Ирина Критская
Да воздастся каждому по делам его. Часть 3. Ангелина

Глава 1. Интернат

Тонкий неверный лучик света проник под дверь, разрезав непроглядную темноту комнаты, и вместе с ним, как будто она именно его поджидала, резко хлопнула дверь. С грохотом и металлическим лязгом что-то упало с и, гремя, прокатилось по полу.

Заныла Ирка. Аля резко вскочила, сбив торшер, который вечно торчал перед диваном. Ударила коленку, и, матерясь про себя, ругая мать, оставившую дверь полуприкрытой, подскочила к кроватке. Дочка стояла на неверных еще ножках и держалась за деревянные прутья спинки. В луче света ее кудряшки засветились было рыжеватыми искорками, но она втянула головенку и сжалась. Последнее время ребенок стал бояться возвращения отчима, и Алю это бесило. Отчим снова начал пить, мать он, правда, не обижал, во всяком случае прилюдно, но Але казалось, что он просто остерегается её гнева. Она давно переехала бы в квартирку при интернате, которую ей предложили, как лучшему воспитателю, но не была уверена, что отчим снова не примется за свое.

Погладив по вспотевшей головке и уложив дочурку, она тихонько сидела у кроватки, пока та не засопела. Потом прислушалась. Было тихо. Хотела лечь, но в дверь заскреблись.

– Эй, Тигра, мать твою в качель. Выдь сюда, дело есть.

Аля вышла, прислонилась к стене, устало поправила поясок халата, сбившийся наверх. Отчим в последнее время сильно сдал, сгорбился, похудел, стал каким-то потрепанным. Да еще эта плешь, которую он пытался спрятать под жалкой редкой прядью, взятой взаймы у не менее плешивого затылка… Растянутая майка открывала нечистую грудь, покрытую редкими седыми волосками.

–Чего надо?

Але дико хотелось спать, вставала она в пять, и было хотела уйти в комнату, повернулась к нему спиной, но отчим взял ее за локоть мокрой холодной рукой.

– Чего надо, говорю? Или тебя угомонить?

Аля увеличила децибелы и угрожающе подбоченилась на всякий случай. Последнее время она заметно поправилась, при ее росте она казалась не то, что мощной, статной скорее, сильной, величавой даже. Отчим трусливо вжал голову в плечи и сунул ей сверток.

– Бери. Не кочевряжься. Подарок там Ирышке. Ей годик ведь, хоть помнишь про дите со своими обосранцами? Мать вон пирог поставила вместо тебя, шлындры. Евдокия, карга припрет сюды, не забудь. В субботу дома будь. Учителка!

Аля растерянно взяла сверток. А ведь и правда… как же она забыть могла! Год уже прошел. Год… В комнате было прохладно, темно и тихо. Ирка сопела чуть слышно, в настежь открытое окно доносился лишь шелест зрелой листвы позднего лета. Пахло паровозным дымком и соляркой, недалеко была станция. Аля осторожно включила торшер, прикрыв кроватку простыней. Развернув сверток, достала маленького медвежонка с круглыми, не медвежьими коричневыми ушками и кудрявого, как овечка. Еще кулек карамелек и пачку полусломанного печенья. Что-то там было еще… шелковистое, нежное. Она вытащила белый комок и развернула к свету, встряхнула.

Потом, зажав себе рот, чтобы не хрюхнуть, хохотала, чуть не до слез. Шикарная шелковая комбинация, вся в кружевах, с тоненькими бретельками и игривым разрезом, маленького размера, на совсем худенькую женщину, купленную видно по случаю и очень недешево висела на деревянной спинке Иркиной кроватки, отливая в свете лампы перламутровым, атласным отблеском…

– Думал платье, видно. А ведь старался… дед…

– Аль! Гелька, блин! Держи этого. Он весь запаршивел, вши даже в кофте его сраной, шерстяной. Держи говорю, рвется из рук, дрянь.

– Отстань, гада. Отвяжись, сволочь лысая.

Худенький пацаненок, весь в грязи, с засаленными длинными волосенками и круглыми голубыми глазенками выдирался из рук Верки, молодой сильной девахи с короткой белобрысойс трижкой и распаренными красными большими руками. В банной стояло железное корыто, наполненное кипятком, корыто с теплой мыльной водой и несколько старых, ободран- ных и мятых шаек. В сторонке поставили ведро с противной во-нючей желтоватой жидкостью. Бензилбензоат – страшное, вонючее, но верное средство, не подводящее их никогда.Шел прием новеньких, почему-то часто подгадывали с этим именно на субботу, правда Аля не считала дней, она почти всегда была в интернате, со своими малышами. Но сегодня…

– Уйди! Сволочь! Дура! Аааа… Су… Больно же! Щиплет…

– Ах ты, скотина, малАя! Я тебе покусаюсь, гаденыш.

Хлесткий звук подзатыльника в банной показался очень громким, мальчишка заорал и слезы, как большие бусины покатились по грязным донельзя щечкам, прокладывая светлые дорожки.

– Вер! Охренела! Он малыш совсем, давай я тебе по морде заеду, бл…

Аля с силой оттолкнула девку, та аж отлетела к стене, матерясь. Схватила малыша, обняла, вытерла слезы ладонью, краем его же рубахи подтерла ему нос. Он замолчал, только морщился, всхлипывая.

– Мы с тобой тихонечко… сейчас все помоем, смажем. Я тебе волосики состригу красиво, модный будешь у меня, как певец. Знаешь, такой по телевизору поет, про любовь? А потом кушать пойдем, у нас кашка сегодня с вареньем. А потом сказки будем читать в спальне, ты любишь сказки?

Она еще что-то быстро говорила ему на ушко и тихонько сдирала с ребенка заскорузлую рубашку, отмачивая ткань от ссадин.

– У него, чесотка, идиотка, – Верка сзади зло сопела и ворчала, – А у тебя ребенок маленький, малохольная. Пусть вон сам cебя, вонючку, трет, ему уж лет пять, а то и шесть. Вполне может помыться.

– Отвали. Иди вон белье чистое принеси, а это вынеси. И ножницы дай.

Аля осторожно мыла ребенка, поставив его ножками в шайку. Он поскулвал, крепко держался за ее руку, но терпел. Завернула в полотенце, посадила на лавку, быстро стригла ножницами легкие, как пух волосенки, с отвращением смахнув с руки здоровенную толстую вошь. Снова мыла, сменив воду и таз. И когда окончательно вытирала румяную красивую мордаху и стриженную под ноль головку, малыш положил щеку на ее плечо и засопел… Уснул.

А в дверях толпилось еще с десяток замурзанных ребят.

…

В скрипучем автобусе было полно народу. Аля стояла в самом конце, вернее висела, держась за штангу и дремала. Ее мотало из стороны в сторону, но у нее не было сил открыть глаза. Потом она тряслась в электричке и проснулась только от того, что старушка – соседка по лестничной площадке, оказавшаяся с ней в одном вагоне, потрясла ее за плечо.

– Детка, милая… да что же ты себя замучила так… Давай сумку твою, а сама куклу-то подбери, ты уж ее всю в грязи вывалила. Дочурке везешь?

– Ага. Ей годик сегодня.

– Да больно уж мала еще деточка. Кукла, с нее ростом, небось. Вон какая. И где достала-то!

– Пусть будет! Нормально, она поймет. Кирой куклу назовем.

