Ирина Буторина
Здравствуй, это ты

Смятение чувств

Странно, но так уж случилось, что долгое время Катя никак не могла влюбиться. Нет, не то чтобы ей никто не нравился, конечно нравились, иногда поодиночке, но чаще списками, из которых выбрать самого, самого и сказать: «Наконец-то это ты!» у нее никак не получалось. Конечно, эти влюбленности были только в ее голове, и никто из ее симпатий понятия не имел, что нравится этой идейной и боевой девчонке, предводительнице отрядов пионеров и комсомольцев. Как могло прийти такое в голову, если Катя непрерывно их вышучивала или выговаривала за недостаточно активную вовлеченность в общественную работу. «Как в тебя можно влюбиться, ведь ты же памятник!», – как-то сказал ей один из одноклассников, но вопреки его мнению, были отдельные смельчаки, которые решались проявлять к ней свои симпатии: приглашали танцевать на школьных вечерах, провожали после второй школьной смены домой и даже предлагали дружбу. Был в прежней жизни такой способ заявить о своих чувствах, сказать: «Давай с тобой дружить!», но и все, ничего большего мальчишки в общении с Катей себе позволить не могли. Только после девятого класса один из симпатий Катиного списка, потанцевав с нею несколько вечеров в парке на танцах, осмелился поцеловать ее в щечку в темноте вечера. Это было так неожиданно и так странно, что она подскочила и убежала домой, долго растирая место, которого коснулись влажные губы ухажера. Потом появился, по-настоящему, влюбленный в нее мальчик, тоже из ее списка, но немного походив с ним по темным улицам района, так тогда выглядела дружба девочки и мальчика, она в нем разочаровалась. Он показался недостаточно умным и интересным, но главное, постоянно норовил поцеловать ее, что ей откровенно не нравилось. Целоваться всерьез начала позже, и, честно говоря, очень увлеклась этим процессом, меняя кавалеров, хотя практически ничего не испытывала, кроме любопытства и удовлетворения от того, что и у нее есть поклонники.

Катя не могла понять подруг старшей сестры, которые почему-то постоянно были влюблены «без памяти», так говорила о них сестрица. У них непрерывно кипели любовные страсти, постоянно надо было кого-то спасать, успокаивать и отпаивать валерьянкой. В кругу сестриных подруг постоянно обсуждалась тема: любит, не любит. Среди Катиных подруг такого не было. Они даже не признавались, кто им нравится. Нет, не то, чтобы вообще не говорили на эту тему, просто в неё не погружались. Возможно, поэтому к тому времени, когда не только подруги сестры, но все Катины одноклассницы и однокашницы были уже замужем, её подруги всё ещё ходили в девицах, не имея желания расстаться со своею невинностью. Дальше поцелуев дело не двигалось. Что повлияло так на нее и ее подружек, которые не страдали от невнимания парней? Времена в пору взросления Кати были пуританские, и их классная руководительница всерьез внушала им свои принципы: «Умри, но не давай поцелуя без любви!» Девчонки подсмеивались над этим тезисом, и зная, что при удивительной красоте их русачка – старая дева, на поцелуи ее принципы не распространяли, а приберегали их на следующую фазу отношений с парнями, которая уже со слов их мам и бабушек была крайне опасна, так это могло поставить их в зависимость от кавалера, а еще хуже – сделать матерью-одиночкой. Представить себе такое им гордячкам – отличницам было совершенно невозможно. Была, по всей видимости, и другая причина того, что они не рвались ни в сложные отношения с парнями, ни тем более, замуж. Этой причиной были несчастливые семьи их родителей, которые страдали из-за пристрастия их отцов – представителей интеллигентных профессий: инженера, учителя и врача, к вредным привычкам простого русского мужика.

Смятение чувств Катя испытала лишь однажды, когда ей исполнилось двадцать. В тот год в начале сентября студентов отправили в колхоз собирать помидоры и разместили в старой сельской школе, где в классах вместо парт стояло два ряда наскоро сколоченных деревянных настилов, на которых впритык друг к другу лежали ватные матрасы не первой свежести – спальные места студентов. Ропота по этому поводу не было, да и не роптал тогда никто. Моду на ропот выбили из народа долгие годы строительства социализма.

Закрыв матрасы привезенными из дому простынками, студенты спали практически не раздеваясь, только скинув ватные телогрейки, которые в то время заменяли народу куртки. Умывались на улице возле длинного умывальника с множеством краников, установленного возле школы, а остальные удобства, в состав которых душ не входил, размещались в стоявшем в кустах домике с непереносимым запахом хлорной извести. Для девчонок походы в этот домик, особенно в вечерней тьме сентябрьского юга, были настоящим экстримом. К счастью, этого слова они тогда не знали и просто ходили в домик группами. Но, что эти невзгоды были на фоне отличной компании, которая собралась под ветхой крышей старой школы? Компания состояла из четырех групп, а, если учесть, что в те годы в каждой группе было по двадцать пять человек, то набралось сотня веселых и жаждущих приключений студентов. Похоже, не ждали приключений только парни из Катиной группы, завзятые отличники и маменькины сыночки, как называли их все, включая таких же, как они, одногрупниц-отличниц, скучающих рядом со своими, ещё не дозревшими до ухаживаний однокашниками. Другое дело ребята из элитной группы, где учились одни мажоры, то есть детки городской номенклатуры, часто уже вкусившие с древа познания, а посему раскованные и понимающие, чего они хотят. Был среди них Катин приятель Федя ― веселый и бесшабашный сын начальника городской милиции, что не мешало ему не надуваться по этому поводу, а даже надоедать всем своим навязчивым вниманием. Катя терпела Федьку, так его звали все приятели, за его неутомимую веселость и знание бесчисленного количества анекдотов, которые он рассказывал мастерски по поводу и без него. Для того чтобы рассказать анекдот он останавливал любого из друзей в длинных коридорах института и спрашивал: «А этот знаешь?» Часто от него отмахивались, как от назойливой мухи, но любительница посмеяться Катя всегда слушала Федькины анекдоты и говорила: «Люблю Федьку за то, что с ним можно спокойно поржать».

Их отношения даже имели некоторый романтический оттенок, так как на одной из первых вечеринок в институте они целовались, выбросив вскоре этот факт из головы. В колхозе Федька вспомнил этот невинный поцелуй и решил возобновить тесное общение с Катей. Всю первую неделю колхоза он приходил к ним в комнату, смешил девчонок, водил их в сельский клуб, передавая по рядам фляжку с домашним вином, которое продавали на сельском рынке, а после звал Катю прогуляться, от чего она каким-то образом умела отказаться, не задевая Федькиного самолюбия.

На вторую неделю сбора помидоров вечером Федька вызвал её из комнаты со словами:

– Идем, познакомлю со своим другом. Знаешь Баринова из нашей группы? Он только сегодня приехал. Справку липовую мать достала, вот и гулял неделю, а я, дурак, не догадался так сделать, хотя у моих предков связи не хуже, чем у Барина, но у меня батя строгий, не разрешает отлынивать.

– А кто у него родители? ― чтобы поддержать разговор, спросила Катя.

– Батя у него глава КГБ города, полковник Баринов, не знаешь? ― Я никогда не интересовалась родословной приятелей, тем более до наших пролетарских районов такие сведения не долетают, ― ответила Катя, действительно равнодушная к подобной информации.

– Хорошо, тогда идем, я вас познакомлю. Надо на сегодня компашку собрать, его приезд отметить.

На улице у школы их ждал парень, совершенно не похожий на них, уже втянувшихся в их незатейливую колхозную жизнь. Высокий, красивый, ухоженный, в светло голубой куртке, так разительно отличающейся от их фуфаек, он казался инопланетянином в этой затерянной в степях деревне.

– Игорь, ― протянул он Кате руку с тонкими длинными пальцами и, изобразив на лице интерес поднятием собольих бровей, ответил, услышав её имя, ― очень приятно.

– Катя, нас двое, а ты одна, ― засуетился Федька, ― надо бы найти ещё один кадрик из ваших. Потом за виноградом сходим и посидим, как люди, с вином под виноград. Так что давайте вы идите к вам в комнату, а я за вином сбегаю.

– Хорошо, идемте, ― ответила Катя, ― там у нас, как раз, магнитофон играет, и девчонки танцуют. Правда, у нас девушки серьёзные, все отличницы, ― повернулась она к Игорю, ― уговорить надо, чтобы пошли.

– А ты из знаменитой группы ботаников? ― удивился Игорь. ― Слыхал, слыхал, но ни разу никого из вас не видел. Вы что, реально все на пятёрки учитесь?

– Да, учимся, ― с вызовом ответила Катя. Я тебя тоже никогда в институте не видела, хоть мы и с одного факультета.

– Где тебе его увидеть, он в институте редко бывает, ― засмеялся, убегая, Федька.

– А почему? ― поинтересовалась Катя. ― Ты спортсмен?

– Нет, просто лень рано вставать, ― ответил Барин, уже входя в Катину комнату.

«Действительно, барин», ― думала Катя, глядя на сидевшего рядом с нею Игоря, ― «Красив, вальяжен и знает себе цену. Я не его кадр, впрочем, как и остальные наши девчонки. Тут жар-птица нужна». Поговорили о чем-то, перекрикивая грохочущую музыку, под которую танцевали подружки из её группы. Приход красавца их смутил, но не остановил, а наоборот подбавил жару.

– Может, потанцуем? ― предложила Катя парню.

– Нет, ты иди, а я посмотрю, ― ответил тот равнодушно.

Не для того, чтобы понравиться ему, а просто потому, что она очень любила танцевать, Катя встала в кружок танцующих девчонок и показала, на что она способна, а танцевала она, по мнению многих, отлично.

– Ты здорово танцуешь, ― сказал ей Барин, когда она, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, села возле него после окончания танца.

– Спасибо! А ты себе кого-нибудь присмотрел?

– Да.

– Вот ту рыженькую Наташку или Ирку в синих брюках? Или может быть Риту? Она у нас симпатичная.

– Нет, ― ответил Барин, ― я выбрал другую, идем, в коридоре скажу кого.

Когда они вышли в коридор, он властно взял её за руку и, изогнув свои красивые брови, предложил:

– Пойдем, погуляем. Зачем нам этот Федька?

Катя удивилась, но не смутилась и смело шагнула вслед за новым приятелем в темноту южной ночи.

– Идем на виноградник, собирались же, ― предложил Игорь, ― Федька вроде в ту сторону показывал.

