещал его лекции и знал его как блестящего преподавателя и поэта. Красная куртка Анджело невероятно подходила его смуглой коже и прямым черным волосам. Он был серьезен и слушал внимательно собеседников.

Лоренцо увидел среди слушателей пару друзей, но они стояли у стены, а ему сегодня полагалась скамья за столом: слуга жестом пригласил его присесть и наполнил ему кубок.

Здесь был и Алессандро, художник, что рисовал Джованну и Валентина; Лоренцо кивнул ему, тот поклонился.

Выступали Марсилио Фичино, основатель Академии, воспитатель Лоренцо Медичи, знаменитый в Италии мыслитель, и Джованни Пико делла Мирандола, оба одеты были в длинные одежды, которые подчеркивали их статус мыслителей и ученых мужей. Фичино был стар, лицо изрезано морщинами, а Пико молод и невероятно хорош собой. Они были словно Время, старое и мудрое, и Настоящее, пылкое и новаторское. Марсилио Фичино только закончил говорить, Лоренцо не все поймал, пока входил и осматривался, но речь определенно шла о преемственности знаний и наук.

– Что скажешь, Пико, стоит ли прислушиваться к голосам древних мыслителей? – Фичино повернулся к Пико. Тот кивнул.

– Предубеждения ограничивают нас, не дают с полной свободой и незамутненным разумом окунуться в мудрость другого. Человеку свойственно слишком легко отвергать правоту тех, кто жил до него, так дети отрицают правоту родителей и часто бросают им бессмысленный вызов в силу своего юношеского противоречия.

– Что же, Джованни, ты предлагаешь? Смотреть в рот иудею, арабу, греку? Язычникам, что были до христианства? – Лоренцо поискал взглядом вопрошающего из числа слушателей, но не нашел. Он повернулся к Пико, ожидая увидеть гнев на его лице, но тот спокойно воспринял вопрос, с уважением к собеседнику. Молодость философа нисколько не мешала его умению держаться на диспутах. Легкая улыбка играла на его губах, но отвечал он серьезно.

– Человек становится свободен только тогда, когда принимает суждения других, не отрицая их, а изучая. Полагаясь на свою волю и свой разум, он становится великим, когда обладает всем, что было сказано до него.

– Так кого же ты поддерживаешь? Согласен ли со мной, что в Платоне есть общие идеи с христианством? – нетерпеливо спросил Фичино.

Учитель спрашивал ученика? Лоренцо Альба с интересом наблюдал за беседой, несмотря на то, что понимал мало. Но манера держаться собеседников, внимание, с которым слушали их остальные, так что во время пауз становилось слышно, как потрескивает огонь, – все это завораживало его. Он знал, что находится сейчас в святая святых мысли и мудрости, его юношеское сердце наливалось счастьем и восхищением перед участниками. И да, теперь он видел, что Джованни Пико делла Мирандола отличался от всех мудростью более высокой. Все вокруг обсуждали одну-две идеи, настаивали на своем, словно собаки вырывали кость друг у друга. Он же пытался охватить все, в сияющем взгляде его читалось счастье от возможности это сделать.

– Я не хочу сражаться за право и господство одной идеи, одной школы, – он обвел собеседников сверкающим взглядом. – Подлинная цель философии не в сражении, а в мире.

– Эх, не зря мы тебя зовем князем Согласия[4], – рассмеялся Лоренцо Медичи. – Браво, Пико!

– Выпьем за Пико! – раздалось со всех сторон.

– Я хочу произнести слова, – повысив голос, угомонил возгласы Лоренцо Медичи, поднявшись с кресла, – которые наш князь Согласия сам написал, потому что они отражают сущность его и любого другого истинного философа.

Пико делла Мирандола с любопытством слушал Великолепного, на его губах играла легкая улыбка. Голос у хозяина Флоренции был не слишком приятен, но говорил он всегда так хорошо, что все прислушивались.

– «Творец сказал Адаму: ты сам определишь для себя свою природу, исходя из своей собственной свободной воли, во власть которой Я поместил тебя. Мы не сделали тебя исключительно земным или небесным, смертным или бессмертным для того, чтобы ты, будучи своим свободным творцом и создателем, придал себе ту форму, которую посчитаешь наилучшей». Так вот я считаю, что вы, мой любимый граф, выбрали себе участь быть бессмертным.

– Как и вы, Великолепный, – Пико поднял кубок.

– Меня будут помнить по моему рангу, а вас – по вашей мудрости.

– Каждый человек на протяжении своей жизни совершает подвиги: он делает выбор, кем ему быть. И способность стать кем он ни пожелает – вот высочайший дар, данный нам. Дело не в ранге, дело в подвигах, в выборе.

Так легко Пико перевел внимание на Лоренцо Медичи, и все присутствующие не могли не признать величие Великолепного. Столько удивительных вещей совершил он в процессе своего становления, борьбы за власть и покровительства искусствам, столько невероятных поступков, что каждый согласился с философом. И задумался о себе.

– Так что же является предназначением человека? – спросил Анджело Полициано. – Поиск истины, а не обладание ей? Конечна ли возможность познания?

– Она бесконечна, – Пико усмехнулся и оглядел всех присутствующих. – Знание – бесконечно. Человек также может достигнуть бесконечности, встать на одну ступень с бессмертием. Нам с вами предстоит еще увидеть много интересных открытий, как и поколениям после нас. Но познание дано лишь тем, кто стремится к нему. Без этого стремления человек становится животным и опускается на много ступеней ниже.

– А любовь, она делает человека низшим или высшим созданием?

Этот вопрос задал один из художников, совсем еще юноша, кажется, его звали Микеланджело.

– Любовь может быть разной, – Пико прошелся по залу в задумчивости. – Любовь к Богу, философии, истине, любовь к размышлениям и знаниям делает человека небесным созданием, любовь к деньгам и власти – низшим.

– А любовь к женщине? – настаивал вопрошающий.

– Я скажу об этом, когда узнаю лучше, – отшутился Пико. – Пусть в ваших сердцах, друзья мои, преобладает высшая любовь. Любовь к мудрости.

Он выпил из бокала, подошел к Лоренцо Альба, похлопал его по плечу в качестве приветствия и сел рядом с ним. Марсилио Фичино начал речь об астрологии.

– Верите ли вы в судьбу, Лоренцо? – тихонько спросил его Пико.

– В предопределение и рок? – переспросил Лоренцо.

Пико кивнул.

– Не знаю. Я не задумывался над этим. Мне проще полагать, что на все Божья воля, чем действовать, как вы говорите, думая, что я могу сам быть творцом своей судьбы.

– Не надо, Лоренцо, не верьте пассивно. Что движет вами каждый день?

– Любовь к женщинам, – усмехнулся Лоренцо, – жажда знаний, желание видеть свою семью счастливой и обеспеченной.

Пико улыбнулся. Он слушал Фичино, но время от времени бросал на Лоренцо взгляд, полный любопытства. Лоренцо заерзал на скамье, вспомнив о своей собственной шутке про любовь Пико к мужчинам.

– Женщины… Я слышал, вы имеете у них успех.

– Да, это несложно. Гораздо труднее добиться любви мудрости.

– Или красоты… Что для вас красота, Лоренцо?

– То, от чего замирает от счастья сердце. Гармония. Нечто, что заставляет думать о Боге.

– Хмммм… возможно…

– Вы так не думаете, граф?

– Я изучаю этот вопрос. Я ищу ответ на него. Красота может вызывать в человеке чувство божественного, как вы говорите. Но может пробуждать и низкие страсти: жажду обладания, полного подчинения, вычисления секрета красоты при помощи разрушения. Что если один и тот же объект открывает в нас обе стороны? И не понять, какая победит в итоге. Вы когда-нибудь испытывали такую черную страсть, что подобна помутнению разума? Мне было бы интересно изучить кого-нибудь с таким чувством.

– Увы, мой граф, я не испытывал его. Я счастлив, когда красота поворачивается ко мне лицом, но если же она отворачивается и уходит прочь… я просто ищу другую красоту. В этом мире столько прекрасного.

– Я вижу, вы говорите о женщинах, – засмеялся Пико делла Мирандола.

Лоренцо смутился.

– Я думал, вы тоже.

– Эта темная страсть возможна и в науке. Каббала, которая так увлекала меня всегда, вдруг показала свою темную сторону. И я не решаюсь изучить ее. Мною движет страсть подчинить ее своему разуму, но я не решаюсь.

Они говорили еще долго, Пико выступил еще раз, с толкованием создания мира в философском ключе. Потом были разговоры, обсуждения, споры, а затем и пир, который закончился глубоко ночью. Гости разошлись спать, все еще обсуждая поднятые темы. Лоренцо давно не испытывал такой эйфории от собраний. Его жажда знаний получила в этот вечер такую подпитку, что он захмелел от нее больше, чем от выпитого вина.

Пико распрощался с Лоренцо, поднялся к себе. Его душа разрывалась между благостным настроем от проведенной беседы с друзьями с легким опьянением от выпитого вина и темной, липкой, неудовлетворенной стороной своего существа, которое до сих пор пряталось в глубине души, а сейчас, в тишине и молчании, снова расправило свои щупальца. Он мучился от страсти. Разумом он понимал, что стремится к падению, стремится к животному своему низкому состоянию, против которого сражался всегда. Но притяжение к Джованне было слишком сильным.

Он схватил в гневе хрустальный кубок, грохнул им по столу, отколол осколок от основания и вонзил себе в палец. Но кратковременная физическая боль не спасла. Выступившая капля крови напомнила губы Джованны, их сочность, и он слизнул солоноватую каплю. Ему хотелось сесть на лошадь, помчаться во Флоренцию, залезть к ней в спальню, овладеть ею, убить любого, кто встал бы на пути.

Но он понимал, что это невозможно. Оставалось лишь поддаться черному желанию, откинуться на кровать и, глядя на бархатный потолок балдахина, рисовать и рисовать в воображении сцены, в которых Джованна, белая кожа на алом бархате покрывала, рыжие волосы, прикрывающие наготу, раздвигает перед ним ноги. Он застонал, судорожно схватившись за ткань покрывала. Еще три недели. Может, предложить брак завтра? Может, не ждать?

Он перевернулся на живот, сполз на колени перед кроватью и стал молиться. Он молился о том, чтобы мудрость не покидала его, чтобы жажда знаний не иссякала, чтобы ему отдали в жены Джованну Альба, и этот кошмар закончился.

Глава 6
Карнавал

«Сестрица, любимая моя, бесконечно, бескрайне мной обожаемая! Как же я скучаю по твоей улыбке! по твоим тяжелым косам, по смеху! Генуя еще не знает, каким сокровищем будет обладать. Все еще пахнут морем ее улицы и площади, все еще носятся толстые чайки, наглые и бесстрашные, над портом. Генуя спит и не знает, что скоро ты пройдешь по ее улочкам и вдохнешь соленый воздух. И за тобой потянется, как шлейф за королевой, аромат цветов Флоренции!

Я надеюсь, что совсем скоро! Послушай, сестренка, что я скажу тебе: не знаю никого, кто бы больше подходил тебе в мужья, чем Рауль Торнабуони! Он красив, умен, обаятелен, и в нем я вижу брата, так близок он мне стал всего за несколько дней. Я уверен, он не обидит тебя никогда, благородство кипит в его крови. В его взгляде я вижу мечтателя, который привык осуществлять свои проекты. Ты не представляешь, чего добился он в свои двадцать лет: под его руководством целый флот, семья Торнабуони ведет торговлю с дальними землями, полными странных верований и историй. Он показывал мне вещи, привезенные из разных странствий, рассказывал про культуры столь далекие, загадочные, что с трудом верится в их существование… его можно слушать бесконечно! Я жадно ловлю каждое его слово и мечтаю когда-нибудь также подняться на палубу корабля и отправиться в путешествие! Ты будешь смеяться: я рассказываю ему о тебе, а он не верит, что ты так хороша! Он говорит, что не может быть никого прекраснее меня, что превзойти это значило бы бросить вызов самому Богу. А когда я рассказал, что ты задира и училась вместе с нами военному делу, он и вовсе расхохотался. Он не верит, но, когда увидит тебя, поймет, что я не преувеличил ни разу. У него есть любовница, у кого из свободных и благородных нет? Но я уверен, он забудет о ней, увидев тебя. Внебрачных детей нет, он не беспечный гуляка, как наш Лоренцо, несмотря на его очарование и легкое отношение ко всему, что не имеет связи с морем.

Иногда он здесь, говорит со мной, смеется, а я чувствую, что его мысли на корабле, можешь ли поверить? Я говорю ему, что лучшей спутницы, чем ты, ему не найти. Ты умна, легка на подъем, можешь защитить себя. Но он отшучивается тем, что жены обычно ждут моряков в портах.

И все же… я понимаю его. Он окружен женским обществом: в их семье одни сестры и кузины, и все, как клуши, глупы. Торнабуони выдают их по очереди замуж, они толстеют и рожают детей каждый год. Рауль говорит, через пару месяцев приедет его кузина Катарина, которая, он уверен, мне понравится. В чем я сильно сомневаюсь: если она такая же, как остальные, я могу понять, почему Рауль проводит в море большую часть времени.

Отец его строг и сух, но они приняли меня довольно тепло. Мне вручили столько подарков для тебя, что не знаю, как увезу все. Они рады создать предприятие с нашей семьей, но они и вполовину не представляют себе, что за сокровище получат.

Целую тебя крепко и обнимаю, жизнь моя. Завтра Рауль обещал взять меня на корабль, мне не спится от предвкушения. Время здесь пролетает так быстро, если бы не тоска по тебе, я бы совсем не заметил, как проходят дни. Напиши мне про карнавал. Когда ты получишь это письмо, он, должно быть, уже закончится.

Валентин».

Джованна отложила письмо Валентина в сторону. После него пришло еще два, брат писал о ее женихе с таким искренним восхищением, что она вдруг испугалась, что Валентин не вернется, что Рауль Торнабуони украдет у нее брата, увезет в очередное свое приключение. Каждое упоминание о нем разжигало все большую неприязнь к суженому. Джованна сама не могла понять, почему ее не радует, что Валентину понравился ее нареченный. Наверно, в глубине души она надеялась, что Рауль разочарует его, помолвка не будет доведена до конца, и Джованне не нужно будет расставаться с семьей и Флоренцией. Генуя, соленый воздух, море – любое упоминание о городе, в котором ей предстояло жить, будило раздражение. А еще…

Еще был Пико делла Мирандола. Нет, она не влюблена в него, Джованна прекрасно понимала, что любить незнакомца, по сути лишь образ – глупо, довольно слышала она насмешек от Лоренцо о юных девах, вздыхающих по брату и ищущих с ним встречи. Но Пико ее заинтриговал. Он прислал ей свои статьи, интересные книги… Он словно ждал от нее ответа, хотел поговорить. И Джованна однажды, с разрешения отца, написала ему. Спросила про непонятные места в одном трактате. И получила ответ так скоро, что сама удивилась: чтобы написать такое подробное объяснение, Пико пришлось потратить не один час. И ей было приятно его внимание. Он один, помимо ее семьи, воспринимал Джованну не только как красавицу. Медичи, в конце концов, использовали ее лишь как натурщицу для картин и украшение балов. И только Пико по-настоящему говорил с ней. Говорил о философии, о религии, о науках. Без снисходительного тона, а как с равной. И это не могло ей не нравиться. Пока она читала его объяснения, сердце так и подскакивало от счастья: он правильно истолковал ее не очень решительные вопросы, ведь она не знала, воспримет ли он всерьез ее письмо.

Но, похоже, Валентин очарован Торнабуони, и Джованне придется забыть о Флоренции, покинуть семью, начать жизнь на чужбине. Какой будет эта жизнь? Уж точно не такой, как дома.

Сегодня Лоренцо фехтовал с ней в паре, а Марко заменял Валентина в паре с Джакомо. Сможет ли она продолжать тренировки, будучи замужем? Что-то подсказывало ей, что нет. В семье, где все женщины занимались только воспитанием детей и сплетнями, она задохнется и погибнет. Валентин не видел этого, а Джованна читала между строк: Рауль запрет ее в доме, заставит рожать детей каждый год, а сам будет путешествовать и наслаждаться жизнью. Зачем дали ей столько воздуха и воли, столько знаний и умений, если она превратится в матрону, в еще одну клушу, как говорит Валентин? Даже брат потеряет к ней привязанность, потому что она окажется ограничена домом, а перед ним распахнется весь мир.

Как смириться с этим, Джованна не знала. Поэтому вся ее пылкость и ярость выливались на голову Лоренцо, она билась на тренировках так, будто и в самом деле защищала свое право быть свободной. Но потом занятие заканчивалось, и вынужденное оцепенение захватывало ее душу. Она словно заковывала себя в панцирь заранее, приучала себя к смирению. Яркое пламя ее души привыкало гореть послушно и ровно в границах домашнего очага.

Карнавал начался с самого утра. На площадях расставляли палатки со съестным и выпивкой. Сколачивали помосты для выступлений, белые флаги с красной лилией развевались повсюду на ветру. В городе было оживленно и шумно. И чем ближе шло дело к вечеру, тем больше ряженых выходило на улицы города, закрывая лица масками. Сегодня все дозволено. Сегодня не поймешь, где господин, а где слуга. Сегодня те, кто скрывается под масками добропорядочности, показывают свое истинное лицо сладострастия, похоти и обжорства. Сегодня день пошлых песен, танцев, абсолютно бесконтрольного прелюбодеяния.

Джованна, Лоренцо и Джакомо вышли в масках, свои длинные косы девушка спрятала под плащ. Возле дворца Сеньории[5] они должны были встретиться с Марко, чтобы вчетвером повеселиться на более официальной части карнавала и увидеть шествие.

Привычный город преобразился. Маски были повсюду, украшенные позолотой и страусовыми перьями, толпа пестрила яркими и нарядными одеждами. Повсюду хохот и грохот, музыка, песни и вопли. Смех, словно вышедший из берегов Арно, затоплял город.

– Радуйтесь, жители Флоренции!

Джованна повернула голову на громогласный вопль. Навстречу им двигалась телега с группой людей в костюмах скелетов. Они плясали, дразнились и делали неприличные жесты, а толпа, расступаясь, смеялась. Говоривший скелет стоял на возвышении здесь же, на телеге, и держал поднятым зажженный факел.

– Радуйтесь! Веселитесь! Посмотрите на нас: мы мертвы и обглоданы червями, но мы были такими, как вы! А вы станете такими, как мы! Сейчас мы мертвы, но скоро мы увидим вас мертвыми! Ахахаха! Так что помните, любезные: пока черви не растащили вас по кусочкам! Счастья хочешь? Счастлив будь нынче! Завтра – неизвестно!!! Грешите, дети мои! Грешите сегодня! А завтра замолите свои грехи!

Их встречали смехом, аплодисментами. Скелеты исполняли танец, делали вид, что совокупляются в разных позах, что вызывало новый взрыв веселья.

Джованна почувствовала, как Лоренцо крепко взял ее за руку.

– Пойдем скорее!

Она охотно последовала за ним.

Но куда бы они ни пошли, везде было веселье, суета, обжорство, песни, хохот, грохот барабанов и похоть. Флоренция сбросила оковы благонравия, выплескивала на улицы все, что сдерживала до сих пор. Уже завтра все будут снова достопочтенными и набожными. Карнавал был похож на вскрытие гнойного нарыва, очищение для дальнейшего закрытия и исцеления раны.

– Марко не увидит нас и не узнает, – Джованна шла между Лоренцо и Джакомо. Уличные продавцы заманивали прохожих сладким и выпивкой, но они не торопились соблазняться: впереди еще много времени.