…

Дверь открыла Евдокия, улыбчивая, радостная, в фартуке и косынке, вытирая руки от муки. Пахло пирогами и домашним вином. Нарядная Ирка стояла в своем стульчике у стола, на темно-рыжих кудряшках был чудом закреплен огромный бант. За столом сидел отчим, в мундире и совершенно трезвый. Мать в шелковом платье в алых маках и высоко подобранными черными, уже седеюшими волосами, казалась молодой и счастливой. На столе в вазе букет роз, шикарная коробка конфет, темная здоровенная бутыль, несколько салатов, бутерброды с икрой и колбасой. Казалось все уж и забыли про Гелю. Она тихонько прошла, села к столу. Ирка радостно запрыгала в стульчике, потянулась к матери, но, увидев огромную, взлохмаченную от долгой дороги, куклу, сморщилась и заревела. Отчим подхватил девочку на руки, сунул кучерявого медвежонка. И тихонько качал, посадив на острое колено, как на лошадку…

…

Ноябрь в этом году был на редкость противным. Правда, когда он бывает хорошим, этот последний месяц перед долгой зимой? Геля металась между дочуркой, интернатом и матерью с ее проблемами и вечной неустроенностью. Анна начала часто болеть, у неё крутило суставы, резко взлетало давление, и она по несколько часов лежала, положив мокрое полотенце на голову. В такие дни Аля (правда теперь, она уже почти забыла это свое, детское имя, и, как-то незаметно стала Ангелиной, Гелей. Казалось, что вместе с детской тоненькой шкуркой, она сбросила и своё нежное имечко) рвалась на части и часто брала Ирку с собой. Там, в светлой тишине класса, разместившись со всем своим нехитрым хозяйством на заднем ряду, девочка что-то лопотала на своем языке, пеленала медвежонка Мишку, перевязывала ему лапку и делала укольчик тоненьким карандашом. Ребята могли часами возиться с ребенком, они ее обожали.

– Петка, дай.

Девочка тянула к светловолосому Петьке ручку, в такие минуты тот готов был отдать все, что она просила. Но иногда голубые глаза мальчишки сверкали ревностью, особенно когда Геля нежно ласкала дочь.

– Какой-то он все ж сумеречный…

У злюки Верки был свой язык, которым она точно определяла каждого из воспитанников, и, несмотря, на вздорный характер и явную нелюбовь к детям, ошибалась редко.

– Ты бы держала Ирку подальше. Ишь – сверкает своими пуговицами.

– Вер, не дури. Несчастный ребенок.. Ты знаешь, что он два дня в картонной коробке, завязанной веревкой провел, пока его не нашли? И не жрал дня три. А пил ли? Там все мозги перекособочило, его вытягивать надо, за уши, его любить сейчас надо, а ты злобишься.

– Ну ты у нас одна такая жалостливая, а все скоты.

– Ладно. Успокойся. Все будет хорошо.

…

Жуткий ор, переходящий в плач, такой знакомый и жалобный, натянул нервы до предела, и Геля бросилась на звук. Крик доносился из соседнего класса, где осталась Ирка с тремя воспитанниками рисовать красные звезды карандашом в альбоме. Геля вихрем влетела. На полу, вся трясясь, как в лихорадке, орала Ирка, показывая пальчиком куда – то в сторону. Петька стоял у окна, отвернулся и всем своим видом показывал, что он тут не при чем, и ему все до лампы. Двое ребят сидели на скамейке и испуганно смотрели на влетевшую воспитательницу. На полу, пришпиленный за лапы иголками, лежал кудрявый Мишка. Его мягкий животик был безжалостно вскрыт. Ошметки ваты валялись на полу.

Геля подошла к Петьке, присела. Взяла его за подбородок, повернула к себе. Он смотрел зло, упрямо вздернул голову.

– Зачем ты, Петь?

– А чо она? Лучше всех что ль?

Геля обняла ребенка, крепко прижала к себе, поцеловала в макушку.

– Я тебя очень люблю. Честно-честно.

Петька заплакал…

Глава 2. Володя

Петька с того случая прилепился к Геле, как бездомный щенок к новому хозяину. Она тоже чувствовала близость к ребенку, но ребята косились, желающих стать поближе к учительнице было хоть отбавляй, и она старалась не выделять любимчиков. Ровная, одинаково строгая и одинаково не равнодушная к каждому, она возилась с детьми дни напролет, совершенно забыв о себе и совсем не задумываясь о своей дальнейшей судьбе.

Но часто, вечером, устало присев на диванчик рядом с Иркиной кроваткой, она подолгу рассматривала дочкины черты. Изгиб маленьких темных бровок, упрямые скулы и высокий, немного квадратный лобик, уже сейчас перечеркнутый двумя тоненькими морщинками… Геля хорошо помнила эти морщинки. Сколько раз она удивлялась тому, что при резком движении, которое Виктор делал бровями вверх при удивлении и раздражении, на его гладком белом лбу вдруг появлялись две глубокие поперечные полоски. …Ирка была похожа на отца, неожиданно и очень сильно. Геля часто ловила взгляд матери на дочуркином личике, та внимательно рассматривала ее черты, сжав губы в тонкую линию.

– Ну и что дальше?

Анна подошла тихо, почти подкралась, на лестничной клетке было шумно, соседи вечно включали пластинки на полную, Геля не успела затушить сигарету и неловко спрятала руку за спину. Мать знала, что она курит, но не любила это наблюдать.

– Что?

–Что что? Жить как собралась дальше? Или в монашки пойдешь? А может и правду тебе старой девой остаться, детей у тебя вон, и так полно.

– Мам. Чего ты от меня хочешь? Это работа. Я ее люблю, я детей воспитываю, что тут плохого?

– Ты чужих воспитываешь, а свою вон, на меня бросила. Там бабка письмо прислала, зовет к себе на лето. Поеду в апреле и Ирочку возьму. Меня мой замучил, хочу одна пожить. Он орет, но отпускает, что ему делать. А ты приезжай в июле, в отпуск. С ребенком побудешь хоть, кукушка.

– Хорошо, мам, езжайте. Ирке лучше там, молочка парного попьет. А я возьму побольше отпуск, за два года. Вместе все поживем…

– Там, в письме бабкином, записка тебе. От мужа. Ты хоть помнишь, что мужняя жена еще? И не торопись ответ давать глупый, о дочери подумай. Ирочка вон – отец вылитый. А он хорошо развернулся, начальник теперь. С квартирой. И тебя зовет, не забыл. Дурой не будь!

Геля с силой швырнула затушенную сигарету в жестяную банку, прикрученную к мусорке и, развернувшись, ушла к себе. Письмо лежало на ее столе, прижатое Иркиным паровозиком. Геля вытащила записку, написанную на очень белом листочке четким мужским почерком. Покрутила в руках, зачем-то по-терла между пальцами, ощутив гладкость качественной бумаги. Вдруг очень захотелось сразу разорвать лист на мелкие кусочки и она резким порывистым движением рванула записку раз… потом еще и бросила обрывки на стол. Села, разом обессилев, собрала их в кучку. И, сама не ожидая от себя, сложила, словно мозаику, тщательно разглаживая ладонью. Виктор был краток, всего пара фраз, исключительно по делу.

«Я надеюсь, ты повзрослела, стала умнее, тем более, ты теперь мать. Поэтому прекрати дурить, приезжай. Для вас готова комната, поживешь пока с дочерью без меня, я уезжаю на полгода на север. Вернусь – попробуем сначала. Сейчас не до любовей, растет ребенок, ему нужна полноценная семья. Я тебя жду. Виктор». Геля опять сложила клочки, бросила их в тяжелую стеклянную пепельницу и медленно зажгла спичку. Клочки свернулись и моментально рассыпались серой пылью. Вместе с мыслями о муже.

…

Светлый радостный дождь полоскал Москву с самого утра, промыв до блеска асфальт, ветки деревьев с начинающими набухать почками и дома, которые стали сразу светлее и по-весеннему блестели стеклами, будто усмехаясь. К обеду выглянуло солнце, правда сразу похолодало, и лужицы подернулись тоненьким ледком. Дети носились по двору, как стрижи на бреющем полете, воспитательницы тоже были на подъеме и хихикали, переговариваясь, кутаясь в теплые интернатские тулупчики и платки. Все чувствовали весну, несмотря на пронизывающий холодный ветерок. У Гели было хорошее настроение, она никуд не спешила, и немного расслабилась, Мать забрала Ирку и уехала в деревню, и она теперь часто оставалась ночевать в интернате, на диване в учительской.

