Рок-н-ролл инженера Иванова
Александр Иванов

© Александр Иванов, 2022

ISBN 978-5-0056-0348-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Может, и ошибаюсь, но дело, похоже, обстоит так. Лет до пятидесяти люди копят знания, умения и опыт, а после начинают пытаться все это вывалить на окружающих и применить на деле, как они думают для блага близких, общества и, если получается, всего человечества. Слава богу, что на последнее возможности есть не у всех. Вряд ли знаю, как там у женщин, но у основной массы мужиков отражением этого самого опыта чаще всего являются живот, лысина и занудство, пришедшие на смену хорошей потенции, неразборчивости в напитках и умению удивляться. Ну и плюс материальные какие-то достижения, возможно. Да, чуть не забыл: дерево, сын и дом, как же без этого.

Соответственно, и я к середине своего шестого десятка тоже поднабрался всяких впечатлений, и хотя польза этого багажа совершенно неочевидна, желание поразглагольствовать на разные темы, или то, что мы видим в данном случае, пографоманить, накрыло и меня. Аргументами в пользу написания этих записок стало и то, что я, родившийся в начале 60-х в славном городе Ленинграде, здесь по-прежнему и живущий, был, во-первых, самым что ни на есть, типичным подростком 70-х, студентом и потом инженером 80-х, а во-вторых, на протяжении почти тридцати лет, ещё и тружеником малых сцен нашего города, или, проще говоря, лабухом кабацким. Пел всякие песенки нетрезвым отдыхающим за деньги, чтобы уж совсем было понятно.

И поскольку не так уж много на эту тему написано, а сфера достаточно интересная, времена тоже, на мой взгляд, да и люди на жизненном пути попадались занятные (обещаю, расскажу), твердое решение творить сформировалось окончательно. Так что, милости просим. Но, имейте, пожалуйста, в виду, господа. Этот опус ни в коей мере не претендует на стопроцентную документальность и сколь-нибудь заметную художественную ценность. Так, баловство…

«Помнится, дело было в Ялте…» – эту фразу я услышал в зале «Октябрьский» в 2003 году на сборном концерте групп «Цветы-2» и «Земляне», куда затащил семью посмотреть на ветеранов и для, так сказать, приобщения. Хэдлайнерами, само собой, были «Земляне» со Скачковым тогда ещё у руля, ну, а в первом отделении выступал легендарный Александр Лосев с группой. Его не стало в начале 2004, так что получается, это было одно из последних его выступлений в Питере. Что за люди составляли коллектив, не знаю, но звучало все исключительно достойно. Так вот, Лосев очень спокойно, если не сказать вальяжно, исполнял свою программу, перемежая до боли знакомые песни задумчивыми комментариями-рассказами о буднях бэнда он зе ран. Как понимаю, особенно драть глотку ему не хотелось, а отрабатывать свой час было необходимо, мужчина налегал на конферанс… И вот, где-то ближе к концу отделения после исполнения и в преддверии очередного хита опять прозвучало это его «…помнится дело было в…», и, поскольку до того достаточно подобного излагалось, плюс дамы средних лет уже просто текли в ожидании Скачкова, а их спутники алчно предвкушали буфет, из публики понеслось вначале негромко, а потом уверенней: «Пой давай! Хорош пи..деть! Ялта-фигалта. Не, ну а чо, уплочено же…». То есть, настал обычный такой для культурной столицы радушный и вежливый приём артиста.

Безусловно, человек с таким опытом легко нашёл слова в ответ на всю эту быдлятину и отработал положенное так, как считал нужным. Тем более, на его стороне было звукоусиление, и то, что он стоял на сцене.

К чему я это все рассказываю? К тому, что описанное ниже, это как раз то самое «помнится, дело было…». Конечно же, автор абсолютно уверен, что не всему нашему населению так уж необходимо внимательно изучать эти записки. Однако, моим друзьям и близким наверняка, а возможно и ещё кому-то что-то покажется интересным и даже узнаваемым.

Сразу хочу предупредить. Поскольку многое уже стерлось из памяти (в силу пьянства, особенностей психики и зрелого возраста), буду порою путать и привирать. Ради красного словца и чтобы никого не обидеть.

И последнее. Я сочинял эту книжку долго, лет пять, наверное, писал с большими перерывами под настроение. И каждый раз, когда появлялось что-то новое, я обязательно читал этот фрагмент моей жене Светлане. Она была моим самым большим поклонником, консультантом и критиком. А ещё единомышленником. Иначе говоря, грустили и смеялись мы вместе и над одним и тем же. Собственно, благодаря именно ей, в принципе, и возникла сама идея этих записок.

Моей любимой девочки не стало в январе 2020, два года мы боролись, но справиться так и не смогли. Теперь остаются только боль и пустота… И память.

Я решил ничего в тексте не менять, поэтому до какого-то момента вспоминая Светланку, говорю здесь о ней в настоящем времени, ну, а ближе к концу уже в прошедшем.

Глава 1

Аккордеон – не очень любимый мной инструмент, шумный и достаточно резко звучащий (сугубо личное мнение), но именно с него, я так считаю, началось мое знакомство с музыкой, точнее, не с музыкой вообще, а с прикладной, бытовой её составляющей, настроением, праздником – с тем, как я всю жизнь её понимаю.

Папа играл на аккордеоне часто, настолько часто как у нас дома бывали гости, а они бывали часто. Три раза слово «часто» здесь – чтобы обратить внимание и подчеркнуть… Аккордеону, кстати, его учил немец, забыл, в каком городе послевоенной Германии это было. В 45—46 там жила семья. И тут:

Историческая справка.

Мой отец – сын полковника Советской армии, новгородского парня из Окуловки, приехавшего в Питер «в завод» перед революцией 1917 года, не сильно, правда, успевшего на этом заводе поработать, поскольку война и вообще новая ситуация. Далее РККА и, как результат, вся жизнь по казармам и округам от рядового до полковника: орден Ленина, Красного знамени, четыре Красной звезды и штук 30 ещё медалей и орденов, четыре ранения, участие в, кажется, трех или четырех войнах. Убежденный коммунист и отличный дед. Его жена, моя бабушка – просто жена военного, любящая и тихая.

Отец доказал серьезность своих намерений моей будущей маме (и её маме и бабушке) наличием кожаного пальто (дедушкиного) и убедительностью – очень хорошо излагал мысли, иначе говоря, уболтал, что, как кажется, неудивительно для сына комиссара.

Моя мама – красивая и умная женщина, история её семьи пока ещё недоисследованна, много там, по её (84 года, в добром здравии и уме) словам, всякого. То, что известно доподлинно: из павловских мещан, папа её, красавец-военврач перед войной порадовал ею мир, будучи женат совсем не на маминой маме. Может и к лучшему, поскольку по непроверенным данным там пятая графа была не та, что у всех…

Ну вот. Хоть и не всеми это приветствовалось, но семья моих родителей появилась, и тут же, буквально, я. Сначала жили у Ивановых-старших, а потом дед взвыл от неспокойного соседства и организовал (была у него такая возможность) молодым однокомнатную хрущёвку. Не сразу, году в 65-м примерно.

Родители были студентами, отец учился в ЛЭТИ, мама в ЛИАПе, денег не было, и папа по окончании и после мучительных, но недолгих раздумий внезапно, как казалось, а я так думаю, вполне логично, отправился служить государству. Юрий, сын Степана, Иванов стал на три десятилетия военно-морским офицером, служил честно и демобилизовался в начале девяностых в звании, аналогичном дедовскому. Опуская нюансы и то, чего не помню, после Балтийского флота и Кронштадта родители уже втроем со мной осели в этой самой однокомнатной квартире, где…

Где постоянно бывали гости – молодые офицеры, их спутницы, институтские друзья родителей, папин брат дядя Володя из Таллина, весельчак и пьяница, куча прочего весёлого народа…

Посередине 17-метровой комнаты стоял шкаф, за которым жил я, а перед ним была, собственно, гостиная. И этот самый аккордеон, перламутровый Weltmeister 3/4, песни, другая музыка… Отец играл уверенно, но плохо, тем не менее, все были довольны, подпевали и танцевали. Весело, в общем, было. Мне, правда, нет, поскольку спать было невозможно. Но зато что такое правильный праздник мне стало понятно уже с того самого детства. И тогда, кстати, я услышал некоторые те самые классические произведения, вроде «Раз пошли на дело я и Рабинович», «Друзья, купите папиросы», Полонез Огинского и множество других…

Дома всегда что-то звучало из радиоточки, позже музыка приходила из телевизора и радиолы с научно-фантастическим названием «Мезон», в основном, конечно, то, что было в продаже и доступно, не буду уж вспоминать, ровесникам понятно, а тем, кто моложе и интересуется – архив Гостелерадио в помощь. Было, правда, у папы ещё и кое что особенное, пара-тройка так называемых «пластинок на костях», кустарного производства на рентгеновской пленке – «Rock Around O’clоck» Билла Хейли, ещё что-то такого же плана, но это всё-таки не было главным в фонотеке. Кроме того, когда я подрос, через этот радиоприбор я познакомился с «Концертами популярной музыки №1 и №2» Голоса Америки, программами Би-Би-Си Севы Новгородцева, а также с другими запрещенными источниками информации коротковолнового диапазона.

Время шло, родилась Наталия (кто не знает – это сестра), семейство переехало в одну, потом в следующую нашу квартиру. На проспект Елизарова – поменялись родственно с дедом – в, так сказать, фамильное гнездо, исторический и культурный центр имени Степана Андриановича Иванова и на мою, как я это теперь ощущаю, малую родину.

Далее, если не устали.

Ребёнком я был тихим, покладистым и физически совсем не развитым. Нет, конечно, руки и ноги у меня функционировали, голова на шее держалась, и слюна не текла, но на уроках физкультуры мои пируэты на брусьях или, скажем, на коне вызывали всеобщее веселье. Но хулиганы меня не били, поскольку было не за что, как-то получалось у меня со всеми уживаться – это свойство, кстати, со временем развилось и очень помогало потом. Да и сейчас тоже. Конформизм – не самое почитаемое героями разного уровня качество, но мы же понимаем…

Завершив восьмилетнее образование с одной единственной тройкой, угадайте, по какому предмету, я поступил в девятый класс 329 школы Невского района на проспекте Елизарова, туда же отправилась и Наталия в свой первый. Шёл 1976-й год…

В коллективе надо было как-то обосновываться, и хотя новеньких там было, конечно же, какое-то количество, в классе в основном оставались давно знакомые друг с другом ребята. Меня, тем не менее, приняли нормально – ежу ж ясно, в девятый класс брали более-менее вменяемую публику, всякая рвань и гопники после восьмого отправлялись в ПТУ и т.д, С ними, кстати, мне предстояло познакомиться в будущем тоже, попить вместе портвейна и наладить отношения.

К тому времени я уже отрастил относительно длинные волоса́, что очень злило учителей (родители к этому относились спокойно), имел купленные отцом после долгого моего канюченья магнитофон-приставку «Нота» и ненастраеваемую вообще гитару из, видимо, сосны. Так же я обладал какой-никакой коллекцией записей западной рок-поп музыки, и был безмерно увлечен вообще всем зарубежным.

Люди моего возраста, конечно же, помнят, что 60-70-80-е были временем рок-музыки и англоязычных звезд. Все знали эти названия и эти песни, счастливчики тогда уже обладали записями нормального качества, дисками даже не югославского производства, постерами и журналами. У меня что-то тоже стало появляться, пока всякие переснятые фото и перезаписанные десятые копии. Вся эта поп-культура с запада, где для музыкального и около того бизнеса золотые времена настали лет на десять-пятнадцать раньше, теперь просочилась и к нам и накрыла всех, и молодежь, и тех, кто постарше. В числе моих пристрастий были стандартные для того времени имена: Deep Purple, Led Zeppelin, Uriah Heep, Slade. Последние, кстати, остаются моим увлечением все эти долгие годы, вот, даже сайт завел, ну вы, вероятно, в курсе…

Кроме того, как ни странно, меня привлекали и так называемые «блатные» музыканты, но не те, что под гитару, а которые с оркестром – «Одесситы», «Братья Жемчужные», Северный и всякие другие неизвестные артисты. Теперь-то мы понимаем – это в основном были люди из ресторанов, где тогда, если в курсе, работали обязательно профессиональные музыканты, да и вообще очень грамотные ребята. Конечно, и их еврейско-цыганские аранжировки, и подача с безусловным влиянием джазовой и даже рок-стилистики тоже поучаствовали в формировании меня как будущего исполнителя. При этом и к эстраде из официальных источников я относился без истерик и злобы, понимая, что там, конечно же, далеко не самоучки трудятся. И да, вот ещё что. Дома была немаленькая коллекция старых дедовских пластинок на 78 оборотов. Утесов, Петр Лещенко, Русланова и другие – я и это слушал. Ну и набирался знаний, которые впоследствии в работе мне здорово помогали: я мог хотя бы примерно спеть и имитировать аккомпанемент великого множества песен и даже научить более грамотных своих коллег их исполнению, чтоб было хоть как-то похоже.

В ту благостную пору все парни лет с двенадцати активно осваивали самый популярный музыкальный инструмент того времени в СССР. В Ленинграде это была «Гитара шестиструнная производства ф-ки им. Чапаева» за 7 рублей (варианты: 9, 15 руб. и вроде бы 27 с темброблоком) в других городах, наверняка, было что-то подобное тоже.