– Мы встанем на ступенях дворца или рядом с ними, так мы условились.

Пробиться к лестнице Сеньории было непросто, но они это сделали. Отсюда с возвышения было лучше видно яркое разноцветье толпы. Веселая музыка продолжала играть на площади, то и дело проходили мимо них группы ряженых.

Джованна отвлеклась на очередное шествие барабанщиков. Когда чьи-то цепкие пальцы сомкнулись на ее руке, она испуганно дернулась. Повернувшись, увидела сгорбленную седоволосую старуху. Та была вся в черном, на голове повязан яркий тюрбан. Старуха улыбнулась ей, словно оскалилась, зубов у нее оставалось мало, и это лишь дополняло пугающий образ.

– Я хочу погадать тебе, красавица.

– Благодарю вас, но…

– А почему бы и нет, сестрица? Марко еще не видно, – Лоренцо положил серебряную монету в протянутую ладонь старухи.

– Сними перчатку.

Джованна, укоризненно посмотрев на брата, сняла перчатку и протянула руку гадалке. Та ловко перевернула кисть ладонью вверх и заскользила неровным ногтем по линиям судьбы, шепча какую-то непонятную чепуху.

– Холм Венеры, а линия короткая, а здесь еще влияние неизвестного…

Потом старуха замолчала.

– Поторопись, прекрасная ведунья, – иронично произнес Лоренцо. – Кажется, я вижу Марко.

– В доме твоем будет смерть, в постели – слезы, в любви обретешь то, чего желаешь, чтобы снова потерять. Волком завоешь в отчаянии, в горе будешь раненой…

– Прекрати, дура старая! – Лоренцо выдернул руку сестры у гадалки. – Убирайся отсюда, пока я тебя не столкнул с этой лестницы. Костей не соберешь, дрянная и злая баба!

Джованну трясло. Лоренцо потянул ее прочь от хохочущей ведьмы.

– Отрасти клыки и когти, стань львицей! – крикнула она девушке вслед. – Только когтями и клыками сможешь раздобыть себе счастье!

– Не слушай эту полоумную, Джованна! Она увидела твою белую нежную кожу и от злости чуть не лопнула. Не верь ей! Забудь, она говорит это всем подряд!

Джованна гнала из памяти слова старухи, но не могла: все еще скользил ее корявый палец по ладони. Она потерла руки, чтобы прогнать неприятное ощущение.

– Возле дворца Медичи дают спектакль из «Божественной комедии», – пробился в ее мысли спокойный голос Марко. Она даже не заметила, когда он появился. – Почему бы нам не начать оттуда?

Пробраться сквозь толпу оказалось сложно, но в конце концов они пересекли площадь и направились ко дворцу Медичи.

Братья и Марко весело переговаривались между собой, Лоренцо всячески тормошил Джованну вопросами, чувствуя вину за то, что дал старухе напугать сестру.

И постепенно предсказание старухи стало забываться. Джованна отвлеклась на фигурки из жженого сахара, на представление, где разыгрывалось путешествие Данте по Аду. Ни девушка, ни ее спутники не заметили, что от самого их дома за ними шел человек в черной маске и черном плаще. А теперь он встал рядом с ними, перевернул плащ и накрыл плечи ярко алой материей.

Пико делла Мирандола, весь в белом и с золотой маской на лице, взирал на толпу возле театрального помоста на крыльце дворца Медичи. Он знал, что Джованна с братьями здесь, в городе, на гулянии. Но как найти их? Он проснулся сегодня с мыслями о ней. Карнавал показался хорошим способом оказаться рядом с девушкой, может, даже дерзко пригласить на один из уличных танцев, ведь сегодня возможно все. Джованна и не узнает, что это был он. Но как опознать ее?

Внезапно развернувшееся алое полотно в толпе зрителей привлекло его внимание. Кто-то держал некоторое время красную ткань над головой, а потом опустил ее на плечи. Пико уже потерял интерес, как заметил рядом лицо второго врача Лоренцо Медичи – Марко Венедетти. Уж очень оно было характерное: худое, с уходящим в сторону длинным носом и печальными большими глазами. А рядом с ним – три маски, все закрывают лица лишь наполовину.

Пико почувствовал, как сердце пустилось вскачь. Рыжая борода у одного, юношеская щетина у другого (эту улыбку он успел запомнить, пока общался с Лоренцо Альба), а рядом – женщина, и хоть волосы ее убраны под плащ, а лицо наполовину скрыто маской, теперь он знает – это его Лань.

Торопиться было некуда. Вальяжно, медленно, смакуя каждое мгновение, приближавшее его к ней, он вошел в толпу и стал подбираться к своей добыче.

Лоренцо Альба в нетерпении огляделся: ну, где же она? Он договорился пересечься здесь, во время шествия ряженых, с дочкой менялы. Она обещала ему сегодня, в карнавал, выполнить любое его желание. И Лоренцо знал, чего попросит: он так долго ее добивался, почти отчаялся – и вдруг встреча на улице, когда она шла с подругами. Девушки остановились как раз возле фокусника, развлекающего прохожих быстрыми движениями трех стопок: под одной из них должен быть шар. Подруги принялись наперебой угадывать, Лоренцо удалось подойти совсем близко к Клариче, подуть на ее затылок. Маленькие золотистые завитки выбившихся из-под чепца волос дрогнули, дернулась и она, но он успел поймать ее за локоток.

– Прекрасная Клариче, когда же сжалитесь надо мной?

Она чуть обернулась к нему.

– Если угадаете, выполню ваше желание на карнавал.

Она кивнула на фокусника. Лоренцо подмигнул ему и украдкой показал флорин. Этого было достаточно, чтобы шар оказался именно там, куда он указал. Клариче покраснела, бросилась прочь с подругами. Лоренцо простоял напротив ее дома два часа. Он видел, как время от времени отодвигалась занавеска: Клариче проверяла, здесь он или нет. Когда же юноша готов был проклясть красотку за обман, из дома выбежала служанка, подошла к нему и передала записку.

И теперь они стояли у дома с гербом забытой всеми семьи на углу: на том гербе прыгал скелет, словно посмеиваясь над Лоренцо. Это место назвала Клариче в письме.

В досаде он совсем не смотрел на шествие монахов: спереди они были обычными, в рясах, а сзади с голыми задами. У некоторых вместо человеческого зада красовался ослиный хвост или поросячья завитушка: так высмеивали грехи монахов горожане. Вслед монахам раздавался хохот и шутки.

Но тут он увидел Клариче на противоположной стороне улицы.

– Джакомо, Марко, я отлучусь, – быстро выпалил он и, не отвечая на вопрос старшего брата, ринулся в пространство между монахами и следующей телегой. Схватив Клариче за руку, он увел ее прочь от столпотворения, в переулок, куда грохот литавр и звуки флейт долетали глуше. И, умирая от нетерпения, прижался губами к ее губам.

Он целовал ее жадно, торопливо ощупывая ее грудь и талию, как будто хотел убедиться, что Клариче действительно перед ним. Она отвечала, сначала робко, а потом смелее. Лоренцо прижал ее к стене дома.

– Сними маску, – попросила она, когда удалось чуть оттолкнуть его от себя.

– Сниму, – пообещал он, прижимая ее руку к своему паху, чтобы она почувствовала его. Девушка дернулась, но он снова приник к ее губам, потом потянул ее прочь от толпы: – Только в другом месте. Пойдем со мной.

Рядом был маленький дворик, глухой, но приятный, с небольшим высохшим фонтаном посередине и маленькой каменной скамеечкой. Он сел на нее, посадил Клариче себе на колени и снял маску. Поцелуи становились все горячее. Лоренцо уже свободно оглаживал ножки Клариче, подбираясь туда, где намеревался быть в ближайший час. Девушка сначала не пускала, упиралась, но жадно целовалась с ним. Лоренцо лаской и уговорами добился своего. Сумерки прикрывали их, но стоны любовников свободно поднимались из узкого колодца дворика прямо к небу.

Джованна не заметила, как ускользнул Лоренцо. Только удивилась, когда, повернув голову, вместо брата увидела Марко. Они очень медленно двигались вместе с толпой вслед за шествием.

С площади, по широкой улице, они все дальше уходили по Виа Порта Росса. Толпа сгущалась, на Джованну то и дело пытались навалиться, Марко и Джакомо немного сдерживали толчею.

Пару раз ее руки коснулся человек в белом, с золотой маской. На поясе у него был богато украшенный меч; если это не фальшивка, то он из знати. Он все время был рядом, но иногда волной зевак его отбрасывало в сторону.

– Лучше обойти, – Джакомо заметил проулок, в конце него стоял экипаж, а четверо мужчин шли по направлению к ним. Один из зевак, стоявших рядом, стал махать алой накидкой совсем рядом с ними. Толпа налегла в этот момент сильнее, и их троих словно вытолкнуло в проулок, так что Джакомо решил воспользоваться им для обхода.

Джованна, вырвавшись из давки, вздохнула свободнее, поправила плащ и прибавила шаг за Джакомо.

Они уже поравнялись с группой в одинаковых масках, как она услышала:

– На ловца и зверь бежит.

И в следующее мгновение двое из них атаковали Джакомо и Марко, а двое других схватили девушку под руки и потащили к экипажу. Джованна закричала, но ей зажали рот. Она брыкалась, сопротивлялась, но освободиться не получалось.

Похитители грубо заломили ей руки за спину, от боли потемнело в глазах. Они почти втолкнули ее внутрь, когда один из них выпустил ее и упал на мостовую, содрогаясь в конвульсиях. Из горла хлестала кровь. Джованна расширенными от ужаса глазами смотрела на его предсмертные судороги. В памяти вдруг всплыл эпизод из детства, и ее будто парализовало.

Она уже не почувствовала, как ослабла хватка и второго похитителя, а потом ее от зрелища крови развернул к себе человек в белом. Глаза сквозь золотую маску смотрели на нее с вожделением, руки незнакомца обнимали крепко за талию. Джованна закрыла глаза и позволила себе провалиться в благословенную тьму.

Тело Лани было таким легким! Пико подхватил ее поудобнее и пригляделся к сражающимся: Джакомо был ранен, Марко с кинжалом лишь успевал уворачиваться от атак, но, увидев, что пришла подмога, разбойники предпочли сбежать. Джакомо, зажимая порез на руке, бросился к сестре.

– Отдайте!

– Вы ранены, мессер, – возразил Пико. – Я помогу донести ее до дома.

– Я перевяжу, Джакомо, – Марко расшнуровал один свой рукав и перетянул руку раненому, чтобы остановить кровотечение. Он постоянно оглядывался на господина в золотой маске, словно боялся, что тот бросится бежать с Джованной на руках. Джакомо наклонился к одному их убитых и стащил с него маску.

– Я его не знаю. Но они явно поджидали удобную добычу.

Пико делла Мирандола молчал, но для него все было очевидно: его Лань хотели украсть. Ее пытались грубо схватить, затолкать в экипаж или просто зажать в темном углу, как простолюдинку, и увезти… куда? Зачем? По заказу какого богатого мерзавца? При одной только мысли, что Джованну уже украли бы, если б не он, кровь бросалась в лицо.

«Моя! Моя! Моя!» – стучало в висках.

Джованна пошевелилась, открыла глаза, вскрикнула, увидев перед собой золотую маску. Джакомо схватил ее за руку:

– Все хорошо, сестрица, я здесь!

Она бросилась брату на шею, он неуклюже обнял ее одной рукой. Капюшон плаща спал с ее головы, рыжие волосы сестры и брата даже в сумерках были огненными.

– Я сопровожу вас, – Пико не смог бы оставить их здесь втроем. – Те двое могут вернуться с подмогой, это опасно.

Джакомо кивнул. Вчетвером они направились к дому Альба. Перед тем, как уйти, носком сапога Пико снял маску с лица другого разбойника. И заскрипел зубами от ярости: то был один из двух приспешников Пьеро Медичи. Теперь не составляло труда понять, кем были остальные.

Лоренцо пришел домой только под утро легким шагом, насвистывая песенку, на душе был покой и благодать. Клариче оправдала все его надежды и выполнила все желания. Он принимался за нее снова и снова, желая насытиться ею, и всякий раз хотелось еще.

Дом, казалось, спал, но, когда Лоренцо зажег свечу, чтобы подняться по лестнице наверх, из комнаты для гостей вышел Марко. Одного взгляда на друга было достаточно, чтобы понять: пока он развлекался с Клариче, произошло что-то серьезное.

Лоренцо слушал Марко, и в душе закипала ярость. Если бы не помощь со стороны, Джованна была бы либо мертва, либо обесчещена, а для девушки ее положения это равноценно смерти. По его вине чуть не погибла сестра, ранен брат, а он развлекался и не думал о них! Кто он после этого?

Казалось, Марко угадал его мысли.

– Ты не виноват, – он положил руку ему на плечо. – И потом, все обошлось: Джованна уже спит, я дал ей успокоительный отвар, но у нее, конечно, серьезное потрясение, синяки на руках. Джакомо в порядке: перевязан и тоже спит.

– А этот незнакомец?

– Довел нас до дома, поклонился Джованне и ушел.

– Я бы хотел знать, кто он, я обязан ему жизнью родных.

– Мы ничего не рассказали синьору Альба. Лучше сохранить это в тайне. У него слабое сердце.

– Хорошо, – Лоренцо провел ладонью по лбу, словно пытаясь стереть страшные картины нападения, что вставали перед глазами.

– Пойдем, – Марко мягко взял его за руку, – нам надо отдыхать. Подумаем обо всем завтра, на свежую голову.

– Думаешь, они повторят нападение?

– Думаю, стоит усилить охрану дома, а на прогулку брать пару вооруженных слуг. Вам нужно объявить о помолвке и обвенчать Джованну с Торнабуони как можно скорее.

Глава 7
Проповедь

Валентин соскочил с лошади, бросил поводья слуге и вбежал в дом, на ходу снимая плащ, весь в дорожной пыли, вбитой в ткань дождями. Сестра не писала три дня, и он, нехотя расставшись с Раулем, отправился в путь, потому что сердцем чувствовал, что что-то случилось. А по дороге получил короткое письмо Лоренцо с просьбой приехать.

Он сразу поднялся бегом наверх, постучал в комнату сестры и, услышав ее ответ, вошел. Джованна стояла к нему спиной, и когда повернулась, он ужаснулся болезненной бледности ее лица. Всхлип вырвался из ее груди, и сестра бросилась к нему в объятья, рыдая и повторяя его имя. Валентин прижал Джованну к себе и поразился ее худобе. Целуя ее лицо, прижимая к себе, он ощущал, как слезы жалят глаза, так больно было смотреть на нее такую.

– Что случилось, сестрица? Что произошло?

– Все позади, раз ты здесь.

И она крепко обняла его.

Между всхлипами и вздохами он услышал историю про карнавал.

– Все, все, больше никто не тронет тебя, я здесь, я с тобой!

Наконец ему удалось заставить Джованну улыбнуться, а потом Валентин начал рассказывать смешные истории из своего путешествия и в какой-то момент услышал ее смех. Тихий, нерешительный, но смех. Через час приехали братья, вся семья собралась на ужин.

– Наконец-то Джованна смеется, – сказал синьор Альба Лоренцо, – надо было давно написать Валентину, чтобы вернулся. До карнавала вам было легко развлекать ее, но как закончился праздник, она совсем замкнулась. Я уже начал беспокоиться о ее здоровье.

Лоренцо кивал. Смех сестры действительно делал их всех счастливее. Он даже не отдавал себе отчета все эти дни, но им всем не хватало ее огня.

– Хорошо, что ты приехал! – Джакомо взъерошил Валентину волосы. Младший брат повернулся к нему. – Завтра мы идем на проповедь фра Савонаролы.

– Почему? – удивился Валентин.

– Почему бы и нет? – поднял бровь старший брат. – Он завоевал большую известность в городе, я много слышал о нем. Даже граф делла Мирандола вчера рассказывал мне, как впечатлили его проповеди этого монаха. Пора и нашей семье прийти и послушать. Тем более теперь, когда мы все вместе.

Он крепко обнял Валентина за плечи. Младший брат озорно улыбнулся.

Санта Мария дель Фиоре. Не маленькая церковь при монастыре Сан-Марко, где он произносил первые проповеди, а прекрасный главный собор Флоренции наводнен людьми, пришедшими услышать его слово. Джироламо Савонарола молился один, готовясь предстать перед толпой. Он горячо просил Господа направить его речи, дойти до сердец горожан, тронуть их души. Спиной он почувствовал присутствие Пико.

– Они здесь, – сказал философ. – Совсем рядом с кафедрой.

Монах поднялся с колен, перекрестился и, сжимая в руке простые четки, повернулся к Пико делла Мирандола.

– Ты уверен? – только и спросил он.

– Уверен. После пережитого потрясения необходимо усилить напряжение. Я попросил беседы с ними на неделю раньше. После сегодняшней проповеди они склонятся в мою сторону.

– Ты мой друг, – Джироламо дотронулся до плеча Пико. – Ты уверен, что хочешь эту женщину? Что станешь счастливей с ней? Она опасна для тебя.

– Намного счастливей, – горячо ответил философ. – Я без нее не смогу.

Фра Джироламо и сам видел, что влечение Пико к Джованне Альба слишком велико: сколько он ни пытался внушить ему, что она недостойна его, не нужна его блестящему уму и светлой душе, Джованни молил о помощи. Он просил о ней так, как просит страждущий в пустыне глотка воды. Пико жаловался, что ни о чем более не может думать, а Савонарола любил его ум, потрясающий, живой, яркий, поэтому уступил.

– Хорошо, иди, – коротко бросил он Пико и накинул капюшон на голову.

Савонарола подождал пять минут и вышел из часовни. Когда он взошел на кафедру, людской гул умолк.

Савонарола молчал.

Он медленно рассматривал прихожан. И вот увидел Джованну. В груди всколыхнулось воспоминание:

«За тебя? – хохотала девица. – Строцца никогда не породнятся с каким-то Савонаролой!

– Ты – бастард! Не Строцца, а всего лишь незаконнорожденная дочь. Ты должна быть счастлива, что я предлагаю тебе честную жизнь!

Но она хохотала до икоты».

Джованна не хохотала, но кротко улыбалась своему брату. Она недостойна Пико делла Мирандола. Что он в ней нашел? Сам же говорил, что красота коварна. Тогда почему поддался? Но Савонарола мог понять. Джованни ослеплен, как был когда-то слеп он сам. Как бы не ожегся. Он и так хрупок, Савонарола подозревал в нем душу мятежную и измученную, которую следовало оберегать от потрясений. Он много раз уговаривал Пико стать монахом, но граф отказывался. А теперь эта девица… Источает похоть и беду каждой порой своего тела.

Паства ждала. Савонарола молчал.

Лоренцо Медичи тоже был здесь. Не без ликования Савонарола прочел гримасу боли на лице тирана Флоренции. Он слышал, что иногда Лоренцо не может передвигаться из-за приступов боли. Грехи пожирали его изнутри.

Перешептывания стихли. Беспокойство, которое охватило паству на первых минутах молчания Савонаролы, перешло в страх. Они не знали, чего ждать. Не понимали, почему он молчит. И все замерли. В огромном соборе повсюду стало бы слышно падение четок, такой гробовой сделалась тишина.

– Милосердия! – внезапно закричал Савонарола.