Они пошли, взявшись за руки, по пыльной проселочной дороге, освещённой сиянием осенних звезд, болтая об институте, о преподавателях, об общих друзьях. Игорь не был многословен, но чувство юмора у него было отменное, и Катя постоянно смеялась.

– Ты интересный человек, ― как всегда прямо заявила Катя, ― но почему все-таки не ходишь в институт?

– Я не хотел здесь учиться, но предки не пустили в Москву. Заставили поступать сюда. Я журналистом хотел стать, о журфаке МГУ мечтал, а слушать постную бодягу про интегралы с дифференциалами мне совсем не интересно. Тройки преподы ставят, предкам хватает, а мне всё равно.

– А почему не пустили в Москву?

– Потому что, как говорит папаша, я нестандартно мыслю, а это в нашей стране верный путь в тюрьму или в гроб. Вот теперь мыслю тут, лежа на диване с книжкой в руках. Они меня в колхоз спровадили, чтобы не видеть моего безделья. Хорошо, конечно, что отправили, тебя вот встретил. С тобой, Рыжик, весело. Смеёшься все время. Приятно тебе хохмы рассказывать.

В то время Катя действительно смело могла называться Рыжиком, так как перед летом вытравила свой природный шатен в желтоватую паклю, которая соломой торчала на голове, придавая её улыбчивому лицу некоторое сходство с Петрушкой. Так что замену безликого имени Катя на веселое «Рыжик» она приняла с удовольствием. В тот вечер до колхозного виноградника они все-таки дошли и потом в кромешной тьме нащупывали спелые гроздья винограда на лозах и заталкивали пыльные ягоды в рот, удивляясь, почему они намного вкуснее, чем чистый сортовой виноград, который мытым приносит к их столу мама. Вскоре к ним на подмогу подошел Федька, который быстро нашел Кате замену и привел на виноградник Риту, буркнув Кате с Игорем: «У, гады, бросили меня, ещё друзьями называются, а сами предатели! Скажите спасибо, что я не злопамятный. Идемте пить вино».

Вино пили из той же заветной фляжки, закусывая виноградом, потерев ягодки о рукава фуфаек. Потом Катя с Игорем остались одни под звездами. Лежали на полянке возле виноградника, покрытой высушенной летним зноем травой. Разглядывали маленькую звезду у рукоятки ковша Большой Медведицы. Целовались, нежно и долго.

– Рыжик, жди меня, я завтра вечером зайду, ― сказал он на прощание.

Весь день они не виделись, так как каждая студенческая группа работала на своем участке, но не было ни одной минуты, чтобы Катя не думала об Игоре и не перебирала в памяти всё, что с нею вчера произошло.

– Что с тобой? ― спросила её постоянная соседка по парте, а теперь и по матрасу, маленькая улыбчивая Валюшка-резвушка, как с легкой руки Кати, её звали в группе, ― влюбилась что ли? Не удивительно, кадр, что надо.

Кадрами, кадриками в те времена называли всех подходящих для ухаживания особ. Кате очень хотелось ответить, что Барин, может быть, действительно именно тот, которого она так долго ждала, но она молчала. Особенно тяжело молчалось вечером, когда, лежа на матрасе рядом с Валюшкой, она ждала стука в фанерную дверь их комнаты. С нею происходило что-то невероятное: у неё кружилась голова, её подташнивало и, главное, душа была сжата в болезненный ком, застрявший где-то посредине груди. Говорить не удавалось даже на нейтральные темы, а уж смеяться и подавно. Ожила она только, когда раздался стук в дверь, и Валюшка, кинувшаяся открывать, весело закричала:

– Екатерина Шведова, к вам пришли!

Катя, делая вид, что приход вчерашнего знакомого ей безразличен, медленно поднялась, натянула свои фирменные бриджи, доставшиеся ей от сестры и являющиеся предметом зависти всех её подружек, провела несколько раз по своим непослушным соломенным волосам и произнесла:

– Ну, пришел и пришел, чего кричишь?

А в это время сердце её прыгало от радости: «Пришел, пришел!». Все оставшиеся дни их колхозной жизни всё повторялось в том же порядке: ждала, нервничала, сжималась душа, пришел, обрадовалась, пошли гулять, целовались, вплоть до самого последнего трагического для многих дня. В тот последний вечер Катя была сама не своя и не находила себе места. Ожидания прихода Игоря были совершенно не выносимы.

– Что с тобой происходит? ― спрашивала Валюшка, ― На тебе лица нет.

– Всё, понимаешь, всё. Больше его не будет, ― тихо шептала Катя.

– Он что, помирать собрался?

– Да нет, просто всё сегодня кончится. Я чувствую. Не будет он ездить на край географии ко мне. Не будет.

Катя жила в отдаленном от центра города районе с плохим транспортным сообщением, и проблема проводов девчонок до дома, обязательного в то время ритуала встречающейся пары, была слишком серьезной для многих городских парней. С Игорем они будущие планы не обсуждали, но Катя была уверена, что Игорь так далеко ездить не станет.

– Захочешь, будет, ― заявила Валюшка.

– Я хочу, но что делать не знаю, ― ответила Катя, с мольбой взглянув на подружку, ― скажи?

– Ты что, сама маленькая? ― удивилась Валюшка.

– Не маленькая, но честно, не знаю.

– Что тут знать? Дай, и он к тебе пешком ходить станет, не только на трамвае ездить.

Удивленно взглянув на подружку, Катя даже голову втянула в плечи от такого невозможного предложения.

– Ты что? У нас совсем другие отношения.

– Ну, смотри сама, поболтать к тебе он действительно ездить не станет. Уверена, что на него многие сами вешаются. Завидный жених.

– Ну что ты, какой жених? Нам только двадцать.

– Ему действительно только, а вот тебе уже двадцать, ― авторитетно заявила Валюшка, поразив Катю своей осведомленностью в таких деликатных делах.

Игорь пришел, как всегда, ближе к восьми вечера, взял за руку, и они пошли на ставшую любимой дорогу, ведущую к винограднику. На выходе из села их догнал Федька.

– Барин, возвращайся, там сельские наших бьют, всех парней собираем.

– Может лучше милицию вызвать? ― спросила Катя.

– Самое смешное, что один из деревенских милиционер, так что вызывать некого, а бате позвонить неоткуда.

Кинулись к школе, где уже собралась возбужденная компания студентов, обсуждающая события последнего часа. Всё началось с похода девчонок из Катиной группы в «белый домик», когда на них из-за кустов напали пьяные мужики, и, зажав двум девчонкам рот, потащили к дороге. Прихватили бы и третью, но не справились с резвой Валюшкой, и она, вырвавшись, побежала в корпус собирать подмогу. В это время в школе было человек пять парней, не считая мальчишек из Катиной группы, которые в защитники не годились. Их самих впору было защищать от любого, желающего покуражиться. Каждое утро на лице очередного отличника красовался свежий синяк, полученный накануне от любителей поучить ботаников жизни. Девчонки их жалели и презирали одновременно, а насмешница Катя предлагала устроить девчоночье дежурство возле их комнаты, чтобы отбивать атаки бойцов. Наверняка эти насмешки задевали одногруппников, но они не только не давали сдачи обидчикам, но и не комментировали эти события.

– Почему вы их бьете? ― спрашивала Катя у Барина, который тоже несколько раз ходил бить ботанов.

– Я их не бью. Бьет Михай, остальные стоят и тащатся оттого, что ваши даже не защищаются. Их семеро, а нас ходит на этот цирк посмотреть всего трое. Сидят, даже от ударов не отворачиваются. Что за мужики?

Катя уговаривала Игоря не лезть в это дело, говорила, что всё может плохо кончиться, и даже хотела провести воспитательную беседу с Михаем, дерзким конопатым парнем, который недавно восстановился на учебу, отстав по неуспеваемости от своего курса. Однако, занятая любовью, она не успела этого сделать, а мальчишки их группы не придумали ничего лучшего, кроме как завязывать двери на ремень на весь вечер. Они даже в туалет не ходили, обходясь, по всей видимости, окном.

Так что защищать девчонок кроме Михая и мажоров было некому, правда и уговаривать их не пришлось. Кинулись гурьбой и очень быстро отбив девчонок у пьяных сельских парней, отправились восвояси, похваляться своими подвигами. В принципе, штатная случилась ситуация. Смычка города с деревней на кулаках во время трудового семестра осуществлялась по всей территории Союза. Что тут удивительного? Однако, здесь ситуация развернулась не шуточная, так как один из селян позвал на подмогу своего брата – милиционера, который вместе с ними что-то праздновал. Братан, напялив на пьяную голову милицейскую фуражку, как был в спортивном костюме с вытянутыми коленками, так и пошел наводить порядок, не взяв даже удостоверения. Уже подогретые вином студенты приняли его за ряженого и быстро связали блюстителя порядка вместе с его дружками и сложили их всех в своей комнате на кровать дожидаться утра. Охранять их остался Михай и ещё двое парней ― любителей острых ощущений. Игоря попросили покараулить у дверей школы, то есть постоять на шухере и, в случае чего, сообщать, как развивается обстановка.

– Вам всё равно с Катькой гулять, так что уж совместите приятное с полезным, посидите в засаде, тем более, что бродить сегодня вечером по деревне будет, наверняка, опасно, ― предложил им Михай, взявший ситуацию под свой контроль.

– А Федька не посидит? ― поинтересовался Игорь.

– Что-то я его не вижу, свалил, наверное, ментовская морда, ― ответил зло Михай и зашел в помещение.

Катя с Игорем просидели на лавочке до самых петухов, болтая и целуясь, целуясь и болтая. Время от времени Игорь ходил посмотреть, как там пленники, и возвращался со словами:

– Лежат, голубки, чуть вякать начинают, Михай им под бока тычет.

– Бьет, что ли? ― ужасалась Катя, ― Они же лежачие, их бить нельзя.

– Ну не то, чтобы бьет, ― пожимал плечами Игорь, ― ну считай, что просит замолчать, чтобы не будить остальных студентов.

– А, что бандиты говорят? ― не унималась Катя.

– Что всех нас посадят, ― делал страшные глаза Игорь и привлекал её к себе, ― Зачем они тебе? ― прижимался он мягкими губами к её оголенной шее, отчего по всему телу шел озноб ещё неосознанного желания.

В другое время активистка Катя, наверняка, сама бы пошла разобраться, что там происходит, но сейчас не было сил оторваться от этой скамейки, от поцелуев и Игоря. Ей совсем не хотелось погружаться в те неприятные проблемы, которые были скрыты сейчас от неё за деревянной школьной дверью с остатками краски на подгнивших досках. Утром, когда первый петух подал голос, к школе подъехала милицейская машина, из которой выскочили четверо милиционеров.