Именно тогда я, как впрочем, и любой бы, понял, если ты чего-то можешь в этом смысле – внимание девиц и уважение однополых тебе гарантировано. В общем-то, обычная история для молодежи во все времена – любовь публики ко всяческим менестрелям, скоморохам, акынам и кобзарям вечна. Некоторые, правда, в такой ситуации задерживаются до старости (сам чудом избежал) так и не став профессионалами, постепенно переставая привлекать даже самых нетребовательных. Правды ради, есть и другие примеры – возьмите хотя бы Мика Джаггера или, скажем, Юрия Антонова, чтоб он был здоров…

Придя в новый класс, я быстро вписался в коллектив, где безусловным лидером был Володя Петров, исключительно одаренный парень – он хорошо учился, абсолютно при этом, не готовясь к урокам, здорово рисовал и само собой играл на гитаре. Он был своим среди дворовой шпаны, общался со старшими товарищами не самых честных правил и одновременно находился в нормальных отношениях с мальчиками из хороших семей и многочисленными нашими девочками. Он носил очки, слегка косил и сильно картавил, что не мешало ему пользоваться успехом у последних. Жил он со старушкой-мамой в захламлённой комнате в коммуналке, его отец то ли сидел, то ли путешествовал, и мы любили бывать у него – слушали музыку, болтали, там можно было открыто курить и даже выпивать. Изредка я с ним вижусь и теперь, у него был период тяжелого алкоголизма, потери близких и других всяких бед. Сейчас он в порядке, работает токарем, очень востребованный высококвалифицированный специалист, раз в году уходит на неделю – другую в запой, остальное время сухой. Острота ума и чувство юмора – по-прежнему на высоте.

Ну а ближе всех из класса я сдружился с Игорем Клуром, маленьким носатым парнем из семьи врачей, врачом впоследствии и ставшим же на какое-то время, и женившимся на сокурснице, которая, как вы понимаете, тоже стала врачом. Из него, правда, так и не получилось светила медицины – но зато теперь он трудится старшим помощником капитана на ирландском пароходе. Сейчас он трижды дед, так же бодр и целеустремлен, видимся с ним раз в году между его рейсами.

Дома у Игоря из поражающего воображение было: отцовский кассетный (!) стерео (!) магнитофон, вроде бы AKAI (!), качественные записи Beatles (здесь я, кстати, впервые услышал «Then I’m 64» в стерео с этим, тогда меня очень удивившим, разносом инструментов по каналам, ну вы помните…), болгарские, чешские, ГДРовские и другие перепечатки дисков западных эстрадных артистов, чучело пингвина, а также 20-литровая канистра спирта (вернее, уже не совсем спирта, поскольку перед всеми нашими праздниками Игорь немного отливал оттуда и добавлял воды). Все это счастье имелось оттого, что Клур-старший году, кажется, в 1974 побывал на зимовке в Антарктиде, и после, что не менее важно, долго возвращался домой морем с заходами во всякие зарубежные порты. Кстати, здесь же я впервые попробовал и баночное пиво. Честно скажу – оно меня не поразило, но зато сильно повысило самооценку.

Немного отвлекусь от исторического материализма. Хочу сразу предупредить читающих – в этой книге будет много слов о пьянстве – праздничном, бытовом и, так сказать, производственном. И поскольку к алкоголю я отношусь с интересом, общался и продолжаю с людьми схожих взглядов, да и профессия, которая меня увлекла почти на тридцать лет подразумевает – согласитесь, было бы смешно строить из себя приверженца идей Фёдора Углова, если кто-то помнит такого… Слава богу, генетика или наследственность – как хотите, уберегла меня от глубокого погружения в синие дали, чего не скажешь про достаточное количество моих друзей-приятелей, впрочем, некоторые из них умудрились оттуда таки вернуться. Жаль, что не все.

Шел 1976 год, и понятие «рок-группа» стало совершенно осязаемым и у нас в стране, практически в каждом ДК, клубе, колхозе и цеху был свой ВИА. В каждой школе тоже был. Но не в нашей – не знаю почему, но, то ли из-за ортодоксальности директрисы, то ли из-за лени предыдущих поколений учащихся в этом смысле здесь стояла тишина.

Я очень хотел играть в группе, поскольку жаждал славы. Может, не славы, а усиления внимания к такому неординарному себе, при этом ничем особенно поразить окружающих я не мог, хотя потенциал вроде бы чувствовал. Ну, а ещё… думаю, вы поняли – мальчика же интересовали девочки, и практически все, что были вокруг (возможно одна или две из них чуть больше остальных), и хотелось ощутить себя хоть в чём-нибудь доминантным.

При этом я знал целых пять гитарных аккордов, умел играть вступление из «Smoke On The Water» на одной струне, ещё одну какую-то загадочную композицию на двух, и абсолютно не умел петь.

Иначе говоря, юноша понял – если не он, то кто, и с мыслями о создании ВИА первым делом обратился к Клуру. У него, конечно, тоже была гитара, причем со звукоснимателем, а кроме того, он когда-то отучился четыре года в музыкальной школе на скрипке, правда, видимо, не очень успешно, поскольку к описываемому времени всё уже давно забыл. Но при этом он хотя бы что-то представлял о нотах, ставил пальцы куда надо и знал гораздо больше аккордов, чем я. И вот, мы с ним начали думать, кого бы ещё позвать в наш, так сказать, «проект». Первым и единственным кандидатом был, естественно, Вова Петров. Во-первых, он лучше всех играл на гитаре, знал множество песен, охотно горланил их в компаниях и имел громкий скрипучий голос, а во-вторых, был авторитетом, как в музыке, так и в общественном пространстве, что, согласитесь, тоже было немаловажно для будущего успех. В котором, между прочим, мы абсолютно не сомневались. На предложение Вова ожидаемо и с легкостью согласился.

С самого начала было решено, что формат будущей группы будет, скажем так, студийным, поскольку для выступлений на сцене не было никакой материальной базы.

Вообще говоря, вопросы, связанные с оборудованием и инструментами всю жизнь, пока я находился в этой сфере, постоянно были головной болью, если не сказать геморроем, музыканты меня поймут. И много позже, когда я уже плотно трудился, это оставалось важной статьей расходов и решалось путем всяких технических ухищрений, с применением серьезных физических, умственных и материальных усилий. Радует и одноременно волнует то, что теперь даже у начинающих артистов возможности значительно шире, много чего продается, и не так уж задорого можно овладеть какой-нибудь китайской балалайкой, пультом с обработкой и силовой аппаратурой, не говоря уже о микрофонах, стойках и других железяках. Притом всё это как-то будет звучать. В конце концов, для самовыражения достаточно просто ноутбука и сотни скачанных из интернета минусовок, сейчас ведь на любой мало-мальски приличной коммерческой площадке принято наличие звукового оснащения. Да.

Ну, а в те яркие времена в магазинах продавались барабаны «имени Энгельса», полная установка стоила рублей 500, да гитары электрические по 100—200. Все эти «Тоники», «Элгавы», «Уралы» и прочие были разработаны, видно, садомазохистами-гиревиками и годились, разве что, для рукопашного боя. Не забывая о пианистах, что было бы смешно, отечественный музпром выпускал огромное количество так называемых ЭМИ (что означает – электромузыкальный инструмент, если кто не знает), некоторые любители популярной музыки со стажем до сих пор называют эти изделия любовно «Иониками» по названию легендарной полумифической органолы шестидесятых. Ну, а саунд, собственно, обеспечивался при помощи всяких акустических приборов в основном на базе кинозвукового оборудования. Все это веселье стоило совершенно умопомрачительно для школьника, да и вообще для любого честного человека. Были ещё всякие болгаро-польско-чешско-венгерско-ГДРовские изделия, они являлись практически потолком даже для профессионально работающих музыкантов, и их существование на том этапе для нас было равно тому самому суслику из фильма – вроде бы он есть, но кто его видел?

Конечно, со временем ситуация менялась, появлялось много чего, умельцы-кулибины разные в этой сфере множились и, разумеется, активизировались спекулянты. И уже потом на разных этапах моего «творческого пути» любимыми темами разговоров среди друзей-музыкантов постоянно были как раз вопросы аппаратуры и инструменты – у кого круче ревербератор или какой-нибудь энхансер, у кого в Ямахе или Корже голосов больше, чьи килоВатты мясистей звучат и у кого сколько дюймов динамики. Условно говоря, коллеги по цеху постоянно мерялись своим хозяйством. Условно говоря, как пацаны в бане сами знаете чем. В общем-то, да, это имело свои резоны, ведь понятно, чем дороже оборудование, тем больше была вероятность сесть в хорошее место. Хотя, были и другие пути… Ладно, что-то я отвлекся.

С местом сборищ разночтений быть не могло – у меня. У Вовы негде, у Игоря никак, там была не очень добрая старшая сестра, а у меня – раздолье: своя комната, родители на работе и сестра на продлёнке. Родители, кстати, не возражали, поскольку просто не представляли, видимо, что у них дома будет такое (надо сказать, когда мы уже активно этим всем занимались, истошно вопили и грохотали, соседи оставались вполне лояльны, ну и, кроме того, стены-то в нашем замечательном доме были и остаются толстыми). Да и вели мы себя, в общем-то, нормально, никогда не выпивали и дома не курили (почти).

Вопросы матчасти и распределения ролей в ансамбле решились вполне себе логично. Вышеупомянутый «Мезон» стал источником звука для соло-гитары, ей управлял В. Петров, так же он, когда было надо, играл «на ритме́». Игорь стал басистом без басовой, правда, гитары, её роль выполняла обычная со звукоснимателем, включенная в самодельную колонку его папы, которую он таскал из дома, благо было недалеко.

Что же касается меня, тут всё было сложно… Я практически ничего не мог и не умел – ни петь, ни толком играть на чем-то. Являясь, правда, вроде бы идеологом и движущей силой всей этой затеи. Ситуация разрешилась, просто и естественно – как же поп-группе без барабанщика – конечно никак. Ударную установку я собрал вначале из подручных средств (некоторые, конечно, могут ехидно предположить, что из кастрюль – таки нет!). По особым параметрам подобранная картонная коробка, кресло, накрытое несколькими листами газет (неплохо имитировало ведущий барабан, ошметки бумаги, правда, летели в разные стороны) и небольшой тонкий железный лист от детского магнитного дартса, подвешиваемый специальным образом в качестве крэш-тарелки. Палки я купил, кажется, стоили они 1 рубль за пару. А немного позже я построил барабан сам. Тогда в отделах музтоваров продавалась кожа, свиная или чья-то ещё, такие желтовато-коричневые неровно-круглые куски диаметром примерно один метр, гадкого вида, пованивающие чем-то, вызывавшим ассоциации с зоопарком, благо, хоть без щетины. Дома я нашел большую фанерную шляпную коробку, видимо бабушкину, на неё, предварительно размочив, я и натянул этот биоматериал, закрепив бельевой веревкой. Когда кожа высохла, получилось просто изумительно – конструкция напоминала полковой барабан 19 века, а звук боказался как у литавры, что, в общем, неудивительно – принцип-то изделия был тот же. Тогда же примерно я попытался построить ещё и банджо из гитарного грифа, купленного в «Юном технике» и большой банки из под селёдки. Я где-то прочитал, что американские переселенцы использовали именно их, у автора, правда, как-то не задалось. Потом тот же финал постиг затею по изготовлению цельнодеревянной электрогитары собственного проекта.

Неа, видно не судьба мне было стать новым Страдивари.

Собравшись в первый раз, мы тут же начали записываться, благо вопрос репертуарной политики не стоял – что знали, то и пели – этакий фьюжн – что-то из советской эстрады, что-то из дворовых песен и, конечно же, было бы странно, если б мы не уделили внимание забугорным поп-хитам чисто на английском языке. Именно так: «чисто на английском», позже у нас это называлось петь «по Чехову» и как-то ещё, и означало следующее: на слух снимались слова, записывались русскими буквами, и потом воспроизводились с разной степенью умения и наглости. В нашем случае получалось, конечно, не сильно похоже на оригинал, чтобы ни сказать больше, но нас устраивало. В те времена так делали практически все, ведь тексты взять было негде, да и знаниями зарубежных языков у нас в стране всё-таки не 100% населения могут похвастать, ну а мы тогда и подавно. Что, кстати, не помешало нам сочинить вскоре необыкновенно талантливую трёх-аккордную рок-композицию с совершенно новаторскими стихами:

Дую лайк зе рашн водка,

Дую лайк зе рашн водка.

Ес ай ду, ес ай ду!

Ай лайк зе рашн водка!

А ещё тогда повсеместно делалось так: на музыку какого-нибудь иностранного артиста просто сочинялся русский текст, примерно подходящий по смыслу, хотя это свовсе не было обязательным. Вспомните хотя бы «Карлсона» «Поющих гитар» или «Поспорил старенький автомобиль» «Веселых ребят». А уж если говорить о самодеятельности, здесь вообще был полный вперед, ведь народных дарований у нас, как понимаете, всегда хватало. Чего стоит хотя бы такая одна из трактовок незабываемой «Venus»:

«Хабарик, я нашел хабарик.

В туалете, на газете…», и т. д.

Немаловажным моментом, конечно, было правильно назвать коллектив, и тут как-то всё забуксовало. Вокруг уже было полно всяких «Странников», «Гитар», «Братьев», даже «Большой железный колокол» был, если кто помнит. «Группой п/у Шуры Иванова» называться показалось уж совсем не прогрессивно, и тут Вова вспомнил какой-то мультфильм, где фигурировал несуразный ансамбль из лягух с гитарами под названием «Зеленые звезды». Больше в голову никому ничего не пришло, поэтому на том и порешили, прозрачно изменив имя, чтобы было меньше вопросов, на «Green Stars», трансформировавшееся позже в «Green Stars Menestrels». Хотя, вопросы и всякие шуточки у публики всё равно возникали, но нашим ответом, как правило, было уверенное: «Не еб… т!». Аргумент, согласитесь?

Уже на второй или третьей рекорд-сессии, а происходили они поначалу чуть ли не через день, возникла проблема. Володя, со всей широтой своего репертуара, состоявшего в основном из «англоязычных», хулиганских, блатных и каких-то вообще неведомых народных песен, ну просто никак не годился для исполнения лирики. Из-за хриплого голоса и разухабистой манеры у него всё звучало в духе «Цыгане любят шубы…».

Игорь вообще не пел и отказался наотрез даже пробовать. Зато с радостью попробовал я, получилось, мягко говоря, так себе. Нет, конечно, лирический тенор-то присутствовал, но был он жидок и невнятен, кроме того, существовали явные проблемы с музыкальным слухом (они вообще-то так никуда и не делись, я просто вида не подаю). Поэтому, несмотря на здоровое раздолбайство и сугубо дилетантский подход, было принято решение укрепить коллектив ещё одним членом. После недолгих кастингов им оказался наш одноклассник Сергей Галицкий. К сожалению, он погиб вскоре после окончания школы, разбился на машине.