Крик пронесся по мраморному собору, сотряс его до самого купола, врезался в уши и сердца испуганных слушателей. Савонарола поднял руки к потолку и продолжил:

– Милосердия, милосердия прошу у Тебя, Господи! Простишь ли Ты нас? Мы тонем во грехе! Священники разбрасывают достояние Церкви, проповедники проповедуют пустое тщеславие, клирики предаются излишествам и содомскому греху, отцы и матери дурно воспитывают детей, князья давят народы, разжигают страсти, ненависть, сеют смерть! Граждане и купцы думают только о наживе, женщины – о пустяках, крестьяне – о краже, солдаты – о богохульствах и преступлениях! Господи! Я хотел бы молчать, но не могу! Слово Твое горит в моем сердце, если я не уступлю ему, оно сожжет мозг костей моих!

Он вцепился в парапет кафедры и наклонился вперед. Паства сидела, бледная и безмолвная, полностью во власти его грохочущего голоса. Он посмотрел еще раз на Лоренцо: выдержка у Великолепного была нехилая. Тот слушал спокойно, даже выпрямился, чтобы по нему не было видно, что он испытывает боль. Савонарола желал бы испепелить его взглядом. Но не мог, и потому, переведя дух, продолжил:

– Князья Италии посланы ей в наказание! Их дворцы – убежище разврата и дурных страстей. Дочь Рима, распущенная Флоренция! Ты пьяна от бессменных пиров, спектаклей, маскарадов, празднеств, в твоих ушах вместо молитв звучат карнавальные песни и бальные канцоны. Ты насмешливо смотришь на других, считая себя умнее и просвещеннее. Даже женщины твои возомнили, что имеют право спорить с мудрецами! Под твоей карнавальной маской прячется похоть, разврат и горе бедняков. Господи, дай мне силы сломать крылья испорченности этой вавилонской блуднице!

Джованна еле дышала от ужаса. Казалось, ее волосы встали дыбом. Монах смотрел на нее из-под своего капюшона, как будто она и была олицетворением Флоренции. Она постаралась успокоить сердце, внушив себе, что ей показалось. Она слишком впечатлительна. Они просто сидят у него перед глазами, вот и кажется… Ее рука нашла руку Валентина, они переплели пальцы. Стало спокойнее.

– Где же старые учителя и прежние святые, где ученость, христианская любовь, чистота минувших времен? Вы отринули их! Вам теперь по вкусу язычники! Что ты делаешь, о Господи? Приди освободить Свою Церковь из рук демонов, тиранов и злых пастырей! Повсюду вижу я, как оскверняете вы невинное и святое, поддаетесь влиянию распущенности. Мадонну вы рисуете с лицом модницы, а ангелу придаете облик уличного франта!

Это был прямой удар по Джованне и Валентину Альба. Лоренцо Медичи нахмурился: атаки, направленные на него, он привык сносить стойко, но когда набрасывались на тех, кто ему был дорог, глухой гнев поднимался в душе. Джованна Альба дарила вдохновение впавшему было в глухую тоску после смерти Симонетты Алессандро Боттичелли, юный одаренный скульптор Микеланджело говорил, что никто из натурщиков не терпелив так, как Валентин Альба. Скульптуры богов с его лицом, казалось, дышат и движутся, так они были прекрасны. Лоренцо Медичи бросил взгляд на брата с сестрой: они держали удар так же стойко, как и он. Продолжали смотреть на Савонаролу, не дрогнув. Но что творится у них в душе?

– О неверующие, не желающие ни слушать, ни обратиться на путь истинный! Господь говорит вам: так как Флоренция не ищет исцеления, так как Рим болен смертельной болезнью, так как Италия полна куртизанок, сводников и негодяев, Я наведу на нее худших ее врагов, низвергну ее князей и подавлю гордыню Рима. Когда настанут ужас и смятение, тогда захотят грешники обратиться на путь истинный, но уже не смогут сделать этого. Ковчег будет закрыт. Спасутся только покаявшиеся. Казни пойдут за казнями, бич войны сменится бичом голода, бич чумы дополнится бичом войны… У вас не хватит живых, чтобы хоронить мертвых! Могильщики пойдут по улицам и станут кричать: «У кого есть мертвецы?», горами будут сваливать их в телеги и сжигать. О Флоренция! О Рим! О Италия! Прошло время песен и праздников! Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! Господи, Ты свидетель, я с братьями старался поддержать словом эту падающую руину, но я не могу больше, силы мне изменяют. Я не хочу более, я не знаю, что еще говорить, остается лишь плакать. О, Флоренция, сколько всего возвестил тебе Господь! Блаженна была бы ты, если бы вняла Его словам. Милосердия, милосердия, Господи!

Он сделал паузу, опуская воздетые к небу руки. Слушатели были потрясены, кто-то рыдал, кто-то тревожно и с мольбой в глазах ловил каждое его слово. «Как же жить нам, Отче?» – читал он на их лицах. После яркого праздника такая проповедь была верной: люди вернулись к обычной жизни без живых красок и бесплатного угощения. И снова поняли, насколько бедны и несчастны. Многие раскаивались за содеянное во время карнавала. И теперь страх, ужас и стыд жгли их души. Впечатлительные женщины рыдали, мужчины ждали от проповедника решения своих бед.

– Говорю вам: князья падут в своей скверне, нечестивые служители Церкви умрут, а Флоренция откроет свои ворота псам с севера. Вы падете вместе с ними, если не спасетесь вовремя. Многие из вас живут подобно животным: безвольно и бездумно, не размышляя о спасении. Если что нас и отличает от животных, так это свободная воля. Она дана нам была Господом, чтобы мы могли бороться со страстями. Мы выбираем, спастись или погибнуть. Так что же побеждает все, пересиливает и очищает?

Он подождал, пока каждый из слушателей не задаст себе этот вопрос. А затем, поймав вновь их внимание, продолжил:

– Любовь. Ничто не создается без любви. А христианская любовь есть величайшая среди других родов любви, ибо создает великое и чудесное. Она есть мерило и путеводная нить для всех человеческих поступков. Кто обладает этим законом христианской любви, тот может хорошо управлять собою и другими, следовать правильно всем законам. У вас в домах больше книг, чем должно быть, потому что в них написано много бесчестного. Сожгите такие книги, их не подобает читать христианину. Я привел вас к Распятому и показал Его любовь к человеку, ради спасения которого Он пошел на смерть. Я призываю вас иметь любовь к Богу и ближнему. Посмотрите на мать и ее дитя. Кто научил эту молодую женщину, не имевшую прежде детей, воспитывать дитя? Любовь. Какие труды выносит она днем и ночью, ухаживая за ним, и как все кажется ей легко! Какая этому причина? Любовь. Любовь привязала Иисуса Христа к столбу, любовь привела Его к кресту, любовь воскресила из мертвых. Так ищите ее в своих сердцах. Взращивайте в себе христианскую истинную, чистую любовь. И вы найдете спасение. Господь дал меня вам в качестве отца, чтобы указать вам путь исправления ошибок, дабы вы заслужили Его прощение. Покайтесь, о сыновья, о дочери, и Господь будет к вам милосерден. Ходите, пока имеете свет – когда наступит ночь и тьма, света уже будет!

Домой шли в молчании. Джованна под руку с Валентином, брат и сестра все еще переживали нападение Савонаролы. Лоренцо думал, что из-за страсти к Клариче его чуть было не наказали бесчестием сестры. А Джакомо был глубоко потрясен проповедью. Он всегда был более набожен и осторожен, и теперь зароненные в его хрупкую и подготовленную душу слова Савонаролы разожгли пламя сильной веры. Он решил, что впредь будет ходить на его проповеди постоянно. Савонарола прав: сестре и брату стоит прекратить позировать художникам, это греховно. Он давно подозревал об этом, но теперь знал наверняка.

Произошедшее на карнавале лишь подтверждало слова монаха: Флоренция погрязла в грехе. Дома виделись Джакомо теперь затянутыми им, как паутиной, улицы – черными от греха, сам воздух – ядовитым. Неудивительно, что на его сестру напали: ее красота провоцирует греховные мысли, которые и без того гуляют в головах щеголей. Им всем следует быть скромнее и подумать о своем спасении.

Вся семья собралась в кабинете отца, Джакомо попытался пылко передать весь душевный трепет и переживание от проповеди Савонаролы, побудить отца к действию. Синьор Альба смотрел на старшего сына и мрачнел.

– Что ты хочешь сказать, сын мой? Что Валентин и Джованна, твои брат с сестрой, которых ты знаешь с пеленок, черны душой, только потому что так решил какой-то монах, который с ними не перемолвился и словом? С чего вдруг ему нападать на моих детей? Задумывался ли ты над его побуждением?

– Он борется за чистоту веры… – начал было Джакомо, но отец перебил его:

– Чистота веры возможна только в монастырях. Пусть следит там за чистотой. Люди не могут вести монашеский образ жизни. Торговля, управление, продление рода – повсюду можешь найти грех, если захочешь. Жизнь всегда возьмет свое: мы грешны, уже рождаясь. Как ты думаешь, верующим важно, чье лицо у Мадонны? Нет! Спустя века никто даже знать не будет, кто позировал для фрески Боттичелли. Но гармония и красота его труда будут восхищать по-прежнему, волновать и вдохновлять к смирению и любви! Вот почему Медичи выбрали Джованну. Вот почему я дал согласие. И буду давать, если посчитаю нужным. Красота, сын мой, – это Бог. Гармония – это тоже Бог. Любовь – это тоже Бог. Если бы этот Савонарола мог любить, как проповедует, он бы не атаковал моих детей, он бы по-другому попытался склонить их к своим убеждениям. Но он слишком фанатичен, и это пугает меня. Добра от этого не будет.

– Ты не прав, отец, мы все боимся Медичи, а он напрямую нападает на Лоренцо…

– Боимся?! – синьор Альба вдруг вспылил. Он поднялся с трудом из кресла и ткнул пальцем в грудь Джакомо. – Если ты боишься, говори за себя. Лоренцо Медичи спас наш город, добровольно и тайком поехав к Неаполитанскому королю, который вместе с Папой планировал его убийство. Он прожил там три месяца и смог, слышишь ты меня? смог переубедить своего врага и сделать его своим союзником против Папы. Флоренция расцвела при нем еще больше, чем при его деде. Да, порой он жесток, но жесток с врагами. Но бояться его может только тот, кто затевает против него недоброе. Ты что, Джакомо, решил присоединиться к его врагам?

– Нет.

– Тогда я больше не желаю слушать эти речи в своем доме. Дочка, – Джованна подбежала к отцу и обвила его руками за шею, помогла сесть.

Синьор Альба как раз хотел перейти к делам, когда секретарь доложил о том, что граф делла Мирандола просит принять его.

– Рановато для разговора о квасце… или он передумал… Проси!

Войдя в кабинет, Пико делла Мирандола быстрым взглядом окинул семью Альба. Джакомо весь в красных пятнах, синьор Альба, несмотря на сердечное приветствие, еще сердит. Значит, тут шел спор. Джованна стоит рядом с Валентином, старается держаться, но в ее глазах беспокойство. Только Лоренцо спокоен и расслаблен.

– Граф делла Мирандола, боюсь, вы пришли жаловаться на моих рабочих.

– Вовсе нет, – граф изящно поклонился, и Джованна не смогла сдержать удивленного возгласа. Она вдруг поняла, кто скрывался за золотой маской.

– Что случилось? – синьор Альба посмотрел на свою дочь.

Джованна растерянно замерла: отец ничего не знал о происшедшем. Граф делла Мирандола смотрел ей прямо в глаза, чуть улыбаясь.

– Я наступил ей на ногу, – нашелся Валентин. Он почувствовал, что сестра по какой-то причине не сможет объяснить своего возгласа, но и сам не понимал ее. Когда отец отвернулся снова к графу и стал расспрашивать его дальше, Валентин попытался поймать взгляд Джованны, но она рассеянно смотрела в одну точку, пытаясь понять, как теперь определить делла Мирандола. Он спас ее, но она еще смутно помнила голодный хищный взгляд сквозь прорези в золотой маске. Или ей почудилось? Почему никак не удавалось определить его, почему все мужчины были так понятны, а этот представлял собой химеру, которая менялась в зависимости от ее чувств? Не она ли сама вдохнула в образ графа эту таинственность, опасность и яркий ум? не навыдумывала ли все на пустом месте… И может, не он был это вовсе. А ей бы хотелось, чтобы был он. Она накручивала на кисть золотой пояс, натягивала с силой, потом отпускала и повторяла снова. Может, так она себя сама то пугает, то отпускает? а не граф?

– Что ж, если вы всем довольны, что же привело вас сюда сегодня?

– Это вовсе не деловое предложение, поэтому я позволил себе прийти раньше срока. Скорее, речь пойдет о более личном деле.

Граф делла Мирандола опустил взгляд и стал похож на наказанного школяра.

– О личном деле? Хотите ли поговорить со мной наедине?

– Как вы пожелаете, но ваша семья мне нравится, и просьба моя, возможно, касается всех вас, – тут он поднял взгляд и посмотрел на каждого по очереди. – У меня было время узнать вас всех ближе. Несмотря на те слухи, что ходят по городу, несмотря на проповеди фра Савонаролы, я знаю, что дети ваши, мессер Альба, прекрасны и чисты. Умны и образованны. Вы – настоящая семья, любящая и верная. Увы, моя семья так далеко от меня, что я скучаю по семейному теплу. Потому-то и решил вести дела с вами. Но… вынужден признать, что единожды упавшее на благодатную почву семя пустило корни так глубоко, что не только тепло солнечных лучей вашей семьи привело меня сюда сегодня, но и любовь, что расцвела в душе.

Сердце болезненно сжалось, и Джованна замерла. Граф делла Мирандола был прекрасен в своем смирении и признавался так искренно, что даже насмешливый Лоренцо остолбенел. Видеть своими глазами, как светило философии, гений и самый умный человек современности опускается на колено перед отцом, чтобы просить руки его сестры… Его сестры! Лоренцо переводил взгляд то на отца, то на графа.

– Граф, прежде чем вы попросите руки моей дочери, я вынужден отказать вам, потому что она помолвлена, – мягко остановил его синьор Альба.

Граф побледнел, опустил взгляд, сжал руки в кулаки и снова поднял голову.

– Я не знал. Я узнавал повсюду, я думал…

– Это еще не оглашено, но мы уже обговорили все с семьей ее будущего жениха.

– Прошу вас, мессер Альба… будьте милосердны, подумайте, возможно, вы все-таки поменяете решение, – он повернулся к Джованне. – Прошу, госпожа…

Джованне хотелось плакать. Она словно оказалась в ловушке: к графу ее склоняло многое, а к Раулю Торнабуони совсем ничего. Но она знала, что должна ответить смиренно.

– Мне искренне жаль, но я подчиняюсь решению отца.

Во взгляде графа было море любви и отчаяния, и он снова обратился к синьору Альба:

– Прошу вас… Обещаю, она будет счастлива со мной. Мне не нужно приданое Джованны, вы знаете, как я богат. Я отдам за нее квасцы, земли, что захотите, но без нее моя жизнь не имеет смысла.

– Вы хотите купить мою дочь? обменять ее, как лошадь?

– Нет! Я… я…

– Отец, граф имел в виду не это! – попытался вступиться Джакомо. Лоренцо тоже шагнул, чтобы вмешаться, но синьор Альба жестом остановил его:

– Прошу вас покинуть наш дом, граф. Если вы пожелаете, мы оплатим каждый грамм квасца, но моя дочь не продается и не обменивается.

Граф делла Мирандола медленно поднялся. Он был бледен, глаза лихорадочно горели.

– Мне жаль, мессер Альба, что вы не так меня поняли. Я люблю вашу дочь. Люблю вашу семью. Я прошу вас подумать над моей просьбой.

Он повернулся к Джованне и смотрел на нее, в отчаянии считая секунды. Известие о помолвке стало слишком сильным ударом. Он чувствовал, что необходимо обдумать, все обдумать как следует, но не мог оторвать взгляда от Джованны. Красавица была печальна, глаза полны слез, ее братья сочувственно смотрели на него. Как ощущает себя тот, кто надеялся на Царствие Небесное, но вдруг был оставлен за воротами, лишь издалека наблюдая за Раем? Даже ему не понять отчаяния Пико от отказа. Он все предусмотрел. Все рассчитал. Но потерял ее.

Но он найдет способ переубедить семейство Альба, пока еще не поздно. Пока еще Лань может стать его добычей. Он медленно повернулся и вышел.

Едва за графом закрылась дверь, Лоренцо бросился следом. Валентин, увидев, что сестра расстроена, без лишних вопросов обнял ее и прижал к себе. Но все же ему было горько, что Джованна очаровалась графом, а не Раулем Торнабуони. Он чувствовал ее нежелание этой помолвки и то, что ей не нравится, когда он слишком много говорит о Торнабуони. И теперь он понимал причину.

Возразить отцу осмелился только Джакомо.

– Почему ты отверг его предложение? Он любит Джованну, живет рядом с Флоренцией, богаче всех Торнабуони вместе взятых, у него огромные залежи лучшего в Тоскане квасца, он знаменит на всю Италию! На весь мир! Что еще тебе нужно, отец?

– Я не торгую дочерью. Я искал не только делового партнера, но и хорошего супруга для Джованны, – возразил отец.

– Чем делла Мирандола хуже? – огрызнулся Джакомо. Лоренцо вернулся в кабинет, когда синьор Альба задал вопрос:

– Что мы знаем о Пико делла Мирандола?

– О нем знают все! – пылко возразил Лоренцо. – Он убит горем от твоего отказа. Подумай, отец. Ну, чем так хорош Торнабуони? Делла Мирандола достойная ему альтернатива. И Джованне не надо уезжать!

– Что мы знаем о нем, чего не знают все? – настойчиво повторил синьор Альба. – Я не знаю, какой он человек. За кого я отдам свою дочь? За философа, бросившего вызов Церкви и прослывшего еретиком?

– Это было давно, – воспротивился Лоренцо.

– Но он по-прежнему не имеет права покидать Флоренцию, – возразил синьор Альба. – Довольно. Я устал.

Он тяжело опустился в кресло. Возражать ему никто не посмел.

Джованна догнала Лоренцо в коридоре, крепко взяла его под локоть.

– Это он, Лоренцо, я почти уверена. Тот самый, кто спас меня на карнавале.

Лоренцо крепко обнял ее.

– А ты сама, пташка? Чего хочешь ты?

– Не знаю, – честно ответила Джованна. – Просто не хочу покидать вас всех. Рауля я не знаю. Граф никогда не делал ничего предосудительного по отношению ко мне. Не понимаю, почему отец так сердит.

– Отчасти его можно понять. Он уже договорился с Торнабуони. А Джакомо своим спором о Савонароле лишь разогрел его упрямство. Все же знают, что именно делла Мирандола уговорил Лоренцо Медичи пригласить монаха во Флоренцию.

– Я не знала, – Джованна отпустила Лоренцо и задумчиво зашла в свою комнату. Прошла по мягким коврам к кровати и села. Возможно ли, что делла Мирандола, осуждаемый Церковью, нашел соратника в лице того, кто атаковал их с кафедры сегодня утром? И может ли быть, что упрек Савонаролы касался не только ее позирования, но и переписки с графом? Как он сказал? «Даже женщины Флоренции возомнили, что имеют право спорить с мудрецами!» Возможно ли, что и это относилось только к ней? Откуда Савонароле известно об их переписке? Сам граф рассказал. Но зачем?

Джованна вздохнула, сцепила крепко пальцы, опустила на руки горячий лоб. Не придумывает ли она все на пустом месте? Почему, ну почему ей все кажется, что за ней устроили охоту? А это похищение?

Она содрогнулась, вспомнив о страшных минутах в руках похитителей. Кто же на самом деле охотится за ней?