– Где здесь драка? ― спросил старший из них с капитанскими погонами и, не дослушав сбивчивые объяснения Игоря и Кати, тоном, не терпящим возражений, приказал:

– Вы, молодой человек, покажите в какой комнате лежат пленники, и вы, девушка, останьтесь, свидетелем будете.

Слово «свидетель» звучало страшно, но Катя осталась, полагая, что сейчас всех бандитов арестуют, а студентов поблагодарят за помощь в их поимке. Однако всё развивалось совсем по другому сценарию. Войдя в комнату, старший приказал немедленно развязать пленников. Они, уже протрезвевшие к утру, но заметно помятые ночью, стали хором кричать, обвиняя студентов в нападении и избиении. Остановив поток оправданий селян, капитан приказал тому, кто заявлял себя милиционером:

– Старшина Панасюк, доложите обстановку.

Со слов Панасюка, под глазом у которого налилась лиловая гуля кровоподтека, получалось, что два мирных селянина гуляли по родному селу, а на них напали из-за кустов наглые студенты и стали требовать горилки.

– А де воны они еи визьмут в ночи, в нас же никто не гоне? ― вытаращив праведные глаза, вещал Панасюк. ― Так ти кляты студэнты давай их быты. Пришлы хлопции до мене уси в крови, я з нимы сюды, так воны и мэне схопылы, избылы, та повязалы и всю ночь знущалысь. Дывиться, вот каку гулю мени ца падлюка зробыла, ― показал он на стоящего у стены Михая. ― Вин тут самый главный атаман. Бильш усих знущався з нас…

– Ну то, что у вас тут никто не гонит, ты мне не гони, ― прервал показания старшины милицейский начальник, ― а вот то, что напали на человека при исполнении ― это преступление, ― и, не слушая зашумевших студентов, спросил у пленников:

– Покажите, кто вас бил.

– Цей, цей, цей, ― показывал грязный палец старшины на студентов, а потом, ещё раз оглядев стоящих в коридоре ребят, направил указующий перст на Барина:

– Цей теж заходыв и мене ткнул пид рэбра.

– Этого не может быть! ― закричала, пробившись вперед, Катя. ― Мы с Игорем всю ночь на лавочке сидели. Я свидетель!

– Так, ― подвел черту милиционер, ― этих отпустить, ― показал он на селян, ― а этих ― кивнул он в сторону студентов, ― задержать до выяснения обстоятельств. Записать адреса свидетелей. Позже вызовем.

Никто опомниться не успел, как ребят по одному стали заталкивать в милицейскую машину. Последним шел Барин. Когда дверь машины захлопнулась, Катя увидела в зарешеченном окошке его удивленное лицо с поднятыми собольими бровями, на котором отчетливо читалось: «Странно, а я тут причем?»

Известия о том, что произошло после задержания студентов, пришли только через два дня в понедельник, в первый день нового учебного года. После первой пары на Палубе, так было принято называть фойе главного корпуса, где обычно собирались пообщаться студенты, вездесущий Федька давал пресс-конференцию.

– Как только деревенских повязали, мы с Черным решили вызвать подмогу из города. Добрались попутками до моего дома. Поднял батю, он послал наряд. Те, правда, не разобравшись, задержали только студентов, а колхозников оставили, но к вечеру привезли в город и их, затем всех отпустили под подписку о невыезде. Будет следствие, суд. Замять дело не удалось, как батя ни старался. Это нападение на правоохранительные органы, но, возможно, что-то удастся сделать.

– А Барин где? ― пробилась через окружавшую Федьку толпу Катя.

– Что этому Барину будет с таким папашей? Его к самому дому на милицейской машине подвезли, получив приказ по рации. Вчера ему звонил, матушка сказала, что он уехал.

– Куда уехал? Он не собирался, ― удивилась Катя.

– Уехал, чтобы не доставали, что тут непонятного, ― ответил Федька, ― забудь.

Катя не плакала, когда забирали ребят, не плакала дома, переживая за судьбу друга, а вот это «забудь», сказанное то ли по поводу того, что забудь о неприятностях или забудь здесь в городе о том, что было там, на другой планете, вышибло из неё слезы и, скрывая их, она бросилась прочь. Забившись на пятый чердачный этаж учебного корпуса, возле железной лестницы и кучи ломаных парт дала, наконец, волю слезам.

Барин появился в университете месяца через полтора. Катя увидела его голову, возвышающуюся над толпой, из другого конца коридора, и душа опять заныла, а ноги налились тяжестью. Он заметил её, практически уже столкнувшись, нос к носу, и, как ни в чем не бывало, сказал:

– Привет, Рыжик, как твои дела?

– Нормально, а, твои? ― ответила Катя, почувствовав, что волнение не дает ей говорить.

– Классно отдохнул в Крыму с предками. Бархатный сезон. Море как парное молоко, ну ты знаешь, там так всегда в это время, ― ответил он, а потом добавил, ― Извини, тороплюсь, пара начинается, надо наверстывать упущенное.

«Вот теперь, действительно, всё, ― с отчаянием подумала Катя, ― надо выбросить его из головы. Было и прошло». Легко сказать, да трудно сделать. Все оставшиеся университетские годы она не могла успокоить свою душу, которая тут же сжималась, стоило Барину показаться на горизонте. Катя влюблялась, целовалась с другими, но душа молчала и не подпускала к себе ни одного из тех, кто крутился рядом. Катя убеждала себя, что они не пара с Игорем, и не только в силу того, что он «мажор», бережно оберегаемый родителями, а она девочка с рабочей окраины, а потому, что она отличница, знающая, куда и зачем идет, а он жалкий троечник, пошедший на поводу у предков. И всё же ничего поделать с собою не могла. С душевным волнением она встречала известия о новой пассии Барина, у которого появилось в последнее время множество поклонниц. С душевной болью встретила на последнем курсе университета известие, что он женился на дочке декана их факультета, с душевной тоской провожала его взглядом, когда он, едва кивнув, проходил мимо. Затем она привыкла и уже даже не смущалась, когда Игорь в послеуниверситетские годы, встретившись с нею на улице, останавливался переброситься парой слов на вечную тему: «Как там наши?» Он был всё так же симпатичен и ухожен, но больше ничем не выделялся, так как обретался в одной из конструкторских организаций города и был, как тогда говорили – сторублевым инженером, карьера которого от отца уже не зависела. Отец умер внезапно незадолго до того, как Игорь получил диплом. Про то, как дела у неё, он не спрашивал. Возможно, знал от однокашников, что она весьма успешна: аспирантура, кандидатская, доцент, замужем, но быстрее всего, это его и не интересовало. Она же с каждой новой встречей убеждалась – он сегодняшний практически ей не интересен. В то же время Катя давала себе отчет в том, что любовь к Игорю испортила ей жизнь, так как любого, кто к ней приближался, она проверяла на душевный трепет, есть он или нет? Однако время шло, а его всё не было. Ухажеры у нее были, но не доживали до момента, когда Катя влюбится, привяжется к ним и решится на что-то серьезное, а поняв, что никаких чувств девушка не испытывает, находили других вовремя созревших и умеющих выбрать. Вначале перестали ею интересоваться ровесники, найдя более сговорчивых, потом отстали взрослые ухажеры, имевшие серьезные намерения, которых она не имела. Опомнилась Катя, когда вокруг стали виться малолетки, наверняка уверенные, что эта веселая и на вид девчонка сможет им дать то, чего им уже безумно хотелось. Они были еще не слишком искушены, чтобы понять, что ни в старшей, ни в средней, ни, тем более, в младшей группе ухажеров ей просто никто был не интересен. Возникающая время от времени симпатия к самым симпатичным из них быстро исчезала. Либо парень при ближайшем знакомстве оказывался недостаточно мужественным, либо легкомысленным, либо, что еще хуже недалеким. Такого понятия, как богатый в советские времена еще не было, или не было его в сфере интересов Кати, воспитанной мамой – ортодоксальной коммунисткой. В результате сказать себе: «Наконец-то это он» – она никак не могла.

Средство от одиночества

После окончания института Катю взяли на работу в научно-исследовательский центр вуза, заметив в ней тягу к научной работе. Однако, она по-прежнему была одинока, накануне расставшись с парнем, с которым общалась на протяжении всего пятого курса. Славик, был ее партнером по твисту, другого равного ему в этом новомодном танце в институте было не сыскать. Катю научил твисту парень, вернувшийся из эмиграции в их город вместе с родителями. Его детство и юность прошли на окраине Парижа и Француз, как его все звали в их районе, знал толк и в роке-н-ролле, и в твисте. Теперь на вечерах в институте толпа студентов расступалась, чтобы дать возможность Кате и Славику показать эти лихие танцы. Не удивительно, что со временем партнеры по танцам оказались в одной компании, и, вскоре, без всяких признаний и объяснений стали целоваться и считаться для всех друзей парой. Они оба были людьми веселыми жизнерадостными и с хорошим чувством юмора, от чего их тянуло друг другу, но Катя точно знала, что Славик тоже не «он», слишком легким и неглубоким человеком он ей казался. Однажды они наедине стались в ее квартире, и он после долгих попыток получить желаемое сказал фразу, которую она потом долго помнила:

– Женись на такой как ты, и всю жизнь в дураках проходишь.

– Почему? – удивилась она.

– Слишком умная и несговорчивая, – ответил он и стал собираться домой.

Однако точку в их отношениях поставила все же она, уйдя с праздника на глазах у Славика с другим парнем. Не прошло и полгода, как бывший кавалер нашел себе более сговорчивую девушку и вскоре женился. Катя поняла его и не жалела о потере, не расстроилась даже тогда, когда до нее дошли слухи, что Славик накануне их расставания собирался все-таки позвать ее замуж и даже успел сказать об этом родителям. Что делать, душевного трепета рядом с ним она так и не испытала. От скуки одиночества ее спасал младший брат однокашницы – студент второго курса, который прилип к ней еще первокурсником на одном из институтских вечеров. Он приглашал ее в кино, в компанию своих школьных друзей, и она, чтобы не грустить, не отказывалась и даже целовалась с ним в духоте каких-то темных комнат, непрерывно отрывая его руки от своей юбки. Увы, этот умный глазастый Братик, как его называла Катя, тоже ей не нравился, так как был маловат ростом, и казался недостаточно мужественным.