Серега был симпатичным спортивным парнем, с хорошей фигурой, нравился девицам, что тоже было немаловажно для успеха общего дела, и любил выпить, буквально до падения в канаву, но главное, он почти нормально с допустимой степенью лажи, пел именно то, что нам было необходимо – «про любовь». И голос у него был достаточно красивый. Что удивительно, мама его была глухая, а папа вообще глухонемой, бывает же так!

Надо сказать, Серега не сильно прикипел к этой всей истории в отличие от нас троих. Часто мы собирались и без него, а под конец десятого класса и, соответственно, существования бэнда он вообще как-то отпал. Но, тем не менее, он был полноправным участником. И никак иначе.

Дорога к славе была открыта и мы по ней шли. К середине учебного года мы записали уже часа полтора всякой музыки, а вообще записей за два года наберётся, наверное, часа на четыре. Пленки эти хранятся у меня, я их переслушивал считанные разы за прошедшие сорок с лишним лет, а вам я этого делать вообще категорически не предлагаю. Уж больно там всё немузыкально и убого, что, тем не менее, совершенно не умаляет того нашего удовольствия от процесса. Мы просто весело проводили время.

Чтобы было всё, как у людей, бобины с записями мы позиционировали как альбомы, я их оформлял – оклеивал разными красивыми вырезками из журналов и нашими фотографиями, указывал имена с пояснениями кто на чём играет. Получалось, что в группе все сплошь мультиинструменталисты и, кроме Игоря, вокалисты.

А на уроках нашим любимым занятием было рисовать всякие забавные картинки на тему великих нас, особенно хорошо получалось, разумеется, у Вовы, но и мы с Игорем тоже не отставали. Темы рисунков были самыми разнообразными, от мифологии, вроде «Green Stars прилетают на гастроли в Нью-Йорк» или «Green Stars встречаются с Beatles», до более-менее реалистичных – мы на сцене, в бане, на лыжах и т. п. Полотна включали в себя массу деталей, кроме нас там фигурировали различные персонажи из нашего окружения, одноклассники и учителя. Эти картинки у соучеников вызывали, пожалуй, даже больший интерес, чем собственно наша музыка, о которой много было разговоров, а толком её никто и не слышал. По сути, мы вели вполне грамотную маркетинговую политику – это, конечно, делалось не осознанно, но результаты приносило. Ко мне в гости стали напрашиваться всякие наши приятели, чтобы поучаствовать в записи или просто поприсутствовать на репетиции. Некоторым даже удалось спеть с нами, таким образом, считай, войдя в историю с нашего великодушного позволения. А 23 февраля 1977 года произошел случай, который добавил популярности если не всей нашей компании, то мне уж точно. Дело было так.

После школы по случаю всенародного праздника мы с Галицким решили выпить, и чтобы все было по-взрослому, пригласили с собой двух наших одноклассниц, назовем их, допустим, Ира и Жанна. Купив, кажется две (а может и три, но вряд ли) бутылки крепленого вина мы все отправились к Серёге домой.

Эти девчонки, как и я, пришли в девятый класс из другой школы и были типа подругами, и, как обычно бывает, одна из них (Ира) нравилась мне и выигрывала в плане экстерьера, а вторая была как-то не очень, но зато сильно интересовалась мной. Вообще, в эту Иру я был, прямо скажем, влюблен все эти два года, даже подольше. Мы с ней с удовольствием целовались, я даже сумел её несколько раз потрогать за бюстгальтер и так далее. Она тоже явно испытывала ко мне симпатию, но при этом, как я понял потом, была девушкой разносторонне доброй и отзывчивой. И я со своей застенчивостью, а может и ленью проигрывал более напористым самцам. В любом случае, о ней у меня остались самые добрые воспоминания. Как и о Жанне – просто Жанне. Хорошие девчонки, надеюсь, у них всё сложилось…

Так вот. Придя к Галицкому, мы начали выпивать, закусывать, петь песни и вроде бы даже танцевать. Ну и постепенно нас как-то накрыло. Потом между мной и Серёгой возникли разногласия в вопросе кому хватать Иру за попу, и он меня немного повалял по полу, а я ему в ответ дал по яйцам. За это время Жанна куда-то делась, а Иришка осталась, поскольку мучительно уже «пудрила носик» в ванной, иначе говоря, тошнило её, беднягу. Ну, а джентльмены вскоре прекратили заниматься ерундой и помчались кто на кухню, кто в сортир, и там также слились в регургитационном (во, слово вспомнил!) экстазе с подругой, ни о каком другом речь тут уж, конечно, не шла. Понятно, дело было молодое и защитные реакции организмов вполне себе правильные.

Вечерело, и пора было сматываться – вот-вот должны были придти Серёгины родители. И поскольку Ирина была совсем никакущая, а жила она на правом берегу Невы, было принято решение транспортировать её туда. Быстро и любым доступным способом, то есть на трамвае. Мы затолкали её в куртку и в сапоги и повлачились от Карловской, где жил Галицкий на остановку к заводу Ленина, примерно с километр (Ленинград, Невский район). Забились в трамвай, полный рабочих и работниц, был как раз вечерний час пик, и покатили. Люди реагировали по-разному, мужики относительно добродушно: «Вот черти, девку напоили», от тёток же, наоборот, лился поток брани: «Подонки волосатые, куда родители смотрят», и, само собой, «Пррроститутка!!!», как же без этого. Завидовали, вероятно.

Добрались до Дальневосточного проспекта, с трудом выяснили у потерпевшей, где её отчий дом, доставили до двери, прислонили, позвонили и смылись, чтобы самим не пострадать.

Поехали обратно, поболтались по району, часов в десять вечера Галицкий отправился домой, я было тоже, но тут мне повстречались Вова Петров и с ним ещё два парня из нашего класса. Они тоже где-то повеселились, а теперь гуляли. Стали гулять вместе и догулялись… К нам подвалили человек пять старше нас и здоровей с традиционным для тех лет предложением дать им 20 копеек, а может просто с вопросом, какого х…я, собственно, мы здесь делаем, не помню. В общем, всем всё было понятно. Началась битва, которая окончилась для меня практически мгновенно – метким ударом злодея в нос и потерей мной сознания.

Светила луна (может, и нет) … Через какое-то короткое время я обнаружил себя лежащим прямо посередине проезжей части уже упоминавшейся Карловской улицы, рядом никого, только шапки-ушанки друзей вокруг. Для понимания – автомобильного и пешеходного движения тогда там не было никакого, глухая такая улочка, этакий «Тупик коммунизма». Собравши эти самые шапки ваш рассказчик побрел куда глаза глядят, обильно поливая всё вокруг своей молодой кровушкой и периодически теряя ориентацию в пространстве.

Вскоре во дворах я встретил своих слегка потрепанных одноклассников, которые мне необыкновенно обрадовались, не столько даже мне, сколько своим шапкам. А на мой вопрос, чего это они меня бросили на поле боя – ответили, что, дескать, специально отвлекали огонь на себя, а сейчас как раз собирают братву для реванша, так что скоро всем этим козлам наступит просто полный пи… ц, нах… Участвовать в планировавшейся победе я на всякий случай отказался и с тем отбыл.

Когда я появился дома, мама принялась рыдать, а папа, выяснив обстоятельства, схватил меня за шиворот и потащил в отделение милиции и в травмпункт, причем именно в такой последовательности: сначала в милицию писать заявление, а потом к врачу смотреть, что там и как.

«Перелом без смещения» и освобождение от школы на неделю, а так же огромный баклажан вместо носа и многоцветные синяки под обоими глазами. Зато физические страдания были с лихвой компенсированы всенародной любовью. За несколько дней, что я сидел дома, у меня перебывал весь класс, и парни и девицы, причем, каждый посетитель, войдя первым делом ржал до икоты, а потом уж интересовался моим здоровьем.

Случались и накладки. Однажды пришли уже известные вам Ира и Жанна, я их принялся развлекать, угощать и поить чаем, а тут, откуда ни возьмись, подтянулись другие сестры милосердия из одноклассниц – Наташа, вроде бы Татьяна и кто—то ещё. Наташу помню точно, поскольку с её стороны в те годы замечал интерес к моей персоне и суляще-многозначительные взгляды в качестве приложения. С ней я тоже вроде бы целовался, но так… без энтузиазма. Тут я её видел лет десять назад – всё у нее хорошо и выглядит прекрасно. Мне бы так, но, вернёмся…

Надо сказать, эти две компании были вообще не очень-то дружны, а тут я ещё. Короче говоря, рассадив их по комнатам, я начал метаться между со всякими пряниками и конфетами, матерясь про себя и думая, когда же они все наконец свалят. Кто из них не выдержал первым – не помню, но дверью и те и другие девушки хлопнули от души.

Ну и все, кто бывал у меня, естественно, были вынуждены слушать наши записи, кто-то даже переписывал их себе, так что наша аудитория множилась.

А вскоре мы дали первый концерт для одноклассников в кабинете химии, который состоялся во многом благодаря участию нашей классной. Валентина Александровна, замечательная женщина преподавала как раз этот предмет. Ей тогда было под 50, но нам было необыкновенно легко с ней общаться. На праздники мы классом бывали у неё дома, разговаривали обо всем, пели песни. Там позволялось даже немного выпить – она прекрасно понимала, что раз мы всё равно это делаем, то уж лучше под её контролем. С ней мы ездили в Таллин, на «лыжных стрелах», ещё куда-то. А, кроме того, она знала про всех всё – кто с кем, что делал, где, когда и почему. Её агентурная сеть работала безотказно, и кто были эти добровольные помощники так никто и не узнал. Да и зачем? Ничего про неё давно не слышал. Мы с Игорем всё собирались-собирались её навестить как-нибудь, да так за эти годы и не собрались… Плохо.

По протекции Валентины Александровны нам удалось попасть на школьный чердак, где по дошедшим до нас легендам хранились какие-то музыкальные инструменты. Там мы нашли всякие позеленевшие духовые, большой и малый оркестровый барабаны, три мятые тарелки и, о чудо! почти исправный усилитель «Электрон-10» с колонкой!

Благодаря всему этому богатству наша группа совершила гигантский скачок от кустарно-квартирного звучания к почти настоящему, с кучей оговорок, электрическому. А ещё я построил ударную установку. Пионерский барабан в качестве ведущего, неуправляемый хай-хэт из двух тарелок, привязанных проволокой к штативу для учебных пособий, ещё одна отдельная тарелка, том – малый оркестровый барабан и бочка – большой оркестровый с педалью. Педаль была моей гордостью и чудом технической мысли, она состояла из двух кусков фанеры, скрепленных дверной петлей, диванной пружины и фрагмента палки от швабры с намотанной на конце изолентой.

Нельзя сказать, что наш концерт произвел фурор, но какие-то аплодисменты мы сорвал, понятно, что в основном от апологетов. Потом за эти год-полтора было ещё несколько выступлений уже на уровне школы, даже какие-то танцы в рекреации под наш аккомпанемент происходили.

К тому времени мы были уже прекрасно осведомлены о существовании нашей отечественной, так называемой, «подпольной» рок-музыки. Во-первых, по рукам ходили записи «Кочевников», «Санкт-Петербурга», других, уже не помню кого. Во-вторых, мы бывали во всяких злачных местах, вроде «Сарая» в Баб-саду (Парк отдыха имени Бабушкина), где тогда играли «Мифы» и, кажется, «Союз любителей музыки рок», и в ДК поселка Металлострой, где вероятность огрести люлей от аборигенов была чрезвычайно высока, но зато выступала офигенная группа, игравшая Black Sabbath, Deep Purple и прочий тяжеляк. Тяга к прекрасному у нас была исключительно сильна, несмотря на то, что уходить после культурных мероприятий там приходилось огородами и лесами. Да и в «Сарае» тоже бывало неспокойно. Во всяком случае, нужно было быть очень внимательным, если приглашаешь кого-то на танец, понимать, что это за птичка, случайно никого не задевать и уж ни в коем случае не мочиться на ботинки господам, распивающим напитки в сортире.

Кстати, о «Сарае». Год-два спустя там начинал свою карьеру (а может и продолжал?) ведущий дискотек, в будущем небезызвестный ректор Университета Профсоюзов А. Запесоцкий, и его программы пользовались необыкновенным успехом. Как мне кажется, во многом из-за того, что манерой, да и содержанием своих комментариев он откровенно подражал популярному тогда ведущему русской службы Би-Би-Си Севе Новгородцеву.

Ну а самые, пожалуй, неизгладимые впечатления я получил в так называемом молодежном клубе под называнием «Ленинградец», подобные тогда существовали при жилконторах нашего города. Этот находился во дворах недалеко от нашей школы, и там собирались местные подростки, играли в настольный теннис, курили и слонялись из угла в угол. Но главным было то, что здесь около года располагалась репетиционная база легендарной группы «Россияне», звезд питерского андерграунда семидесятых! Эти люди поразили меня всем: черными волосами чуть ли не до пояса (у одного были усы, как у Джона Лорда), какими-то кожаными куртками и, главное, совершенно роскошными настоящими, фирменными на вид, электрогитарами и барабанами. Звук был просто обалденным, по-другому не сказать, и находились они на расстоянии вытянутой руки. Музыканты импровизировали, что-то там обсуждали, абсолютно не обращая внимания на нас, болтающихся вокруг. Спустя несколько лет я пару раз видел их на сцене, всё было очень круто, но таких ощущений как тогда в 1977 все-таки не возникало.

К чему это я все тут рассказываю? К тому, что нам было с чем сравнивать, и мы прекрасно понимали цену нашему «творчеству», уровню и возможностям каждого, мы же не были идиотами. То есть, для нас это была всего лишь такая игра. Хотя… некоторые, как вы понимаете, надолго заигрались.