Сегодня, с самого утра вместе со старшими ребятами Геля и Верка намывали спальню и классную, потом помогали на кухне, готовились к юбилею интерната. Пекли пироги с капустой и рисом, варили холодец и жарили кур. Петька волчком крутился между ними, терся ласковым теленком, и даже суровая Вера давно оттаяла – нет- нет, да и погладит мальчика по круглой гладкой головенке. Малыш совершенно изменился, куда делся диковатый, озлобленный ребенок. Радостный, легкий, очень любопытный он все время излучал ровный теплый свет, всех любил, носился метеором из класса в спальню и обратно, и, с удовольствием, помогал. Кроме того, он оказался очень способным и впитывал как губка все, чему его учили.

К вечеру все собрались в зале, готовили спектакль. Много маленьких сцен, в которых играли ребята, соединили в одну, получилось смешное лоскутное одеяло, но всем очень нравилось. Геля сидела на высоком стуле у сцены и дирижировала ребятами, Вера аккомпанировала на баяне. Остальные воспитатели ушли домой, но зато нянечки выполняли роль зрителей и громко аплодировали с галерки.

В разгар веселья зашла директор и поманила Гелю рукой, потом прижала палец к губам. Геля пошла к ней, тут же хвостиком увязался Петька.

– Петь, подожди меня, я на пару минут к Алевтине Михайловне.

– Я с вами!

У мальчика вдруг налились слезами глаза, что было удивительно.

– Петя, постой здесь. А я потом с тобой вокруг дома погуляю, кружок сделаю, про Аленушку с Иванушкой расскажу. Хорошо?

Мальчик остался, шмыгая носом. Геля подошла к директору.

– Ангелина Ивановна. Я не хочу вас расстраивать, да и Петру вы ничего пока не говорите. Но завтра его забирает мать.

– Какая еще мать?

– Да, представьте. У мальчика нашлась мать, и даже не лишенная материнских прав Суд признал ее исправившейся, и ребенка отдают в семью. Там еще есть бабушка и дядя. С утра соберите его.

– Алевтина Михайловна. У нас же праздник, он полгода готовился со всеми. У него роль Иванушки. Нельзя же так.

– Соберите ребенка с утра! У них поезд в одиннадцать

Алевтина по-королевски повела плечом и вышла…

Снова, прямо с утра, дождь полоскал без перерыва, правда он был серый и муторный. Геля долго смотрела вслед маленькой сгорбившейся фигурке, которую вела за руку худая растрепанная женщина с зонтом. В воротах фигурка обернулась, и, прижав руку козырьком ко лбу, как будто защищая глаза от солнца, посмотрела на окно. Геля спряталась за занавеску. Грустный человечек вытер глаза, повернулся и побрел прочь, путаясь в галошках.

…

– Гель. Ну ты все-таки дура. Ну что ты ревешь белугой? Радуйся, ребенок мать нашел снова.

– Ну да. Теперь есть кому его в коробку опять запихать.

– Слушай, давай. Меня после праздника в одну компанию позвали, там ребята из летного будут. Пошли. Хватит киснуть уже. Я шампанского им заказала, они купят. Мальчики классные. Верка плотоядно причмокнула

– Только рожу подкрась и эти вот боты свои смени. А то ты на свою бабку похожа, на фотке. Ту, что в коровнике.

– А не пошла бы ты … лесом! Никуда я не пойду!

…

Ни одно из ее платьев не лезло, и, чертыхаясь, Геля побрела в универмаг. Там она долго перебирала вешалки с убогими унылыми хламидами, похожими на чехлы от чемоданов. «А что же вы хотите -пятидесятый размер! " – стройная девочка- продавщица даже не старалась казаться вежливой – " У нас таких размеров мало. Идите в специализированный. Или худейте…»

Сзади подошла дама в красивом пальто с меховым воротником и шепнула на ухо – «Не обращайте внимания, вы фигуристая, стройная и очень красивая. Я попробую вам помочь, пойдемте со мной».

В ближайшем подъезде, мадам вытряхнула из своей объемной сумки- баула нечто невообразимой красоты, нежное, бежевое, в тоненькую коричневую полосочку, с ажурным отлогим воротничком, точно по полненькой Гелиной фигуре. И, отдав даме почти всю полученную зарплату, Геля обалдело смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом.

В накуренной комнате летного общежития было не продохнуть. Девушки сидели на туго застеленной кровати и не успевали улыбаться в ответ всем комплиментам, сыпавшимся на них сплошным потоком. Геля нервно курила, ей совсем не нравилось здесь, было похоже на какое- то кино не очень высокого пошиба, и она уже было намылилась тихо смыться, как дверь очередной раз распахнулась, и в комнату вошел невысокий парень лет тридцати, в светлой водолазке и темными, немного редковатыми волосами, зачесанными назад. У него было смуглое, почему-то загорелое лицо и ласковые карие глаза. Он осмотрелся и направился прямо к ней, подошел, протянул руку. Геля от неожиданности быстро вскочила, затушив и смяв сигарету.

– Володя, будем знакомы.

– Ангелина…

– Какое имя у вас необыкновенное. Это от ангела? Вы похожи… Но можно я буду называть вас Гелей?

Они еще о чем-то говорили и Геля вдруг заметила, что она так и не отняла у него свою руку.

Глава 3. Обман

Что с ней происходило, Геля не могла объяснить. Вроде из неё вынули серединку, тщательно перебрали, отсеяв все лишнее, пустое и ненужное, остальное промыли, натерли до блеска ни вставили назад. Она чувствовала себя свежей, юной и совершенно другой. И еще ей казалось, что он – Володька, был всегда с ними. С мамой. С Иркой. С бабкой Пелагеей и с дедом. Ну и с Борькой и Галиной. Короче они – все были всегда вместе, близкие, родные, а все остальные как-то отодвинулись, исчезли, их образы стали неверными и зыбкими. И еще Геля вдруг очень начала скучать по дочке. Засыпала с трудом и просыпалась ночью, оттого что слышала смех-колокольчик. Даже интернатские стали меньше занимать ее, отвлекать от этих мыслей, и Геля поняла, что пора брать отпуск и ехать в деревню.

С Володей все получилось очень странно и очень быстро. Уже через несколько дней он переехал в их небольшую квартирку, прихватив с собой лишь небольшой чемодан. А еще спустя недельку они вечером пили чай на маленькой кухне, и он рассказывал Геле про свой ИЛ-18, нежно, как про любимого ребенка… Геля всматривалась в его лицо, вслушивалась в такой родной голос и вдруг поняла, что он – тот, которого она так долго искала. Единственное, что омрачало их нежданно свалившуюся любовь, это то, что Геля скрыла от него свое прошлое. Да он и не спрашивал. Их общая жизнь вдруг покатилась сама собой, а та, одинокая – Гелина шла рядом и чуть в стороне. Выдать ее было некому, отчим уехал на свою родину, Верке настрого было запрещено намекать на это даже неловким взглядом или движением.

Геля сама не понимала, почему она это делает. Но каждый раз, когда она вдруг решалась наконец рассказать о муже и об Ирке. на нее накатывал жуткий страх потери. И она молчала. Это стояло между ними стеной. Вернее только она чувствовала гладкую холодную поверхность этой непреодолимой преграды.

Незаметно пролетел месяц. Потом еще пару недель проскочило, и во уже Геле надо было ехать брать билеты, ее отпустили в интернате. Тихим вечером, когда через раскрытые окна уже веяло ароматом раннего лета, и по комнате летал легкий тополиный пушок, от которого у Гели вечно чесался нос, Володя сидел за столом и что-то писал в толстую тетрадь. Он внимательно рассматривал сложные чертежи в большой, но тонкой синей книге. Вдруг он положил ручку и повернулся.