– Эх, Екатерина! Дождешься ты того, кто скрутит тебя в бараний рог, сама за ним в загс побежишь, как собачонка, боясь, чтобы он вдруг не спрыгнул, ну а уж, как жить с таким мужественным он тебе потом покажет, – пугала ее пожилая дама – сотрудница научной группы, в которую Катя попала после окончания университета.

Но пока в бараний рог ее скрутила болезнь, которую Катя привезла из Казахстана, куда ее вместе с двумя сотрудниками лаборатории отправили в командировку на тамошний металлургический завод. В это время центр казахской металлургии Темиртау выглядел весьма прозаически и больше напоминал рабочий поселок, чем город, но это факт еще можно было простить, их делегация тоже была не из столицы, а из украинской металлургической провинции, но вот начавшееся в апреле таяние огромных казахских сугробов, закончилось для Кати весьма плачевно. Болезнь тогда навалилась на неё в одночасье и свалила с огромной температурой на гостиничную койку с проваленной сеткой и кочковатым матрасом. Врачи скорой помощи, которую вызвали её коллеги, тут же поставили диагноз ― фолликулярная ангина. В первый день болезни Катя была постоянно в забытьи, выходя из которого на короткое время, видела перед собой бородатое лицо и очки своего бывшего однокашника, а ныне сотрудника Володи, который, пытаясь рассмешить её, говорил:

– Ну, я смотрю, Катюха, тебе совсем хреново. Может тебя пристрелить, чтобы не мучилась?

Кроме Володи был в их команде пожилой, как они тогда считали, сорокапятилетний инженер Холодов, саркастичный мужчина с вислым носом. Он тоже иногда заходил и спрашивал:

– Ну, что делать будем? Завтра лететь, а её развезло.

Лететь надо было далеко, практически через всю страну из Казахстана через Москву на Украину. Поэтому, что делать с разболевшейся Катей, было непонятно, однако аспирин, прописанный Кате врачами, к следующему утру сбил температуру, которая упала почти до нормальной. Закутав Катю во все имеющиеся в наличии теплые вещи, мужчины потащили её в аэропорт. Как долетели домой, Катя помнила смутно. В памяти остался только перегруженный аэропорт Внуково, где не было места присесть, и ей три часа до их самолета пришлось сидеть на дорожной сумке, брошенной прямо на каменный пол. Однако дома ей с трудом дали больничный, так как температуры уже не было, а на слабость, которая буквально валила с ног, никто внимания не обратил. Хорошо, что доктор, бестолковая болтушка Лидия Алексеевна, которая лечила всю семью по праву участкового терапевта, сжалилась и оставила её дома на неделю. Неделя прошла просто сказочно за книжками, которые Катя читала запоем, и в разговорах с приехавшей на майские праздники сестрой и зятем, симпатичным и умным парнем из Питера, но вот проснувшись утром первого мая, Катя поняла, что не может подняться на ноги. Откинув одеяло, она ахнула, под каждым из колен красовались огромные красные шишки, которые было не прикрыть ладонью. В соседнюю больницу зять нес её на руках. Строгая врачиха – мать одной из подруг сестры, дежурившая в это время, поставила диагноз «узловатая эритема» ― последствие перенесенной фолликулярной ангины, и назначила в качестве лечения аспирин по одному грамму в день. Через несколько дней шишки на ногах стали только больше, и к боли в ногах добавилась резкая боль в желудке, от которой не было спасения. Аспирин отменили, посчитав, что он спровоцировал гастрит, и назначили антибиотики. Катины мучения проходили на глазах у соседок по палате, и в первые дни болезни она не раз слышала, как женщины сокрушенно говорили:

– Надо же, такая молодая, а уже инвалид.

Родители не говорили ничего, они были заняты приемом зятя, который был в гостях впервые. На её собственные попытки узнать, какие у неё перспективы на выздоровление, врачи отвечали уклончиво. Один из них, вечно хмельной терапевт Куличенко, вызвав её вечером на осмотр во время своего дежурства, предложил раздеться, и на Катино категорическое «нет» осклабился и сказал:

– Я тебя полечить хотел, а ты кобенишься! Все твои болячки оттого, что засиделась ты в девках, а природу не обманешь, она своего требует.

Тогда Катя со всем своим комсомольским задором нажаловалась на хама главврачу отделения, но определенные выводы сделала, тем более, о том, что её воздержание является причиной низкого иммунитета, она слышала и от своего лечащего врача, которая формулировала это мнение чисто по-женски:

– Замуж тебе надо.

«За кого?», – хотелось спросить у доктора Кате, но она промолчала, так замучили ее этим советом и медики, и знакомые. Болела она долго и мучительно, но накануне юбилея почувствовала себя лучше, и доктор пообещал выписать. За день до выписки, вечером в палату прибежала ее подружка – Веруня, единственная из подруг замужняя дама, на свадьбе которой Катя успела отгулять дважды: вначале на студенческой, и потом, когда выдавала ее после развода с первым мужем за своего бывшего поклонника, который Кате тоже не подошел, но очень пришелся впору подружке.

– Идем, ко мне брат приехал, хочет с тобой познакомиться, – сказала Веруня и потащила Катю в темноту августовской ночи.

Там на лавке, стоявшей в больничном парке, их ждала подвыпившая компания Веруниной родни: муж, родной брат с женой и, по всей видимости, гость – двоюродный брат Виктор – ничем не замечательный мужчина лет тридцати. Однако с первых минут знакомства он стал активно оказывать знаки внимания Кате, вернее стал бесцеремонно брать ее за руки и пытаться усадить к себе на колени. Сердиться было неудобно, и Катя все это свела на шутку. Разглядела она его на следующий день, когда автобус вез всю компанию в другой район города в ресторан праздновать Катин двадцатипятилетний юбилей.

Катя стояла в автобусе рядом с Виктором. Сегодня, в отличие от вчерашнего вечера, он вел себя более чем сдержано: едва кивнул ей, когда она пришла на остановку, потом буркнул, что-то вместо поздравления, и был откровенно мрачен. Катя от такого соседства даже притихла, хотя ей, только что освободившейся от больничной палаты с охами и вздохами соседок, с въевшемся даже в стены запахом лекарств и боли, хотелось веселиться и болтать, задевать разговорами едущую на праздник компанию, но присутствие Виктора сковывало ее. Когда в очередной раз она украдкой взглянула в его сторону, в голову вдруг пришла неожиданная мысль, заставившая ее вздрогнуть: «Этот мрачный человек будет моим мужем». Когда на выходе из автобуса компания разделилась на мужскую и женскую половины, и мужчины выдвинулись вперед, оставив несколько позади женщин, Катя спросила, ни к кому не обращаясь;

– А что это ваш Виктор такой мрачный? Вчера ловеласа из себя изображал, а сегодня угрюмо молчит, я его стесняюсь.

– Не обращай внимания, – ответила ей Веруня, – у него проблемы с женой, приехал сюда раны зализывать.

Заявление подружки несколько удивило: зачем же она так откровенно знакомила ее с братом, если он женат? Но в тоже время принесло какое-то облегчение от того, что ничего серьезного с этим мрачным и женатым человеком у нее быть не может. Однако в ресторане, сидя рядом с Катей, Виктор, выпив, вдруг оживился и стал активно за нею ухаживать: подливать в рюмку «Столичной», без которой в то время не обходилось ни одно застолье, и постоянно приглашать танцевать. Танцевать он не умел, но при этом был откровенно доволен собой и крепко, практически до боли, сжимал ее, не смотря на Катино сопротивление. После ресторана он отправился ее провожать, но вскоре схватив в охапку, впился в нее своими жесткими, сведенными в одну линию губами, а расставаясь во дворе Катиного дома, сказал ей неожиданную вещь:

– Я не могу сейчас сказать, что люблю тебя, но то, что ты мне нравишься – это точно.

Катя, вернулась домой совершенно потрясенной, она уже не сомневалась, что этот человек с жесткими руками и губами будет ее мужем, хотя и в этот раз, не могла сказать: «Это он!» Виктор уехал на следующий день, а вернулся в начале сентября, и вся Верунина компания вместе в Катей, поехала на два дня в приморский пансионат. Поселились в деревянных домиках парами, в результате чего, Катя оказалась в одной комнате с Виктором, а на ее попытки предотвратить неминуемое привычной фразой, которая срабатывала раньше со всеми ее ухажерами: «Я еще девушка…», он отреагировал совершенно неожиданно словами:

– Я хотел приятное сделать, а раз не хочешь, не надо, – и повернувшись на другой бок на шаткой скрипучей кровати, сделал вид, что уснул.

Все произошло, когда Катя, не выдержав, положила свою руку на его голое плечо. Это и все, что продолжилось потом всю ночь и практически весь следующий день, когда приятели не могли вытащить парочку из домика, совершенно потрясло ее. То, чего она ждала и боялась, оказалось неожиданно приятно и желанно, и Катя совершенно утонула в этих ощущениях и уже не сомневалась в том, что теперь они с Виктором муж и жена. Не сомневался в этом и он, и даже зашел перед отъездом к родителям Кати, чтобы просить ее руки в свои еще занятые руки, заверив всех, что он их скоро освободит. Родители, не знавшие ничего о существовании Виктора, были потрясены визитом неизвестно откуда взявшегося зятя, но промолчали. Отец только, после ухода гостя разочарованно сказал жене:

– Ну вот дождались, нашла так нашла…

Он до последней минуты верил в то, что, его дочка, с его точки зрения умница и красавица, найдет себе, если уж и не принца, то весьма достойного человека. Мать понимала, что произошло с дочерью, так долго сдерживавшей свое женское естество. Уставшая от слез, не умеющей или не желающей найти себе пару, дочери она ответила мужу:

– Что случилось, то случилось, по крайней мере, оплакивать свое одиночество не станет.