Школьные годы чудесные плавно текли к своему логическому завершению. В десятом классе мы продолжили заниматься всей этой ерундой, поигрывали, записывались, но уже с меньшим рвением. Какие-то другие развлечения находились, да и надо было начинать думать о дальнейшем – выпускные экзамены, ВУЗ…

С Игорем Клуром мы к тому времени очень близко сдружились и досуг проводили в основном вместе. Поскольку будущую специальность он уже твердо выбрал, его очень привлекало всё, связанное с медициной. Он частенько бывал у своего отца в клинике ВМА на операциях, в морге и т. п. И вот однажды он позвал меня на аппендицит. На операцию, естественно, а не в морг. Там я, кстати, побывал позже, когда Игорь трудился санитаром в этом невеселом месте, не поступив с первого раза в институт. Скажу честно, удовольствия не получил.

Ну, а здесь ситуация выглядела так. На столе лежала страдалица, тётенька средних лет, рядом стояли доцент Вилен Юрьевич Клур, Игорь, ассистенты и толпа студентов, среди которых затесался и я, весь такой в халате, бахилах и в маске. Наркоз был местный, поэтому в процессе взрезания доктор оживленно общался с пациенткой и даже шутил, не забывая объяснять окружающим тонкости ремесла. Какое-то время я изучал, как устроен организм человека, но это продолжилось недолго. Последнее, что я увидел, было что-то бело-желтое в животе у виновницы торжества. Игорь потом мне объяснил, что это жир (между прочим, его слой там был сантиметров 10, при этом особо толстой женщина вроде не казалась). Ну а дальше у меня начало темнеть в глазах, и я точно осыпался бы, не заметь соседи вовремя. Мне дали нюхнуть нашатыря и отправили гулять в коридор. Я приходил в себя и думал, ну на фига я сюда попёрся, я же знал за собой такую особенность (наследственную – спасибо папе!) – от вида крови, своей или чужой обычно падать в обморок, ну, или пытаться упасть.

Случай другого рода у нас с Игорем произошел весной 1978, когда мы вдвоём решили отпраздновать его семнадцатилетие, причём сделать это по-взрослому, то есть в ресторане. В качестве ресторана рассматривалась шашлычная на Восстания, где, как мы слышали, были демократичные цены, подавали в числе прочего ординарные вина и обслуживали официанты.

Поскольку опыта походов по злачным местам у нас тогда ещё не было, вначале мы чувствовали себя там несколько нервно, но после того, как принесли заказанные салаты типа «Столичный», что-то в горшках и бутылку напитка «Портвейн №33», стало постепенно отпускать. Сидели мы очень душевно, настолько, что даже решили заказать коньячку грамм этак по 150 и по шашлыку. Принесли коньяк, и тут что-то навело нас на мысль: а вообще-то, хватит ли денег?! Мы немедленно затребовали счет, и тут выяснилось неприятное. Вместе с ещё не принесенным шашлыком вышло что-то около 15 рублей, а вот с собой у нас было только 13 с копейками…

Мы начали потеть, трезветь и мучительно просчитывать варианты. Вырисовывалось два: сбежать или сдаться властям.

Однако, к счастью, все решилось предельно просто и гуманно. Когда мы снова подозвали официанта и начали что-то блеять и мычать, тот абсолютно

без каких-либо эмоций ответил: «Ребята, да никаких проблем. В этом случае придется обойтись без горячего». По-быстрому допив остатки, и, как нам казалось, под насмешливыми взглядами персонала и немногочисленных посетителей мы с позором покинули обитель красивой жизни.

С тех пор эта понятная обоим фраза: «Придется обойтись без горячего» используется нами в разных ситуациях все эти годы. И мы по-прежнему дружим, хотя, как я уже говорил, видимся не часто.

Глава 2

Экзамены и выпускной вечер позади, пора поступать, куда – неважно, главное, чтоб с военной кафедрой, а то не ровен час, и в ряды защитников юга страны загреметь недолго, а этого совсем не хотелось. ЛЭТИ показался подходящим вариантом. Поддержка семейных традиций, опять же.

Во время сдачи вступительных экзаменов я познакомился с парнем по имени Валера, он поступал на другой факультет и был явно наш человек, что тогда можно было понять сразу по внешнему виду – он был волосат, тощ и в джинсах. Ну, а я выглядел в соответствии со своими представлениями о прекрасном: волосы ниже плеч, светлый клетчатый пиджак, синие в тонкую белую полоску клеша́ (40 см!), сшитые на заказ и армянские красно-коричневые ботинки на платформе. Ботинки мне усовершенствовал мой приятель Вася, работавший в обувной мастерской. Каблук у них был сантиметров десять, подошва – около четырех, и весили они килограмм по пять. Периодически я с них падал и подворачивал то одну, то другую ногу. Дополняло картину бритвенное лезвие на алюминиевой цепи с палец толщиной на запястье. Даа,.. Чувство стиля меня никогда не подводило, ну вы поняли.

Мы разговорились, вскоре, естественно, о музыке, и выяснилось, что мой новый знакомый играет на гитаре в ансамбле со взрослыми дядьками из какого-то НИИ, они дают концерты и ездят на халтуры (так это тогда называлось)! Чтобы не ударить в грязь я в ответ наплел про то, что я, вообще то, супербарабанщик и до недавнего времени играл в супергруппе, а сейчас временно пребываю в творческом поиске.

Ну так, поболтали и разбежались, а в начале декабря он нашел меня через деканат. Надо сказать, тогда в ЛЭТИ училось около 15 тысяч человек одновременно, и шансов случайно повстречаться у нас было мало, тем более, наш факультет территориально находился не там, где все остальные.

И вот он мне говорит, что, мол, у них случилась беда, скоропостижно умер барабанщик, а буквально через три недели начнутся предновогодние халтуры, то есть полная жопа, и только я смогу их спасти. Я, конечно же, согласился, хотя и предполагал, что шансы мои так себе.

НИИ «Гипропроект» находился за мостом Александра Невского на правом берегу, как вы понимаете, Невы. В репетиционном помещении, которое располагалось в подвале, меня встретили двое солидных мужчин, я так думаю лет тридцати пяти или чуть старше, Сергей Велинзон и Сергей Радушинский, если ничего не путаю. Комната была забита всякими колонками, усилителями и стойками. Кроме того, присутствовала огромная двухмануальная «Вермона Формейшн» (электроорган Vermona Formation, ГДР) в деревянном корпусе, похожая на буфет с клавишами и, как потом выяснилось, весом килограмм сто, и полная ударная установка Трова (Trowa). Все это богатство на 90% было, конечно, казенным, так было принято в организациях – выделять безналичные деньги на культуру. И кое-кто кое-где тогда у нас порой находил способы использовать общественное в личных целях. Здесь как раз был именно этот случай.

Распространяя запах лука и устойчивого перегара с огромным динамиком наперевес, ввалился ещё один участник коллектива. Его звали Тишкин (Тихон, что ли?), он был маленьким и чумазым и, как я потом узнал, заведовал всеми техническими вопросами в группе, плюс играл на бас-гитаре и работал кем-то в метро. Что-то мне подсказывает, что уж точно не машинистом поезда, хотя кто его знает.

Велинзон управлял электроорганом и являлся как бы руководителем, Радушинский играл на гитаре, причем, как аккомпанемент, так и сольные партии, собственно, его, можно было бы считать лидер-гитаристом по современной классификации. Тот и другой пели. Вообще, как я теперь понимаю, уровень этих троих, включая Тихона, был очень даже ничего. Роль Валеры мне пока была неясна, тоже вроде бы гитарист, то есть что-то там брякает, но не очень внятное, и необходимости в нем, на мой взгляд, нет никакой. Смысл присутствия данного персонажа в составе я узнал позже. Все оказалось просто – его мама являлась председателем профкома НИИ, и благодаря ей руководство смотрело сквозь пальцы на некоторые скользкие моменты в деятельности коллектива. Достаточно было отыграть пару шефских концертов в году для ветеранов или комсомольцев.

Настроились и начали. С чего-то простого, типа «Марионеток» Макаревича, и я вдарил в бубен… Не допев второго куплета, Велинзон заорал: «Стоп, бл… ть! Кочумай, бл… ть!», и все замолкли. «Валера, объясни, за каким х…м ты привел сюда этого красавца?!». Валера уныло молчал в ответ, а что он мог сказать? Ни о какой технике или постановке рук у меня речи идти, конечно, не могло, я о посадке за установкой—то судил по фотографиям западных барабанщиков. Разве только чувство ритма, да и то не уверен. Ещё часок поколупались, и я был отправлен домой плакать в подушку, а великие остались совещаться.

Удивительно, но через день мне позвонил Велинзон и сказал, чтобы я приходил. Понятно, что их решение объяснялось отсутствием времени на поиски других кандидатов, а не моими какими-то уникальными данными.

Так или иначе, мы начали активно репетировать, на меня орали и складывали матюги, хорошо хоть не били. Репертуар был актуально кабацким: от «Цыганочки» до «Black Magic Woman», много «Машины времени», вальсы, танго, «Семь-сорок» и т. д. Ничего необыкновенного от меня не требовалось – понимать разницу между ум-цей, тремя четвертями или босановой, отстукивать ритм и стараться не сбивать остальных. Сами понимаете, мне и этого было чертовски много, но дядьки отнеслись ко мне, в общем-то, доброжелательно и всячески помогали. В конце концов, я через пень-колоду освоил репертуар, и их рекомендации стали звучать уже не так резко, а больше в духе поговорки «вот здесь, старичок, на коду делаешь трах-бабах и кончаешь в тарелку».

И вот наступил, наконец, день нашей первой халтуры, день, когда я впервые выступил за деньги, открыв, таким образом, отсчет своей биографии человека, которому платят за его музыку. Это были последние числа декабря 1978 года, точнее не скажу, больше 40 лет назад, короче говоря.

Тогда мы отыграли четыре или пять вечеров, каких-то подробностей, собственно, выступлений я вспомнить уже не могу. Кроме, пожалуй, отношения к нам со стороны празднующих, восторженного и очень уважительного. Любая песня воспринималась на ура, девушки строили глазки, а мужчины в перерывах звали за стол.

Всё мне это очень понравилось, то есть, я заощущал себя практически звездой рок-н-ролла. Были, конечно, и отрицательные моменты – бесконечное таскание тяжеленных колонок, всякого железа, упомянутой неподъемной «Вермоны» и ловля транспорта для доставки всего этого добра туда и обратно. Вообще, за годы пребывания в этом моем шоу-бизнесе, я переместил несколько десятков тонн такого рода грузов и поездил на самых разнообразных средствах передвижения от катафалка до мусоровоза. Да и признание публики тоже бывало всяким и принимало порой самые экзотические формы.

Последнее наше выступление в той серии происходило в школе где-то в районе Новоизмайловского проспекта. К 11 вечера зачехлились, Тишкин был отправлен ловить машину, и пропал, а директриса начала нас ненавязчиво провожать – ей надо было запирать школу. В конце концов, оказались мы на улице со всем своим добром на лютом морозе. Вряд ли кто вспомнит, но зима этого года была на редкость холодной, в домах рвались батареи, а птицы, я так думаю, замерзали на лету. После получаса нашего подпрыгивания на крыльце, когда уже начал лопаться пластик на барабанах, показался Тишкин в лучах фар, он оказывается уже давно поймал машину, но в силу географического кретинизма, вызванного обилием принятого, заблудился во дворах.

Загрузились, поехали и тут же провалились в замерзшую лужу и застряли. Выталкивали долго, но «РАФик» (это такой микроавтобус, если что, а не имя водителя) засел намертво. От воды, хлеставшей из-под колес, мои штаны превратились в ледяные колокола, мне даже казалось, что я скоро услышу звон (удивительно, что после этого я вообще смог стать отцом). Потом мы долго ещё метались в поисках другой машины, чтобы нас вытащили. В итоге, в глубокой ночи́ мы добрались до «Гипропроекта», перетаскали аппаратуру, поделили заработанное и распрощались. За все праздники за вычетом накладных расходов я получил гигантскую сумму 28 рублей, двумя купюрами, четвертной и трёшку. Я разложил их по разным карманам и отправился ловить такси. Дорога от Заневской площади до «Елизаровской» тогда стоила от силы рубля полтора, поэтому я легко поймал машину, посулив таксисту трёху. Приехав к дому, я расплатился царским жестом, водитель меня в ответ чуть ли не расцеловал, долго тряс руку и сигналил вслед, а я ощущал себя хозяином жизни и командиром всего. Когда же я пришел домой и полез в штаны, то обнаружил там всего 3 рубля. 25 я отдал таксисту, не специально, само собой, просто не из того кармана достал. Я, конечно, огорчился, но не сильно, грела уверенность, что всё только начинается.

Потом было ещё несколько халтур, на регулярных репетициях я набирался каких-то знаний и уже сносно мог выполнять свои функции. Вышло так, что через Валентину Александровну удалось договориться о выступлении на выпускном в моей бывшей школе за весьма неплохую оплату 100 рублей. Очень странно было находиться в знакомых стенах в таком качестве, общаться с учителями и учениками, которые меня, конечно, ещё не забыли.

Теперь, пожалуй, самое время обрисовать общую ситуацию на малых, назовем это так, сценах города Ленина.

Музыкальным обслуживанием населения официально здесь занимались тогда две структуры: «Невские зори», основной деятельностью которой, вообще-то, были бытовые услуги гражданам и организациям – мытье окон, уборка помещений, ремонт и т.п., и «Отдел музыкальных ансамблей при Ленконцерте» (ОМА).

Все рестораны города, кроме ведомственных, кадрами обеспечивал ОМА, там работали профессиональные музыканты, они были оформлены в его штат и получали зарплату в зависимости от ставки. Эти люди перемещались из заведения в заведение, ездили на гастроли по глубинке, кто-то выходил на большую эстраду, становился известным на всю страну, кто-то торговал аппаратурой и ремонтировал инструменты, такой был изолированный от посторонних круг. Вообще, профессия ла́буха тогда была не сказать, чтобы очень престижной (её вообще, как бы, не было), но привлекательной уж точно, поскольку в этой сфере были очень приличные заработки. По слухам, в центральных ленинградских кабаках в семидесятые музыкант за полгода-год мог запросто купить себе автомобиль. Плюс всякие связи, знакомства и прочие полезные мелочи.