Граф делла Мирандола еле сдерживал шаг, выйдя из кабинета Альба, а хотелось бежать, так сильно горел в груди гнев. Лоренцо догнал его.

– Граф, прошу прощения за горячность отца.

Пико развернулся к Лоренцо и с благодарностью отметил его волнение.

– Почему, Лоренцо? Почему я не подходящая кандидатура?

Красавец Альба развел руками и попытался улыбнуться.

– Вы подходящая кандидатура, но соглашение с Торнабуони было заключено раньше. Вы опоздали, мой друг. Только и всего. Не стоит убиваться, Джованна не единственная красавица во Флоренции.

– Для меня – единственная, – горько ответил Пико и вышел, не слушая более Лоренцо. Прохладный ветер не мог остудить его гнева, холодный дождь лишь напоминал о том, что его вышвырнули, как дворнягу, на обочину жизни.

– Но я не смирюсь, Джованна. Я не смирюсь, – шипел он сквозь зубы, пока мчался ко дворцу Медичи. – Торнабуони, значит… Который из них? Если будет нужно, ты станешь вдовой еще до свадьбы, моя Лань. Потому что никто больше не имеет права тронуть тебя.

Казалось, даже подковы коня выбивают по мостовой: «Моя! Моя! Моя!»

Но когда под проливным холодным дождем он прибыл во дворец, сменил одежду и сел возле камина, Пико делла Мирандола провел рукой по мокрым волосам и задумался более трезво. Можно ли жить без Джованны? Несомненно, можно. Сейчас в его груди горит обида, в чреслах бушует желание, но он переживал подобное однажды, смог жить дальше, смог переключить внимание на науку. Сможет ли сейчас?

Он откинулся со вздохом на спинку кресла и протянул ноги поближе к огню. Сможет ли?

Он умирает от желания обладать ею. Почувствовать власть над Джованной, стать для нее всем. Венсенское заточение показало ему, что власть одного человека над другим может быть до абсурда сильнее всей свободы человеческой воли. Абсолютная власть обладает невероятным зарядом энергии. Тот, кто его мучил, знал об этом слишком хорошо. Пико познал всю горечь узника, но каким-то извращенным образом в его душе воспоминание об этом унижении породило желание стать для кого-то такой абсолютной властью. Обладать. Стать сильнее за счет другого существа.

Власть красоты против власти тирана. Вот что его волновало и распаляло охотничий интерес. Изучить ее. Понять ее слабости. Подчинить. Обладать.

После Венсена может ли он снова повернуть корабль своих мыслей на науку и не плыть в это темное и мрачное море, которое даже его пугало своей неизведанностью?

Хочет ли?

Он ударил костяшками пальцев по лбу, взвыл от напряжения. Воля нужна! Железная, непоколебимая воля! Как вера! Как Бог! Куда направить неукротимое стремление к Джованне, как не к Богу? Заняться наукой, вернуться к трактату, закрыться на вилле, работать и работать, а она пусть выходит за Торнабуони. Но видеть ее… Сталкиваться с ней… Представлять, как другой обладает тем, чего хочет он…

Он вскочил, пытаясь изгнать из воображения рыжеволосую красавицу.

– Мироздание состоит из трех миров, – зашептал он, словно молитву, текст из своих трудов. – Ангельского, небесного и элементарного. Человек не принадлежит ни к одному из них и являет собой мир четвертый. Он и только он выбирает, к какому из трех миров принадлежать, потому что стоит в центре Вселенной. Я – философ. Я могу править мыслью, я могу победить мир элементарный, мир животный, мир низменный. Я могу… изгнать из души мысль о ней, как о теле, как о вещи, которой жажду владеть. Превратить ее в идею. Поднять свои желания на уровень выше. Думать о красоте, как о проявлении ангельского в человеке. Вернуться в божественный, философский уровень, ведь выше его нет ничего. Я могу!

Он почти выкрикнул это и замер. Потом помолчал, глядя на огонь, пожирающий поленья. Разве не так пожирает его душу низкая страсть?

– Я отступлюсь, – произнес он спокойно, но ноздри еще нервно расширились, словно он все равно пытался уловить ее запах. – Отступлюсь, – еще спокойнее повторил и даже поверил в такую возможность. Едва уловимое ощущение свободы вторглось в его сознание, он подхватил это ощущение и задержался на нем. – Отступлюсь от Джованны Альба.

Неудачное сватовство было сильным ударом. Но в его жизни ведь были удары гораздо более серьезные. Он переживет это как истинный философ. Размышляя отстраненно над темой.

Глава 8
Искусство смерти

Джованна не хотела больше встречаться с фра Савонаролой, но Джакомо умолял братьев и сестру сходить с ним на рождественскую службу. Сам он тайно посещал все проповеди Савонаролы, но не мог явиться на службу к нему отдельно от остальных на Рождество. Чтобы уговорить сестру и братьев, он даже попросил отца-исповедника семьи пойти с ними. Отец Бенедикт согласился по доброте душевной, он не был на той проповеди Савонаролы и не знал о его критике младших Альба.

На службу Джакомо попросил сестру одеться скромнее. Джованна в задумчивости смотрела на себя в зеркало, пока служанка поправляла рукава на платье. Этим утром она почти отказалась идти после комментария Джакомо об излишней пышности ее украшений.

Валентин уговорил ее.

– Ты же знаешь, Джакомо хочет как лучше, Савонарола осуждает богатство нарядов флорентийских женщин, все приходят на его проповеди скромно одетыми, даже знать. Он лишь заботится о нас, потерпеть можно.

– Можно потерпеть, – кивнула Джованна. – Но что будет потом, Валентин? До чего может дойти Савонарола в своих требованиях, если к нему уже прислушиваются? Может ли заставить женщин оставить яркие ткани и носить черное? Может ли лишить радости украшать себя? Возможно, он пойдет дальше? Запретит нам пить из золотых и хрустальных кубков, любоваться картинами, использовать дорогие ткани для драпировок комнат?

– Ну, до этого вряд ли дойдет. Ты его изображаешь всесильным, а он всего лишь монах, – засмеялся Валентин.

– Да. Монах. Которого приходит слушать вся Флоренция.

Джованна резко выдернула руку, которую брат нежно держал на своей ладони.

– К тому же после оглашения моей помолвки Медичи так и не прислали свои поздравления.

– Помолвку огласили всего четыре дня назад, Джованна.

– Он оскорбился. Лоренцо Медичи обижен на нас, а все из-за меня. Я знала, что так будет, – Валентин беспокойно следил за тем, как меняется лицо сестры. Она смотрела в окно, едва сдерживая слезы. – Глупая помолвка, обсуждения приданого, обмен подарками и обещаниями… кому это все надо? Меня выбросят из Флоренции, как ненужную вещь. Все забудут про Лань.

– Я уеду с тобой, забыла? Я буду с тобой, куда бы ты ни пошла, – он обнял ее, но она снова отстранилась.

– Он писал тебе? этот Торнабуони?

Между братом и сестрой возникла пауза. Валентин опустил голову.

– Писал.

– Скажи, он спросил обо мне? Хоть в начале письма?

– Нет, – едва слышно признал Валентин.

Джованна усмехнулась, невесело признавая, что была права в своих догадках.

– Но это ничего не значит, – горячо заверил ее Валентин. – Просто он еще не знаком с тобой.

Джованна покачала головой, все так же глядя в окно. Нет, это значило многое. Просто Валентин не понимает или не хочет понимать. Все сильнее сжималось от тоски сердце. Валентин мечтал снова поехать в Геную. В конце марта – начале апреля и ей придется отправиться туда и обвенчаться с Раулем Торнабуони… Ее свободе наступит конец. А у Валентина начнется счастливая жизнь, полная приключений. Он просто не понимал сестру, потому что свято верил, что она будет счастлива с Раулем. Но счастлив с ним будет он.

Джироламо Савонарола смотрел с кафедры, как рассаживаются прихожане. Лоренцо Медичи внесли в кресле на носилках. Деспот Флоренции слабел с каждым днем. И с каждым днем росла власть Савонаролы: словно через песочные часы пересыпались к нему песчинки силы Великолепного. Скоро Флоренция будет свободна от Медичи. Савонарола с гордостью понимал, что Господь привел его в этот город, чтобы сделать его освободителем.

Потом мелькнул алый берет в серой толпе, и монах увидел Пико делла Мирандола в компании с Анджело Полициано, они с интересом беседовали, склонив друг к другу головы. Вот уже две недели Савонарола с подозрением приглядывался к Анджело Полициано. Его излишний интерес к Пико отвлекал того от бесед с Джироламо, и фра Савонароле это не нравилось: он подозревал Полициано в излишней увлеченности юным философом.

Очарование делла Мирандола было сильным, в него был платонически влюблен Фичино, что часто читал с ним лекции. Но Фичино был слишком стар, чтобы соблазнить делла Мирандола, а вот Полициано был по-своему привлекателен: смуглая кожа и большие, мудрые глаза притягивали внимание окружающих. Что если Пико делла Мирандола, не получив девушку, переключится на мужчину, способного к тому же вести с ним споры и беседы? Мужеложство было негласно привычным делом среди просвещенных людей: часто ученики тянулись к учителям, художники к красавцам-моделям, правители к привлекательным юным дворянам. Но Савонарола считал это все грехом. С горечью смотрел он, как Пико улыбается в ответ на горячую речь Анджело Полициано: его красивые губы медленно изгибались в улыбке, а серые глаза с вниманием смотрели в лицо собеседнику.

Анджело взял Пико за руку, что-то доказывая ему. Пико руки не убрал.

Савонарола положил ладони на отполированный парапет кафедры и перенес на него вес тела. Дерево впилось в руки, но он продолжал давить. Позволить такой душе пропасть он не мог – слишком ценил яркий ум Пико делла Мирандола. И тут появилось семейство Альба. Савонарола повернул к ним голову. Его выдающийся вперед нос, словно клюв хищной птицы, нацелился на первую красавицу Флоренции. О ее помолвке уже было известно всем. Но на то, чтобы встряхнуть Пико, отвлечь его от Анджело Полициано, она вполне годилась.

Юная Альба шла за руку со своим братом. На ней было темно-зеленое платье со скромной золотой вышивкой, а ее необыкновенные волосы разделены на две косы, которые спускались по бокам почти до пола. Если не думать о ней, как о грешнице, то можно только восхититься грацией ее движений. Вот она подняла голову и посмотрела на него. Тоска сжала сердце монаха. Как сражаться со всем злом сразу? Тем более с таким обольстительным и с виду невинным созданием… Но он-то знал ее мелкую душу. Все они одинаковые. Сердца красавиц лопаются от гордыни и тщеславия. Его не обманет напускная кротость. В Джованне Альба есть червоточина, как в красивом с виду спелом яблоке.

Наконец все сели. Савонарола подождал, когда все внимание слушателей переключится на него, и начал:

– Под Рождество пастыри говорят с нами о жизни. О рождении. Я же, возлюбленные мои в Иисусе Христе, хочу поговорить с вами о смерти. Нетрудное дело доказать человеку, что он умрет, мы видим это вокруг каждый день. Но весьма трудно заставить человека помнить о смерти постоянно.

Случается, что наше желание познания представляет нашему вожделению какую-нибудь вещь в виде такого наслаждения, что мы со всей страстностью следуем за ней, а иногда так пленяемся, что только о ней и думаем, не в силах отвлечься. Например: мужчина увидел где-нибудь женщину, и когда начал думать о ней, то желание быть близким с ней до такой степени овладевает им, что делает его как бы неподвижным, все его помыслы направлены к этой цели. Он уже не создает, не действует, он парализован желанием. То же случается, когда истинный христианин сильно возлюбит Бога, понимая, как много имеет от Него, тогда все мысли устремляются к Богу.

Итак, горячее желание становится началом любви, укрепляется и отстраняет все прочие мысли, так что человек думает только о предмете. И поскольку желание жить – совершенно естественная вещь, жизнь желанна для человека, то все заботы порой и мысли – о жизни, о том, как сохранить себя. И как влюбленному сложно помыслить об ином предмете, кроме объекта своей любви, то и человеку тяжело отойти от заботы о жизни и подумать о смерти. Более того… насколько человек любит жизнь, настолько он ненавидит смерть и бежит от нее.

Сегодня, солнечным, пусть и морозным утром, я хочу поговорить с вами о том, от чего вы бежите. Об искусстве хорошо умирать.

Говоря об одержимости женщиной, Савонарола следил за лицом Пико делла Мирандола. Философ нахмурился, внимательно глядя на кафедру. Потом закрыл лицо рукой, словно погрузился в размышления, а когда повернулся снова, Савонарола, нарочно поймав его взгляд, махнул в сторону семейства Альба, продолжая проповедь. Делла Мирандола проследил за его рукой и надолго задержал взгляд на Джованне.

– Первое правило: истинная мудрость состоит в том, чтобы помнить о смерти. Цель человеческой жизни – не здесь. Если ты будешь размышлять о смерти, то не только не будешь иметь сомнений в вере, но и утвердишься в ней. Посмотри на свои руки, – Савонарола протянул руки над публикой ладонями вверх. – Посмотри на свою плоть, ведь скоро она станет прахом. И тогда не важно будет, кто из нас молод, кто богат, кто красив, кто силен. Все мы превратимся в пепел. Помните, что дьявол играет с нами и ждет прихода нашей смерти, поэтому мы должны быть готовы. Помните, что мы умрем, тогда вы не совершите греха. Просите Света у Бога каждый день, чтобы жить хорошей жизнью.

Но мало просить. Надо желать. Поэтому второе правило: необходимо хотеть избежать греха.

Марко с тоской слушал проповедь. Ему было тяжело видеть, как люди попадают под гипнотическое очарование Савонаролы. Монах был действительно хорош: его движения приковывали внимание, постоянно меняющийся ритм проповеди не давал отвлечься. Он говорил доступным для каждого языком: для более просвещенных цитировал мудрецов и апостолов, для более простых граждан пояснял все на будничных примерах. Но Марко чувствовал, что к хорошему это подчинение умов не приведет. В нем все противилось духовному лекарю. Он знал как врач, что пациент, думающий о смерти постоянно, умрет. А пациент, верящий в жизнь, имеет шансы на выздоровление. Но приходилось сидеть смирно и слушать, раз уж он дал себя затащить сюда семейству Альба. Марко находился позади Джованны. Тысячу раз он мысленно положил ладони на ее плечи, сотню раз поцеловал в шею. И миллион раз накручивал на палец в своем воображении тонкую рыжую прядь, блестевшую в солнечных лучах на зеленой парче ее платья.

Было ли это грехом или не было – его не волновало.

Почувствовал ли Марко перелом в мирной с виду проповеди или потом уже домысливал свои ощущения? Сложно было сказать. Но в какой-то момент Марко услышал в голосе монаха напряжение, какое бывает в воздухе перед бурей. И она разразилась.

– …Но мало просить. Надо желать. Поэтому второе правило: необходимо хотеть избежать греха. Потому что, если правитель надменен, алчен и развратен – как он может хотеть избежать греха? Каждый его выдох смердит серой. Никто не должен возвеличивать себя и говорить: Флоренция моя. Она Божия, и если кто поступит вопреки этому, того Бог изгонит. Вместо того, чтобы сказать себе: «Мне придется выстрадать наказание, если я не решал дела по совести», – тиран будет продолжать пить кровь из своего города, а когда он будет умирать… а он умрет и совсем скоро, то бесы соберутся у его одра, а не ангелы! Запомните!

Марко передернуло. Савонарола, как ворон, чувствовавший скорую падаль, кружился вокруг Лоренцо Медичи. То, что тот болен и серьезно, было видно, не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, но нападать в открытую…

Марко было не видно Великолепного, но по гулу он понял, что по Медичи это ударило сильно. И тут краем глаза увидел, как Лоренцо встал. Сегодня утром он не мог разогнуться, такая боль грызла его изнутри. И Марко знал, что приступы становятся все более длительными. Поэтому происходящее сейчас глубоко потрясло его. Лоренцо стоял ровно, был бледен, пот бисеринками блестел на его лбу. Но никто не мог догадаться о том, как ему больно. Правитель Флоренции улыбался. Очень элегантно повернувшись, он прошествовал вон из собора, раскланиваясь по дороге со знакомыми. Он сделал так, что на мгновение все забыли о монахе на кафедре. Лоренцо Медичи покинул собор королем, смеющимся над беснующимся фра Савонарола.

Вслед за Лоренцо поднялось все его семейство и вышло. И только тогда внимание паствы вернулось к монаху.

Но тот, выждав, когда осядет гул, продолжил, не растеряв пыла своей речи.

– Если духовное лицо, вместо того чтобы наставлять и поучать, бросается в разврат и обнимает беса похоти, то и ему не думается о смерти. Она тоже застанет его врасплох. Пусть он считает себя всесильным правителем и наставником Церкви, посланником Господа на земле, но его безобразию тоже наступит конец!

Это был камень в огород самого Папы. Лоренцо ткнул Марко в бок; кажется, красавчика Альба это все забавляло. А вот Марко было невесело.

– И ты, женщина, вышла из себя для суеты, излишеств и разнообразных низостей! Вспомни о смерти, иначе будешь осуждена навеки и умрешь, как собака!

Это было нападение на Альбертину, сидящую чуть поодаль. Красавица осталась верна обычаю знатных женщин наряжаться в церковь. Марко скрипнул зубами. Что за нахал! Он их всех макает носом в лужу, не считаясь ни с положением, ни с влиянием. Савонарола не боится никого, потому что считает себя в своем праве. И что самое страшное – многие одобряли его.

Но тут Савонарола повернулся к Альба.

– Юноша! Когда ты будешь возбужден к совершению греха, вспомни, что тебе предстоит умереть, отдай себя всего служению Христу с чистотою сердца и тела! Особенно если грех твой – кровосмесительный и оттого еще более страшный.

Дышать стало нечем. Лица прихожан повернулись к тем, на кого смотрел монах. А Лань и ее брата знали все. Марко попытался сглотнуть, но во рту было сухо. Брат и сестра держались за руки, словно не верили еще, что удар пришелся по ним.

– Ибо этот вид блуда – самый страшный. Как и мужеложство, он принадлежит к содомским грехам. И горе тому, кто поддастся искушению. Потому что грешить внутри семьи с кровными родственниками подобно закладыванию души в руки дьявола…

– Ложь! – Марко с облегчением увидел отца-исповедника семьи Альба. Но тут же забеспокоился: кровь прилила к лицу священника, его трясло от возмущения и напряжения. – Святотатство обвинять невинных! лгать! Помните о смерти!

– А красота, которая ведет к искушению, бесовская красота! – продолжал, повысив голос Савонарола. – Гнусность и срам!

– Ложь! – продолжал выкрикивать священник. Но тут покачнулся, схватился за сердце. Марко вскочил и бросился к нему. Он успел подхватить его в падении, ослабил ему ворот рубахи, положил набок. Братья Альба тоже возмущались и кричали, но нужно было сделать, как Лоренцо Медичи, уйти гордо и тихо. Валентин и Джованна продолжали сидеть, словно куклы. Они не ожидали такого удара, да и никто не ожидал.

– Скорбите о грехах своих, кайтесь! – продолжал греметь Савонарола. Теперь все были немы, потому что на их глазах был наказан тот, кто посмел противоречить монаху. – Потому что смерть – это не самое страшное, что ждет вас, а жар геенны огненной будет поглощать вас год! Тысячу лет! До скончания времени!!!