Виктор действительно вскоре развелся, а еще через два месяца они сыграли с Катей свадьбу, пригласив на нее только нескольких родственников. Молодожены были мало знакомыми людьми, так как жили в разных городах и до свадьбы виделись в общей сложности две недели, встречаясь по большим праздникам. Однако, даже за это короткое время Катя поняла, что человек, готовый свернуть ее в бараний рог, уже появился, при этом она думает не о том, как сбежать от него, а всеми силами рвется за него замуж. Все это разворачивалось так быстро, и она так была увлечена новыми для нее отношениями, что мысль о том, любит ли она Виктора, ей в голову не приходила. Однако, практически с первой минуты Катя стала замечать, что побаивается его, и хочет, чтобы он скорее уехал, а когда, став мужем, он был постоянно рядом, от него хотелось спрятаться, чтобы не видеть жесткой полоски его губ и играющих на скулах желваков. Знакомить мужа со своими друзьями и родственниками совсем не хотелось, причем не потому, что он был некрасив или неприятен, нет, он был, вполне симпатичным: стройным, белотелым и светловолосым, таким она и представляла себе будущего мужа, считая за эталон мужской красоты скандинавский тип, к которому привыкла, проведя детство в Эстонии. По мнению окружающих, внешне они вполне были ровней, но при этом совершенно не подходили друг другу. Она была ярким, веселым экстравертом и душой компании, а он, являл собою откровенного интроверта: молчаливого и закрытого, тяжело сходящегося с людьми. Окружающие считали, что она пошла за него, намаявшись в девичестве, а он, желая забыть свою семейную драму, оставленную семью и дочку, которую когда-то очень любил.

Скорее всего, все это так и было. Кате после замужества долгое время просыпалась от кошмарного сна, где она все еще старая дева, но очнувшись, и, увидев сопящего рядом мужа, облегченно вздыхала. Думать о том, тот ли это человек или нет, ей не хотелось. Он тоже первое время после женитьбы откровенно нервничал и все разговоры о прежней семье немедленно пресекал. Кроме того, строго следил за тем, чтобы молодая жена ни на кого в его присутствии не отвлекалась: ни на родню, ни на подруг, а верно служила ему. Придирчив и ворчлив он был необыкновенно, выговаривая жене за любой ее промах, да и просто так, чтобы потешить сидящего в нем демона. Не удивительно, что рядом с таким мужем Катя сразу потеряла свободу и постоянно пребывала в напряжении, в боязни его как-то задеть и разозлить. Утомляла ее и неразговорчивость мужа. Он, много читающий, никогда не обсуждал с нею прочитанное, не рассказывал о событиях, произошедших вне дома, невнимательно выслушивал рассказы жены о ее проблемах, часто обвиняя ее саму в произошедшем. В результате обсуждать свои дела с мужем совершенно расхотелось. Полная гармония была у них только в постели, которая гасила все их семейные неприятности и непонимания.

Детей у них не было долго, причем муж на детях не настаивал, так как считал, что материальное положение их семьи недостаточным для того, чтобы завести ребенка, а изменить свой статус рядового инженера с маленькой зарплатой, из которой вычитались алименты, он или не мог, или не хотел. Катя тоже на детях не настаивала, так как был занята диссертацией. Дочка родилась на последнем курсе аспирантуры, но согласия в семью не принесла, так как Виктор, весь запас нежности, который в нем все же был и время от времени перепадал жене, стал отдавать дочке, выговаривая ее матери за любую проблему с ребенком: болезни, плачь, плохой сон и аппетит. К тому же в это время, он неожиданно поднялся по карьерной лестнице, и тут бы расслабиться и подобреть, но к этому времени у него появилась компания и Виктор стал часто приходить домой под хмельком, правда, не навеселе, так как, выпив, он становился еще мрачней и придирчивей. В результате, редкий день Катины глаза оставались сухими.

– Ну вот, то плакала, что мужа нет, а теперь слезы льешь, что крутенек оказался,― сокрушалась мать.

Семья Кати жила в квартире ее родителей и все ее неурядицы происходили у них на глазах, однако, надо отдать им должное, они в конфликты молодой семьи не вмешивались, хотя зятя не любили. Когда семья попадала в компанию родителей мужа, его мать и отец выговаривали сыну за то, что он так деспотично относится к новой жене, которая в отличие, от прежней, им нравилась. Веруня, наблюдая за мучительной жизнью своей подружки с двоюродным братом, в минуты откровения говорила, что Виктор на самом деле ее любит, что признался в этом еще при первом знакомстве, назвав Катю своей первой любовью. Прежнюю жену он никогда не любил и женился на ней по залету, зная ее всего два дня. Вера уверяла подружку, что за глаза Виктор нахваливает Катю и считает, что ему с нею повезло.

– По мнению родни, – с жаром доказывала подружка, – он пошел в нашу бабку Марфу, которая житья деду не давала и при этом любила его всем сердцем.

– Если это любовь, то, что тогда ненависть? – отвечала ей печально Катя.

Версия наследственной вредности мужа была вполне оправданной, так как и его сестрица Веруня, тоже непрерывно пилила безответного, но горячо любимого Колю. Кате же с ее независимым характером, такая изматывающая любовь была откровенно в тягость, и она уже отчетливо поняла, что не испытывает к мужу никаких чувств, кроме раздражения.

– Смирись, – уговаривала ее другая подруга, увлекавшаяся психологией. ― Согласно учению парапсихолога Лазарева, таким женщинам, как ты – умным и независимым, сумевшим подняться на один уровень с мужчинами, Бог всегда посылает в мужья человека, который показывает женщине ее место в этом мире, унижая ее самолюбие и укрощая амбиции, чтобы не забывалась и убоялась мужа своего, как говорится в писании. Ты что с Богом станешь спорить?

– Где уж мне с ним спорить, если я даже в споры с мужем не вступаю, безнадежное это дело, но скандалы все равно не заканчиваются. Что ему от меня надо? Замужем уже столько лет, а понять его не могу.

– А зря. Подумай, каково ему жить рядом с такой умной и успешной женой? Он тоже школу с медалью окончил, в аспирантуру поступал, мечтал наверняка о научной карьере, а в результате стал мужем собственной жены и не более. Надо было ему дорогу не загораживать, уйти в тень, что помогло бы ему подняться.

– Помочь можно только тому, кто к чему-то стремится. Не на горбу же его к вершинам науки тащить? Ее любить надо и работать на нее и день и ночь, а не лежать у телевизора и злиться, что жена может, а ты нет. Я на четвертом курсе увлеклась исследованиями и все забыла: друзей, подруг, развлечения, днями не выходя из лаборатории. Сейчас меня от домашних проблем спасает только работа, – печально сказала Катя. Есть такие строки у Евтушенко: «Уходят женщины в науку, как уходили в монастырь». Он ведь не только одиноких имел в виду, а всех тех, кого семья не греет. После любого скандала, садясь за письменный стол, я только минут пять о нем помню, а потом полностью погружаюсь в дело.

Совершенно успокаивалась Екатерина в стенах университета, на кафедре, где она работала, никому в голову не приходило, как тяжела ее семейная жизнь. Коллеги, зная ее боевой характер и наблюдая ее на общих праздниках рядом с молчаливым супругом, считали, что она командир в семье, а он типичный подкаблучник. Не знали они только того, что Шведова уже трижды подавала на развод, не имея сил дальше терпеть этого «подкаблучника», которому все было не так. Развестись она хотела давно, но веселая и отходчивая по натуре, быстро восстанавливалась после очередной обиды, и супружеская жизнь катилась дальше от скандала к скандалу. Не давала развестись вечная занятость: то командировка, то подготовка очередного научного отчета, то сессия, всё никак, да не с руки. Расслабиться и сократить занятость она не могла, так как денег, которые муж приносил в дом, не хватало и на половину скромных потребностей семьи. Не хотелось ей и лишать дочку отца, который много времени посвящал ребенку. Не хотелось делить большую трехкомнатную квартиру, которую они недавно получили и уже успели обставить. Мало того, ее мучала мысль о том, справедливо ли с ее стороны лишить мужа уже второй дочери, первую из которых он потерял отчасти и по ее вине? Не встреться они тогда в момент разлада в семье, может быть и не развелся бы Виктор с первой женой. Хотя иногда она говорила подругам, что, если бы кто и понял ее семейные проблемы, то наверняка первая супруга Виктора, которая за семь лет жизни рядом с ним наверняка натерпелась от его тяжелого характера.

Третью попытку развода Екатерина практически довела до конца, так как терпеть домашнего тирана, который с каждым днем становился все невыносимее и невыносимее, сил уже просто не оставалось. На этот раз, сразу после празднования нового года, скандал разразился на ровном месте. Муж раскричался по поводу того, что ему пришлось ждать лишних десять минут, прежде, чем отведать борщ. Не было бы этого злополучного борща, он нашел бы другой повод придраться, так как в последнее время всё чаще стал приходить домой злым и нетрезвым.

В этот раз, больно ударившись о подоконник после того, как муж отшвырнул её от плиты, где мирно докипал борщ, она терпеть не стала и подала заявление на развод и даже суд пережила. Там три тетки: судья и две заседательницы, явно раздраженные её ученой степенью и потрясенные импозантной внешностью мужа, явившегося на заседание суда в шляпе и с новомодным кейсом, укоряли её за то, что она хочет разрушить семью и оставить ребенка без такого замечательного отца. Давно известно, что сложнее всего доказать факт домашней тирании. Вот, если бы пришла с побоями или фотографии принесла, где муж обнимается с другой, тогда, ― пожалуйста, а так, пожурив, дали полгода на примирение. Катя плакала и просила судей не делать этого, а дать развод сразу, говорила им, что погибнет рядом с этим «замечательным мужем», но они были неумолимы. Это был действенный способ примирения семей. Попробуйте пожить полгода в молчании под одной крышей с человеком, с которым у тебя общий ребенок, общие друзья, общая собственность, наконец! Однако, собрав все силы в кулак, Катя упорно молчала в надежде дождаться светлого дня освобождения.

Польские хлопоты

Была причина, которая придавала Кате стойкости в борьбе за свободу и отвлекала от примирения с мужем. Таким фактором служили польские хлопоты, т. е. подготовка к поездке в Польшу со студентами – практикантами. Поездка за границу в то время была редкой удачей, и туда хотелось отчаянно. Загранка отождествлялась с каким-то Эльдорадо, где всё есть, как в этой пресловутой Греции. В конце восьмидесятых стало конечно проще, но всё равно – сложно. Однако после того, когда весь ведущий профессорско-преподавательский состав кафедры побывал в тогда ещё бесконечно дальнем зарубежье, дошла очередь и до Екатерины Андреевны – единственной в коллективе женщины. Заслужила, конечно, занимаясь всё предыдущее лето с приемом венгерских студентов, которых возила по Союзу и водила в жару в грязные и шумные цеха металлургического завода. Вначале Кате не верилось в такое счастье, как поездка в Польшу, но после четырехмесячных хлопот по ее организации, стали закрадываться сомнения по поводу того, а счастье ли это, если за него надо так мучительно биться, доказывая, что ты его достойна? Она вообще считала счастьем только неожиданную радость, к которой не надо было готовиться, то, что обрушивалось на голову внезапно и приводило в восторг.