Уровень мастерства был очень высок, ну, может, не у всех, но в целом. Существовали просто уникальные коллективы, и публика часто тогда посещала рестораны не только для того, чтобы выпить и закусить, но и послушать. Не говоря уж о закрытых всяких заказных мероприятиях.

К концу семидесятых – началу восьмидесятых немалое количество этих героев ресторанных подмостков отъехало на ПМЖ, и их место постепенно стала заполнять менее грамотная смена. Ещё позже пришли люди вроде меня с одним курсом джазового училища, потом разнообразные гастарбайтеры с юга и востока и барышни, в лучшем случае с образованием музыкального воспитателя детского сада. Отчасти поэтому, ну и, конечно, из-за глобальных изменений в стране и технического прогресса теперь мы имеем то, что имеем. Ни о каком уважении к профессии речи нет, и едва ли по городу наберется с десяток заведений, где люди играют руками. Я не говорю сейчас о клубной сцене, здесь речь не о ней.

Ну, а фирма «Невские зори», от которой я впоследствии немало потрудился, занималась окучиванием всяких свадеб, банкетов и других событий на точках общепита, в столовых и кафе, а так же обслуживанием праздничных вечеров в учреждениях. Музыканты там были в основном непрофессионалами и числились в лучшем случае совместителями, имея другую основную работу, как правило, не очень напряженную. Коллективы работали по квитанции, плата за вечер составляла 69 рублей с копейками на состав из пяти человек. Именно из пяти и никак иначе, и ещё часть денег уходило в фирму. То есть, получалось не очень богато, поэтому ездили втроём, самое большое вчетвером, а на случай прихода проверяющих (которых, правда, я за всё время своей деятельности ни разу не видел) или вопросов директора столовой имелась версия, что певица внезапно, скажем, заболела, родила или попала под трамвай.

У Велинзона, кстати, всегда с собой была затертая бумага с печатью «Невских зорей», хотя, как понимаете, никакого отношения к этой конторе мы не имели. Но иногда для убедительности требовалось издалека продемонстрировать её какому-нибудь представителю дорогих гостей.

В общем, мы были «вольными хлебопашцами», таких в городе тоже было немало, налогов не платили, и, в теории, могли, наверное, стать объектом интереса ОБХСС, но повторюсь, слава богу, ни тогда, ни потом со мной такого не случилось.

Я учился на первом курсе, студенческая жизнь кипела и проходила в основном в гулянках по общагам и другим интересным местам. Появилось много новых друзей-приятелей, и я, поскольку к тому времени уже кое-как освоил гитару и мог что-то под неё спеть, с удовольствием выступал в компаниях, стараясь привлечь внимание к своей неординарной личности. Надо сказать, что в этой области было достаточно серьёзное соперничество, каждый второй что-нибудь мог набренчать, но за мной всё-таки уже был какой-никакой опыт публичных выступлений, и, соответственно, я имел некоторый успех, хотя, скорее всего мне просто так хотелось думать.

К лету я собрался в стройотряд в Коми АССР, брать меня, правда, туда не хотели, ибо не было ещё вашему рассказчику на тот момент заветных 18 лет. Странно было бы, если бы нет, но как-то удалось уломать тех, от кого это зависело, меня взяли и даже определили бригадиром. Сыграло роль, наверное, то, что я нормально учился и был старостой группы, коим, кстати, меня назначили по неведомым мне причинам в самом начале первого курса.

В числе других обормотов…, верней нет, не так. В числе других молодых строителей коммунизма мы под звуки оркестра погрузились в эшелон на Московском вокзале и помчали с песнями на северо-восток, разбрасывая из окон пустые бутылки, окурки и прочие продукты своей жизнедеятельности.

По приезде на место, небольшой поселок под Ухтой, мы разместились в полу-бараке на очень крутом берегу речки, видимо, тоже Ухты, и устроили привальную. Ещё перед поездкой командир предупредил всех, что в отряде строжайший сухой закон, и к нарушителям будут применяться самые жёсткие меры, вплоть до отправки на родину с соответствующей бумагой в деканат, что вообще-то говоря, равнялось бы отчислению. Это не помешало, правда, отдельным бойцам впоследствии постоянно нарушать распорядок и периодически терять моральный облик, что, впрочем, не влияло на их плановые показатели и производительность труда.

Привальная удалась! Всё-таки командир в порядке исключения на этот вечер смягчил действие «закона», заметив, что если что, то всем наступит полный пи… ц, и отправился с комиссаром и приближёнными строить планы на дальнейшее. Надо сказать, в отряде было примерно человек сорок и из них три или четыре девицы. Врач – студентка из «Первого Меда» (1-го Медицинского института им. Павлова), повариха – учащаяся Пищевого техникума и кто-то ещё. Также наличествовали трое «трудных подростков», которые, кстати, оказались здесь с моей подачи (один из них был моим другом по двору).

В общем, начались народные гуляния, всякие половецкие пляски, опять же, песни под гитару. Здесь мне конкуренцию составил малознакомый парень с нашего курса по имени Лёха. Пел и играл он получше меня точно, и гитара у него была вроде бы побогаче, выглядел орлом и казался немного старше. Алексей Костюченко, или просто Борисыч, стал моим самым близким другом, товарищем и, практически, братом, с которым мы перемещались и по жизни, и по профессии параллельными курсами, иногда пересекаясь, и которого, так же как и меня засосала эта опасная, но увлекательная трясина.

Ну, а что касается привальной, события здесь развивались не совсем по плану руководства, несмотря на его предостережения и посылы. Лидерами протеста предсказуемо и раньше всех оказались стремительно нафигачившиеся «трудные подростки», их пришлось ловить и чуть ли не вязать, чтобы сами об себя не убились. Те, кто постарше тоже, конечно, гуляли, но в рамках, понимая, видимо, что бежать некуда.

Однако, внезапность некая всё же случилась. Ваш покорный и девушка Наташа, так вроде бы звали нашу повариху, внезапно почувствовали непреодолимую взаимную симпатию и решили прогуляться, встретить, так сказать, закат на берегу реки. Вообще-то говоря, закатов там летом не бывает, поскольку близость к Полярному кругу и белые ночи, но когда кому это мешало….

Спуск к реке был очень крутой, я думаю градусов 70, песчаный с торчащими корнями каких-то растений и булыжниками, мы легко и задорно сбежали вниз и забрались в редкий кустарник. Оказалось, что Наташа прихватила с собой почти полную бутылку водки, стакан и огурец, что предвещало замечательный романтический ужин, который тут же и состоялся. Подробностей дальнейшего я вам рассказывать не буду, все-таки жанр этих записок другой, но уверяю, ничего там особенно интересного не было. Из впечатлений самыми яркими, пожалуй, оказались лютующие комары, настоящие звери, обглодавшие всё это бедное тельце, некий новый опыт, ну и ободранные коленки автора.

Как-то незаметно наступила глубокая ночь, и надо было возвращаться. Путь домой был мучительным, поскольку девушка настолько ослабла, что прямо стоять-то не могла, не то, что подняться по крутому склону. Я её тащил за руку, толкал в зад, она бесконечное количество раз срывалась и катилась вниз, увлекая за собой меня, песок и камни. В общем, так мы кувыркались долго, но, в конце концов, стихию я победил, и мы выбрались к бараку, грязнущие и очень утомленные. Там уже, практически, на грани истерики металось руководство отряда в поисках пропавших нас и, похоже, готовилось вызывать на помощь собак с милиционерами, вертолеты и егерей. Нам посулили бериевские репрессии и пинками разогнали по комнатам.

Наутро я был позорно разжалован из бригадиров, с меня сорвали погоны перед строем, и я вместе со всеми отправился в поле вытягивать коряги из болота – наш отряд работал на мелиорации. Девушка-повар пришла в себя на вторые сутки и приступила к своим прямым и косвенным обязанностям. К слову, её все-таки отправили домой досрочно, уж больно она разлагающе действовала на личный состав.

А вот Лёха, например, привез с собой магнитофон со всякими модными записями (как я понял потом, он всегда возил с собой набор – магнитофон плюс гитара, куда бы не ехал – в походы, в дома отдыха, и даже вроде бы в командировки) и устраивал нам дискотеки в так называемом «баре», позже в оформлении которого поучаствовал и я, мы обустроили его в стиле салуна времён дикого запада. Тогда же мы приноровились играть в две гитары и подготовили программу к конкурсу политической песни для слёта стройотрядов, который планировался в Ухте, но туда мне пришлось ехать с другими людьми, Лёху забрали на «шабашку», видимо, как вызывающего доверие и во всех отношениях положительного бойца. Хотя, потом и к нему у руководства отряда возникали вопросы по поводу употребления веселящих жидкостей. Не буду спорить, досуг там был весьма прост, если не сказать, примитивен, но нас он вполне устраивал.

Вернувшись, на заработанные в стройотряде деньги я купил стереопроигрыватель «Мелодия-103» и активно занялся обменом и перепродажей вражеских грампластинок. Помнит ли кто-нибудь, что это было достаточно дорогое и рискованное, но очень увлекательное занятие?

Если кратко, дело обстояло так. Диски стоили от 30 до 100 рублей, и всегда существовала вероятность того, что тебя в лучшем случае надуют (хорошо известная хохма, как переклеивали «яблоки» и упаковывали в фирменные конверты пластинки с речами Брежнева, с подобным, врать не буду, не сталкивался, чаще тогда мутили с местом производства и состоянием винила), а в худшем – заберут в милицию, или банально ограбит шпана.

Вообще-то, существовал официальный клуб филофонистов где-то в центре, но туда пускали только членов, основная же масса свободных меломанов, иногда человек 300 или больше, по субботам и воскресеньям собиралась в Автово у магазина «Юный Техник». Рынок много раз переезжал, то в Ульянку за «трубу», то в Девяткино, то куда-нибудь ещё, поскольку постоянно подвергался милицейским облавам и налётам «комсомольских оперотрядов». Причем, последние были самыми настоящими сволочами, они без разбору и, похоже, с наслаждением кололи и били абсолютно всё, что попадалось под руку и что было нажито непосильным трудом любителями музыки. Поэтому там периодически происходили коллективные забеги на разные расстояния и с разными результатами. Надо сказать, будучи, скажем так, клубом по интересам изначально, эти сборища всякий раз обрастали различными коммерсантами и превращались в обычные толкучки, где начинали торговать всем подряд – шмотками, бижутерией, книгами и даже, по слухам, неведомыми запрещёнными веществами. Соответственно, забеги происходили всё чаще и чаще, и в конечном итоге, бедные дискофилы были вынуждены искать новые места. Особенно мне запомнился разгон рынка на станции Пост Ковалёво зимой то ли 79, то ли 80 года, когда приехал целый автобус внутренних органов с собаками, и мне пришлось по пояс в снегу переть как бульдозеру в чистом поле с километр, а потом скрываться в сарае на каком-то пустом дачном участке. Ведь в случае поимки была гарантирована бумага в институт и очень даже вероятное отчисление. Ну, а если товара было достаточное количество, как, например, у меня, то, в принципе, возможны были и неприятности с законом. Но – миновало.

Коммерческая музыкальная деятельность осенью того года как-то постепенно сошла на нет. Мужики из НИИ уволились, а Велинзон вообще собрался уезжать и, как я понимаю, вскоре уехал. В конце концов, отыграв пару не запомнившихся мне выступлений, мы распрощались, договорившись, если что, созвониться.

Я продолжал общаться с моим вновь приобретенным приятелем Лёхой, несколько раз он побывал у меня, а я у него дома. Наверное тогда я познакомился с его родителями Мариной Павловной и Борисом Алексеевичем, замечательными гостеприимными людьми, которые поразили с самого начала тем, что отнеслись ко мне как к абсолютно равному и обращались исключительно на Вы. Очень странно мне в свои 18 лет было слышать от взрослого человека: «Здравствуйте, Шура…» и так далее, ну и, кроме того, они совершенно лояльно относились к небольшим количествам алкоголя, которые мы себе иногда позволяли. С точки зрения моих теперешних представлений, «шестидисятники» – это как раз о них, о молодежи оттепели, со всеми этими стихами Бродского, Евтушенко, Окуджавы, походами, физиками-лирикаими и прочим. У нас дома тоже чувствовалось влияние той эпохи, но в значительно меньшей степени, всё было как-то иначе.

Мы с Лешей поигрывали на гитарах, вроде бы записывались даже, ну и как-то само собой вскоре стала заходить речь о том, что хорошо бы создать ансамбль (а я-то уже все уши прожужжал про свой богатый опыт) и где-то повыступать, пусть не за деньги, а просто для удовлетворения амбиций.

В школе рядом с Лехиным домом его знакомые парни-девятиклассники Игорь Иванов и Андрей Иванов (не братья и вообще не родственники) собирали группу, и позвали его поучаствовать, ну а он позвал меня. Ребятам удалось уговорить директрису дать денег на аппаратуру и инструменты, ну и что-то там уже вроде было. Нам выделили помещение, и мы принялись за дело, назвавшись смело и неизбито «Три Ивана».

С репертуаром трудностей не возникло, что было тогда на слуху не очень сложного, то и играли – «Smokie», Антонова, Пугачеву, и так далее, причём, всё звучало очень-очень примерно, насколько хватало умения и знаний, гармонии упрощались до предела. Роли в ансамбле распределились так: Андрей – бас-гитара, Леха и Игорь – гитары, и я, естественно, за барабанами. Вокал, как ни странно, мне пришлось в основном взять на себя, немного пел Леша и совсем мало остальные. Вообще, поющие барабанщики не то чтобы редкость, но всё же не самое распространенное явление, поэтому группа смотрелась достаточно оригинально.