– Гель, может мы вместе в отпуск с тобой махнем? У нас скоро сдача модели, и мне путевку дают в санаторий. Я могу поговорить и про тебя, ты же невеста, дадут. Пусть за деньги, не страшно, денег хватит. Это на море, Гельчонок, в Крыму. Поедем?

Геля посмотрела на Володю, в его глазах была такая нежность, что на душе у нее разлилась теплая волна. Как бы она хотела поехать… Но Ирка, этот кучерявый цыпленок, маленький и родной…

– Вов, мне маму с бабушкой надо поехать навестить, помочь им, я обещала. А ты в этот раз отдохни сам, от путевки не вздумай отказываться, а то больше не дадут. А потом, я обещаю, всегда вместе будем, я тебя ни на минутку не отпущу. Правда.

– Неее. Я без тебя не поеду. Вместе к твоим махнем, а потом моих навестим. У меня тоже в селе мать с отцом. И братья с сестрами, там нароооду. Весело, и ты понравишься им, точно. Особенно отцу. Он любит таких, настоящих. Больших. Сильных.

Геля не знала, что ей делать. Ей было так стыдно перед чистым, как стеклышко, парнем. Володя был совершенно, патологически, нездешне порядочен, честен, старомоден даже. Она сначала даже стеснялась перед ним раздеваться, в такие моменты ей казалось, что она слишком опытная, даже развратная. А он был деликатен настолько, что Геля поражалась, как совершенно деревенский парень может быть таким…

– Там, у меня в пОртфеле картинка есть, ребята снимали, глянь, море. Ты море видала?

Геля подошла, обняла, потерлась как кошка щекой о щеку.

– ПортфЕль, Вов. Запомни. ПортфЕль… Нет, море никогда не видела, по телевизору если только. Ну и на фотках.

– Море надо видеть, меня четыре года болтало. Ну и знаешь… Ты поправляй уж меня. А то ребята тоже смеются.

– Да ладно. Пусть это будет самым большим твоим недостатком… Я подумаю, Вов, маме напишу. Она кстати позвонить должна, мы договорились, с телеграфа. Она там разговор по субботам заказывает.

Вернувшись с вокзала, и, зачем-то припрятав купленный билет подальше, Геля достала чемодан. Она окончательно решилась на разговор, приготовила Иркину фотографию и сотый раз перебирала в голове слова, которые скажет. Её история теперь казалась ей дикой, некрасивой и пошлой. Но самым страшным было то, что она врала. Геля вспоминала, сколько она всего навыдумывала, чтобы даже нечаянно не обмолвиться о дочурке. Прятала паспорт у Верки. Закрыла все детские вещички в комнате матери, сказав. что ключ отчим увез с собой. А про найденную под кроватью неваляшку придумала трогательную историю про подругу, сбежавшую от мужа. Второй раз в своей жизни она обманывала, без смысла, просто от страха и запутавшись… Зачем?

Измучив себя мыслями, бросив чемодан полусобранным, Геля налила себе чай и достала баранки. Хотела закурить, но вспомнила Вовкин укоризненный взгляд и невольно сморщенный нос и спрятала сигарету. Посидела. В голове был ад. Достала из горки бабкин самогон, чуть плеснула в рюмку. Неприятно тягучая гадость обожгла горло, Геля поперхнулась и вытерла слезы.

– Пусть все будет, как будет. От судьбы не сбежишь, Райка говорила. И молчать больше нельзя.

Она подперла по-старушечьи щеку и задумалась. Часы пробили полночь, в окна веяло свежестью, вокзальным терпким дымком, и почему-то запахом ландышей…

Дверь чуть заскрипела, почти не слышно, но Геля проснулась резко, так что даже что-то щелкнуло в голове, как лопнуло. В прихожей горел свет, вернулся Володька со сдачи своей модели. По какому-то наитию, может по непривычному сочетанию звуков, выдающих неловкость движений, она поняла, что он пьян.

Геля вышла, прислонилась к косяку, наблюдая, как с трудом удерживаясь на ногах, опираясь попой о стену, Володя пытается снять ботинки.

– Тсссс. Гельчонок. Только не ругайся. Я сейчас, быстро, ребята попросили посидеть. Не обижайся, только, прости.

Язык у него заплетался, он с трудом собирал мысли в кучку, но старался держаться. Развязать ботинки явно не получалось, он сел на пол и виновато посмотрел ей в лицо. Геля присела на корточки, сняла с него ботинки, помогла встать.

– Хорош!

Володя почему-то на цыпочках прокрался в ванную, долго шумел водой. Когда вышел, ему уже было легче, взгляд стал яснее, и он достал из кармана коробочку,

– Тебе!

Геля отставила коробочку в сторону, усадила парня за стол, налила покрепче чай.

– Поговорить надо.

– Может завтра? Посмотри, что принес. Мне премию дали.

Геля открыла коробку. Там, на черной бархатной подушечке, свернувшись змейкой, лежала тоненькая цепочка. Геля вытащила ее, она была почти невесомой, но в свете настольной лампы так сияла, как будто была соткана из солнечных лучиков. В коробочке лежала еще крошечная жемчужинка на кругленькой, граненой подвеске. Геля подскочила было зеркалу, у нее в жизни не было такой красоты. Но сразу потухла, сложила цепочку в коробку.

– Вов. Выслушай меня.

Она долго и путано что-то говорила, объясняла, плакала, потом снова объясняла. Володя молчал, только иногда чуть морщил лоб и как-то очень внимательно вглядывался в ее лицо. Потом тяжело встал.

– Я все понял, Гель, давай спать. Утро скоро.

Геля уснула сразу, как будто ее выключили из розетки. Она не слышала, что Володя так и не лег, просидев до рассвета у окна.

***

Геля проснулась от звука мощного ливня, бьющего по подоконнику. Подско-чила к окну, еле справляясь с ветром закрыла раму, сразу вся вымокнув и наступив босыми ногами в здоровенную лужу на полу. Обернулась, смеясь и увидела, что постель с ее стороны даже не смята. Вчерашнее разом нахлынуло и, предчувствуя беду, Геля подскочила к шкафу. Все Володины вешалки были пустыми, чемодана тоже не было. На неверных ногах Геля добрела до стола, села, вытащила записку, прижатую коробочкой. «Гельчонок, мне надо подумать. Прости»

…

Степной ветер ворвался в поезд, который уже тормозил на станции. Забытый аромат уже чуть привявшей от жары полыни, начинающих распускаться флоксов и еще чего-то такого радостного, то ли парного молока, смешанного с легким запахом навоза, то ли вишневого варенья окутал, и на какую-то секунду, заставил забыть о боли.

На перроне стояла мать, и держала за ручку кругленькую глазастую кудрявую девчонку в вышитом фартучке.

Слезы застилали глаза…

Глава 4. Кувшинки

Всю дорогу Ирка висела обезьянкой у Гели на шее и щекотно дышала. Она вцепилась в мать ручонками и отпускать не хотела. Так они и дошли, по очереди волоком перетаскивая чемодан по пышной деревенский пыли. Жара уже стояла над степью, дремотно обволакивая придорожные седые чертополохи и подсолнухи. Миновали цыганский двор, старую березу, которая вроде стала меньше ростом, но мощнее, коряжистее. Прошло то всего ничего, два года, а все вдруг показалось Геле совсем другим, стареньким, приземистым, жалким. Прямо перед домом, в небольшой лужице, оставленной ночным дождём и чудом не испарившейся на такой жаре, сидел смуглый, кудрявый пацаненок, чуть постарше Ирки и ляпал замузганными ручонками по грязи. Он вытаращил огромные синие глазюки и смотрелна чуднУю процессию, ползущую мимо.

– Офка.

Ирка попыталась выскользнуть из Гелиных рук.

– Офка!