Кто только не писал о том, каких трудов стоило советскому человеку попасть за границу? У неё тоже всё шло по негласной написанной спецами госбезопасности процедуре: получение рекомендаций кафедры, факультета, парткома института, райкома партии. Затем согласование рекомендаций в обкоме партии. В институтских структурах сидели свои люди и, подмигивая, задавали вопросы с давно известными ответами типа: «Расскажите, какова политическая обстановка в Гондурасе?» или «С какими трудовыми успехами вы встречаете международный день солидарности трудящихся 1 мая?» За стенами института подобных вопросов не задавали, а заставляли подолгу ждать под дверями чиновных кабинетов для получения заветной закорючки в бумажке, разрешающей деловую командировку. Месяца два ушло на эти хлопоты, но потом, когда последняя разрешительная подпись была поставлена, выяснилось, что для получения визы необходимо получить справку о состоянии здоровья. В то время медицинского страхования не было, и государство должно было быть уверено, что ему не придется платить за лечение своего гражданина валютой, если он вместо того, чтобы делать дело, вздумает поваляться за рубежом на больничной койке или примется глотать дорогие заморские таблетки.

Для получения медицинской справки необходимо было собрать подписи всех известных узких и широких медицинских специалистов, начиная от глазного врача и заканчивая венерологом. Понятно, что врачи в свою очередь требовали сдачи большого количества анализов. На медицинскую справку ушло ещё полтора месяца непрерывной беготни по городу, так как специализированные диспансеры были разбросаны по всем его районам. И вот, когда на обходном листе, где стояло несколько десятков подписей и отметок, появился бледный штамп с едва заметным словом «Здорова», Екатерина облегченно вздохнула, и не только от факта наличия самого здоровья, но и оттого, что наконец-то появилась реальная надежда: «Выпустят!». Могли бы, конечно, и не выпустить, учитывая сложную политическую обстановку не только в Гондурасе, но и в самой Польше, где только что была задавлена неизвестно откуда взявшаяся оппозиция линии правящей коммунистической партии под названием «Солидарность». Перед собеседованиями в различных органах все претенденты на выезд долго учили фразу: «Солидарность ― это оппортунистическая организация, инспирированная западными спецслужбами в среде мелкобуржуазных слоев поляков-националистов для подрыва социалистического пути развития братской Польши». Оказалось, что мучилась Катя напрасно, про «Солидарность» её не спросили, зато поляки-аспиранты, прожигавшие жизнь в студенческом общежитии, пока младшие и старшие сотрудники института писали им диссертации, разъяснили, что «Солидарность» ― рабочее движение, которое организовал монтер Валенса из-за нехватки продовольствия в стране. Валенсу посадили, но продовольствия как не хватало, так и не хватает.

– Здесь в Союзе сейчас рай по сравнению с Польшей. Это плохое время для поездки в Польшу, ― подвели они итог и посоветовали:

– Возьми с собой что-нибудь на продажу, кофе, например, или бытовую технику, продашь и купишь что-нибудь из наших шмоток.

Думать о том, что за желанной границей хуже, чем дома, не хотелось. Мысль о том, что колбаса ― одно из чудес загранки ― в Польше отсутствует, отравляла ожидания, а необходимость что-то продавать отбивала желание ехать. Однако во время поездки в Киев за визой для натурального обмена были приобретены два килограмма кофе в зернах и фен отечественного производства. Надо сказать, что этих дефицитных товаров в их провинциальном городе тоже было не купить.

Польские хлопоты существенно отвлекали от бракоразводных переживаний и должны были сократить на месяц время пребывания под одной крышей с мужем, а также прозвучать заключительным аккордом перед расставанием с ним. Суд по решению судьбы их семьи должен был состояться сразу после приезда Кати из Польши. Однако Богу было угодно подвергнуть испытанию её намерение развестись, и буквально, за месяц перед отъездом сроки польской практики были отодвинуты на неделю, и день «освобождения» пришелся на период ее отлучки. Она кинулась в суд, но перенести сроки рассмотрения дела не смогла, как и отменить поездку в Польшу.

―Вы что, Екатерина Андреевна, какой может быть отказ, как мы подготовим другого человека к поездке за границу? ― ответили в первом отделе института, куда направил её декан утрясать вопросы.

Утешив себя надеждой перенести сроки развода после возвращения из Польши, она поехала. Понимание того, что всё позади, и она едет за границу, пришло только в Бресте, когда советские вагоны с широким размахом осей переставляли на европейскую узкоколейку. Отец-железнодорожник уверял её, что разница в ширине железной дороги произошла по причине российского разгильдяйства, когда инженер, которому было поручено измерить ширину европейской железной колеи, измерил её не по центру рельс, а по их наружному краю. Вот и получилось, что уже более полувека поезда, следующие из Союза в Европу, переставляли с одних колесных пар на другие. После того как вагон, охнув, сел на новые колеса, все прильнули к окнам, за которыми потянулись пестрые, как лоскутное одеяло, поля вожделенной загранки.

― Вот она ― страна народной демократии, ― забурчал её спутник, заведующий соседней кафедры тощий и никчемный мужичишка Перлухин, ― у них колхозов нет, все частники. У каждого своя земля, а на ней полоска ржи, полоска пшеницы, да грядка капусты с картошкой, а они ещё на отсутствие продовольствия жалуются. Какое тут продовольствие на этих разноцветных лоскутках?

Перлухин был человеком грамотным, но желчным. Он никогда не щадил чужого самолюбия и боялся только свою жену, которую когда-то взял, как говорили в их кругах, прямо из аудитории. Она, юная дипломантка, то ли прельстившись его хорошей, по тем временам, доцентской зарплатой, то ли от желания выйти из института с кольцом на руке, увела его от жены и больного ребенка, а затем подмяла под себя, как подминают спящие маленькую, не подходящую большой кровати простынь. Весь институт знал, что её Ленька – так называла мужа его бывшая ученица – взял её своей эрудицией, но по мужской части он был не силен, и их общий сын получился скорее по ошибке, чем вполне закономерным способом.

Жену эрудита Екатерина Андреевна не любила, а вместе с ней и её никчемного мужа. Работая в чисто мужском коллективе, с мужчинами она ладила и чаще всего устанавливала с ними полушутливые отношения на грани с флиртом, что позволяло как-то оправдывать свое пребывание в их мужском снобистском мире. Перлухин не вписывался в рамки таких отношений, и радости от его компании Катя не испытывала. Зато рядом были студенты, которые всегда действовали на неё положительно. Часто, заходя в аудиторию в дурном расположении духа по болезни либо по семейным обстоятельствам, уже по истечении пятнадцати минут она замечала, как настроение начинало меняться в лучшую сторону.

― Не смейте портить мне мое плохое настроение! ― говорила Екатерина Андреевна студентам, после чего тут же забывала о том, что буквально пять минут назад весь свет был ей не мил.

Студентов-практикантов с окраины Украины, которых надо было везти в Польшу, было восемь человек: шесть девчонок и два парня. Сам факт поездки за границу их не особенно волновал. Знания о Польше были на уровне: «моя тетя там была и чуть от голода не умерла», «готовить полячки совсем не умеют», «мой папа говорил, что служил в Польше, и полячки все такие страшные». В то время худоба была ещё не в чести, а умение готовить входило в основной перечень достоинств потенциальных украинских невест. Правда, сексуальная революция уже стучалась в железный занавес, отделявший Союз от остального распутного (по мнению советской пропаганды) мира, и студенты оказались главными её поклонниками. Одна из них, волоокая стройная блондинка целовалась на вокзале со своим парнем до самого отхода поезда. Потом ещё часа два вздыхала и сокрушалась по поводу того, зачем она поехала в эту задрипанную Польшу? Но к моменту, когда поезд подходил к Польской границе, она уже сидела на руках у одного из однокашников с весьма подходящим для страны пребывания именем: Феликс и смеялась вместе со всеми.

Студенты откровенно раздражали Перлухина, и он злился и на них и на свою коллегу, болтающую с ними на равных. Он величал практикантов не иначе, как «паразиты советской власти», вызывая смешки за спиной. Похоже, что он, не способный к плотским радостям, чувствовал себя в молодежной компании, как чувствует себя трезвенник в компании подвыпивших людей: «И что, спрашивается, веселятся?»

― Польша ― наш ближайший сосед. Более сотни лет входила в состав Российской империи, ― пыталась Екатерина Андреевна ликвидировать пробелы в образовании студентов. ― После революции страна стала самостоятельной, а после второй мировой войны вошла в социалистический лагерь. Несмотря на это поляки ― истые католики, и лозунги типа «Бога нет» оставьте дома. Поляки ― самые любезные кавалеры на земле и ещё целуют дамам ручки, поэтому призываю вас мыть руки и желательно хорошим мылом, чтобы они считали наших девушек настоящими паненками. И вам, парни, придется к ручкам прикладываться.

Девчонкам перспектива целования рук была явно по душе, а парни ворчали себе под нос: «Сейчас! Стану я целовать руки, как же…»

― И ещё, не стоит садиться на колени друг к другу в присутственных местах, но и изображать из себя забитых провинциалов тоже, ни к чему. Слушайте внимательно, чтобы понять, что говорят. Славянские языки похожи. Если не понимаете, переходите на английский, ― проповедовала Катя.

При упоминании об английском языке студенты закатывали глаза, всем своим видом показывая, что переходить им некуда, и кроме фразы «What is your name?», – они ничего из себя выдавить не смогут. Надо сказать, что с английским и у неё тоже были, мягко говоря, проблемы, так как в школе она учила немецкий, из которого знала только одну фразу: «Ich studierte deutsche Sprache in der Schule, sondern für der Praxis wollen, er war verloren», что в переводе означало: «Я учила язык в школе, но за неимением практики он был утрачен». А вот польский язык она понимала, если говоривший произносил слова не спеша. Правда, один из попутчиков – поляк, когда она ему об этом сказала, засмеялся и признался, что он считает, что говорит с ними на русском, который он тоже учил в школе.

За разговорами не заметили, как добрались до Вроцлава, где их принимал местный политехнический университет. Первый встречающий поляк ― симпатяга Кшиштоф, доцент университета ― подтвердил галантность польских панов и всем дамам по очереди перецеловал ручки. Девчонки стеснительно подавали руки лодочкой, а она, прошедшая курс польской галантности ещё в аспирантские времена, уверенно протянула руку для поцелуя. Разместили их в студгородке, куда, по словам Кшиштофа, должны были съехаться студенты из десяти стран соцлагеря.