Инструменты и звук были, мягко выражаясь, так себе, всё тот же отечественный музпром, постоянно что-то горело и ломалось, тем не менее, во время танцевальных вечеров мы вполне раскачивали школьную столовую, если заворачивали все ручки вправо до полнейшей перегрузки и хрипа. Я не говорю уже о порванных струнах и пробитых барабанных пластиках.

Как водится, мы приобрели определенную локальную популярность, появились всевозможные сочувствующие и интересующиеся и среди них, конечно, барышни. Тут-то Алексей Борисыч и отличился.

Парень он был видный, хорош собой, да ещё и с гитарой, и уже только этим вполне логично привлекал внимание созревающих школьниц. А кроме того, он был чрезвычайно галантен и приятен в общении. К слову, все эти характеристики вполне актуальны и сейчас, единственное, ничего не могу сказать насчет успеха у теперешних школьниц – чего не знаю, того не знаю.

Короче говоря, одна из этих козочек по имени Света, видимо наиболее активная, увлекла нашего Алексея не на шутку, в результате чего он вскоре с ней близко подружился, то есть настолько, что ближе уже некуда. Тут конечно стоит сказать, что деваха была весьма симпатичная, весёлая и раскованная, поэтому понять потерпевшего, безусловно, можно. И всё бы было ничего, если бы девушка однажды внезапно (потомки, будьте бдительны!) не залетела. Это тоже, в общем, не было чем-то фатальным, но ведь барышне-то едва-едва исполнилось 16 лет… Понятно, что в этих обстоятельствах Лёха, как истинный джентльмен и интеллигентный человек… ну и так далее.

Через какое-то время у них родилась дочь Катя. Я, между прочим, случалось, качал её на руках и даже как-то кормил котлетами, пока молодые супруги делились друг с другом отрицательными впечатлениями от совместной жизни, которая в конечном итоге вышла у них не очень долгой и не очень счастливой – лет через пять они развелись. Кто там в чем был виноват разбирать не буду, неинтересно это всё.

Ну, а пока что наша творческая активность продолжалась, дошло до того, что ансамбль решили отправить на районный конкурс школьных, видимо, ВИА. Мы выбрали достаточно шумную хард-роковую песню «Ты можешь ходить как запущенный сад…» всё той же «Машины Времени», уж очень они нам тогда нравились, и начали готовиться.

И вот день настал. За барабаны на этот раз посадили какого-то нашего знакомого, не помню, из каких соображений, скорее всего, просто на-просился, а я был определен свободным вокалистом. Помню, было как-то непривычно ничего не держать в руках, тем более выступление планировалось только перед жюри при пустом зале.

Поскольку предстояло стать фронтмэном, оделся я в духе модных тогда тенденций. А на тенденции повлияли реалии и были они таковы. Во-первых, в институте началась военная кафедра, и мне пришлось постричься, а во-вторых, на смену стилистике хиппи и глэм-рока семидесятых пришли нью-вэйв и панк мотивы. В моем случае это выглядело так: упоминавшиеся полосатые 40-сантиметровы клеша́ с маминой помощью и под моим руководством превратившиеся в совершенно неприлично узкие дудки, очень тонкий и очень длинный чёрный галстук, неимоверная цветастая рубаха из шестидесятых, найденные на дне шкафа и отцовские остроносые военно-морские ботинки. Последними штрихами стали темные очки, как у Лёлика в «Бриллиантовой руке» и намазанные какой-то дрянью волосы, стоящие дыбом.

Вообще-то подразумевалось, что на конкурсе должны звучать песни про комсомол и весну, или про войну, или, на худой конец, хотя бы, борьбы и протеста, а тут… Короче говоря, заняли мы третье почётное место ввиду идеологической незрелости, но грамоту для школы таки заработали. Да, забыл сказать, что участвовали в конкурсе как раз три ансамбля.

Потом в начале лета мы ездили играть в КМЛ (трудовой комсомольско-молодёжный лагерь, если мало ли, кто не знает), из подробностей помню только дорогу туда. Мы с аппаратурой ехали в кузове ГАЗ-66 и пили «Бехеровку», натурально, в позах горнистов и на глазах у всего нашего славного Ленинграда, имеется ввиду прямо на Кировском проспекте, ну и потом уже ближе к окраинам.

Осенью перебрались репетировать в другую школу, бывшую Лёхину, в районе метро «Электросила» и сыграли там пару вечеров, на последнем мы спалили чужой усилитель и повздорили с какими-то местными хулиганами. Все это становилось мне как-то неинтересно и радости уже не приносило – ни развития, ни перспектив. Ситуация, похоже, себя исчерпала.

Тем временем, наша студенческая жизнь была в самом разгаре, и не стоит думать, что мы только и занимались тем, что выступали да репетировали. Вокруг было немало и другого интересного, молодость продолжалась, и мы по полной эксплуатировали её широкие возможности.

В моей группе учился парень Сергей Балихин, который поступил в институт по спортнабору, существовала тогда такая традиция, и у нас на курсе этих ребят было человек восемь, почему-то в основном борцы. Как правило, эта публика не блистала особыми успехами в учебе, но этот был просто полным раздолбаем, зато большим проходимцем, болтуном и бабником. Выяснилось, что он учился в той самой школе, откуда я ушёл после 8 класса, но мы тогда не были знакомы. Кстати, там же до 4 класса, пока не переехал на «Елизаровскую», с ним вместе учился и Игорь Клур, врач и мореход, о нем я уже рассказывал. А вдобавок, их бывшим одноклассником, как выяснилось, оказался ещё один мой давний дружок Паша Оскаленко, в этом повествовании он появится позже. Такой вот тесный мир, оказывается, даже в Питере. С этим Балихиным мы как-то сошлись, через него я познакомился с его друзьями по школе и по спорту и стал проводить с ними время, много и интересно. Далее кратко исторические зарисовки.

Тогда (да и сейчас, наверное) у каждого ВУЗа была «своя» пивная, в ЛЭТИ это был бар «Янтарный» на Карповке, здесь мы частенько заседали за длинными липкими столами, некоторые там практически жили. Пользовались успехом «Пушкарь», «Очки» около Казанского, «Висла», а в моем Невском районе самым популярным было безымянное заведение на углу улиц Бабушкина и Шелгунова. Последнее было самым настоящим мужским клубом, здесь практиковались игры в шашки, шахматы, иногда потихоньку в карты на деньги, нередко можно было наблюдать человека с книгой или газетой, и все друг друга знали. Бывали и всякие интересные персонажи, именно здесь, например, я впервые увидел так называемые «ресторанные фокусы» в исполнении недавно, похоже, откинувшегося сидельца – он выступал за пиво: подвешивал к краю стола связанные шнурками ботинки на трех спичках, запускал по кромке стакана две сцепленные вилки, делал что-то забавное с папиросами. Смотрелось это всё очень эффектно и казалось противоречащим законам физики.

Вообще, тогда ежедневно происходило столько событий, каких-то невероятных приключений, новых знакомств, что всего и не расскажешь, разве что вкратце.

В течение 1980—1982 я успел влюбиться, так, без особенного развития ситуации и расстаться, весело провести время с Балихиным в доме отдыха в Зеленогорске, а с Лёхой на Нахимовской турбазе, дважды по месяцу поработать в трамвайном парке монтажником пути 3 разряда, съездить в спортлагерь ЛЭТИ в качестве (обратите внимание!) борца самбо в тяжёлом весе. К слову, ещё я был изгнан из секции скалолазания, где собирался скоротать два года обязательной физ. подготовки, после того, как на каких-то выездных развлечениях под Приозерском не свалился с трёхметровой высоты и чуть не улетел дальше уже с тридцатиметровой. Тренер, помню, сказал тогда, что уж лучше он будет ставить мне зачеты просто так, чем сядет в тюрьму.

Летом 1981 с упомянутым Балихиным и ещё с одним парнем Пашей Агаповым, остающимся и поныне моим добрым приятелем, мы съездили в Крым, под Севастополь. Там тоже было немало интересного: от блох в сарае, куда нас угораздило было поселиться за рубль с носа, до криминальных похождений на рынке в Ялте, где мы нагло тырили у торговцев всякие дары их огородов, и даже умудрились стащить арбуз.

В свете последних событий как-то навеяло: вспомнились девицы с запада Украины из Ужгорода, вроде, какие-то олимпийские спортсменки на сборах, жившие там на турбазе в отдельном домике. Этих барышень наш Серёжа изящно уболтал на совместный у них в гостях товарищеский ужин с продолжением.

Ну что я вам скажу… Напиток «Кальвадос украинский» – редкая дрянь, а физкультурницы – да, хорошие такие, крепкие селянки, единственное, с запредельными понтами и антироссийскими (тогда, наверное, антисоветскими) настроениями. Имеется в виду, что наиболее ярко девушкам удавались шутки про москалей и труны. Мы особо не спорили, при всех прочих талантах и умениях наших красавиц некоторый мусор в их головах казался допустимым. Кроме того, мы ж интернационалисты, ясен пень, в любых сферах и обстоятельствах! Как-то так. А из запомнившегося и особенного – очень вкусные их домашние закарпатские, видимо, колбаски. Вот они то, пожалуй, и остались самым ярким впечатлением от общения с гражданками нашей братской на тот момент республики.

Ну, а, собственно, учебный процесс шел себе своим чередом и давался мне не скажу, чтобы очень трудно. Я сдавал свои экзамены-зачеты и продолжал без особого энтузиазма осуществлять функции старосты группы: покрывал прогульщиков и пытался добиваться стипендий для слабо успевающих. А ещё у меня в это время появилась важная цель, мечта и путеводный смысл.

Дело в том, что после 4 курса все студенты должны были пройти практику, и поскольку специальность наша называлась «Электрооборудование судов», варианты были соответствующие. Или на судостроительный завод, куда могли попасть все желающие, и была гарантирована тоска зеленая без денег и впечатлений, или почему-то в Енисейское речное пароходство, где было повеселей, и если повезёт очень даже неплохо. Балихин, например, сумел туда как-то просочиться и четыре месяца занимал должность начальника бассейна на большом пассажирском теплоходе. Ну, а самым сладким вариантом являлось легендарное Балтийское морское пароходство. Именно последнее стало предметом моего жгучего стремления, и олицетворяло заграницу, джинсы, жвачку и рок-н-ролл. Попасть сюда было практически нереально, брали не больше десяти человек из сотни с лишним претендентов. Вначале резонно отсеивались троечники, затем КГБ фильтровал по анкете, и потом уже начинались всякие комиссии и собеседования. С успеваемостью у меня было всё более-менее, а вот по поводу анкеты я был совсем не спокоен, папа-то офицер с какой-то запредельной секретностью, да и у мамы вторая форма. Отец проконсультировался со своим особистом (а служил он тогда, между прочим, уже в НИИ №1 ВМФ СССР, для тех, кто понимает), и тот сказал, что шансов у меня мало, но попробовать можно, попытка, мол, не пытка.

В числе других примерно пятидесяти желающих вдохнуть чуждой тлетворной атмосферы я подал документы и принялся ждать. И таки через полгода дождался положительного ответа: цени, парень, Родина доверяет тебе и твоей семье! Дальше начались долгие мытарства и беседы о международном положении в комитетах ВЛКСМ И КПСС: факультетских, институтских и, самых главных, районных. Везде меня признали достойным, и в мае 1982 я в числе немногих счастливчиков получил направление в пароходство, где ещё прошел медкомиссию с различными унижающими человеческое и мужское достоинство исследованиями, и, наконец, оказался в отделе кадров этой теперь уже ушедшей в историю организации.

Сказать, что в пароходстве нас никто не ждал – это слишком мягко, мы вообще на хрен никому не сдались, там и так постоянно околачивалась целая орава своих работников, и все хотели попасть на ближайший выгодный или хотя бы не пустой в плане заработка рейс. Стоит ли говорить, что при этом, например, на турбоэлектроход «Балтика», построенный ещё до войны и неторопливо перевозивший на Кубу и обратно наших военных, рейс которого длился месяца три-четыре, никто не рвался. Вот туда-то сразу и определили несколько самых слабонервных моих однокашников, в отличие от меня, затаившегося пока в тактическом выжидании. С утра до вечера я болтался в отделе кадров и ежечасно униженно скребся в кабинеты, вызывая сам у себя ассоциации с угнетенными безработными неграми Америки. В конце концов, один из инспекторов, которым я надоедал своим нытьем уже дней пять, сжалился и вписал меня в судовую роль контейнеровоза «Александр Прокофьев», выполнявшего рейсы по Европе от Хельсинки до Лондона и отходившего буквально через несколько часов. Это была настоящая удача!

Правда, перед тем, как оказаться за пределами социалистического реализма состоялись ещё длительные препирательствах на трапе с дежурным помощником, который сходу начал отправлять меня по разным неконкретным адресам. Однако, я сумел таки убедить офицера, смягчившегося в конце концов в ответ на мой скромный презент – бутылку армянского коньяка.

Ночью я стоял на корме и смотрел на море, на далекие огоньки, на всякие проходящие мимо пароходы… Никогда ни до, ни после я не испытывал более сильных эмоций, какие-то совершенно незнакомые мне, ни с чем несравнимые запахи, звуки, вообще ситуация… А кроме всей этой лирики меня к тому же ждала та самая заграница, не Болгария какая-нибудь, а самая настоящая, которую я видел в кино, о которой читал и чью музыку слушал. Необыкновенно привлекательная и волнующая воображение. Такое вот было у меня состояние, я искренне считал, что мне просто очень, очень повезло. И это было правдой, ведь на тот момент миллионы моих ровесников и вообще сограждан знали абсолютно точно, что не побывают ТАМ никогда. То есть, вообще никогда на 100%.

Должность моя называлась «матрос без класса», и занимался я мытьем посуды и гальюнов, уборкой в каютах капитана и старпома, помощью по кухне и другими не очень интересными делами, получая за все про все 70 валютных копеек в сутки, что равнялось тогда примерно 1 доллару. За время практики я сменил три судна, причем как я узнал, все они, включая первое, были «блатные», поскольку рейсы они делали короткие, двух-трехнедельные и заходили в так называемые «отоварочные» порты Антверпен, Роттердам и Гамбург (это тебе не какая-нибудь Луанда или та же Гавана).