–Это Вовка, Райкин. Там у них целый питомник, понародили и бабке сбросили. Райка, слышь, вся синяя ходит, муж лупит ее, что сидорову козу, тут милиция даже приезжала, уж не знаю кто вызвал. И Чергэн тоже своего малого притащила.

Анна устало прислонилась к калитке палисадника, вытерла пот.

– У нее второй-то в таборе помер, говорят – лошадь затоптала, их же. И вроде помешалась она, дурная стала, никого не узнает, все карты кидает, целыми днями, да на коне носится по степи. Я сама не видела, но люди говорят. Ты вот что. Тут этот, цыган твой набегами бывает, дитю возит всякое, так не лезь. У тебя муж, ребенок, хватит, побегала. А то он все глазами на твое окно стрижет со двора, я тут занавеску у тебя вешала, видела его.

Геля молчала, только гладила по кудряшкам, обнявшую ее за коленки Ирку.

– Черный стал, что ворон. Горбатый, худой. С бородой еще, лохматый черт. Злой, говорят, как подменили его, то ли порча, то ли беда ломает. Держись подальше, Ангелин, добром прошу. Кстати, Виктор приезжает десятого трехчасовым. Сказал, хочет развод получить. У него там пассия. Сама виновата, такого мужика упустила. Не давай развод, дурында, так и будешь мотаться приблудой, у вас дочь.

– Мам, пошли. Ирка устала, да и я. Потом поговорим.

Помолчала, с силой потянула калитку, еле открыла.

– Пусть. Он свободен, мам. Не хочу…

Во дворе, в благодатной тени двух огромных вишен стояла Пелагея, сложив руки под фартуком на сильно пополневшем животе. Увидев Гелю, растрогалась до слез.

– Детка ты ж моя, золотэнька. Бог дал, ведь приехала. Дед-то придет сейчас, на рынок пишол, за хлибом. Ох, ты же наша ридна, как же мы тоби ждали. Иды, раздэнсь, там тоби чистенько мать все кинула, иды. Ирусь, ходи до бабы, пусть мамка виддохнет.

Забрав совсем размякшую от жары девочку, Анна пошла во двор и уложила ее под вишней, на брошенное одеяло. Накрыла простынкой, на цыпочках отошла.

– Пошли. Она любит тут днем спать. Сама с часок полежи, потом обедать будем. Бабка там вареники с творогом накрутила, да со сметанкою, да с вареницем прошлогодним. Это тебе не картошка с колбасой. Пошли.

…

Тихий вечер пах теплой речной водой и цветами. Геля уже забыла, что бывают такие вечера. Накрутившись до самого вечера, набегавшись и наигравшись до одури с Иркой, она долго убирала с матерью огромную темную кухню, потом вычищали двухлетнюю грязь из Гелиной, теперь уже на двоих с дочкой, комнаты. Туда поставили кроватку, перетащив ее из крошечной комнатушки Анны. Потом мыли Ирку, отмачивая цыпки и ссадинки в теплой воде, нагретой в большом алюминиевом тазу.

Смазав потрескавшиеся ножки сливочным маслом, Геля натянула на нее белоснежные носочки с вишенками, но увидев, как дочка радостно сиганула прямо в них на мураву, проскользив, как на коньках и плюхнувшись на попу, она плюнула и оставила Иркину красоту в покое. Часам к десяти, с трудом уложив разыгравшегося ребенка, все сели пить чай с медом, и долго сидели, наслаждаясь тишиной. Дед все гладил Гелю по руке, и слезинка из левого глаза, ставшая уже постоянной, катилась все чаще.

Совсем стемнело. Анна дремала, поджав ноги прямо на лавке. Баба Пелагея подсела ближе.

– Алюсь. Ты мать не слушай, сердце свое не неволь. Не можешь с Виктором, не ссильничай сама себя. Я свово мужика схоронила, а деда твово вон сколько ждала, ажник пять лет. Дед-то, Иван наш тады женатый был, не знаешь небось. Женка у него падучей болела, в день по три раза с пеной билася, а еще и сынок у их был, малэнький. Потом господь прибрал его.. Тогда уж Иван со мной, как муж жил. Но женку не оставлял, заботился. Я ругалась сильно, глупа была, а вин ни шел со свого дому назовсим. Кормил ее, мыл, белье менял, а я одна куковала. Пелагея, как всегда, путалась, мешала слова..

– Думала, не буду с ним, с Иваном жить-то, меня богатый из Карая высватал, я знаешь – справна была, товстА, с две тебя может. Он дом за меня отдать норовил целый, да уперлась я, як коза. Все ждала. А Иван пришел, когда женка померла, поясной поклон отвесил, прости, говорит. Но не мог по-дрУгому, простила я его, чего уж там. Приняла, он домовитый, столярничал, вона как сейчас. Печку мне переклал, мебель сделал нову. Да и любовь у нас, детка, как свечка горела, ровная. яркая. Там и детки. Бог дал, хорошо жили, все было. И голод и война, а дружечка дружечку за руки держали крепко, не оторвать.

Из дома выглянул дед, зевнул, перекрестился:

– Ты, Поля, долго кулюкать будешь еще, в хату давай, ночевать уж пора. Али корову я выгонять буду, девка?

Пелагея вытерла рот краем платка, встала.

– Вот и ты, детка золотая. Жизнь длинная, пока всю перейдешь, ноженьки стопчешь. Так со своим-то, рОдым идти сподручнее. Жди его. Сколько бог велел.

Откуда-то из глубин своего темного, необъятного платья бабка вытащила скомканный платочек, покопалась, достала крестик.

– Я у тебя цЕпочку видела. Вот и надень на нее. То твой, святой крестик, крестильный. Бросили тады, Евдоха с мамкой, нехристи. Да божью матерь молИ, она наставит. И Господу поклонись нашему, не надломишься. Проси, девонька, наладится все.

Бабка перекрестила Гелю широко, порывисто, размашисто и пошла в дом. Геля завернула крестик в платочек и, неожиданно для себя, поднесла к губам…

…

– Ирка, ну-ка давай, догоняй.

Геля с Борькиной Линой, полной, даже дебелой, томной, ленивой женщиной с белой, не тронутой ни загаром, ни румянцем кожей, брели по пляжу, увязая в раскаленном песке. Борька, подтянутый, жилистый, дочерна загорелый, почему-то в офицерской белой потертой фуражке, пружиня сильными ногами, тащил лодку, увязнувшую в илистой грязи берега. Собирались на рыбалку, но не было Галины с мужем, они вечно опаздывали.

На причудливо изогнутом стволе старой ивы, прислонившись к толстой ветке спиной и некрасиво раззявив рот, дремала Анна. Ирка, бежала за матерью семеня толстыми ножками, запыхавшись, но не отставая. Если вдруг попадался песчаный холмик, она встав на четвереньки, перебиралась через него быстро, ловко, как зверушка. Тоненький зеленый сарафанчик с лямочками крест-накрест на спине, почти не защищал ее от солнца, но девочка жары не боялась, ее тонкая смуглая кожа запросто переносила палящие лучи и никогда не обгорала. Наконец, она догнала мать и обхватила, прильнув к ноге. Геля одним легким движением подхватила девочку и посадила на сгиб руки.

– Ну и где эта овца? Муж красоту свою потрясающую надраивает, скоро рыба передохнет его дожидаясь. Вон вода в речке какая, скоро закипит.

–Таааа ладна.

Борька игриво поиграл усом, щипнул Лину за упругую задницу и белозубо ухмыльнулся.

– Мы вон, ща с Линкой за кусток на часок. А то чота от жары чуйства прут. А жена моя рОдная? Давай, угости мужа-то?

– Наглый ты Борис, до ужаса прямо.

Лина лениво пожевала травинку, сплюнула, поправила, никого не стесняясь полную красивую грудь, пристроив ее поудобнее в тесной чашке модного купальника.

– А кого стесняться -то. Опа! Жена своя, чо хочу, то и ворочу.