После того, как Савонарола исчез с кафедры, поднялся рокот недовольства и осуждения. Кто-то стал пробираться к выходу, кто-то выкрикивал оскорбления семейству Альба. Пико смотрел на Джованну. Она была слишком потрясена произошедшим и молчала в ответ на вопросы Валентина. Словно почувствовав на себе взгляд Пико, Джованна обернулась к нему. Но граф не был уверен, видела ли она его. Пико делла Мирандола встал. Не отвечая на вопросы Анджело, не реагируя на толпу вокруг, он оттолкнул какого-то пышно одетого юношу, вышел в проход и быстрым шагом приблизился к семейству Альба. Склонился над отцом-исповедником.

– Как он?

– В порядке, – Лоренцо и Марко помогали подняться священнику. Потом граф повернулся к Джакомо.

– Уведите отсюда сестру.

Джакомо пропустил Джованну вперед себя, и она последовала за Пико по проходу.

– Шлюха! – вдруг раздался вопль откуда-то с задних рядов. Джакомо метнулся было туда, но Пико остановил его.

– Не делайте глупостей, нам надо выйти отсюда, пока не поздно.

Делла Мирандола чувствовал, как атмосфера сгущается, а взгляды вокруг полны неприязни. Ему было страшно за Джованну, но внутри пела торжеством натянутая струна. Он и сам не мог понять, чему так рад. Один из прихожан попытался дотянуться до кос Джованны, и Пико быстрым ударом кинжала остановил его, ранив несильно, однако показав серьезность своих намерений. А потом повернулся к девушке и крепко взял ее за руку. Только когда ее ладонь оказалась в его руке, он почувствовал, как поднимается в нем усыпленное было наукой сладострастие. Его жилы запульсировали от желания, восторга и счастья. Но едва они вышли, Джованна выдернула руку. И тогда в нем зарычала ярость.

«Недостаточно хорош для тебя?» – хотел заорать он ей в лицо. Но держался. Помог дойти до угла, раскланялся и быстрым шагом пошел прочь.

Он хотел сначала снять шлюху, прижать ее, схватить за волосы, взять грубо и жестко, заставить кричать. Но потом понял, что на самом деле хочет только Джованну. Заменять ее на грязную подворотную проститутку было все равно что использовать муку из лебеды вместо отборной пшеницы и пытаться испечь вкусный хлеб. Но что, если Савонарола прав, и Джованна на самом деле не так невинна, как кажется? Что тогда?

– Тогда ты заплатишь мне. За все заплатишь…

Глава 9
Конец золотого века

Лоренцо Альба смотрел на быстро бегущие воды Арно. Небольшие корабли и лодки с товаром проплывали мимо то к пристани, то обратно. Здесь было по-прежнему шумно и весело, а вот сам город погружался все больше в странную меланхолию и предчувствие перемен. Лоренцо Медичи был тяжело болен. Папа Иннокентий VIII тоже. Оба были при смерти. Предсказание Савонаролы сбывалось. Он прослыл пророком. Теперь все верили, что и его предсказания о чуме и конце света тоже сбудутся. Его приходил слушать весь город. Из семейства Альба Джакомо – единственный, кто упрямо продолжал посещать проповеди монаха. И все больше отдалялся от семьи.

Люди жили в страхе. В постоянном предчувствии неминуемой катастрофы. Это плохо сказывалось и на торговле, и на общем настроении, особенно на настроении низов.

Джованна вместе с остальными вернулась в их привычную церковь. Отец-исповедник поправился, Марко после того, как Савонарола атаковал врачей в одной из своих проповедей, сказал, что ищет место в других городах. Лоренцо его не осуждал. Он и сам бы сбежал из этой Флоренции: города без смеха, без шумных праздников и ярких одежд. Он даже перестал встречаться украдкой с Клариче – Джакомо переложил на него практически всю работу по торговле. А сам все больше молился и постился. И бегал собачонкой за Савонаролой.

Торговые дела шли тоже неважно. Кто-то помог английским и голландским производителям сукна пробиться во Флоренцию. Цена на их ткани была значительно ниже, чем та, что запрашивали производители Тосканы. Конкуренция была невыносимо тяжелой.

Отец обеспокоился, что расстроится брак Джованны, и поторопил Валентина уехать в Геную за Раулем Торнабуони. Вчера пришло письмо: Валентин прибыл в Геную, но жених пока находился в плавании. Оставалось только ждать.

Общение с графом делла Мирандола скрашивало некоторое время жизнь Лоренцо Альба, но пять дней назад Великолепный попросил перевезти его из города в виллу Кареджи. И Пико с Анджело Полициано сопроводили его туда и остались с ним.

И теперь у Лоренцо остался только здравомыслящий Марко да пара приятелей, с которыми можно было обсудить свое беспокойство и проблемы. И Лоренцо по утрам прогуливался до набережной, чтобы глотнуть энергии бурлящего деятельностью причала, вдохнуть вонь реки и запахи продуктов. И снова почувствовать, что пульс жизни не замедляется, а по-прежнему бьется быстро и волнующе ритмично.

Нехотя он повернул в город. Рядом с палаццо Альба он увидел Клариче. Девушка явно ждала его вместе со служанкой. Но разговаривать с ней Лоренцо не хотел, хоть его и тянуло к ней. Да и некогда. Пока они его не заметили, он шмыгнул в подворотню, обошел палаццо и залез в сад. Спрыгнув с высокой стены, он отряхнулся от каменной пыли и пошел в кабинет работать.

От запаха лекарств Пико делла Мирандола чувствовал легкую головную боль, но не решался отойти от ложа Лоренцо Медичи. Еще две недели назад Пико не верил в близкую смерть Великолепного, представить это было просто невозможно. Лоренцо был ветром, энергией, душой Флоренции, казалось, этот человек будет жить долго и прославлять, сколько можно, искусство, науку и ловкую удачливую политику одним своим существованием. Но теперь, глядя на пергаментно-желтую кожу Лоренцо, слушая его прерывистое и слабое дыхание, граф делла Мирандола понимал, что конец близок. Смерть Великолепного завершит не только эпоху процветания Республики – золотой век искусств и философии кончался на глазах у Пико. И все же, в силу своей молодости, Пико еще отчаянно надеялся на чудо.

В комнату вошел слуга, молча, чтобы не тревожить больного, передал письма графу делла Мирандола, приоткрыл окно и вышел. Благодатный свежий поток воздуха немного прояснил сознание графа, и он вскрыл печать на одном из посланий.

– Что там, Джованни? – слабый голос Лоренцо Медичи отвлек его от чтения.

– Наши флорентийские львы обезумели и загрызли друг друга, – ответил Пико, откладывая одно письмо и открывая другое. – Возможно, им не давали мяса?

– Им всегда дают достаточно пищи, они же наши любимцы, – Лоренцо приподнялся на локтях и застонал от боли. Пико бросился помогать ему. – Нет, читай. Читай! – повелительно наказал ему Лоренцо.

Граф сел обратно, развернул письмо, его серые глаза забегали по строкам, он усмехнулся.

– Глупости, Великолепный. Не понимаю, зачем тревожат вас такими вещами. Пишет ваш секретарь, что сегодня ночью молния ударила в купол храма, где недавно установили светильник на мраморных шарах. Из-за этого один из шаров скатился на северо-западную сторону от храма и разлетелся на куски при ударе о мостовую. Право, это все не стоит вашего внимания.

– Северо-западная… с этой стороны мой дом. Это значит, что скоро я умру, Пико, – ответил Лоренцо.

Пико зло заплакал, комкая письма в руке.

– Нет! Нет! Это не так! Это глупости, суеверия, Великолепный, не вы ли смеялись над вашей супругой, когда она говорила подобные вещи?

– Ты не хочешь признать очевидное, граф Согласия, – шутливо потрепал его по руке Лоренцо. Пико отвел взгляд от узловатых суставов на худой руке Медичи. Словно рука Смерти прикасалась к нему.

– Не хочу, – покорно согласился он, горячая слеза пробежала по щеке. – Вы для меня как друг, как отец, как брат и наставник. Вы спасли меня, как могу я не печалиться, когда вижу, что вы сдаетесь и не боретесь как прежде?

– Болезнь – не поле битвы и не противник, которого можно победить в переговорах или сражении. Увы, но я чувствую, что мой путь скоро кончится. Пошли за моим сыном. Пора.

Граф делла Мирандола поцеловал руку Лоренцо и вышел. Глухое рыдание послышалось в темном коридоре, но ему удалось его подавить. Он спустился вниз и, увидев слугу в дорожной пыли, подошел ближе.

– Ты привез письма?

– Да, господин граф, – поклонился юноша.

– Где сейчас находится Пьеро? Знаешь?

– Господин с утра уехал на охоту. Больше мне ничего не известно.

Граф делла Мирандола глухо зарычал. Отец умирает, а эта скотина охотится. Пустоголовый, дрянной мальчишка! Раздражения добавило и то, что Пьеро, как и сам граф, увлекся Ланью.

– Эту дичь возьму я, Пьеро, – прошипел делла Мирандола. – А ты мне в этом поможешь.

Но если он сейчас бросится вылавливать Пьеро, то завоевать доверие наследника Медичи будет сложно. Пико задумался, но тут, на удачу, появился на пороге Анджело Полициано.

Пико знал, что тот испытывает к нему сильные дружеские чувства. И был почти уверен, что Анджело хотел, чтобы эта дружба зашла чуть дальше приличий, но не давал ему повода подумать, будто сам хочет этого.

– Анджело, Лоренцо просит Пьеро к себе.

Полициано побледнел.

– Уже?

– Да, друг мой, – Пико слегка коснулся плеча Полициано. – Пьеро сейчас на охоте, его нужно привезти сюда, а я ума не приложу, где его искать, кого посылать за ним.

– Предоставь это мне, – Анджело перекрестился. – Дай Бог, успею.

И он быстрым шагом вышел из дома.

Пико остался ждать их.

Когда Пьеро приехал, недовольство на его лице уже сменилось смирением перед предстоящим прощанием с отцом. Лоренцо попросил оставить их наедине, Анджело и Пико стояли у двери, чтобы войти сразу после того, как они закончат.

– Не могу смотреть, как эта болезнь поглощает его. Не такого конца заслуживает Великолепный, не такого… – тихо жаловался Полициано.

– Никто не знает, какой конец мы заслужим, Анджело.

– Только бы не такой. Ты же видишь, как боль пожирает его вены, внутренние органы, кишечник, кости, даже костный мозг…

Анджело прервался, потому что к ним приблизился высокий, худощавый молодой мужчина с огромными грустными глазами и кривым носом.

– Мессеры, – поклонился он им, – я Марко Венедетти.

– Второй врач Лоренцо, – кивнул ему Пико.

– Да. Его первый врач попросил меня заменить его сегодня.

Джованни чуть отступил в сторону. Ему пришлось не по нраву, что друг семейства Альба будет здесь, но, с другой стороны, его место рядом с умирающим.

Пьеро приехал вместе с Андреа, чей брат, Николо, был убит от руки Пико во время неудачного похищения Джованны. Теперь делла Мирандола хотел поговорить с ними, чтобы предложить свой план похищения. Куда более интересный.

Когда Пьеро вышел от отца, Джованни оставил Анджело с Лоренцо и незаметно прошел за наследником Медичи. Андреа пил вино, развалившись в комнате для приемов. Когда Пьеро вошел, он поднялся.

– Ну, что?

– То, что обычно говорят в такие моменты… «Сын мой, веди себя скромно, думай о людях Флоренции не меньше, чем о родных»… Отдельно просил не обижаться на семейство Альба.

– До сих пор помнит твою ссору с ним?

– Да, – Пьеро налил себе вина. – Я как узнал о ее помолвке, надеялся, что он разозлится, и у нас появится причина отомстить Альба за Николо. А он вместо этого разозлился на меня, за то, что лезу к этой семье. Можно подумать, они неприкосновенны только потому, что красивы…

– Но теперь нам не нужны причины. Ты станешь главой Флоренции, сможешь повелевать всеми, а Джованна Альба станет нашей любимицей вместо львов. Посадим ее в золотую клетку.

Андреа налил еще вина и усмехнулся.

– Будем по очереди навещать красавицу, как тебе?

– Она со дня на день уедет в Геную, – возразил Пьеро Медичи.

– По дороге всякое может случиться, – Андреа вытащил кинжал из ножен и стал ловить отсветы свечи на его гранях. – Мне будет приятно зарезать пару оленей и привезти тебе одну трепетную Лань. Охота будет приятной.

Пико слушал их и ликовал. План Андреа как нельзя лучше совпадал с его планом. И даже не надо связываться с Пьеро Медичи: достаточно дождаться подходящего момента и украсть похищенное. И в этом он с Андреа был согласен: охота будет приятной, а добыча – желанной. Нужно только подготовиться.

На следующее утро Пико написал Альфонсине, жене Пьеро Медичи, письмо: «Моя госпожа, я пишу Вам, потому что не знаю, кто бы еще мог помочь мне в одном щекотливом вопросе. Уповаю, госпожа, что вне зависимости от Вашего решения, этот вопрос останется между нами.

Моя двоюродная сестра, Бьянка, пишет мне в отчаянии, поскольку ее близкая подруга, которая живет во Флоренции, вынуждена тайно и срочно обвенчаться с избранником своего сердца. Тайно, потому что их семьи против брака из-за старинной вражды между семействами, а срочность этому делу придает положение девушки. Все, что им нужно, – укромное, труднодоступное место, я обеспечу им охрану и священника, а потом помогу средствами, чтобы они могли продержаться какое-то время, пока их семьи привыкают и смиряются с браком.

Бедняжка находится в таком отчаянии, что Бьянка несколько раз повторила в своем письме, что, помогая им, я могу спасти девушку от самоубийства, которое вдвойне преступно, поскольку умрет и невинное дитя.

Если Вам известно такое место, то, госпожа, прошу Вас помочь мне в столь деликатном деле. Если же Вы не захотите, то просто пришлите мне в ответ «Нет», а письмо уничтожьте».

Делла Мирандола думал, что Альфонсина, находясь в состоянии неизвестности из-за скорой смерти свекра, может проявить щедрость, надеясь на его влияние в делах в дальнейшем. И угадал: Альфонсина ответила, что в строящемся монастыре, которому она покровительствует, есть целое крыло с готовыми, пустыми кельями. И венчание можно провести там, а также пожить некоторое время под ответственность Пико и его людей.

Пико выгадал день в начале апреля, когда Лоренцо стало получше, съездил к монастырю и с радостью отметил наличие высоких стен вокруг здания, чистых, еще пахнувших строительными материалами, отбеленных келий. Он приказал в одной из них поставить простую кровать, повесить крест на стену. Он не собирался держать там Джованну долго, но пленница должна была поверить, что она находится в жилом монастыре.

Закончив подготовительные работы, он вернулся на виллу Кареджи.

5 апреля Лоренцо Медичи призвал к себе Анджело Полициано и Пико делла Мирандола и сообщил им, что тайно послал за Савонаролой.

– Зачем, Великолепный? – спросил Полициано. – Разве нет другого исповедника во Флоренции?

– Я хочу еще раз… последний раз… примириться с ним, чтобы оставить Пьеро мирный город, – прерываясь и тяжело дыша, объяснил Лоренцо.

– Это мудрый шаг, – заметил Пико.

– Я хочу, чтобы вы присутствовали при исповеди.

– Насколько это уместно? – засомневался Полициано.

Граф делла Мирандола только молча кивнул.

Лоренцо с неожиданной нежностью посмотрел на него.

– Джованни, как бы я хотел, чтобы ты продолжил свое служение науке. Чтобы ничто не тревожило твои размышления и поиски истины.

– Не волнуйся, Великолепный, я долгое время не мог продолжать работу, но вскоре с новой силой и энергией сяду за труды. Потому что у меня будет то, чего не хватало все это время.

Лоренцо слушал его и тревожно вглядывался в прекрасные черты Джованни. Пока он говорил, что-то опасное и хищное промелькнуло в выражении его серых глаз, и Лоренцо снова вспомнил, в каком ужасном состоянии был Пико, когда он вывозил его, растерзанного инквизиторами, из Франции. Об этом знали только они, и Великолепный хотел спросить, чего не хватало философу все это время, но в комнату вошел черной тенью Савонарола.

Боль волной пробежала по телу Лоренцо Медичи. Одно дело послать за врагом в попытке примирить его с семейством Медичи, а другое – понимать торжество того, кто его ненавидит, чувствовать себя слабым и немощным, зависящим от милости монаха, смотреть на его неприятное лицо и понимать, что Савонарола останется жить, а он, Лоренцо, веселый правитель Флоренции, станет прахом и пылью. И вся его власть, все состояние, все достижения останутся без его контроля и попечительства. Так ради сына, ради Флоренции, ради славы своей семьи должен он теперь смириться. Савонарола имел славу доброго и участливого исповедника, и Лоренцо надеялся, что любовь к ближнему пересилит ненависть к нему монаха.

Пико слушал исповедь Великолепного и поглядывал с опаской на Савонаролу. Тот пришел не просто так. Надежды Лоренцо на заключение мира слишком призрачны. Фра Джироламо не станет с ним торговаться, не станет уступать. Лоренцо должен понимать это. Но Пико понимал и отчаяние правителя. Вся жизнь была положена на процветание семьи и Республики, он не мог так просто отказаться от всего на смертном одре.

Наконец Лоренцо замолчал. Савонарола посидел минуту, размышляя над словами умирающего. Его худое лицо, низкий лоб и мясистый нос в полутьме спальни как-то по-особенному выделялись на темном фоне его рясы и капюшона.

– Значит, вы каетесь в жестоком разграблении Вольтерры?

– Да. Хоть на это и были политические причины.

– А что скажете по поводу похищения денег из сберегательной кассы девушек-бесприданниц? Многие из них погибли нравственно, вынуждены были продавать себя, чтобы выжить.

– Это была конфискация, потому что средства тратились на нужды организаторов сбора, а не на девушек. Но я признаю, что виноват, что не проследил их дальнейшую судьбу.

– Хорошо, что вы раскаиваетесь, Бог милосерд! – перекрестился Савонарола, следом за ним и остальные. – Но что скажете мне об убийстве? О массовом избиении ни в чем не повинных людей после того, как вашего брата убили, а вас ранили? Ведь вы же ограбили семейство Пацци, а потом жестоко наказали за попытку отомстить вам.

– Око за око, – Лоренцо с усилием сглотнул и облизал пересохшие губы. – Что я мог сделать? Люди – это стадо. Признаю, вместе с виновными погибло много невинных в дни волнений, но не я убивал их. Казнь была приведена в действие Сеньорией, а волнения контролировать я в тот момент был не в силах.

– Или не хотели… – Савонарола склонился ниже над Лоренцо. Сейчас он напоминал хищного ворона, прилетевшего выклевать глаза Великолепному.

– Чего вы хотите от меня? – Лоренцо гордо дернул подбородком. – Хотите раскаяния в гибели убийц моего брата? Хотите раскаяния в заслуженном наказании заговорщиков? Этого я вам дать не могу. Но мне жаль невинно погибших в те дни, и о них я скорблю.

– Бог добр, – удовлетворенно заключил Савонарола. – Но прежде, чем я дам вам отпущение грехов, нужно выполнить три условия.

– Какие, отче?

– Первое, – поднял палец Савонарола: – нужно иметь твердую и живую веру в Бога.

– Эта вера живет во мне, – угасающим голосом просипел Лоренцо.

– Второе, – продолжил монах: – ты должен вернуть все несправедливо взятое тобою или приказать сыну сделать это.

Пико увидел, как рот Лоренцо упрямо сжался в узкую полоску. Глаза умирающего гневно сверкнули, но он нашел в себе силы спросить:

– А третье, отче?