Если говорить кратко, то за эти четыре с лишним месяца я:

побывал в портах Финляндии, Швеции, Норвегии, Бельгии, Голландии, Англии и Западной Германии, особо отмечу поход на легендарный Риппербан в Гамбурге, где увидел много такого, чего раньше даже представить себе не мог;

поездил на европейских автобусах и автомобилях по европейским же дорогам, был совершенно поражен;

однажды почти полностью затопил свою каюту, пару соседних и коридор, не вовремя открыв иллюминатор;

узнал, что такое шторм 8 баллов в Северном море и как выглядит и пахнет морская болезнь;

впервые попробовал множество незнакомых продуктов и напитков, например виски (в 4 часа утра под руководством и с участием старшего помощника);

конечно же накупил всяких товаров – несколько пар джинсов для себя и сестры, японский зонтик и какие-то другие мелочи для родителей, десяток музыкальных и один с голыми тётками журналов, пару пластинок малоизвестных групп (на известные денег пожалел, поскольку их цена была соизмерима с ценой джинсов), книжку про Пола Маккартни и так далее.

В общем, как поется в одной песне «всё было впервые и вновь…», конечно масса впечатлений и знакомств с интересными людьми, события случались тоже интересные. В качестве иллюстрации опишу празднование дня рождения капитана моего второго теплохода «Пионер Выборга» в порту Тилбери под Лондоном.

Капитан был достаточно либеральный, уже почти пенсионер, судно старое и ржавое, а экипаж – сплоченный коллектив разгильдяев (кстати, после этого рейса как раз его и расформировали). Поскольку отход в этот день вроде бы не планировался, праздник, начавшийся скромно перерос в серьезное, а главное, всеобщее мероприятие с распеванием песен хором. До молодецких прыжков за борт дело, правда, дойти не успело, поскольку пришла внезапная команда отчаливать. Ну что же, надо, так надо, поэтому отвязались и поехали, помолясь.

Тут надо пояснить. Тилбери стоит на Темзе за несколько миль от места, где река впадает в море. На выходе из этого порта есть такой специальный достаточно тесный шлюз (или док, не знаю, как правильно) с воротами, сделан он для выравнивания уровня воды, поскольку в Темзе он на пару метров ниже, чем в акватории гавани. Вот в этот-то шлюз тире док наше судно, чуть ли не под Гимн Советского Союза и направилось. Для начала мы слегка зацепили входные ворота, выбили бревно из облицовки сооружения и чудом затормозили. Ничего удивительного, ведь за штурвалом стоял хоть и очень опытный, но уж очень пьяный рулевой, а командовал им столь же опытный и не менее пьяный штурман. У местных докеров глаза повылезали на лоб, а по громкой связи на всю окрестную Британию понеслась отборная русская лексика в виртуозном исполнении капитана, финальными и самыми цензурными словами которого были: «Вам, бл… ть, только на тракторе по полю ездить, а не судном управлять, салаги долбанные!» После этого он примчался на мостик, сам встал за штурвал и уверенно отвалил от стенки, настолько уверенно, что выбил ещё два бревна с противоположной стороны шлюза и проехался бортом по всей оставшейся длине конструкции. Потом до самого выхода в Северное море над нами кружил вертолет, а старпом вел переговоры с кем-то по радио, иногда переходя на повышенные тона. Я так думаю, что это англичане выражали свое восхищение мастерством русских моряков и благодарили нас за то, что мы не застряли там на хрен совсем, а может быть за то, что не разворотили вовсе этот памятник истории и чудо инженерной мысли.

Вообще, все эти впечатления, события, новые места, само море и судовая жизнь меня здорово увлекли. Настолько, что домой я вернулся лишь в первых числах октября, когда уже вовсю шла учеба. Из института в пароходство пришла бумага с резонным вопросом – куда это, собственно, подевался их студент, ну и в результате меня, естественно, списали, хотя я бы с удовольствием остался. А ещё итогом этих четырех месяцев стало то, что в течение последующих лет пяти я предпринял достаточно усилий, чтобы как-то внедриться в сферы близкие к торговому флоту. Поскольку мой диплом не позволял мне напрямую проситься работать на судах, искались какие-нибудь знакомые или дальние родственники, и даже кто-то был найден. Но пока я отрабатывал положенное после института по распределению, мои приоритеты с ориентирами изменились, вернее сказать, победили былые увлечения. Но об этом впереди.

Буквально через пару дней, как я появился в институте, страна впервые увидела по ТВ незаявленный в программе балет «Лебединое озеро». Я предполагал, конечно, что после смерти Брежнева будут какие-то изменения, но то, что стало происходить в стране меньше, чем через десять лет, не мог предвидеть никто, это уж точно. Ну, может, кроме американцев. Пока же всё шло своим чередом.

В районе нового 1983 года я познакомился с Лилей, лёгкой и веселой девчонкой, с которой мы начали отлично проводить время вместе. Любовь, все такое… В общем: «Наша песня хороша, начинай сначала». Длился этот совместный праздник около двух лет и прекратился не по моей инициативе, обычная история – девушке постепенно надоело болтаться в неясном статусе и настало время хотеть замуж. Ну а мне всё было прекрасно и так, в свои-то двадцать с небольшим. Ну и в результате я остался страдать один (скажу честно – было мне совсем плохо), а она, естественно, вскоре вышла за кого-то там замуж ненадолго. Потом ещё раз, успешней, то ли за бандита, то ли за спортсмена, хорошего, кстати, парня, мы общались с ними, когда я уже ухаживал за своей будущей женой. В недобрые девяностые она осталась вдовой, ну и как-то исчезла с моего горизонта, однажды, правда, встретились случайно в кафе на Петроградской, где я тогда трудился. Каково же было моё удивление, когда где-то в начале нулевых она позвонила и попросила отыграть на её свадьбе. Конечно же я согласился и по-честному отработал мероприятие, был представлен гостям старинным другом брачующейся и даже сказал тост. Там я встретил нескольких её слегка видоизменившихся подружек-хохотушек, её маму, с которыми был когда-то знаком и пообщался с Лилиным условно молодым супругом, дядькой на вид лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Он оказался нормальным таким мужиком, опять же капитаном торгового флота – обратите внимание, сколько уже в этой книжке было всякого связанного с морем и, вероятно, ещё будет. В общем, свадьба удалась, но, скажу честно, я как-то странновато себя ощущал, такой, знаете ли, привет из прошлого… Кстати, не так давно (вообще-то давно, лет семь-десять уже, если не больше) она звонила и интересовалась, как я вообще, играю ли. У них, оказывается, предполагалось десятилетие совместной жизни, вот она и решила узнать. Я, конечно, сказал, что всегда готов и буду рад. Но, похоже, планы семьи поменялись, и второго моего пришествия не случилось. Ну ничего, ведь остаются надежды на серебряную, золотую и прочие свадьбы. Такие дела, но вернемся в восьмидесятые.

Примерно в эти годы Лёха познакомился с коллегой своего отца неким Сергеем Комаровым, который оказался не только инженером-электронщиком с «Красной зари», но и самым настоящим лабухом. Он был оформлен по совместительству в упоминавшемся выше ОМА, работал на подменах в центральных ресторанах – «Баку», «Москва», «Садко» и других, профессионально играл на гитаре и пел. Борисыч стал бывать у него в кабаках, о чем много рассказывал, вызывая мой жгучий интерес и зависть. Конечно же, спустя какое-то время с Комаром познакомился и я. Человек он оказался веселый, наглый и безбашенный, яркий, в общем. Забегая вперед, скажу, что, к сожалению, у него впоследствии постепенно развилось нечто похожее на манию величия, отягощенную пьянством, а может и ещё чем, и с ним стало сложно работать и сосуществовать (Лёша испытал это в полной мере, когда они вместе трудились в девяностых). Его не полная адекватность стала причиной постоянных конфликтов в коллективе и недовольства публики. Несколько раз гости дорогие даже били ему морду – не все были согласны целый вечер слушать его бесконечные соло на гитаре с фуззом и неумеренно форсированный вокал. Сейчас он сильно сдал – диабет, проблемы с ногами и зрением, Лёха как-то не очень давно с ним пообщался – грустная картина. А тогда ему было около тридцати, он классно играл, пел и выглядел, и, конечно же, имел успех. Мы часто бывали у него дома, он показывал что-то на гитаре, рассказывал всякие истории, многому нас как-то незаметно научил и вообще, я считаю, серьезно укрепил наш интерес к коммерческой стороне музицирования.

Ещё одно занятное увлечение, которое мы приобрели благодаря Комарову – это туристические слёты, существовали такие мероприятия под эгидой комсомола в крупных организациях. Смысл явления – спортивные состязания между различными подразделениями на природе, плюс конкурс политической песни и инсценировка – что-то вроде небольшого спектакля. Длились они с пятницы по воскресенье, бывали летние – в лесу с палатками, кострами и т.п., и зимние, те проходили на турбазах или в пионерских лагерях. События были серьезно подготовлены, и принимало в них участие человек от двухсот-трехсот. Были ещё районные слёты, там уже боролись команды разных предприятий, и количество участников измерялось десятками сотен, и, наконец, городские. На последних, правда, мне побывать не довелось.

Лёха съездил несколько раз с Комаром на турниры «Красной зари», активно там поучаствовал в шоу-программе и когда по окончании института пришел работать в свое НПО «Гранит» включился в местное аналогичное движение и привлек меня. Не в качестве физкультурника, естественно.

В этой конторе он познакомился с Пашей Оскаленко (тем самым, если помните, что когда-то учился с Игорем Клуром в одном классе в первой моей школе), и вместе они развернули бурную деятельность: сочиняли сценарии, подбирали людей. Паша закрепился в качестве режиссёра-постановщика, у него это неплохо получалось, а Лёха и я в основном занимались музыкальным оформлением. Каждый, кроме того, выступал как драматический актёр, а конкурс политической песни обеспечивали тоже, само собой, я и Борисыч. Всё было по-настоящему, с репетициями, костюмами, тщательной разработкой мизансцен и разъяснением сверхзадач, и это, конечно, была Пашкина заслуга, тут, возможно, давала себя знать наследственность – ведь его когда-то оставивший семью папаня был долгое время звездой Пермского, кажется, драматического театра.

Пока это движение окончательно не иссякло в начале девяностых, мы несколько лет постоянно катались от Лёшиной организации, от той, где работал я, несколько раз нас приглашали выступить за другие предприятия, вроде бы даже за какие-то небольшие деньги. Наши представления, видимо, были неплохи, поскольку ниже второго места мы никогда не опускались.

Конечно же на этих слётах происходила масса всяких историй, народ-то там собирался молодой и во всех отношениях невоздержанный. Паша в дни конкурсов даже отбирал у наиболее активных участников представлений алкоголь и до выступления его строго дозировал.

Ну, а 1983 как начался, так и продолжился – вместе с девушкой Лилей в основном. То есть, всяческие компании, походы, поездки, концерты и прочие увлекательные события происходили по-прежнему, но теперь я уже был вроде как не один. В это же время, видимо под воздействием различных сложных процессов в мозгу я начал сочинять песни, которых за последующие лет пять набралось, наверное, штук пятьдесят. Скажу прямо, из них какой-то интерес представляет, может быть, с пяток, ещё примерно 20—25 просто никакие, и по музыке, и по текстам, а остальные и вовсе полный шлак. Ясное дело, любовь – двигатель стихоплетства и прочего творчества, но был и ещё один фактор – в это время я увлекся новой, активно размножающейся фауной (или флорой, кто знает), так называемым «русским роком». Сам не заметил, как весь этот «Аквариум», Майк, «Странные Игры», «Мифы», те же «Россияне» практически полностью заменили мне на несколько лет западную и вообще любую музыку.

Понимание вторичности и прочих особенностей явления пришло годы спустя, а тогда весь этот необыкновенный мир казался очень интересным и прогрессивным с аурой полу-легальности и вольнодумства. Хотя, пока мои походы на сейшны (подпольные рок концерты) были ещё достаточно редкими – не было нужных контактов, да и сподвижников как-то не находилось. Борисыча, например, всё это веселье никогда особенно не привлекало.

Вообще-то, впервые на такой концерт я попал году в 1978. Играли «Аргонавты» и ещё три каких-то группы. Зал торгового центра на улице Ленсовета был битком забит хиппарями и прочими колоритными личностями, по полу катались пустые бутылки, и основательно пахло теми самыми ёлками. Все орали, свистели и веселились, притом музыка, по большому счету, была вовсе не главной. Ну и в духе традиций того времени где-то в середине праздника пришли менты, включили свет, вырубили звук и всех выгнали, а самых выдающихся ещё и повинтили.

Тем временем мой шоу бизнес как-то совсем умер. Лёха же, наоборот, несколько раз съездил уже с Комаровым на халтуры, правда, бесплатно, в качестве стажёра, так сказать. Он купил электрогитару, тяжеленную «Аэлиту» и активно осваивал текущий репертуар.

И вот, наконец, обстоятельства сложились удачно, и в преддверии наступающего 1984 года Лиля с моей подачи договорилась о нашем выступлении в своей конторе, куда она недавно пришла трудиться после окончания техникума. Поехали мы туда в составе: Комаров, Лёша, ещё один парень Стас в качестве басиста и, соответственно, я. У Серёги был полный комплект аппаратуры, включая ударную установку, если не путаю. Или я брал ее на прокат – в Питере тогда существовало два пункта проката музыкальных инструментов, в каждом из них было по одной совершенно раздолбанной установке, и их ещё надо было умудриться поймать, особенно перед праздниками. Но возможно, это было и в другой раз.

Отыграли мы неплохо, публика, в основном дамочки разного возраста, были веселы и раскованы и постоянно лезли в оркестр. Перед выступлением я немного напрягался из-за отсутствия клавишных, но Комар со своей плотной гитарой достойно закрывал все дырки, при этом пел и первый и второй голос, в общем, делал то, что положено профессионалу. Леха чего-то там подпевал, играл вторую гитару, а Стас, хотя и не знал толком программу, врубался сходу. Комаров, считай, сам-один легко отпел все четыре часа плюс продление, к слову, меня тогда удивило, во-первых, как он не выдохся, а во-вторых, обильность его репертуара.