На следующее утро была запланирована экскурсия по старому центру Вроцлава, который навалился на них всей своей тысячелетней историей. Славянским духом в городе не пахло, может быть потому, что еще не прошло и полвека с момента возвращения города к его настоящим основателям ― полякам, а предыдущие восемь столетий город переходил из рук в руки в результате непрерывных войн между прусаками, немцами, австрияками и чехами, претендовавшими на земли Нижней Силезии. Большую же часть времени город был германским. Перед Второй мировой здесь проживали практически одни немцы, называвшие свой город Бреслау. Это не могло не сказаться на архитектуре города, который островерхими готическими крышами протыкал часто дождившее силезское небо. Острые крыши были и на костелах, и на старинных домах, окружавших рыночную площадь – традиционный центр всех старых европейских городов. Дома стояли, плотно прижавшись друг к другу, узкие и разноцветные. Отличались они не только колером, но прежде всего формой и высотой треугольных фронтонов крыш, а также украшением их по краю в виде башенок, мелких скульптур или завитушек.

Заглянули под своды мрачного, но величественного Кафедрального собора, подивились на молодую прихожанку, стоящую на коленях в шортах и едва прикрывающей голое тело белой майке.

― Нет на неё наших бабок ― блюстительниц нравственности в церквях, ― усмехнулась Екатерина Андреевна и подумала, что в православных церквях проще: поругают, заставят покаяться, но грехи отпустят. В костелах деликатно, но строго, и душа сжимается от неотвратимости божьего наказания. По всей видимости, божьего наказания Кшиштоф не боялся и после костела сразу повел их в музей «Камасутры». Не только Екатерину Андреевну, но и эрудита Перлухина такое название музея не смутило. Смущаться пришлось в освещённых интимным светом залах музея, стены которых были завешены копиями гравюр этого нетленного индийского творения. Такие вольности в Союзе были под запретом, страна только зрела для сексуальной революции, подстегиваемая разговорами о том, что на западе есть совершенно невероятная вещь: стриптиз клубы и секс-шопы. О древней Камасутре сведения в их пуританскую страну, конечно, просачивались, но до преподавательских слоев почти не доходили. Однако не прыскать же в кулак по примеру студентов? Пришлось внимательно изучать искусство индийской любви, изображая из себя эстетов.

Вообще смущаться в Польше приходилось не раз. Ехали они в братскую социалистическую страну, уверенные, что у них с поляками одни и те же ценности, но на каждом шагу с удивлением узнавали, что это далеко не так. То Катя в разговоре с соседкой по общежитию, решив сказать что-нибудь приятное, поведала, что у них в стране чтут великого поляка Феликса Дзержинского, на что пани Эльжбета ответила, что этого душегуба они поляком не считают. То Кшиштоф во время посещения университета подвел к памятнику, установленному в университетском сквере, и рассказал совершенно невероятные вещи, что под этим камнем лежат расстрелянные русскими ведущие профессора университета. Потом им, ещё не до конца поверившим в возможность подобного, обрушил на голову историю про расстрел тысяч польских офицеров в Катыни. Всё это звучало так чудовищно, что они, потрясенные, не знали, что ответить, и только Перлухин потом весь вечер желчно бухтел: «Насмотрелся я на этих ляхов в лагерях. Пустой народ, из одного гонора состоят. Мало их Сталин давил». После этого замечания слухи о том, что Перлухин, как и его женушка, происходят из семей вертухаев – надзирателей в лагерях политзаключенных, получили подтверждение из первых уст.

Екатерине Андреевне поляки были симпатичны. Среди них было тепло, как среди своих. Ну, наедут со всей своей славянской непосредственностью, высказывая претензии к русским поработителям, и тут же лезут с заверениями в любви. Так, один подвыпивший пожилой поляк во время поездки в трамвае, услышав русскую речь, подошел к их группе и, слегка покачиваясь, заявил:

― Русских не люблю! Вы четырежды делили Польшу с Германией, совершенно не считаясь с нашими интересами, но один раз мы вас всё-таки разбили! Вот посмотрите, ― показал он широким жестом за окно трамвая, ― в этом круглом здании находится Панорама, где на огромном полотне показано, как наш герой Тадеуш Костюшко всыпал русским войскам.

― Когда это было? ― чтобы что-то сказать, спросила Екатерина Андреёвна у пана.

― В апреле 1794 года, ― ответил он, склонив седую и пьяную голову.

― Давно, ― протянула одна из стоявших рядом студенток.

― Да, но всего полтора столетия тому назад, а Польша вечна! ― гордо заявил поляк, а потом, встав на одно колено и поцеловав руки каждой паненке из их делегации, произнес знаменитую польскую фразу:

― А пенктных пани я кохаю! ― затем с трудом поднявшись, стараясь не качаться, вышел на ближайшей остановке.

Екатерина Андреевна знала, что в пьянке поляк русскому не уступит, правда в отличие от своих северных собратьев польские кавалеры до последней минуты вменяемости стараются сохранить свою непревзойденную галантность. «Пьем здоровье прекрасных дам!» ― этот тост польские аспиранты Рыжий и Толстый Марики, как звали их в группе за особые приметы, произносили, не забывая прикладываться к ручкам окружающих дам, до того момента, пока не падали замертво, сраженные непомерным количеством выпитого. Однако в самой Польше количество подвыпивших поляков буквально шокировало. В Союзе в это время проходила компания «За трезвый образ жизни», и пьяных на улицах заметно поубавилось, а в Польше они попадались везде: в магазинах, на улицах и в транспорте независимо от времени суток. Один из таких гуляк попался даже в знаменитом актовом зале Вроцлава «Леопольдине», куда водил их в один из вечеров Кшиштоф. Зал, построенный императором Леопольдом I, покрытый разноцветными росписями и позолотой, украшенный множеством скульптур, являл собой жемчужину польского барокко. Видимо, об этом замечательном факте и намеревался им рассказать подвыпивший поляк, но, узнав, что они с Украины, запел любимую польскую застольную:

Вина, вина, вина дайче,

А как умрем поховайче

На зеленой Украине,

Где коханая девчина.

В целях предупреждения международного конфликта пришлось пообещать пану выполнить его просьбу и похоронить его где-нибудь под Львовом или Киевом. Про эти города поляки, нисколько не смущаясь, твердили: «Це наше място!», что в переводе на русский звучит так: «Это наш город!».

Самым замечательным поляком был Кшиштоф, не утомлявший студентов походами по заводам Вроцлава, которые, на фоне коптящих металлургических монстров в их промышленном краю, и заводами-то назвать было сложно. Показал парочку чистеньких производств и повел опять развлекаться. Одним из самых памятных событий стала экскурсия по рекам Вроцлава. По сути, река в городе была одна, но перед городом она распадалась на множество рукавов, а за ним опять соединялась в единую реку Одра. Древние строители оценили стратегические преимущества Одры и начали постройку города с Тумского острова, где и расположен сейчас старый центр с рыночной площадью, окруженный естественными рвами с водой. Потом город, расширяясь, занимал и соседние острова, и, в конце концов, занял все двенадцать, соединив их мостами, которых перед второй мировой войной было около трёхсот. Хоть и осталось с тех времен только две трети мостов, но поляки с гордостью называют свой город польской Венецией.

Странный бородач

Честно говоря, Катя только потом вычитала об островном положении Вроцлава, а тогда даже с борта прогулочного кораблика этого замечательного факта не разглядела. Да и как разглядишь то, что происходит за бортом корабля, если на его борту бушевал праздник? На водную экскурсию собрали все группы, приехавшие во Вроцлав на практику. Молодежь была из соцлагеря, где русский язык был обязательным предметом, но, несмотря на это, знания языка, на котором разговаривал вождь мирового пролетариата Ленин, были у них также скудны, как и познания советских студентов в языках Шекспира и Гете. Так что интернационального общения не получалось, и представители разных стран сидели обособленными группами, не смешиваясь друг с другом. Чтобы как-то объединить народ, объявили танцы. Громкая музыка забила все остальные звуки, утопив и кораблик, и берега Одры в отбиваемых ударными инструментами ритмах. Поляки танцевали божественно, парами с переходами и переворотами. В Екатерине Андреевне тут же проснулась былая Катя, которая безумно любила танцевать, но пары не было. Кшиштоф танцевать не умел. Ее студенты тоже в бой не рвались. Так, встать потрястись может и пошли бы, а вот парами да с разворотом, это уж извините! К тому же девчонок в это время занимала другая идея. Ещё утром этого дня они прибежали к ней в крайнем возбуждении.

― Там новые ребята приехали. Познакомьте!

― Девочки, а сами?

― Нет, мы не можем, у вас лучше получается! ― умоляли они.

Действительно, за эти дни она познакомила свою группу с тремя группами практикантов из других советских республик. Однако группы постоянно менялись, переезжая в другие города Польши, а на их место приезжали новые, и опять надо было знакомиться. Дело, конечно, не мудреное. Заводишь веселый разговор, и не успеешь оглянуться, как народ начинает вначале посматривать в сторону шумной компании, а потом подтягиваться, вот тут и спрашиваешь: «А вы откуда?»

Пришлось знакомить студенток и на корабле. Когда девчонки были пристроены к таким же скучающим сверстникам, как и они, Екатерина Андреевна ушла на корму посмотреть на тянущуюся за пароходиком пенную дорожку. Тут сидела группа практикантов из Югославии. Чтобы общаться с южными славянами, надо было быть большим энтузиастом, так как расслышать славянский корень в их словах, обросших языковыми заимствованиями и акцентами, очень сложно. В результате общение превращалось в шараду из русских, сербских, немецких и английских слов. Помогал решать эти шарады стоящий рядом бородач в светлом полуспортивном костюме. Нет, он не участвовал в разговоре, просто изредка поправлял слова, сказанные на любом из языков.

― Вы тоже из Белграда? ― спросила она. ― Откуда так хорошо русский знаете?

― Да нет, я ваш земляк. Это мои охламоны ваших девушек развлекают, ― произнес он без тени улыбки на большом симпатичном лице, а затем, отвернувшись, стал смотреть на проплывающий мимо заросший деревьями берег.

Кроме деревьев на берегу, по сути, ничего не было видно, да и сама Одра казалась не рекой, а небольшой речушкой со светло-бурой водой.

― Что за вода, как вы в ней купаетесь? ― спросила Екатерина Андреевна у подошедшего Кшишофа.