Савонарола поднялся с ложа и навис над ним. Он словно оценивал с высоты, насколько слаб Лоренцо. И правитель Флоренции ждал, глядя на торжествующего врага.

– Ты должен вернуть Флоренции свободу.

Лоренцо шумно вдохнул и медленно выдохнул. Некоторое время держал взгляд на монахе и молчал. Потом собрался с силами и отвернулся от священника.

Савонарола ждал, сверля горящим грозным взглядом костлявую и угловатую фигуру больного. Но Лоренцо упрямо хранил молчание.

Савонарола покачал головой, пробормотал что-то себе под нос и вышел из комнаты. Анджело и Пико потерянно переглянулись.

Ночевать друзья остались в доме Медичи. Прошло еще два тягостных и долгих дня.

Наутро, 8 апреля 1492 года, Пико проснулся от того, что его ласково тряс за плечо Анджело Полициано. Едва он повернулся к другу и увидел его заплаканное лицо, Пико понял, что Лоренцо Медичи скончался.

Кончина Лоренцо повергла в глубокую скорбь не только Флоренцию, но и всю Италию. Ему удавалось на протяжении многих лет удерживать равновесие между итальянскими государствами и заключать мирные соглашения с внешними соседями. Теперь же Италия лишилась мудрого кормчего. «Мир погиб!» – воскликнул Папа Римский, когда получил печальную весть.

Впрочем, Иннокентий VIII скончался следом, 25 июля.

Джованни Медичи, младший брат Пьеро и первый семнадцатилетний кардинал в истории, приехал на похороны отца, его мудрость помогала Пьеро первое время. Но после смерти Папы Джованни был вынужден вернуться в Рим для участия в конклаве. Там он задержался: кардиналы долго и мучительно выбирали нового духовного правителя. В результате подкупов и тонких интриг новым Папой стал Родриго Борджиа, он взял себе имя Александра VI.

Марко снял соколиную перчатку, провел по волосам рукой и повернулся к Лоренцо Альба.

– Лоренцо, что слышно о женихе Джованны?

– Он должен прибыть в Геную через три дня.

– Джованни Медичи сейчас в отъезде. Пьеро вернулся к прежнему беспечному образу жизни, не замечая, как растет влияние Савонаролы. Пьеро вдруг испугался возможного соперничества со стороны своей же семьи. Проводит аресты среди своих – невероятно. Я как раз осматривал его дочку, когда он отдавал приказ в соседней комнате. Лоренцо, как бы он, вкусив безнаказанности, не вспомнил о твоей сестре.

– Он не может поднять руку на свою семью. Медичи никогда такого не делали. Все остальные знатные семейства грызут друг другу глотки постоянно, только не Медичи…

– Ты знаешь, что за человек Пьеро. Он груб, заносчив, привык к выполнению любого своего каприза. Я беспокоюсь.

– Я понимаю. Мы говорили об этом. Отец велел Валентину возвращаться, мы хотим отослать Джованну в Геную. Валентин снял там дом, разместимся в нем в ожидании брачной церемонии. Клянусь, что вздохну свободно, лишь проводив Джованну и Рауля до их брачного ложа, – усмехнулся Лоренцо.

Марко промолчал. Он ратовал за скорый отъезд Джованны, но одновременно страдал все больше.

– Я уеду отсюда совсем скоро. Сейчас веду переписку с Болоньей и Неаполем. Посмотрим, куда меня определит судьба.

Лоренцо понимающе кивнул. Он держал в руках опутенки[6] и переплетал их между собой. Что-то беспокоило беспечного повесу. Марко нахмурился.

– Как Клариче? Ты больше не говоришь о ней. А ведь был так сильно увлечен, что я уж было подумал, ты, наконец, определился.

– Мы давно не виделись, – признался Лоренцо. – Все же каждый раз, как мы встречались после похищения Джованны, я винил себя и ее в том, что это произошло. И это сильно отравляет радость от встреч с ней. Словно может случиться еще что-то, пока я утоляю с ней свою жажду. Но она по-прежнему манит меня. В Клариче есть что-то совершенно свободное, легкое, как перышко. Она словно маленькая пташка, веселая и беззаботная. Но… я все чаще избегаю встреч с ней. И она грустит. Но я не могу… успокоюсь, только когда передам сестру ее мужу и налажу торговые дела.

– Которые идут все хуже?

– Да.

– Как ты думаешь, кто обладает связями и влиянием, чтобы выйти на голландцев и англичан и перекрыть вам доходы?

– Ты что, Марко, думаешь, это предумышленно? – Лоренцо отбросил опутенки, кивнул слуге и вышел с птичьего двора. Марко последовал за ним.

– Я не знаю. Но все как-то совпало с тем, что тайная помолвка Джованны была оглашена. Медичи могли так сильно оскорбиться?

– Лоренцо – нет.

– А Пьеро?

– Пьеро бы до такого просто не додумался. Нет. Или это случайное совпадение, или дело рук влиятельного, умного и хитрого человека, который почему-то обиделся на нашу семью.

– Ты лишил немало девиц невинности… Твои связи с замужними дамами скандальны. Может, это месть рогоносца?

– Или… это попытка обанкротить нас, чтобы сорвать брак Джованны. Но ее приданое мы держим, мы не настолько в отчаянии.

– Да, но богатые Альба – не то же самое, что бедные Альба.

– И все-таки Пьеро не настолько умен.

Марко не стал настаивать, но заметил, что Лоренцо в тот вечер был задумчив и хмур.

Глава 10
Красота погубит Флоренцию

– Сестрица! – Джованна выглянула из экипажа. Валентин протянул ей букет полевых цветов.

– Зачем ты их нарвал? Ведь они завянут!

– Но некоторое время они порадуют тебя. Вот, – он стянул с шеи платок и смочил его из фляги. – Оберни концы, так они дольше продержатся.

Джованна сделала, как он велел, и вдруг задумалась, положив букет на колени.

Только сегодня она прощалась в слезах с отцом и Джакомо, покидая навсегда Флоренцию. Нервное потрясение еще не до конца оставило ее. Наверно, до самого приезда в Геную будут предательски слабнуть колени, взбрыкивать сердце, наворачиваться на глаза слезы.

Джованна ощущала себя ненужной, лишней, выброшенной. Лоренцо и Валентин всячески старались сгладить ее горе. Сидящая напротив тетушка заснула, едва тронулся экипаж. Валерия, служанка, которая сопровождала Джованну в поездке, что-то напевала себе под нос. Голос у нее был приятный, успокаивающий. Разморенная жарой и духотой под опущенными занавесками в экипаже, Джованна поймала себя на том, что ее вот-вот сморит сон, ей даже хватило сил улыбнуться сквозь дрему: она сейчас похожа на похрапывающую тетушку.

Но пустота в сердце и тревога мешали отключиться. Сквозь дремоту она слышала, как переговариваются рядом с экипажем Валентин и Лоренцо.

– Я уже знаю дорогу в Геную так хорошо, что мы домчим быстрее, чем ты рассчитал, поверь мне.

– Не забывай, что ты ездил один, а у нас тут целый обоз, охрана и невеста. Женщинам нужен отдых, остановки, это не то же самое, что мчаться без остановок.

– Но я знаю, где можно срезать путь, а дороги ничуть не хуже главных. Доверься мне.

– Доверюсь, – Джованна могла поспорить на что угодно, что Лоренцо улыбался. И тоже улыбнулась сквозь сон.

Свист и топот лошадей она услышала только когда проснулась из-за того, что экипаж резко остановился. А потом раздался лязг вынимаемых из ножен мечей и боевые крики. Три пассажирки испуганно вцепились в друг друга, пока вокруг слышались вопли и хрипы. А потом экипаж резко сорвался с места и стал разгоняться все больше и больше. Вдруг на ходу внутрь с крыши слез человек с платком на лице. Он схватил тетушку и выбросил ее из экипажа. Джованна закричала. А потом, увидев, что человек пытается схватить Валерию и вытолкнуть ее, вцепилась в девушку и тут же дикой кошкой набросилась на наглеца. Она пыталась выкинуть его наружу, но он больно заломил ей руку за спину, пытаясь другой справиться с брыкающейся служанкой. Джованна боднула его головой между ног, когда он согнулся, освободилась от захвата, но у нее не было оружия. Валерия пришла на помощь, и они попытались выкинуть грабителя, в этот момент лошади резко остановились, и пассажиры повалились друг на друга.

Джованну выволокли наружу, они оказались на дороге среди лугов, рядом стоял конный отряд. Девушка сопротивлялась, упиралась, но ее тащили к всадникам. Обернувшись, она увидела, как один из всадников передает кошелек грабителю, сидевшему на козлах. Обернувшись еще раз, она закричала от ужаса: Валерии перерезали горло. В этот момент Джованне на голову надели мешок и перебросили через седло одного из всадников. Отряд тут же тронулся. Девушка попыталась сбросить мешок с головы, но ее похититель схватил ее за волосы:

– Ты еще пожалеешь, что спаслась от нас на карнавале, маленькая Лань!

Она плакала от страха и ужаса. Закрывала глаза и видела, как умирает Валерия, открывала глаза и понимала, что ее будущее хуже смерти.

Отряд похитителей совсем развеселился, пару раз Джованна слышала, как они говорили, что оторвались от погони. И вздрагивала, когда рука всадника шлепала ее по ягодицам и мяла их. В какой-то момент на нее вдруг навалилось тупое безразличие и оцепенение. Джованна безвольно повисла и перестала сопротивляться.

– Не терпится задать нашей малышке взбучку. Долго еще?

– После этого перелеска, господин, там по прямой.

– Похоже, нам на встречу кто-то едет.

– Это вряд ли ее братья, нам нечего опасаться.

– Мессеры, – раздался новый голос. – Нам кажется, у вас есть то, что принадлежит нам. Вы можете отдать девушку мирно, можете сражаться… но нас вдвое больше вашего.

– У нас нет ничего вашего, так что советую уйти с дороги. Вы вмешиваетесь в дела Республики.

– Вот как? С каких пор делом Республики стало похищение девиц?

Джованна снова услышала звон мечей. Ее руки не были связаны, и она попыталась развязать веревку на шее, чтобы снять мешок. Лошадь под ней переступала, то трогалась с места, то останавливалась. Шум битвы был повсюду. Наконец, сдернув мешок, Джованна крепко схватилась за переднюю луку седла, подтянулась и попыталась столкнуть своего похитителя.

– Спокойно, козочка! А то тебе голову снесут, – он пытался удержать ее, но она вдруг двинулась не вперед, а назад, соскользнула на землю и, маневрируя между лошадьми и всадниками, бросилась наутек.

За ней кто-то гнался, выкрикивая, как псам на охоте:

– Ату ее! Ату!

Но она знала: собак не было. Надо было скрыться от людских глаз. Джованна видела, что перелесок скоро кончится, в нем ее могли обнаружить. Страх не давал смотреть по сторонам, она бежала быстрее ветра и, казалось, летела. Одурев от бега, от преследования, от ужаса, Джованна ничего не соображала. Выскочив из перелеска, она побежала по дороге, потом метнулась в поле пшеницы.

Откуда-то взялись три всадника. Она бросилась от них в сторону, но они вскоре догнали ее, поймали. Она билась, царапалась, кусалась, но ее быстро и надежно связали, вставили кляп в рот и накрыли плащом. Один из всадников взял ее себе на седло.

– Не бойся, красавица, не обидим. Довезем куда надо, еще спасибо скажешь.

Эти не пытались ее лапать, только крепко держали. Джованна поняла, что перешла третьей группе похитителей.

Сначала ее била нервная дрожь, и все мышцы дрожали от напряжения, а потом она поняла, что если не возьмет себя в руки, то, когда вдруг представится возможность бежать, будет так измотана, что не сможет сделать и шагу. Тогда Джованна начала расслаблять руки и ноги, пока, наконец, полностью не прислонилась к похитителю. Единственное, чего не могла она расслабить, был разум: мысли в голове перескакивали с одной на другую, как при бреде.

Мужчина, видимо, почувствовал ее состояние.

– Правильно, пташка. Отдохни.

Слабая надежда вспыхнула в душе. Несмотря на то, что ее скрутили, было ощущение, что эти люди везут ее в более безопасное место, чем другие.

Отряд Альба потерял двоих, но когда они догнали экипаж, то нашли возле него только труп служанки. Валентин взвыл от отчаяния и горько заплакал.

– Сюда, – позвал один из слуг, – здесь был отряд, они поехали дальше.

Братья бросились следом. Скоро в перелеске они нашли следы борьбы и кровь. Тел не было.

– Они забрали трупы, чтобы мы не могли никого узнать!

– Но кто напал на них?

Лоренцо смотрел на красное от слез лицо Валентина, ему хотелось плакать, но боль застряла в груди, словно кинжал, было тяжело дышать.

– Что мы будем делать? На счету каждая минута!

– Давай подумаем, Валентин, – Лоренцо постарался изгнать панические мысли о судьбе сестры и сосредоточился. – Это имеет отношение к попытке ее похищения на карнавале, я уверен.

– Но мы так и не знаем, кто это был.

– Но мы знаем, кто прибегает к столь грубым методам и верит в свою безнаказанность.

– Пьеро Медичи, – выплюнул Валентин.

– Он самый. Нам нужно добиться встречи с ним.

– Если это Пьеро, он не признается!

– Мессер Валентин! – позвал слуга.

Братья подошли к овражку, которого было не видно из-за кустов шиповника.

– Тут раненый. И он еще в сознании.

Валентин первым прыгнул в овражек. Лоренцо последовал за ним.

Жара спадала, но Джованна все равно чувствовала себя ужасно разморенной, обессиленной. Когда ей завязали глаза, она даже не крутила головой.

Через некоторое время лошадь остановилась, девушку осторожно сняли, развязали руки и повели сначала по земле, потом будто бы по мостовой. Затем просто подняли – Джованна подумала, что, возможно, ее пронесли через ступеньки. И они вошли в помещение. Некоторое время они двигались по нему, а потом остановились, скрипнула дверь, и Джованну провели дальше.

– Здесь есть все, чтобы привести себя в порядок. Ложись отдыхать, птичка. Кричать и бить в дверь бесполезно, так что побереги силы. Отдыхай. Мы тебя не потревожим.

И дверь закрылась.

Повернулся засов. А потом и ключ. Три раза.

Джованна сорвала с глаз повязку, вытащила кляп изо рта и огляделась.

Тусклый свет сумерек пробивался в маленькое мутное окошко под потолком. В него вылезти не получится. Маленькая кровать в углу слева, рядом столик, на котором горит свеча. На кровати сложено чистое платье. Есть таз с большим кувшином и мыло. На столе еще один кувшин с водой, но поменьше. Джованна налила воды в кружку и жадно выпила. На тарелке хлеб и сыр, вяленая говядина, немного оливок и апельсин. Но есть не хотелось. Джованна налила еще воды и села на кровать. На стене напротив висело огромное распятие. Она в келье? Тогда здесь должны быть монахини. Или в темнице?

Из любопытства Джованна провела рукой по платью и на ощупь определила, что ткань дорогая. Она немного освежилась, смыв дорожную пыль с лица и рук, но раздеваться не решилась.

Свернувшись калачиком на кровати, она немного поплакала, а потом провалилась в тяжелый, тягучий сон.

Умирающий сознался во всем. Он был слугой приспешника Пьеро Медичи, Андреа. И они с отрядом ждали, когда нанятые ими разбойники похитят Джованну: Андреа больше не хотел рисковать ни собой, ни своими людьми. Положив девушку поперек своей лошади, он заплатил разбойникам, и они двинулись в сторону маленького домика, который Пьеро Медичи приобрел через Андреа. Там юноши планировали держать Джованну, пока не насытят свою похоть.

Но их поджидали. На свежих лошадях и в большем количестве. Девушку перехватили и увезли неизвестно куда.

С пустыми руками, усталые и измученные, братья вернулись домой только ночью с телами погибших женщин и слуг. Отец, выслушав их, схватился за сердце, побледнел и упал. Он умер мгновенно. Смерть поселилась в доме Альба.

Валентин был опустошен, он хотел плакать, как днем, от отчаяния и боли, но не мог. Он пытался понять, чувствует ли боль Джованны, но только его собственная боль от похищения сестры и смерти отца не позволяла услышать ее. Он опустился на колени и молился всю ночь, просил, умолял, чтобы Господь защитил ее.

– Я найду тебя, Джованна! Найду, только держись!

Лоренцо и Джакомо сидели у изголовья отца. Его принесли сюда еще теплым. Лоренцо было трудно поверить в реальность происходящего. Ему все казалось, он мог бы как-то предотвратить это все. Постоянно возвращаясь к моменту начала поездки, он пытался понять, где ошибся, где совершил промах, раз теперь сестра оказалась в руках похитителей, а отец – в объятьях смерти.

Джакомо молился, перебирая четки. Это был единственный способ обрести душевный покой, почувствовать некую систему, правило, которому нужно подчиняться, чтобы все исправилось.

Это была страшная ночь. Ночь неизвестности и безысходности. Первая в череде многих.

Утром Джованни Пико делла Мирандола спешился во дворе монастыря, и слуга передал ему ключ. Сжав его рукой в белой перчатке, граф почувствовал небывалое счастье. Ключ был символом его власти, доказательством обладания Джованной Альба.

В нетерпении, он жестом велел всем удалиться и торопливо прошел по коридору к ее келье. Около двери он замедлил шаг, приблизился осторожно, приложил ладонь к двери и прислушался. Ни звука. Но она была там. Он чувствовал ее за этой преградой так, как если бы его ладонь лежала не на ровной поверхности двери, а на ее груди. Это ее сердце так часто и гулко бьется или его собственное?

Джованни прижался щекой к двери и погладил теплое дерево. О, сладкая преграда, дающая возможность воображению. Где она? Спит ли еще? Или молится о спасении? А может, притаилась, чтобы атаковать и попробовать вырваться на свободу?

Но ей теперь не сбежать. Он улыбнулся.

Осторожно сдвинув засов, он снова прислушался: тишина.

Пико вставил ключ в скважину, и при этом странная волна сладострастия пробежала по его спине. Дурея от силы собственного сердцебиения, он повернул ключ. Один. Второй раз. И, облизав вдруг пересохшие губы, третий. Его дыхание теперь было шумным и частым, он чувствовал легкое возбуждение, сменившее предвкушение.

Взявшись за ручку, делла Мирандола потянул дверь на себя.

Она спала. Его ангел со сломанными крыльями, его Мадонна, убегающая от неизбежности, его пугливая Лань. Ее невероятные косы выбились из тугой прически, маленькие завитки на висках слегка вспыхивали при его движении, словно настороженно за ним наблюдали, сторожа хозяйку. Он посмотрел на тарелку: она ничего не ела.

Некоторое время он просто смотрел на нее, не веря своему счастью. Вот она! Протянешь руку, и медь волос польется между пальцев. Взмах черных ресниц, и зеленые глаза посмотрят на него, близко-близко. Теплая кожа окажется под ладонью, и вся она, дрожащая и испуганная, окажется в его руках. Эти губы, что чуть приоткрылись во сне, созданы для поцелуев, его поцелуев.

Он провел над ее телом ладонью. Наслаждение было чувственным, будто сладкий фруктовый сироп, тягучим, томительным. Он вдыхал один воздух с ней. Ни один мужчина никогда не преклонится перед этой красотой, как он. И поэтому никто больше не имеет права на нее.

Девушка пошевелилась во сне и вздохнула с всхлипом. А потом вдруг резко проснулась.

Она тут же ощутила его присутствие и задрожала, боясь открыть глаза.

Пико насладился ее испугом, а потом, облизав губы, хрипло позвал:

– Моя госпожа!