Хочу заметить, через несколько лет и то, и другое уже и для меня перестали быть проблемой, бывали нередкими ситуации, когда приходилось отпевать пятичасовую программу на банкете в один рот, а уж трёх-четырёхчасовые считались совершеннейшей обыденностью.

Конечно, надо понимать, что эмоциональная и физическая нагрузка на музыкантов во время выступления достаточно велика, причем, как я думаю, в плане физической на первом месте находятся вокалисты, потом духовики и барабанщики, ну и дальше все остальные. Но если вы меня спросите как, например, отстоять 10—15 предновогодних мероприятий, или отыграть пяток концертов за день, или музыкально оформить цыганскую свадьбу или бандитскую «днюху», наконец, я отвечу – всё решаемо. Не открывая Америку, друзья – на алкоголе, в принципе, можно работать очень долго, главное – удерживать правильный баланс. Не всем это, конечно, подходит, но меня и основную массу моих коллег выручало. Коньяк и виски наиболее эффективны, знаете ли. Ну, а некоторые особо одаренные и великие используют различные химикаты и растения, но это точно не про нас.

Глава 3

Госэкзамены, защита диплома и банкет по случаю окончания института в недалёком прошлом, и вот перед вами молодой инженер-электрик, а заодно и лейтенант запаса – результат веселых и беззаботных пяти с половиной лет. Приобретен некий жизненный опыт, появились новые друзья и ещё пока не растерялись старые, в самом разгаре любовь, а так же комсомол и весна, практически всё как в песне.

В апреле 1984 после двух недель совместных с Борисычем нечеловеческих вакханалий в доме отдыха «Живой ручей» под Лугой я пришел сдаваться в рабство в неказистую контору под названием ЦКБ «Восток», где мне было положено отработать три года. Организация эта прославилась, во-первых, проектом рыбоконсервной базы с аналогичным названием, а во-вторых, минимальным отношением к оборонным заказам, то есть секретность здесь была едва ли не самой низкой в судостроительной промышленности. Именно поэтому в ней издавна оседали веселые темноволосые люди не титульной нации, точнее их сюда, по слухам, просто ссылали со всего министерства. И когда многие из них в семидесятые и позже устремились в сторону земли обетованной, большого ущерба для безопасности государства не случилось, что, конечно же, приятно. Ну а кто-то из них, наоборот, абсолютно никуда не ехал, и более того, стал основателем местных инженерных династий. И поскольку я пока ещё грезил о светлом завтра, связанном с морскими просторами и дальними странами, эта самая форма секретности, собственно, и была причиной выбора места исполнения трудовой повинности.

В конторе было полно ребят и девиц моего и около возраста, которые, как и я попали сюда после окончания различных учебных заведений и трудились, прямо скажем, не особенно увлеченно. Парни постоянно болтались в курилке, там, естественно, я вскоре со всеми и перезнакомился. Особенно много общего, в основном, конечно же, из области выпить-закусить, попеть песен и похватать девок за…, нашлось с двумя моими, практически, ровесниками Ваней Соколовым и Сергеем Юделевичем.

Ваня, жгучий брюнет цыганского типа, был очень заметен и популярен в обществе, громко и с разнообразным репертуаром пел и классно играл на гитаре, постоянно генерировал какие-то авантюрные идеи и отлично рисовал. Серёжка тоже был горазд подергать струны и поразить аудиторию, плюс обладал бесподобным чувством юмора и обаянием. И у того, и у другого была кучу друзей и апологетов разного пола, в компаниях они постоянно оказывались главными персонажами, оба были болтунами, бабниками (оба, кстати, уже были женаты и имели по ребенку) и бездельниками, в общем, оказались для меня очень интересными во всех отношениях людьми.

Больно говорить, но Сергея уже нет с нами, он прожил всего лишь 45 лет. Большая, большая беда… Ну, а Ванино теперешнее состояние, в котором он, как я знаю, давно и прочно закрепился, как-то совсем не воодушевляет на общение. Что поделать, бесконечное «шоу маст гоу он» бывает чаще в песнях и крайне редко в жизни. Ну да ладно, не будем жевать очевидное и вернемся к тем дивным временам, где пока ещё всё у всех хорошо, интенсивно и разнообразно.

Немного отвлекусь на культурный, так сказать, фон этих лет и напомню, что тогда слушали и пели в компаниях. Ну, скажем, в тех компаниях, где бывал я.

Наряду с останками творчества всяких бардов, КСП-шников из шестидесятых-семидесятых, а так же отдельных эстрадных нетленок и сдающих позиции ВИА, уверенно был любим Макаревич с огромным количеством нового материала. Появился Никольский и «Воскресение» с «Сюртук-музыкантом» и прочими песнями народной скорби, Владимир Кузьмин с «Мячиком» и «Прекрасным ливнем», а также обнажился мощный пласт питерского, московского, свердловского и всякого другого отечественного андеграунда, не буду уж перечислять всех этих героев. Возник буквально из ниоткуда (вернее, не то чтобы совсем ниоткуда, его творческий и жизненный путь теперь всем хорошо известен, но тогда казалось именно так) и стал необыкновенно популярен ленинградский врач-расстрига Александр Розенбаум, записавший в 1982—1983 с легендарными «Братьями Жемчужными» больше трех часов песен, которые вскоре зазвучали буквально из каждого окна каждого населенного пункта СССР. Соответственно, их, конечно, запели и охочие до самовыражения всякие доморощенные менестрели, вроде нас на различных застольях, у костров и на дачах. К слову, не одно поколение кабацких музыкантов на просторах сначала одной большой страны, потом уже нескольких, но поменьше, и даже на других континентах в течение многих лет поднимают свое благосостояние используя классические «Вальс-бостон», «Утки», «Гоп-стоп», «Заходите к нам на огонек» и ещё несколько десятков других авторства Уважаемого. То есть, мы понимаем, что не зря и не просто так спел однажды: «Спасибо, Саша Розенбаум!» один бородатый клезмер из Лос-Анджелеса.

Я познакомил ребят с Лёхой и Пашей, все сразу нашли общий язык и тут же решили вместе отправиться на слёт. Получилось успешно и весело. Потом был другой, третий, etc… Ещё ездили к Юделевичу на дачу под Вырицу, там этого парня уважали, поскольку он, кроме того, что мог кого хочешь развеселить, любил и умел при необходимости качественно дать в башню (навалять, насувать, объяснить) и у него были налажены отношения с местной гопотой и приблатнёнными дачниками. После нескольких поездок туда и посиделок у костров у меня появились поклонники среди местных людей, не знаю уж почему. Скорее всего, из-за необычности репертуара и волосатого внешнего вида. Ваня, кстати, тамошним людям как-то не показался.

Поскольку, как я уже говорил, это был период моей неистовой любви к отечественной неформальной музыке, по б́о́льшей части нашего ленинградского происхождения, а также из-за элементарного желания выпендриться и показаться сложней, чем есть на самом деле, песни, которые исполнялись мной на наших посиделках были соответствующие. Гребенщикова и Науменко в основном. Первого – из-за заумности, непонятности и авангардности, второго – наоборот, потому что жизненно, доступно и образно.

В отличие от тех суровых в информационном плане дней, сейчас ни для кого не секрет, что эти двое, будучи эрудированными вообще и хорошо знющими язык в частности, охотно, так скажем, подпитывались наследием зарубежных рок-авторов – Боба Дилана, Марка Болана, Лу Рида, Джанис Джоплин, Джима Моррисона и других, как в текстах, так и в музыке, что, конечно же, ничуть не умаляет их талантов и заслуг. Соответственно, раз ничего подобного на русском мы тогда не слышали, всё было «впервые и вновь» и воспринималось как самое настоящее откровение и новаторство.

Дальше. Поскольку всей этой историей я был увлечён, то активно внедрял и что-то из недавно появившихся Цоя и Феди Чисякова, хотя, наверное, это было немного позже, ну и исполнял несколько самосочиненных опусов, которые, как ни странно, пользовались определённым успехом.

В общем-то, любая наша совместная гулянка в то время представляла этакий бесконечный вечер самодеятельной песни. Гитара, чаще две, переходили из рук в руки, и у каждого исполнителя были свои пристрастия, умения и фишки. О моих художественных воззрениях уже сказано, остальные налегали на творчество Розенбаума (в основном Юделевич и Лёха), тех же Цоя и «Машины времени», ещё у Борисыча в репертуаре было какое-то количество высокоинтеллектуальных произведений неизвестных мне бардов. Ваня был, так сказать, всеяден, плюс очень даже ничего себе играл всякие соло. Если были слушатели – отлично, ну а если нет – нам вполне хватало самих себя и нескольких бутылок портвейна. Практически, как сейчас, спустя без малого 40 лет. Только вот от потерь никуда не денешься, да и современный портвейн, хотя и встречается с прежними названиями, интереса не вызывает никакого.

Ближе к Новому 1985 году активизировались люди из Лилиной конторы, они снова захотели праздника с нашим участием, и мы конечно с радостью согласились. И хотя мои отношения с девушкой к этому моменту стали уже совершеннейшим мучением и неуклонно стремились к нулю, даже мысли о том, чтобы, условно говоря, «путать свою шерсть с государственной» у меня, конечно, не возникло. Мы же, профессионалы, блин, или кто! Отправились в составе я, Комаров и Лёха и, поскольку бас-гитариста то ли не нашли, то ли решили на нем сэкономить, взяли с собой Юделевича для массовости и веселья. Его посадили поглубже за ёлку и выдали чехол от гитары, с которым он там и зажигал, имитируя выступление как минимум Джако Пасториуса, периодически отвлекаясь на шныряющих мимо птичек и обеспечивая оркестр напитками и явствами. Кстати, похожие ситуации случались и позже, басисты (по крайней мере, там, где я играл) оказывались почему-то не самыми важными участниками коллективов. Однажды, например, на банкете с нами по сцене скакал Пашка Оскаленко с настоящей на этот раз, но не включенной, правда, бас-гитарой, к которой для натуральности была привязана бельевая веревка, олицетворяющая шнур.

И вот представьте себе. Уже написав эти строки и, чего-то засомневавшись по поводу своей трактовкой событий, я дал на всякий случай ознакомится с текстом Павлу Всеволодовичу Оскаленко. К моему удивлению выяснилось, что описанное, оказывается, надо читать, заменяя персонажей одного на другого. То есть на самом деле за ёлкой выступал-таки Пашка, а по сцене гулял Юделевич. Вот такие парадоксы памяти, хотя, согласитесь, сути это не меняет.

Где-то тогда Ваня познакомил меня со своим приятелем Андреем Синчуком, музыкантом рок-клубовской группы «Нокаут», исключительно приятным парнем, известным в своем кругу, как Джон. Благодаря ему началось наше вращение в околоклубной и музыкантской среде – бесконечные походы на сейшны и фестивали, тусовки на каких-то непонятных квартирах, в художественных мастерских, мансардах и за кулисами концертных площадок, продолжавшееся, наверное, года три. Куча новых знакомств, неординарных ситуаций и опасных для здоровья экспериментов. Ни в коей мере не пытаясь примазаться к титанам, замечу лишь, что выпивать в одном пространстве в те времена доводилось и с Майком, и с Гаркушей, и с Кинчевым, и с Цоем. И ещё с кучей менее известных, но знаковых личностей. По тем временам это было очень круто, учитывая неимоверную популярность явления и закрытость сообщества. Здесь, как вы поняли, автор похвастался…

Частенько мы с Ваней бывали на репетициях этого самого «Нокаута», где кроме Джона, бас-гитариста, играл легендарный барабанщик Женя Павлов, успевший к тому времени поработать и в кабаках, и на эстраде и, по его словам, чуть ли не в симфоническом оркестре, с кучей достойных людей от Мулявина (вроде бы) до Ордановского, и которому тогда было уже, наверное, хорошо за тридцать. Лидером и идеологом коллектива был совершенно несуразный низкорослый персонаж в очках по имени Лёша Ильин, волосатый, бородатый и беззубый гитарист. С певцами на тот момент у них была какая-то чехарда.

И вот однажды в качестве вокалиста на репетиции появился молодой парнишка совсем не рокерского вида – короткая стрижка, нос картошкой и т. д. – этакий простой русский Емеля. Но пел он просто изумительно, сильный голос, настоящая роковая подача, в общем, полный микст, драйв и скриминг. Звали этого человека Костя Шустарев или Коха, и впоследствии он добился весьма многого. Созданная им группа «Пушкинг» уже дольше двух десятков лет имеет относительно серьезный успех в Западной Европе и в России, он пишет музыку и песни и сотрудничает с нашими и не нашими музыкантами. Судя по Википедии среди них есть вообще абсолютно запредельные красавцы из числа забугорных монстров, специально посмотрел, кому не интересно, можете не читать, поверьте уж на слово. А ещё какое-то время назад я видел его по ТВ в передаче «Битва хоров» в команде Дробыша, там он позиционировался чуть ли не как самый что ни на есть патриарх питерского рока. И хотя я бы в этом плане так уж не горячился, оценю достижения артиста фразой А. Северного: «Растут, однако, люди в нашей стране»…

К слову, моя супруга Светлана с удовольствием вспоминала попытку посягательств со стороны героя во время нашего совместного празднования, кажется, Нового года у него дома на Васильевском. Пока мы были в беспамятстве с Юделевичем, накидавшись каких-то редких иноземных таблеток (не тех, что вы подумали, а от живота) и запив их обильно «Семьдесят вторым», что, скорее всего, и стало причиной такой парадоксальной реакции, Костик склонял мою тогда ещё не жену к большой и чистой любви, а может и вовсе к разнузданному сексу. Вот ведь гад, воспользовался моим беспомощным состоянием! Впрочем, Света интеллигентно, но твердо отвергла сластолюбца сказав, что она, мол, не такая, и вообще, вон мой инвалид сопит, только его и люблю. Теперь, правда, думает, может зря?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.