Геля с интересом наблюдала, как минуты через три, Лина вальяжно, почти в развалочку, откинув назад пышную волну светлых волос, пошла через прибрежные кусты в ивовые заросли. А Борька, ухмыльнувшись, мягко, по кошачьи шмыгнул следом.

– Тьфу, паразит. … Ну славааа богу. Явилися, не запылилися…

Анна проснулась, потянулась слегка, вытягивая занемевшую спину, подошла к Геле, забрала хныкнувшую Ирку.

– Ты язык – то свой не корежь, не деревня, городская ведь. Да детей учить будешь потом – «явилися». Следи за собой. И не поздно, сейчас по ночам сыро что-то, застудишься – лечиться тут замаешься. И Гальку берегите, мужу – то ее все не до нее, красавец.

Кругленькая, как шарик, в коротком платьице, обтягивающем уже довольно большой живот, Галя уже докатилась до них. Сзади, отстав на пяток метров, мерил берег длинными, как циркуль ногами ее муж, Владимир, красивый чернявый полу армянин – полугрек.

– Надо же, одни Володьки вокруг. Это нарочно, что ли?

Геля прыгнула в лодку, подала руку Галине.

– Поехали. Эти голубки на второй пускай, когда отлюбятся.

…

Ночь была и вправду немного сыроватой, видимо собирался дождь. Мужчины потащили рыбу, ее было не так много, но поесть назавтра хватит. Гальку забрала Лина, та немного озябла и куксилась.

Геля медленно брела по улице к своему двору. Она не пошла огородом, хотелось немного пройти, подышать… подумать. Тяжелый букет, скорее связка желтых, слегка пахнущих тиной кувшинок оттягивал руку, и она тащила его почти по земле, макая упругие пружинящие стебли в остывающий песок.

У палисадника ей перегородили дорогу. Кто-то сильно сжал руку, чуть выше локтя и развернул Гелю к себе лицом.

– Здравствуй, раны, сыр дживэса?*

– Руку отпусти, Лачо, больно.

– Так и у меня болит, золотая, душу ты мне всю сожгла, жить как? Все убила, семью мою околдовала, ведьма.

– Ты себя спроси, как это получилось. Ты ушел, не я. Да что ворошить прошлое, ушло оно, все давно сгорело. Отойди, дай пройти.

– Мэ надживава битеро*, что напрасно слова тратить. Со мной пошли, ты не жена, теперь, не девка, тебе терять нечего. Пошли, будешь со мной.

– Знаешь, милый. Кто раз предал – предаст и еще. Нет!

Лачо прижал Гелю к забору, потянулся к лицу. Геля резко оттолкнула его в сторону, цыган чуть не упал, но удержался и влепил ей пощечину, хлестко и больно. Обомлевшая Геля на секунду, казалось, потеряла сознание, но быстро опомнилась и, сделав пару шагов назад, крепко зажала головки кувшинок в кулаке и стеблями, как хлыстом, стеганула парня по лицу. Потом, перехватив связку поудобнее, бешено била голове, плечам, куда попадет, выплескивая всю боль и обиду последних лет. Лачо неловко и как- то по-бабьи закрывался руками, выкрикивая какие – то свои злые, цыганские слова. От ворот бежали Борька и Владимир.

раны, сыр дживэса?*– красавица, как поживаешь?

Мэ надживава битеро* – я без тебя не могу

Глава 5. Меры

– Знаешь, как я устал? И еще у меня появилось нехорошая привычка. Я думаю…

– Думаешь?

Тот, кто сидел слева так удивился, что его большие, пушистые крылья встрепенулись, сделали один холостой взмах и слегка порозовели. От этого невольного движения ожил и пронесся мимо несильный, но прохладный ветерок, и тот, кто сидел справа, ухватился за край гладкой синей тверди и еле удержался.

– Не маши так, что ты сквозняк устроил? Я и без того сегодня неважно себя чувствую. Да еще вот… это… думаю…

Тот кто сидел справа – красивый, хоть и слегка сутулый старик в пушистой безрукавке подвинулся поближе к тому, кто сидел слева. Странно посопел слегка длинноватым носом, отодвинул порозовевшее теплое крыло, чтобы оно не мешало своим трепетом и, наклонившись к самому уху, чуть поморщившись от того, что острый нимб уперся ему в щеку, прошептал: «Мне кажется, я неправильно поступаю. А Справедливость перестала быть Высшей»

– В смысле?

Ангел так удивился, что развернулся всем своим полупрозрачным телом к Мастеру Меры и плотно сложил крылья, как озябший голубь.

– Ты сомневаешься в Высшей Справедливости? В том, что Она есть?

– Кто может сомневаться в Высшей Справедливости? Разве только глупец… Нет, конечно. Просто я думаю, не слишком ли простыми мерами мы меряем Добро и Зло. Вот скажи мне! Ты всю жизнь жил праведно, любил Его, помогал бедным, не убивал, не прелюбодействовал. У тебя целый мешок добрых шаров, они не помещаются уже ни в твоем доме, ни в твоей душе. И вдруг ты украл пятачок у богатого. Тебе положен черный, ну – или хотя бы серый шар?

Ангел качнул белокурой головой и улыбнулся.

– Нет, я же у богатого и всего пятачок…

– А если ты украл все последние деньги у бедного?

– Ну еще бы. Конечно положен. Ты зачем спрашиваешь?

– А если ты украл все деньги у очень богатой одинокой старухи, и она пошла по миру на старости лет?

Ангел покачал нимбом, задумавшись, и нимб тоже порозовел, став одного цвета с крыльями.

– Я б дал… серый. Это же старушка, она теперь помрет с голоду.

– А если бы ты ее деньги больному бедному бродяге с умирающим малышом на руках отдал, все, до копейки?

Ангел недовольно отодвинулся, привстал, взмахнул крыльями, хотел взлететь, но Мастер Меры крепко ухватил его за белую шелковистую кисть и не отпускал.

– Погоди!

– Ну… С тобой тут не белым, черным станешь, хоть не слушай.

– Я вот что еще думаю. У Добра мы меру придумали, у Зла. А любовь чем нам мерить? Она что? Добро или зло?

Ангел остановился, цвет его нимба еще усилился, и розовое сияние окрасило молочные облака.

– Ты про какую любовь? Я знаю только одну! К Нему…

– Все равно. Ты мог бы ради этой своей любви убить? Только честно, не увиливай.

– Ради любви к Нему я могу все!

– И предать?

– Ангелы не предают, ты зарапортовался, старик.

– Ну все-таки…

– Я же сказал, я могу все!

– А в моей книге, на странице триста тысяч сто двадцать пятой написано… подожди…

Старик привстал, и неуловимым движением что-то вытащил из кармана широких атласных панталон, подбросил вверх и залихватски дунул, скорее даже свистнул в сторону летящего предмета. Предмет еще в воздухе вдруг вздрогнул и раздулся, как мяч, вздрагивая и пырхая. На синюю твердь тяжело плюхнулась старая книга с засаленными страницами.

– Вот, смотри. Триста тысяч сто двадцать пятая… «За предательство тех, кто тебя любил, за предательство тех, кто тебе верил, за предательство земли своих отцов, за предательство матери и отца» – ну тут много всякого еще предательства, – «всем, без всяческого исключения дается серый свинцовый шар, единожды и навсегда».

– Знаешь что?

Ангел сел, аккуратно свернул крылья и поманил старика. Когда тот опустился рядом, обнял его за плечи,

– Нам с тобой думать не по чину. Мы с тобой солдаты Его. Написано, выполняй, сказано, делай. Думает пусть Сам. Смотри, там внизу, у них, какая заря. Любуйся.