― Это сток всей промышленной Европы, пани Катя, ― ответил он невозмутимо, ― в ней купаться запрещено.

― И никто не купается?

― Европейцы не купаются не только в реках, но и в Балтийском море.

― А где же вы купаетесь? ― не отставала Катя.

― В бассейнах, ― ответил он, пожав плечами, на такой, с его точки зрения, странный вопрос.

Возвращались с речной прогулки шумной толпой. Студенты брели где-то сзади, время от времени взрываясь хохотом. Преподаватели тоже сбились в кучку, и в центре была Екатерина Андреевна, как всегда, единственная женщина среди преподавателей-технарей. На душе было необыкновенно легко и радостно, и она с трудом сдерживала себя, чтобы здесь на глазах у студентов и профессорско-преподавательского состава со всей Европы не пуститься вскачь бочком приставным шагом, как любила перемещаться в детстве. Возможно, так действовал на неё забавный наряд «а-ля Лайма», который она недавно купила в Риге и до сих пор не могла надеть. Сегодня такая минута настала, и она была в восторге от бирюзового полотняного костюма и от развешанной по нему польской бижутерии. На покупку этого женского счастья ушли все деньги, вырученные от продажи кофе, которое она, бледнея и краснея от страха быть схваченной за спекуляцию, продала на базаре Вроцлава какому-то перекупщику. Теперь эта пластмассовая дребедень побрякивала при каждом шаге и наполняла душу радостью. Мысль о том, что подумают про неё – доцента, строгие коллеги, её не занимала. Тем более сложно было не заметить, что они простили ей её легкомысленный наряд и включились в общую праздничную атмосферу. Представились. Названые имена и отчества тут же забылись, но в памяти осталось, что двое были из Минска, двое из Белгорода, а давешний бородач и его коллега из киевской Техноложки. В лифте, который их поднимал в одну из пяти высоток студгородка, они ехали вместе.

― Приходите к нам в гости, ― чтобы что-то сказать предложила Катя. ― У нас сегодня вечеринка, наши польские руководители придут. С гитарой.

― Мы подумаем, ― буркнул бородач, не отрывая глаз от польской газеты.

Вечеринка затянулась далеко за полночь. В маленькую комнатенку, в которой Екатерина Андреевна жила с одной из студенток, набилось пятнадцать человек: их группа, Кшиштоф, соседка Эльжбета и прибившиеся к их компании киевляне. Руководители с ними не пришли. Эльжбета, забавно перемешивая русские и польские слова, болтала без умолку и практически с первой минуты положила глаз на одного из студентов, называя его на польский манер Викторку. Киевские студенты-технологи, в отличие от своих преподавателей, были веселы и раскованы. Кшиштоф оказался хорошим гитаристом и знал множество песен, и своих, и советских. Сидели бы до утра, но в восемь была назначена экскурсия в горы, поэтому пришлось разойтись. Утром её разбудила Эльжбета. У неё был будильник.

― Да она вообще не ложилась, ― с наигранным равнодушием произнесла Катина соседка по комнате сердитая Римма.

Говорили, что на первом курсе она была влюблена в Виктора, но что-то не сложилось. Вот и теперь Викторку ещё до конца вечеринки куда-то исчез с Эльжбетой, а вслед за ними ушла и раздосадованная Римма.

― Да не может быть, ― ответила Екатерина Андреевна ревнивице, натягивая вчерашний костюм.

― Может, ещё как может! ― разозлилась Римма.

― Так, хватит сердиться, до отправки автобуса осталось десять минут, ― одернула Екатерина Андреевна соседку, ― иди, буди ребят, а я пойду, задержу автобус.

Уже в дверях она вспомнила, что забыла накраситься, но делать было нечего: либо идти без макияжа, либо сорвать ответственное мероприятие. Быстро подкрасив губы и скрыв выцветшие за лето ресницы польской новинкой ― темными очками с зеркальными стеклами ― Екатерина побежала к автобусу, который стоял у порога общежития. Возле него нервно топтался Перлухин. «Ну вот, чего было сидеть до утра? Я же говорил, завтра ехать», ― ворчал он, ни к кому не обращаясь. Сил пререкаться с ним не было. Не выспавшаяся, тяжелая от вчерашнего голова слегка кружилась. Пообещав коллеге занять место, Екатерина Андреевна вошла в автобус. Он был уже наполовину заполнен, и у каждого из окон сидели экскупсанты. «Оригинально, ― подумала она, ― сборище эгоистов». Так как свободных парных мест не было, решительно прошла и села рядом с бородачом. «Здравствуйте, почему вчера не пришли?» ― поинтересовалась она, но, получив равнодушный ответ: «Устали, спать легли», ― замолчала.

Студентки их группы явились одновременно с киевскими кавалерами. Последним в автобус вошел сердитый Перлухин, на лице которого отчетливо было написано неудовольствие: «Она расселась, а я студентов собирай!».

― Садитесь, Леонид Сергеевич, впереди, я вам место заняла, ― предложила коллега, кивая на место за водителем, ― Других не было.

Разговор с соседом не клеился. На все её попытки завязать разговор, он отвечал коротко и односложно. Пятнадцать лет педагогического стажа подсказывали, что надо прекратить беседу, если она не интересна собеседнику, или сменить тему, но сил для поиска нужной темы не было, а глаза закрывались сами собой. Проснулась она, когда автобус уже петлял по извилистым дорогам предгорий Судет. В автобусе было тихо, большая часть туристов спала. Не до сна было только её студентке Ане и будущему технологу Вадику, которые непрерывно целовались, сидя на заднем сидении под охраной Вадикова дружка Юрки. Он тоже не скучал, а чинно держал за руку другую Катину студентку – тихоню Леночку. Бодрствовал и выспавшийся ночью бородатый сосед. Он всё так же любовался пролетающими за окнами пейзажами.

― Проснулись? ― услыхала Катя вполне заинтересованный вопрос. ― Это хорошо, ― резюмировал сосед, но она не приняла его дружелюбный посыл и, чтобы доказать свое равнодушие к его персоне, спросила:

― Извините, я к своему стыду забыла, как вас зовут?

― Сергачев Алексей Иванович, ― представился он с едва заметной улыбкой. ― Вам записать?

― Нет, не надо. Постараюсь запомнить, а меня…

― Я помню, пани Катарина, ― перебил он ее уже почти весело, и беседа, не клеившаяся в начале пути, полилась сама собой.

Говорили о Польше, о Вроцлаве, о развлекательной практике, о студентах, обо всем том, что занимало их в последние дни. Болталось легко. Это не вечные пикировки с Перлухиным, который сейчас сидел впереди и, время от времени поворачиваясь, как бы отслеживая порядок в автобусе, бросал на неё укоризненные взгляды.

― Похоже, ваш коллега ревнует? ― спросил Сергачев.

― Ну что вы? Зачем ему меня ревновать? Мы никогда раньше не общались, к тому же у него любимая жена есть.

При упоминании о жене Перлухина Екатерина Андреевна улыбнулась, вспомнив, как накануне помогала коллеге искать подарки супруге. Он ходил по городу, сжимая в руке свиток со списком желательных покупок. На вопрос, почему список написан в свитке, а не на сложенной бумажке, прилежный муж ответил, что в скрученном виде он не так пугает, как развернутый во всю длину листа. Открутил немного, посмотрел, купил и можно разворачивать дальше.

― А для вас в этом списке что-нибудь есть? ― поинтересовалась Екатерина Андреевна.

― Да, конечно, ― ответил Перлухин, ― видите вот тут последняя строчка: «Себе купи, что сам захочешь». Она, правда, зачеркнута, но ведь вспомнила и обо мне! ― удовлетворенно закончил он.

Очень хотелось рассказать эту забавную историю новому знакомому, но она сдержалась. Строг всё же был её сосед. С юности Катю привлекали парни спокойные и неболтливые. Друзья смеялись и говорили: «Видимо это потому, что молчуны тебе не мешают говорить». Она же убеждала всех, что это чисто охотничий азарт. Зачем раскручивать на разговор болтунов, они сами всё тебе расскажут? Суметь разговорить человека замкнутого ― это куда как интереснее. В принципе, именно на этом она и погорела, познакомившись в свое время с будущим мужем. Она пыталась его разговорить и когда встречались, и будучи уже замужем, но, когда поняла, что муж молчит потому, что ему просто нечего сказать, навсегда отстала от него и жила своей жизнью.

Пан Сергачев, несмотря на всю свою сдержанность, оказался интересным собеседником, умеющим слушать и поддерживать беседу. Понятно, оба они были профессиональными говорунами и профессиональными слушателями, работа обязывала. Часто на лекции вроде бы забравшись в словесные дебри, Екатерина Андреевна вдруг неожиданно для себя находила нужное слово, которое приводило безнадежную, казалось бы, фразу во вполне складное предложение. Алексей Иванович не только говорил складно, но и, несмотря на весь свой строгий вид, с хорошей долей юмора. И вдруг он все испортил, спросив: «Так что, муж деньги зарабатывает, а вам дал возможность поиграть в науку?» Она привыкла к тому, что все мужчины, начиная от академика и до слесаря, не хотят смириться с тем, что она занимается, с их точки зрения, не женским делом. Конечно, в их институте никому бы в голову не пришло сказать что-то подобное, так как побаивались её острого языка. Подтрунивали в основном чужие мужчины на многочисленных конференциях и семинарах, куда она с большим удовольствием ездила. В кругу специалистов их направления часто вспоминали фразу, сказанную одним из шутников, носившим знаковое имя Владимир Ильич, о том, что женщина в науке, все равно, что лошадь в гараже. Этот перл повторяли на каждой встрече в Грузии, где обычно проходили их тематические конференции. Она не подавала виду, что её это задевает, и смеялась вместе со всеми. Чего собственно сердиться? Мужчины есть мужчины. В школе за косы дергают понравившуюся девчонку, а, повзрослев, подтрунивают над нею. Здесь же полу-шутка полу-мнение, да ещё высказанная в контексте с мужем задела её. Подумав: «И этот туда же», ответила то, что всегда говорила в таком случае: «А вы не допускаете мысли, что женщина может любить науку? Что она может быть главой семьи и основной добытчицей?» Высказалась, и разговаривать с попутчиком расхотелось. К счастью, вскоре автобус остановился, и Кшиштоф пригласил всех полюбоваться видом на горы, который открывался с обрыва у дороги. Екатерина Андреевна выскочила из автобуса одной из первых и ахнула.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.