Она резко вскочила на постели, распахнула удивленно глаза.

– Простите, что потревожил ваш сон.

Он поклонился ей, Джованна встала осторожно с края кровати, сохраняя дистанцию между ними. Настороженно вглядывалась, словно пыталась понять, друг он сейчас или враг.

Потом потупила взор, встала к нему чуть боком и ответила:

– Я и так слишком долго спала.

Пико видел, как на шее пульсирует нервно жилка.

«Бойся меня, бойся!» – хотел крикнуть, наброситься на нее, но сдержался.

– Мне стало известно, что вас хотят похитить люди Пьеро Медичи. Прошу прощения, что не предупредил вашу семью об опасности, но было слишком поздно. Мы едва успели перехватить вас.

– Значит, это вы…

– Да, моя госпожа. Одна мысль о том, что вас хотят сделать игрушкой для капризного глупого ребенка, мне претит. Вы созданы совсем для другого.

– Но как вы узнали?

– Случайно, – уклонился делла Мирандола. – Мне стало известно, что вас собирались держать в небольшом домике и навещать.

Джованна нервно повела плечами.

– А вы что собираетесь?

И она подняла на него глаза. Долго смотрела, Пико молчал, не в силах ей ответить. Она словно душу его читала насквозь, зеленоглазая ведьма.

– Вы не вернете меня семье. Это так? – поняла Джованна.

– Простите меня, – вдруг ответил он. – Я не в силах отказаться… Я слишком слаб. Ваша красота, Джованна, лишает меня последних проблесков разума. Я слеп, моя госпожа. И только вы можете сделать меня снова зрячим.

Джованна прижалась спиной к каменной холодной стене кельи и смотрела на Пико как-то отстраненно, словно сквозь него или в совсем другую реальность.

– Я пытался отказаться. Пытался изо всех сил избавиться от этого груза, что тянет мою душу вниз. Я хочу парить в свете, верите ли? Но не могу. Потому что без вас… у меня нет крыльев. Я делаю много добрых дел, постоянно, молюсь, но… моя душа все равно просится во мрак. Без вас, Джованна, мне не подняться.

– Как просить вас? Как говорить? Вы же и сами все знаете. Вы писали о свободе человека выбирать. Это все, что я прошу. Свободы, – тихо промолвила она. Слезы полились сами.

Пико сначала метнулся выйти, потом снова повернулся к ней и почти с презрением выгибая свои красивые губы ответил:

– Да! Я писал об этом! Я возвещал свободу! Свободу человеку! О высшее, восхитительное счастье человека, которому дано владеть тем, что пожелает, и быть тем, чем хочет! Как мне объяснить вам, что это было до того, как меня предали? Я сидел в камере более маленькой, чем эта келья. Меня мучили. А я спрашивал себя, где же моя свобода. Где?

Его лицо на мгновение исказилось от боли, Джованна отвела взгляд, не в силах выносить это зрелище.

– Вы мучаетесь от страха, но поверьте, Джованна, вам нечего бояться. Вас не распнут, как меня, за любовь к истине. Вы были созданы для меня, поймите. Я лишь хочу говорить с вами, – делла Мирандола сделал несколько шагов вперед, и она подобралась, как настороженный зверек. – Не бойтесь.

– Я не боюсь. Но говорить не запрещено. Для этого не нужно держать меня здесь.

– Вы не понимаете. Я не могу работать из-за вас, – Пико поднял руку, словно хотел ее ударить, но сдержал свой порыв. – Вы ослепляете меня.

– Моей вины здесь нет, я не по своему желанию влияю на вас, а по вашему выбору. И вы можете отпустить меня. Освободиться. Я уеду, совсем скоро уеду из Флоренции. Прошу…

Пико улыбнулся. Покачал головой и вдруг стремительно приблизился к ней. Джованна бросилась в сторону, но он загнал ее в угол, уперся ладонями в стены, навис над ней. Его взгляд свободно гулял по ее лицу, груди, волосам. Но граф все еще не решался протянуть руку и дотронуться до прекрасного существа, что стояло перед ним.

– Я выбрал владеть тобой. И от меня не сбежать, Джованна, божественная, прекрасная, медноволосая… – она совсем вжалась в угол, ощущая его дыхание на лбу, на висках. Голос мужчины был хриплым, густым, пугающе вкрадчивым. – Куда бы ты ни направилась, я найду тебя. Никто не имеет права прикасаться к тебе, смотреть на тебя. Ты моя, ты только моя. Я уберегу тебя от всех, один я смогу владеть тобой. Ты ведь пойдешь за меня?

Ее трясло от страха, это была не нервная дрожь, а потрясение всего ее существа от осознания безысходности, понимания, что ни слезы, ни мольбы не разжалобят его сердце. Она оплакивала саму себя. Он поднял ее за подбородок и поворачивал, то влево, то вправо, любуясь блеском слез на щеках. Когда она открыла глаза, он улыбнулся:

– У тебя глаза еще зеленее, когда ты плачешь.

В его глазах не было безумия. Скорее спокойствие и уверенность.

– Вам все равно, что я чувствую.

– Все равно, – кивнул он.

– Вы не любите меня.

– Никто из тех, что жаждет вас, вас не любит. Им все равно, что вы чувствуете и думаете. Для них вы лишь вещь, способная приносить удовольствие, – серые глаза смотрели холодно.

– Я не вещь. Я человек.

– Я знаю об этом. Они растратят вас на ерунду и капризы. Я же распоряжусь вами мудро. Я спасаю вас. Поймите.

– Я не просила о помощи.

– Я все решил сам. Сегодня мы обвенчаемся, – он чуть отступил от нее, она слепила его. Невозможно было находиться так близко к Лани без желания схватить, поцеловать, подчинить…

– Я помолвлена! – Джованна вдруг пришла в ярость. Как смеет он так распоряжаться ею? До сих пор она сдерживала себя, пытаясь договориться, но теперь поняла, что все это было напрасно.

– Разве вы любите его, Джованна? этого Торнабуони? Скажите мне! Вы знаете его? – в его голосе звенел гнев.

– Нет, – с трудом смогла ответить она.

– Тогда, возможно, у вас и там не было выбора, Джованна? Вас отдали за него тоже как вещь. Отослали ему, как ценный подарок.

– Замолчите!

Делла Мирандола усмехнулся. Похоже, он надавил на больное место. Джованна была бледна, дышала часто, словно ей не хватало воздуха.

– По крайней мере, я честен с вами. Отсюда вы выйдете моей женой или не выйдете вовсе. Вас постригут в монахини, если вы мне откажете. Поймите, Джованна, Пьеро Медичи не остановится, пока не овладеет вами. У вас только одна возможность спастись от него – выбрать меня.

Делла Мирандола развернулся, чтобы уйти, и она фурией налетела на него. После первого замешательства он внутренне возликовал: ему удалось вывести ее из себя, вытащить наружу, дать проявиться Джованне домашней, такой, какой она была по рассказам слуг. И вот с этой Джованной, что старалась причинить ему боль, было гораздо интереснее бороться. Их драка длилась около минуты: Пико едва успевал останавливать ее попытки врезать ему. Быстрая, ловкая, драчливая. Он улыбался. Такой он хотел ее еще больше. Наконец одолев ее, заломив руки за спину, он вовремя схватил ее за волосы: она попыталась боднуть его в челюсть. Крепко вцепившись в ее косы, он приблизил свое лицо.

Джованна выдохлась. Порыв был яростным, но силы закончились очень быстро, и с отчаянием она поняла, что ей не хватает навыков и сил, а граф делла Мирандола, несмотря на всю его внешнюю элегантность и ученость, из-за которой можно было бы подумать, что физически он слаб, оказался ловким и опытным противником. Он не причинил ей боли, но купировал все выпады, обездвижил ее и теперь как-то спокойно и жутко улыбался, глядя на ее отчаянное трепыхание в его руках. Его взгляд был холодным, прозрачным, но вот всколыхнулась в серебристой серости его глаз уже знакомая ей пугающая муть, его губы дернулись в презрительной гримасе, и он подтащил ее ближе к себе.

– Я мог бы уже сейчас взять тебя. Но победа будет особенно приятна, когда ты будешь моей перед Богом и людьми. Сегодня ночью. И каждую ночь.

Он говорил ей это, касаясь дыханием ее губ. Пико еле сдерживал себя, но было и в этой внутренней борьбе особое удовольствие. В предвкушении триумфа есть своя сладость, не сравнимая с победой и вкушением ее плодов. А дрожь добычи в руках придавала ощущение полной власти над ней, мощи, такой безмерной, что от торжества кружилась голова.

Когда он выпустил ее, Джованна метнулась в дальний угол. Больше сил с ним бороться у нее не было.

Он вышел за дверь и повернул ключ. Раз, два, три…

– Я никогда не пойду за вас! Слышите?! Слышите?! – заколотила она в дверь. – Никогда!

Он медленно улыбнулся и сжал в ладони ключ.

Лань – животное пугливое и осторожное. Но настоящий, скрытый норов Джованны был больше похож на львиный. Она была храбра, потому что чувствовала, что за ней стеной стоят братья; но если лишить ее этой поддержки, что станет? Подкосив ее опору, можно добиться того, что она опустится на колени. Как и положено трепетной лани.

– Пора исповедоваться в грехе, – усмехнулся Пико.

– Мы должны найти Джованну до похорон отца.

Лоренцо с раннего утра перебирал возможные места, где может быть сестра, но от усталости думал только об одном: в каком она будет состоянии, когда они найдут ее. Если найдут.

При одной мысли, что его сестру кто-то может обидеть, оскорбить, ударить, в нем закипал гнев. Но ему не на кого было обрушить его. И он лишь крепче сжимал челюсти, до скрипа зубов.

– В любом случае, мы же понимаем, что Джованна опозорена, даже если найдем ее, – вставил Джакомо.

– И что, Джакомо? Оставить ее им, раз они успели обесчестить ее? Ты это предлагаешь? – Лоренцо ударил по столу, Джакомо вскочил.

– Нет, не это. Но надо понимать, что…

– Это не причина оставить ее в руках этих негодяев, Джакомо, – мягко ответил Валентин. И добавил: – Хотя я думаю, что речь идет об одном человеке.

Лоренцо поднял голову.

– О чем ты?

– Кто так настойчиво добивался Джованны? Кто спас ее на карнавале, оказавшись рядом?

– Граф делла Мирандола? – Джакомо покачал головой. – Ты с ума сошел. Граф совершенно не такой.

– А какой он? – Валентин покрутил в руке стакан. – Чем больше я думал этой ночью, тем больше убеждался, что он замешан в ее исчезновении.

– Но граф делла Мирандола… ученый… философ… гений… он не увлечен женщинами, – Лоренцо ничего не понимал. – На чем ты основываешь свои предположения?

– Он может быть и мерзавцем, Лоренцо. Никто от этого не свободен, даже гений. Вспомни, как он смотрел на Джованну, когда пытался посвататься.

– Как влюбленный?

– Я стоял рядом с ней, Лоренцо. Он поедал ее глазами. Я уверен, он бы не сдался так легко, просил бы не раз.

– Отец выгнал его, ты забыл? Нет, граф ни при чем тут. Это глупое и оскорбительное предположение. Ты его просто не знаешь!

– Действительно, Валентин! Мы чаще общались с графом, чем ты, – сказал Джакомо.

Валентин помолчал, а потом отошел к окну.

– Когда я жил в Генуе, однажды на приеме у Торнабуони я познакомился с одним человеком. Он был судьей в Ареццо. И когда узнал, что я из Флоренции, спросил меня, какой славой пользуется там граф делла Мирандола. Я с гордостью рассказал ему об академии Кареджи. И спросил, знаком ли он с трудами графа делла Мирандола. Он усмехнулся и ответил, что с графом знаком только из-за похищения моны Маргариты.

– Все знают эту историю. Она была давно, Валентин. И потом, они пытались бежать, потому что были влюблены друг в друга. Не понимаю, какое отношение…

– Лоренцо, дай мне закончить. Дело в том, что этот судья рассказал мне совсем другую историю. Я тогда тоже не поверил. Вспомнил о ней только сейчас. И поэтому я уверен, что именно граф перехватил нашу сестру. Слушайте. Пико делла Мирандола возвращался в Рим из Франции, задумав свои знаменитые тезисы. По дороге с отрядом своих друзей он остановился в Ареццо. Они провели там несколько дней. А когда выезжали из города, то практически на глазах у Джулиано де Медичи, родственника нашего усопшего Великолепного, схватил его жену Маргариту, перебросил через коня, и весь отряд вырвался из города. Женщина кричала. Муж ударил в набат, бросился в погоню за похитителями, и в страшной стычке восемь человек из отряда делла Мирандола были убиты, а он сам, раненый, заточен в тюрьму. Маргарита несколько раз пересекалась с Пико на приемах, но она клялась и божилась, что не собиралась сбегать с ним от мужа. Это был не побег, а дерзкое похищение. Лоренцо Медичи приехал в Ареццо и замял дело, засыпав золотом и родственников, и судей. И освободил Пико. Может, он же и придал романтический флер этой скандальной истории. Лоренцо всегда выручал его, потому что слишком ценил его способности. Но это не освобождает графа делла Мирандола от того, что он способен на преступление. Разве что теперь он совершил его более изящным образом.

– Я убью его! – взревел Лоренцо, бросаясь к выходу.

– Нет! – Валентин одним прыжком догнал его. – Стой! Нам нужно проследить за ним. Вдруг он держит Джованну не у себя на вилле, а в другом месте? Нам не найти сестру без него.

– Что ты предлагаешь? – Лоренцо был поражен, что Валентин проявляет столько хладнокровия, но был вынужден признать, что из них троих он соображает сейчас лучше.

– Ты езжай к его вилле, Лоренцо. Ты же ближе всех нас к графу. Попробуй выяснить, там ли он. Только без глупостей. И придумай предлог на случай, если делла Мирандола тебя примет. Я отправлюсь к Медичи узнать, не в городе ли граф, может, там что известно о его местопребывании.

– И ты сможешь говорить спокойно с Пьеро Медичи?

– Да. Джованна ему не досталась. И не достанется.

– А я? – спросил Джакомо.

– Тебе лучше заняться организацией похорон отца. Мы встретимся здесь и все обсудим. Только помните: от нас зависит судьба Джованны. Мы не можем ее подвести.

Лоренцо кивнул и первым вышел из кабинета. Валентин убедил его своей речью. Теперь он вспоминал странные разговоры с графом делла Мирандола о красоте. Не имел ли тот в виду красоту его сестры?

В горле пересохло, он попил воды из фляги, сунул ее в дорожную сумку, взял коня под уздцы и вышел из палаццо. Он собирался уже сесть верхом, когда почувствовал робкое прикосновение.

Лоренцо обернулся. Рядом с ним стояла Клариче. Девушка выглядела больной, бледная и печальная, она попыталась робко улыбнуться.

– Клариче, я тороплюсь, – отрезал он прежде, чем та успела заговорить.

– Нужно поговорить, – умоляюще попросила она.

– Позже.

– Это важно, Лоренцо, послушай, – она собиралась продолжать, но он вырвал руку.

– Потом, черт тебя подери, потом! Что ты пристала! – сдерживаемая до сих пор ярость вдруг прорвалась в нем, он злился от невозможности рассказать ей о своей беде, потому что похищение Джованны следовало держать в тайне.

Клариче отшатнулась от него.

– Ты не хочешь меня больше видеть, Лоренцо? Устал от меня?

– Я от всех устал! – бросил он, поставил ногу в стремя и поднялся на лошадь. Бросив на нее мимолетный взгляд, он сосредоточил все свои мысли на Джованне и помчался по мостовой прочь от Клариче. Девушка постояла некоторое время, словно оглушенная его грубостью. Ее пальцы мелко дрожали, руки то опускались, то пытались прикрыть лицо. Потом она медленно пошла прочь.

Глава 11
Соблазн для ученых мужей

– Я не видел тебя на службе, сын мой, – сухо ответил Савонарола поджидающему его графу делла Мирандола.

– На то была причина, потому-то я и здесь, отче, – смирно ответил делла Мирандола.

Савонарола недовольно поджал губы и пропустил его в свой кабинет.

– Мне стало известно, что некие известные персоны задумали похитить одну знатную флорентийку. Мои люди подоспели после того, как бандиты выкрали девицу. Забрали ее у похитителей и спрятали в монастыре святой Лючии, где она провела ночь. Сегодня утром я попросил ее руки.

– Джованна Альба… – Савонарола с ненавистью произнес это имя. – Почему, почему ты не отдал ее семье?

– Не могу без нее, отче. Но я хочу жениться на ней как можно скорее. Иначе по городу поползут слухи. Честь девушки под угрозой.

– А она?

– Она не понимает и отказывается. Я хотел бы, чтобы вы помогли ей, – серые глаза философа смотрели открыто и с надеждой.

– Ты… трогал ее?

– Нет, отче, я жду, когда нас соединят узами брака.

– Если она откажется, я не смогу обвенчать вас.

– Я знаю, но, может, вы сможете помочь ей наставлением? Она испугана, не доверяет мне, но вас может послушать.

Савонарола отвернулся от графа, чтобы тому не было видно радости в его глазах. Торжество над поверженным врагом. Сначала Лоренцо Медичи, теперь Джованна Альба. Будет приятно посмотреть, как она поведет себя. Любопытно.

Он не ответил графу, вышел из кабинета, прошел мимо толпы посетителей, просителей, желающих исповедоваться. Граф делла Мирандола торопливо последовал за ним.

– До монастыря недалеко, думаю, мы успеем до обедни, – бросил Савонарола на ходу.

Пико делла Мирандола торжествующе улыбнулся, прибавляя шаг. Он не заметил в толпе посетителей Джакомо Альба.

Джованна лежала на кровати, но, услышав поворот ключа в замке, вскочила. Она была готова к встрече с графом делла Мирандола, но не ожидала увидеть монаха в черном. Откинув капюшон, Савонарола закрыл дверь.

– Дочь моя, я пришел поговорить с тобой как духовный пастырь.

– Помогите мне! – Джованна опустилась перед ним на колени. – Пожалуйста, заберите меня отсюда. Я хочу домой.

Савонарола протянул ей руку и, когда она покорно поцеловала ее, ощутил торжество над гордячкой.

– Ты должна понимать, что твоя семья отныне считает тебя обесчещенной.

– Только не мои братья и отец! – горячо возразила Джованна и вскрикнула скорее от неожиданности, чем от боли, когда он ударил ее по губам.

– Замолчи! Когда говорит с тобой духовный отец, ты должна слушать, а не открывать свой рот! Тебя плохо воспитали, сделали тщеславной, ты недостойна того, что я пришел предложить тебе.

– Я только хочу домой! – возразила она, и он снова ударил ее.

– Тщеславие! – с презрением бросил ей Савонарола. Джованна все еще стояла на коленях перед ним. Он подошел и грубо схватил ее за подбородок. – Гордыня! Вот, что написано на твоем лице. Я вижу, как они пожирают твою душу! Думаешь, если Мадонна изображена на фресках с твоим лицом, ты можешь обмануть меня? Я вижу твою гнилую душу насквозь. Ты соблазн для ученых мужей. Посмотри, что ты сделала с ним, во что превратила его? Дрянь! Самая грязная из шлюх та, что пытается строить из себя благонравную девицу. Ты – средоточие греха! Причина твоих испытаний – грехи и дурные, тщеславные помыслы! Тебя нужно скрыть от людских глаз, заточить в келью без окон, заставить молиться, чтобы хоть капля света проявилась в черной душе твоей.