И на фоне разгорающегося зарева восходящего солнца ещё долго были заметны две обнявшиеся фигуры. Одна – слегка сутулая, с грустно опущенным долу длинноватым носом, другая – статная, с волнистыми локонами и слегка подрагивающими пушистыми крыльями. Они сидели на краю тверди и задумчиво болтали ногами…

***

– Ты, конечно, дура, Аля, но я рад, что так получилось. Ребенок еще неизвестно чей, а ты – та еще штучка. Я два года вкалывал, как шахтер в шахте, все для тебя, там у нас дом – полная чаша, а ты тут хвост налево.

Виктор стоял перед дверью загса и говорил. Говорил нудно, долго, рубил краем ладони по стволу ни в чем не виноват ого молодого клена, упиваясь своей речью. Геля почти не слушала, думала о своем, разглядывая небольшие облачка, быстро несущиеся по небу. Этот человек в красивом полосатом костюме, гладко зализанными назад волосами и красным, мокрым сочным ртом был ей совсем не знаком. Она не понимала, что вообще ее может связывать с ним, и разве можно даже на секунду представить, что смешливая баловница Ирка с хитренькими зеленовато-карими глазенками и таким близким, родным теплом шелковистого тельца, имеет к этому дятлу какое-то отношение.

– Алименты ты конечно можешь отсудить. Только доказать еще надо, что я отец. Она вон, кудрявая, как…

– Заткнись.

– Чтоо? Ты это мне, Ангелина?

Геля подошла к Виктору вплотную, притянула его за галстук, близко прижала свое лицо к его лицу круглому и красному и близоруко вгляделась в его глаза.

– Знаешь что! Иди ты в п…

Виктор обалдело отпрянул, не веря своим ушам.

– И забери в неё свои алименты!

Выйдя из загса, они с Виктором, не сговариваясь, пошли в разные стороны. Дойдя до старого заброшенного колодца в самом конце улицы, Геля зачем-то порвала на мелкие кусочки свидетельство о разводе, бросила его вниз и долго смотрела, как мелкие бумажки, быстро раскручиваясь в поднимающемся со дна потоке воздуха исчезают во влажной темноте.

***

– Эй, коза.

– Борьк, отвали, а? Смотри у меня глажки сколько.

Геля, вся взмыленная, таскала туда-сюда по желто-коричневому, прожженному от бесконечных глажек конёвому одеялу тяжеленный чугунный утюг.

– У тебя жопка красивая, сеструх. А ты ее красоту вон, в монашках тратишь. Скоро осунется, морщинистая станет, повиснет, как курдюк, а?

– Борь!

Геля распрямилась устало и повернулась к брату.

– Ты видишь, у меня утюг неподъемный, руки уже, как свинцовые. Не до тебя и не до твоей дурацкой пошлости! Иди вон на Линкину задницу заглядывай, есть на чью.

– А ты бы еще каменюкою гретой гладила, дуро… Иди к нам, тебе Линка нормальный утюг даст. Слушай, мать, пойдёшь седня в кино. У меня там дружбанок появился, спереди Смоктуновский, сзаду цыган твой. Так прям по тебе засох, сам говорил.

Геля внимательно посмотрела на лоснящуюся от жары, красивую Борькину морду

– Слушай, Борь. Помоги, а…

Геля достала с полки маленькую фотографию и записную книжку.

– Смотри.

Борька долго вглядывался, прищурясь и покручивая ус, в фотографию парня с карими улыбчивыми глазами и комсомольским значком, приколотым к белому свитеру.

– Сейчас он старше, конечно, я старую фотографию сперла.

Борька молча вытащил из сжатых пальцев Гели книжку, вырвал страничку и переписал адрес.

– Я понял. Жди.

Глава 6. Прялка

– Держи ручечками крепче, не срони. А теперя глянь, як баба мотаэ…

Ирка, изо всех своих небольших силенок трясла туда-cюда небольшую бутылку из-под ситро, наполненную до половины плотными, маслянистыми беловато-желтыми сливками. Она сидела на крепко сбитом стуле, опираясь о массивную, гладкую, любовно ошкуренную и обработанную до янтарного блеска спинку. Дед Иван был мастер делать свою мебель именно такой, добротной, тяжелой, настоящей, на века. Его пальцы от постоянной работы в мастерской согнулись и уже не разгибались, и Ирка любила сунуть свою крошечную ручку-лапку туда, в недра мощной, слегка бугристой, корявой ладони, вцепиться всей пятерней за мизинец и тащить его вверх, пытаясь выпрямить. Тогда дед мягко выпрастывал палец и делал правнучке козу. Пелагея, упершись крепкими ногами в пол. что-то делала в большой темной кадушке, из которой торчала толстая палка. При этом ее полная спина вздрагивала, а красивый узел на кружевном темном платке сзади смешно подпрыгивал.

– Давай, золотэнько, пахтай. А теперь – дай-ко мамка пидмогнэ.

Геля стояла рядом и улыбалась, глядя как старается дочка, но не вмешивалась в процесс. Ирка набычилась, держала бутылку крепко и никому не отдавала. Несмотря на то, что ей еле-еле перевалило на третий годик, она четко знала, что если правильно, терпеливо и долго трясти, то на маслянистой молочной поверхности вдруг появятся блестящие неровные крупинки, которые потом столпятся, как цыплята в маленьком загончике в сенях и начнут сбиваться в более крупные комочки. А потом бабушка что-то такое сделает еще, покопавшись в своем горшке, и на блюдечке появится желтый аппетитный круглый кусочек, который она, Ируся, понесёт деду. У высокого дубового стола она привстанет на цыпочки и протянет деду блюдечко. Дед перестанет шумно прихлебывать кипяток, наклонится к ней, пощекочет усами макушку и сгребет ее вместе с блюдечком в охапку, посадив на широкое, жёсткое колено. Погладит Ирусю по головке и намажет маслицем толстый пушистый кусок серого хлеба. И шмякнет на него кляксу зернитого душистого меда из круглой деревянной ложки. Откусит, прихлебнет из блюдца и скажет: «Ой-ё-ёй… Где же моя внучечка дорогэнька такую вкусноту знайшла? Сколько дед масла поив, а такого ни ив ни разу за всэ житья свое биднэ. И дэ ж такое дилают та?».

А мама сзади тоненьким голосочком пропоет: «Да это Ира сама, для дедушки сбила». И тогда дед достанет откуда-то из кармана белый пряник, пахнущий зубной пастой или золотисто-румяное яблоко и протянет ей. И Ируська, сидя на удобной коленке, прижавшись головой к теплому дедову пузу, будет грызть вкуснятину и почти засыпать от ровного мушиного гула, приглушенного кряканья уток, которых мама гонит по двору с речки, бряканья ведра на погребице и покоя…

***

– Гель, тут во чего.

Уже стемнело, но Геля еще только закончила все дела и неспешно, устало развешивала выполосканные на речке Иркины трусишки и рубашки. В свете огромных мохнатых звёзд, которые живут только над степью, Борькино лицо казалось фарфоровой маской, если бы не игриво закрученные усы и чуть кривоватая пошловатая ухмылка.

– У меня дружбан есть, он в той летной общаге живет, где твой Вован. Я ему письмишко начирикал, он вон ответ прислал. На. Я не читал. Держи. Читай, токо не журысь. Он ко мне на недельку на пивко обещался, познакомлю. Там глыба. И деньгу имеет, если чо.

Геля выхватила конверт, он почему-то был плотным, то ли письмо толстое, то ли тем еще что лежало. Сунула в карман сарафана, обернулась поблагодарить, но брата уже и след простыл.

В теплой, прогретой за жаркий августовский день комнате, было светло, как днем. Кроме звезд, которые сегодня светили, как фонари, еще совершенно осатанела и луна, да так, что на конверте, брошенном на белую, аж фосфоресцирующую скатерть, можно было прочитать каждую букву.

– Господи, надо было ставни хоть прикрыть, как спать-то?