Джованна дернулась, но он удержал ее, ногти вонзились в кожу, она терпела, сцепив пальцы.

– Блудница!

Савонарола с неожиданной силой вцепился ей в волосы и протащил по полу к распятию на стене:

– Покайся в своем коварстве! Моли прощения за свое лицемерие и гордыню!

Джованна молчала. Она вдруг поняла, что Савонарола не намерен спасать ее. Все, чего ему хочется, – увидеть ее унижение. Она не собиралась молить больше ни о чем, не собиралась каяться в том, чего не совершала. У нее не было выхода, но унижать себя, свое достоинство она не будет. Она – Альба, а не городская шлюха. В ней родовая гордость, а не гордыня. Она человек и достоинства своего не уронит. Савонарола может бить ее, может таскать за волосы, может оскорблять, но она останется самой собой. Внутри себя она не станет чувствовать унижения, страха, ее губы не разомкнутся более в бессмысленной просьбе пощады.

– Почему молчишь? Настолько горда, что даже не можешь просить прощения у Того, Кто страдал и умер на кресте за тебя? Хочешь к братьям, хочешь домой, но не задумываешься над тем, какой позор навлечешь на свою семью! Он предлагает спасти твою честь, дать тебе имя, кров и защиту, чего тебе еще надо?

Девушка не отвечала; приподнявшись на руках, она, наклонив голову, смотрела в пол. Ее растрепанные косы лежали рядом, и Савонарола наступил на одну, как на змею.

– Я хочу принять постриг, – тихо ответила Джованна.

– Ты можешь подарить мир его душе, – ласково заговорил снова Савонарола. – Подумай, дочь моя. Я с радостью постригу тебя в монахини, но разве ты годишься для жизни в молитве и уединении? Разве готова никогда не видеть братьев? Разве можешь поступить так жестоко со своим бедным отцом?

Как же было больно слушать его! Каждое слово разрывало ее сердце на части. Джованна думала лишь о том, как сбежать от графа, но совершенно не представляла себе, что не увидит больше родных. Ее запрут в этой келье навсегда, а они так и не узнают, что с ней сталось. А если согласится выйти за графа делла Мирандола, возможно, у нее появится шанс увидеть их. Джованна не сомневалась, что они придумают, как освободить ее. Значит, граф победил. Он загнал ее в ловушку, из которой единственный выход – сделать так, как он хочет.

– Я вижу, дочь моя, что ты поменяла решение.

Джованна подняла взгляд на монаха. У него на лице написано сладострастие и удовольствие от ее унижения. Глаза радостно горят, полные мясистые губы чуть приоткрыты. Вот еще один ее преследователь, еще один охотник.

– Я прошу вас дать мне одну ночь на молитвы, – она обняла его ноги и простерлась перед ним ниц. – На рассвете я обвенчаюсь с графом, если он того пожелает.

– Я вижу, что тебя еще можно спасти, дочь моя, – он протянул ей руку, и Джованна покорно прижалась губами к его коже. Ладонь монаха легла на голову девушки. – И я благословляю тебя на молитву, я тоже помолюсь, чтобы ты была счастлива со своим супругом. Не плачь больше и не печалься. И прости, что был так строг с тобой. Но это было необходимо. Я поговорю с графом, уверен, он поймет, что тебе нужно это время.

Когда монах вышел, Джованна упала снова на пол без сил. От добровольного поста кружилась голова, и все вокруг было слегка нереальным, ненастоящим. Было легко представить, что она – не она, что настоящая Джованна все едет по дороге в Геную со своими братьями. А эта Джованна, испуганная и больная, должна страдать ради счастья другой.

В этом бреду она не сразу поняла, что снова не одна. Пико делла Мирандола поднял ее с пола и отнес на кровать.

– Поешь хоть что-нибудь, любовь моя…

Но она лишь слабо покачала головой.

– Я очень рад, что ты согласилась, – дыхание обожгло ухо, Джованна замерла. Что еще он придумал? Как еще будет мучить ее?

Пико развернул девушку на спину, прижал за плечи к матрасу и ждал. Она долго не открывала глаз, но все-таки посмотрела на него.

– Я хочу услышать это от тебя, Джованна.

– Зачем вы мучаете меня? – она попыталась отвернуться, но он не дал.

– Я хочу услышать, что ты согласна! – хищник смотрел на нее в упор, ноздри раздувались, рот артикулировал каждое слово с наслаждением.

– Я буду вашей. Вы победили. Завтра утром я обвенчаюсь с вами. Прошу только дать мне время. Пожалуйста.

Он счастливо улыбнулся, но хватки не ослабил.

– Значит, только моя?

– Только ваша, – она еле сдерживала слезы.

Он глубоко вздохнул, прикрыв глаза от наслаждения.

– Хорошо! Как это хорошо! Джованна, любовь моя!

И прежде, чем она успела остановить его, прижался губами к ее рту. Она дернулась, но он только крепче надавил на губы, раздвигая их языком. Джованна вывернулась.

– Один поцелуй, душа моя! Только один! И я уйду! Клянусь!

Пико снова развернул ее к себе, впился в губы. Она покорилась.

С трудом оторвавшись от нее, тяжело дыша, граф прошептал:

– Я так хочу тебя, Джованна, я бы остался здесь, взял бы тебя здесь, но завтра ты войдешь хозяйкой в мой дом, а я хозяином в твою спальню. Завтра, душа моя. Ты не пожалеешь, клянусь.

И он наконец оставил ее.

Джованна еле дотерпела до того, как он запрет дверь, вскочила с кровати и склонилась над тазом. Ее вырвало водой, она умыла лицо, а потом долго всматривалась в кусок мыла, словно не понимала, что это. Медленно взяла, намочила, намылила губы, лицо, шею и тщательно терла их ладонями, пытаясь смыть прикосновения графа.

Потом усталость сделалась свинцово-тяжелой, она еле добралась до постели, обхватила себя руками и затихла.

Когда Джованна просила об отсрочке, то надеялась, что сможет придумать, как сбежать, но граф делла Мирандола выпил из нее все силы и надежды.

Что же сделали с ним, что он стал таким? Джованна дрожала и не находила ответа. Это были словно два разных человека в одном. Мудрец и садист. Если она обвенчается с ним, как он того хочет, если отдаст себя ему, как он того требует, что будет дальше? Кто из них будет с ней изо дня в день? Ей было так страшно и одиноко, что она дрожала как в лихорадке, пока не уснула.

Валентин был дома, когда вернулся Джакомо. Вместе они составили список женских монастырей в округе. Один из них, монастырь святой Лючии, перестраивался, монастырь святой Катарины был слишком далеко, третий и вовсе находился во Флоренции, а Валентин был уверен, что Пико выбрал бы самый близкий к Флоренции, за пределами городских стен.

– Она там, я уверен.

– Раз он попросил монаха поехать с ним, значит, Джованна согласна. Может, они все это придумали с самого начала, Валентин, – Джакомо все еще пытался найти рациональное объяснение всему.

– Джованна никогда ничего не делала в тайне от меня, Джакомо. Ради Бога, очнись! Я даже о ее первом кровотечении узнал, сам испугался вместе с ней, помнишь же, как мы перепугали всех слуг, что Джованна умирает. Она бы сказала мне, что любит его.

– Ты был слишком увлечен Торнабуони. Рауль это, Рауль то… она могла не доверять тебе из-за этого. Граф делла Мирандола отличная партия. Лучше не вмешиваться.

– Его не было на вилле с раннего утра, – вошел Лоренцо.

– Мы знаем, где они, – Валентин ткнул пальцем в карту. – Поехали.

Лоренцо кивнул и направился к выходу.

– Ты с нами, Джакомо? – обернулся Валентин.

Джакомо поспешил присоединиться.

С высоты холма они осматривали монастырь. За каменной оградой двигались люди.

– Восемь человек, может, еще несколько внутри, – считал Валентин.

– Мы сейчас не можем просто подъехать и потребовать вернуть нам сестру – нужна подмога, – Джакомо чувствовал себя неуверенно перед лицом опасности.

– Кажется, часть собралась уезжать, – заметил Лоренцо.

Действительно пятеро всадников выехали за ворота, и монастырь закрыли.

– Нет, слишком долго ездить туда-сюда. Уже вечер, скоро стемнеет. Я за ней сам схожу, – Валентин смотрел за передвижениями людей.

– Двое вышли на крыльцо, – ответил Джакомо.

– Пять человек осталось, значит. Смотри, там, где монастырский сад, стена не такая высокая. Подъедем к нему. Если удастся найти Джованну и выбраться с ней в сад, я удодом пропою.

Валентин издал короткие и горловые «у-у-у».

– Нельзя одному, слишком рискованно. Я с тобой, – Лоренцо прищурился, пытаясь выяснить, насколько вооружены охранники. Но отсюда этого было не видно.

– Нет, если Джованну получится забрать, кто-то должен помочь ей спуститься со стены. Я лучше тебя лазаю, а о Джакомо и говорить нечего, слишком много времени за счетовыми бумагами просидел, – Валентин шутливо похлопал Джакомо по животу.

– Это опасно! – Лоренцо не унимался.

– Опасно лезть туда толпой, – возразил Валентин. – Я знаю, что она здесь. Я чувствую. Я нужен ей.

Они дождались полной темноты и спустились к монастырю. Валентин встал ногами на спину лошади, пока Лоренцо удерживал ее возле стены, ухватился за верх кладки и подтянулся, привалился грудью на камни, подтянулся снова и, задержавшись на мгновение на парапете, спрыгнул вниз. Убедившись, что во дворе никого нет, кроме спящего возле ворот часового, Валентин вошел в монастырь. Сильно пахло вином. Он прошел по дворику, пытаясь сориентироваться. Храп нескольких глоток указал дорогу. Осторожно заглянув в одно помещение, он различил в лунном свете несколько тюфяков, на которых спали люди.

Ощупав дверь, Валентин задорно улыбнулся. Потянул ее на себя, закрыл и задвинул засов. Теперь осталось найти Джованну.

Рядом оказались ступеньки, уходящие вниз. Валентин прислушался. Ни звука. Осторожно прижимаясь к стене, он спустился по лестнице и оказался в начале длинного коридора.

Валентин сам не понимал, какая сила ведет его, но чувствовал, что должен пройти по коридору дальше. Осторожно ступая, он шел мимо открытых келий; лунный свет пробивался сквозь маленькие окошки под самым потолком. Неожиданно Валентин споткнулся о что-то мягкое.

– Что? Что такое? – сонно раздалось у него под ногами.

– Просыпайся! – скомандовал Валентин.

– Что? До утра еще долго, что за спешка?

Валентин вытащил кинжал и прижал его к горлу говорящего.

– Спокойно, друг мой, мы решим нашу проблему очень быстро.

– Ты кто? – окончательно проснулся охранник.

Вместо ответа, Валентин потянул его за ворот и заставил встать.

– Ключи у тебя?

– Ты кто такой?

– Папа Римский! Откроешь сам или я перережу тебе глотку и обыщу?

– Не надо, сейчас…

Он услышал, как зазвенели ключи, охранник шагнул к двери, возле которой спал, отодвинул засов и повернул ключ.

– Проходи, – Валентин все также прижимал к его горлу кинжал.

По спертому воздуху он понял, что здесь кто-то есть.

– Джованна! Сестрица! – позвал он, пытаясь угадать среди различных темных объектов в комнате ее.

Слева раздался шорох, и слабый голос произнес:

– Валентин?!

Радость волной захлестнула его сердце. Ударив охранника по голове, Валентин дал ему упасть на пол и шагнул к Джованне.

– Бежим, скорее!

Поймав ее руку, он не выдержал, прижал сестру к себе и только сейчас осознал, как больно ему было без нее.

– Скорее, скорее… – он подгонял ее, тащил за собой, Джованна шла медленно, отставала.

– Что с тобой?

– Я не ела все это время, – виновато ответила она.

– Он морил тебя голодом?

– Нет. Я сама.

Валентин подсадил ее себе на плечи и понес вверх по лестнице, так было быстрее. Оказавшись наверху, он быстро прошел в восточное крыло монастыря, которое выходило в сад. Здесь были низкие окна, Валентин заприметил их еще из сада. Он помог Джованне вылезти из окна и спрыгнул следом. Теперь нужно было пересечь сад. Валентин выбрал наиболее затемненный участок, подхватил снова сестру и быстро добрался до половины. Спрятавшись под яблоней, тихо посигналил удодом. В это время в монастыре послышался шум.

Валентин обернулся: часовой на воротах прошел в монастырь, привлеченный возней.

Больше времени не было, он потянул Джованну за собой, добрался с ней до стены. Сложил ладони и чуть присел.

– Давай, Джованна, лезь. Там тебя ждут Лоренцо и Джакомо. Я помогу.

Она поставила ногу, попробовала вскочить и встать, но не получилось. Она снова подскочила, и Валентин как можно сильнее подбросил ее наверх, а потом, уперевшись ладонями в стопы, поднял руки над головой, помогая сестре перелезть.

Лоренцо уже держал Джованну за руки, но ему было сложно вытянуть ее на свою сторону.

Валентин подпрыгнул, схватился за верх стены, подтянулся из последних сил. Обернулся на шум: из монастыря выбежали вооруженные стражники. Сев верхом на стену, он подхватил Джованну, помогая ей перелезть. Стражники уже бежали по саду к ним.

Лоренцо наконец крепко обнял обессилевшую сестру, посадил ее на коня и сам сел в седло, Джакомо подвел лошадь Валентина.

Валентин хотел перебросить ногу, но в этот момент в нее вцепился стражник. Юноша наполовину свесился со стены, пытаясь вырваться, но почувствовал, как его тянут обратно в сад.

– Бегите! Скорее! – крикнул он.

Джованна видела, как фигура Валентина исчезла снова за оградой, а потом раздался его вопль.

– Валентин! – закричала Джованна, почувствовав страшную боль в груди. – Нет! Остановись! – Лоренцо тронул коня, крепко прижимая ее к себе. – Валентин! Валентин!

Лоренцо пришпорил коня и помчался во весь опор прочь, Джакомо последовал за ним. Джованна кричала, Лоренцо сам хотел кричать, плакать, но за ними уже началась погоня, и нужно было принимать решения и выбирать дорогу.

Они смогли оторваться от погони, вернуться во Флоренцию, и только когда за ними закрылись ворота их дома, почувствовали себя в безопасности.

Лоренцо снял Джованну с лошади, поставил на ноги, но она была слишком слаба. Джакомо взял ее на руки, и они вошли в дом.

Пока служанки занимались Джованной, братья вышли и мрачно переглянулись. Спасли сестру. Потеряли брата.

– Завтра я поговорю с графом делла Мирандола, – Лоренцо устало провел по лицу. – Джованна может выдвинуть против него обвинение в похищении.

– Это будет скандал, – испугался Джакомо.

– Именно поэтому граф вернет нам Валентина.

Но утром Джованна через служанок узнала о смерти отца и потеряла сознание. В считанные минуты поднялся жар, она бредила и плакала, Лоренцо не мог никак привести ее в чувство и послал за Марко.

Джакомо вызвался поехать к графу делла Мирандола. Оставшись наедине с сестрой, Лоренцо вглядывался в нее и не узнавал: лицо осунулось, черты заострились, бледность стала какой-то нездоровой. Он испугался, что она совсем плоха.

Глядя на ее серые веки, он пытался угадать, видит ли Джованна сны или просто провалилась во тьму.

Джакомо приехал раньше Марко. Граф не принял его, отмел любые намеки на похищение Джованны, но выразил желание выручить ее и жениться, если братья не станут раздувать скандал.

– Я спросил его, что ему известно о Валентине, и сказал, что он помог Джованне сбежать из монастыря, а граф ответил, что ему ничего не известно, но в любом случае юноши, что пробираются по ночам в женские монастыри, попадают в тюрьму. И еще раз выразил готовность обвенчаться с Джованной. Лоренцо, если мы замнем это дело, он отпустит Валентина, я уверен.

– Если Валентин в тюрьме, обратись к гонфалоньеру справедливости, мессер Марио – друг отца, он наверняка сможет выяснить, что с Валентином.

Джакомо снова уехал. Лоренцо в бессилии закрыл глаза. Старший брат боялся скандала, опасался бесчестья, он скорее выдаст Джованну за делла Мирандола, чем спасет ее. И будет считать, что поступил верно. А может, ошибается он, Лоренцо? Может, ради спасения чести сестры и надо было ее отдать за графа? Ведь партия – восхитительная… Но Лоренцо не мог. Джованна перенесла глубокое потрясение в монастыре, неизвестно, что творил с ней делла Мирандола. И отдать ему сестру значило расписаться в неспособности защитить ее.

– Мессер Лоренцо, – когда слуга вошел в комнату, Лоренцо тут же проснулся. Кажется, он провалился в сон, пока сидел с Джованной. – Приехал доктор Венедетти.

– Проводи его сюда.

По бледному лицу Марко Лоренцо понял, что друг приехал не только по его вызову, но и с дурными вестями.

– Лоренцо…

По тому, что Марко не подошел к Джованне, а обратился к нему, Лоренцо почувствовал, как сердце обрывается в груди и падает в пропасть.

– Когда я получил твое письмо с просьбой приехать, я стал собирать сумку, но ко мне заехал один врач, он возвращается проездом в Ареццо, и он сказал, что утром встретил обоз каторжников, которых высылают из Флоренции на работы в Пизу. И там был один юноша с кровавой повязкой на ноге. Врач вызвался помочь перевязать его. Юноша бредил, просил позвать сестру. «Красивый, как юный Аполлон, все звал Джованну, бедняга. У него сложный перелом, я сделал все, что мог, но боюсь, его дни сочтены. Вряд ли он дотянет до Пизы».

– Он не мог так поступить с ним… не мог…

Лоренцо упал в кресло и, пока Марко осматривал Джованну, безвольно смотрел в одну точку. Пиза. Нужно ехать в Пизу, пытаться догнать обоз, перехватить – но оставить сестру без защиты он не мог. Ему нужно было выбирать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Заговор Пацци. В 1478 году во Флоренции произошло покушение на братьев Лоренцо и Джулиано Медичи, заговор стоил жизни Джулиано. Во главе заговора стояли: Франческо Пацци, папа Сикст IV и пизанский архиепископ. В гневе папа конфисковал всё имущество Медичи, на которое смог наложить руку, закрыл в Риме концессии банка Медичи, отлучил от церкви Лоренцо и всё правительство Флоренции и впоследствии наложил отлучение на весь город. В конце концов папа договорился с неаполитанским правителем Фердинандом I, сын которого, Альфонс, напал на Флоренцию. Война длилась два года. Войска папы и неаполитанского короля одержали несколько побед, флорентийцам пришлось рассчитывать только на свои силы: ни венецианцы, ни миланцы не прислали войск в поддержку. Тогда Лоренцо вступил в переговоры с неаполитанским королём: он тайно отправился прямо к нему в Неаполь – поступок безумный и отчаянный, но поразивший короля смелостью. Фердинанд принял его с почётом. Был заключён мир, и Флоренция сохранила все свои владения. Война с папой длилась ещё некоторое время, но он был вынужден заключить мир из-за угрозы нападения турок (примеч. автора).

Вернуться

2

Цитата из стансов Анджело Полициано (Перевод Александра Триандафилиди).

Вернуться

3

Перевод Вячеслава Иванова

Вернуться

4

Один из титулов графа делла Мирандола – сеньор Конкордии, букв. Согласия (примеч. автора).

Вернуться

5

Ныне Палаццо Веккьо (примеч. автора).

Вернуться

6

Кожаные ремни на лапах хищных птиц (соколов, ястребов) (примеч. автора)

Вернуться