Она держала конверт, как держат опасную зверушку, пальцами, на отдалении, не приближая к себе. Хотелось сразу порвать, как когда-то письмо от Виктора, или сжечь, развеять пепел, не знать, не думать. Но вне ее воли, руки сами надо рвали конверт сбоку, отделив тонкую неровную полоску. Аля потрясла письмо над столом и оттуда выпала маленькая фотография. В ярком, почти синем свете луны лицо девушки казалось очень красивым. Толстенные косы обвивали изящную головку, но волосы выбивались и крупными пушистыми завитками оттеняли нежность тонких черт. Полные губы и огромные глаза, чуть навыкате, делали ее похожей на Рахиль, тоскующую и страстную. Простое цветастое то ли платье, то ли блузка с большим отложным воротником подчеркивало женственность полноватых плеч. «Где память есть, там слов не надо» – крупный детский почерк на обороте карточки, четкий, с правильным нажимом…

Аля долго рассматривала фото, потом медленно положила его в конверт, вытащила письмо. То ли света все же оказалось маловато, то ли что-то мешало читать… «Не знаю, что там у него с твоей сеструхой, но с Валентиной он давно дружил, еще со школы. Она его с армии ждала, фотку у Вовки из чемодана спер, узнает – прибьет.…» Дальше Аля читать не стала, скомкала лист с силой и бросила в печь.

– Хватит! Есть дочь! Есть работа любимая. Скоро сентябрь, там, где ее настоящая жизнь, ждут те, кто никогда не предаст! Дети предавать не умеют!

***

– Тебе, алмазная, только попадьей быть, вон, королева! И полна и бела. Пава. Как живешь, красивая? Что не заходишь? Загордилася?

У калитки, посадив крошечную девчонку, завернутую в плохо стиранное цветастое одеялко, на крепкую большую грудь, стояла Райка. Черные глаза с поволокой, яркие, такие же красивые, как раньше, смеялись. Белозубая, с румянцем, пробивающимся через смуглую кожу цвета слоновой кости, цыганка снова стала похожей на ту себя, прежнюю – горделивую красавицу. В июле ее мужа забрали за кражу коня в совхозе, и, видно, надолго. Попричитав для виду, Райка истово перекрестилась в сторону заката и, пошептав, попросила Бога никогда не возвращать рома домой.

– Сдохни. Сдохни. Сдохни, трижды прошептала она и сплюнула. Никто не видел, и никому не надо. Карты ему плохую дорогу показали, а карты не врут.

– Зайди, золотая, погадаю. Вижу, маешься. Да и Лачо тебя ждет…

Райка засмеялась, откинула за спину косы, туго стянуты концами косынки с красными кистями. Геля подошла, приобняла Райку за плечи.

– Привет, рада видеть. Да и то, зайду вечерком с Иркой. Она любит с сыном твоим побегать. Зайду… Лачо скажи…

…

– Бааабб, дай мне… Ну Баааабааа…

Стоя босыми ножками на грубой половице, Ирка смотрела, как Пелагея ловко, точными движениями темных, слегка потрескавшихся пальцев, скручивает нитку, направляя ее к зубастому крутящемуся чудовищу. Тонкое, но большое колесо так быстро мелькало деревянными узорчатыми спицами, что Ирке казалось, что около бабкиной бархатной юбки крутится солнышко. Ей очень хотелось сунуть ногу туда, где толстая педаль-колода сновала туда-сюда под бабушкиной большой ногой, обутой в войлочную тапочку, но Пелагея внимательно следила за внучкой, отгородив опасную зону мощным коленом, плотно обтянутым тканью.

– Нельзя, детка моя золотая. Щас вот глянь-ко, дед корову примет, тебе пряничек из ларечка достанет. А пока иди, вон на куколок подывысь.

На комоде стояли фафоровые ангелочки и слоники. Ирке редко разрешали их брать, но тут было не до них.Серая мохнатая нитка каким-то чудом превращалась в тугой ровненький моток, Ирка никак не могла понять, как это получается и ныла.

– Ну баааабааа.

Пелагея дала Ирки две колючие чесалки, насадила на них шерсть, но чесалки слипались, раздираться не хотели, и Ирка их бросила на диван.

– Ыыыы

Зашел дед, ухмыльнулся в усы, поднял девочку на плечо и понес во двор.

– Пошли чесало бабе сподобим, а то она вона все сломалося… А потом козину с тобой выбирать знайчнэм, чтобы платок не кусалси.

– Дед, я Ирку заберу, меня Райка позвала, пойдем на часок.

Геля – большая, пышная, с рыжей копной чуть взбитых волос, сияя в сумеречном предзакатном свете такой белоснежный кожей, которая бывает только у рыжих, в ярком открытом светлом сарафане, стояла у ворот. Ирка потянулась к матери. Дед отдал девочку, недовольно сдвинул назад фуражку: – И дефку туда тянет. Кровь вас что ли зовет…

Дед еще долго ворчал, постукивая на погребице инструментом.

***

Вечер выдался прохладным, уже чувствовалось далекое дыхание сентября, легкий, почему-то слегка грибной запах близкого перелеска смешивался с ароматом высохшей степной травы и костерка. У всех в палисадниках буйствовали разноцветные астры, и только у цыганских ворот клубилась путаная желтая мурава. Геля приоткрыла калитку, нерешительно протиснулась в небольшую щелку, вроде как боялась открыть ее шире, втянула Ирку. Под ноги, откуда-то из-под кустов смородины выкатился чумазый Вовка, крепкий, смуглый, похожий на взведенную пружинку. Он запрыгал вокруг Ирки, что-то быстро лопоча.

– Офка!

Ирка заулыбалась разом, позабыв все беды и, перебирая пухлыми ножками в сандаликах по плотно утрамбованной земле, побежала за мальчишкой ловить Полкана. Геля опасливо прошла в глубь двора, к очагу. Райка снимала с огня котелок, из которого на весь двор пахло чаем и мятой. Геле вдруг показалось, что все осталось, как прежде, и даже заболела голова от тяжести несуществующей косы за ее спиной. В глубине двора сутулый цыган возился с телегой…

Глава 7. Прощание

И что? Так все бездарно и пошло закончилось? Сейчас, когда аромат степного воздуха, смешавшийся к вечеру с запахом мяты и дыма цыганского костерка, так остро напомнил прошлое, Геле вдруг показалось, что она – все еще та, смешная, рыжая девчонка в конопушках, и все еще можно вернуть – радость, чистоту, беззаботность и предчувствие любви. И можно просто подойти сейчас к Лачо и сказать: " Здравствуй…».

Геля рассеянно следила за дочкой, которая, вереща от восторга, засовывала руку чуть не по локоть в глотку добрейшему старенькому Полкану. Вовка тянул девочку за руку от собаки назад, упираясь грязными пятками в утоптанную до блеска землю двора. Но Полкан видал и не такое, пасть держал открытой и руку ребенка даже не прикусил. Геля же осторожно, исподтишка смотрела на Лачо, таясь от пронзительных Райкиных чёрных глаз. Та, бросив шаль прямо на землю у костра села, расправил свои необъятные юбки и творила чудеса с картами. Карты летали сами собой, сбивались в кучки, потом раскладывались мудреными крестами и снова падали, дорожками разбегаясь по углам.

– Чего скажу, алмазная. Ты вот стены строишь, вон они везде – и каменные, непроглядные, и тонкие, вроде бумажные. Стараешься – и получается, скоро замуруешь себя полностью. А зря все. Зря. Вот!

Райка жестом фокусника выкинула на шаль короля бубен.

– Вот он. Весь кровью истек, душа его болит, мается, к тебе рвется. А ты, как собака цепная и лаешь, и кусаешь.

– Кто это, Рай? Это он?

Геля чуть кивнула головой в сторону Лачо, которого уже почти не видно было в по-осеннему быстро сгустившихся сумерках.

– Дура. Его судьба черная, ты не лезь в нее, не буди лихо. Он болеет тобой, но болезнь его злая, недобрая, не любовная. Смертельная она, подальше держись. А вот твоя – она светлая, даже карты, как звезды сияют. Сама глянь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.