Бегибей
В каше

«Торговать не перестанем,

Но отныне без крови́

Нужен ум ваш, шалопаи,

Исходящий от любви».

Гравюра у входа на стихийный рынок.

Кустоград,

ок. 4000 – 3000 гг. до н. э.

Часть I

1.

В полдень к общежитию Петербургского Политеха подъехал шестиметровый чёрный автомобиль, внешне напоминавший чиновничьи авто представительского класса.

В определённом смысле случай был уникальным, поскольку машина класса «люкс» ожидала не яркую девушку с тысячами подписчиков в социальных сетях, а скромного аспиранта-бюджетника – Михаила Крымского.

Сбегая вниз по лестнице, Миша глуповато посмеивался от переполняющего его счастья. Минутой ранее, ожидая важного звонка, он шатался на кресле и юродствовал перед зеркалом, пытаясь совладать с нахлынувшей на него радостью. Наконец, долгожданный сигнал поступил, и он, будучи уже обутым, побежал вниз.

Лишь волею случая его тщеславие не разрослось до непристойных размеров: большинство коллег и студентов находились в университете, поэтому не могли видеть, как обычно неприметный Крымский возносился над ними, собираясь сесть в столь презентабельную «повозку».

Перед выходом из парадной Миша притормозил, отдышался, толкнул дверь и неспешным шагом ступил в сторону авто, что, подобно загадочной пещере, чернело среди переливов молодой майской зелени на солнце.

В последний момент, прежде чем сесть в машину, аспирант едва заметно оглянулся и лишь самую малость огорчился отсутствию аншлага со стороны возможных зевак.

За рулём сидел молодой мужчина в возрасте до тридцати лет с блестящей лысиной и бритым скуластым лицом, выражающим избыточную чинность. Одет он был в строгий костюм, немного для него великоватый.

Устроившись на заднем сиденье, Миша ограничился кратким «здравствуйте», посчитав, что это просто водитель, и говорить о деле с ним не стоит.

Находясь в шикарном интерьере кожаного салона, аспирант хотел выглядеть органично, поэтому решил важно молчать, но через какое-то время не удержался.

– Что это за машина? – спросил Миша, не найдя ни снаружи, ни внутри логотипа популярного бренда.

– Хорошая машина, – ответил водитель, стараясь быть безучастным, но всё же не сдержал улыбку и добавил, – новая, ты такой не знаешь.

«Китайская дешёвка», – равнодушно подумал Миша насчёт машины. Относительно же своего собственного вопроса его мысли сводились к догадке, что Лысый после услышанного, скорее всего, брезгует своим безымянным пассажиром – примерно так же, как шофёр Первого канала, который вместо звезды шоу-биза для участия в ток-шоу забрал из аэропорта рядового жителя Трансбайкальского региона, пострадавшего от лесных пожаров.

Сначала автомобиль направился к центру города, и Миша пытался угадать, куда именно он следует: Смольный собор, СПбГУ, Комитет по культуре? Аспирант верил, что едет в новую жизнь, где не будет места для былых предрассудков, где он в любой момент сможет улыбнуться и завести беседу с кем угодно и о чём угодно, зная наверняка, что его будут слушать.

Вскоре предполагаемые Мишей пункты назначения остались позади, и авто свернуло на пыльную улицу, проходящую через промзону. Здесь наружную рекламу в её привычном городском виде сменили картонки, прикрученные проволокой к столбам. «Приём лома», «Шиномонтаж», «Скупка поддонов», – сообщали толстые чёрные надписи на них.

Затем автомобиль двинулся вглубь промзоны и поехал между ангаров, пока не остановился у забегаловки «Дилижанс». Рядом с заведением трое механиков из соседнего авторемонта обсуждали Евровидение, искоса поглядывая на воровато снующего неподалеку от них кучерявого кавказца, походившего на начинающего бомжа.

Признав подъехавший автомобиль, кавказец направился к нему. Внешний вид человека, приближающегося к авто, заставил Мишу растеряться. В комплекте с чёрными спортивными штанами кавказец надел синюю олимпийку с угловатыми вставками красного и зеленого цветов, поверх которой набросил затёртую на боках чёрную кожанку. На ногах выделялись жёлтые кроссовки, изначально задуманные как белые, с засохшими кусками грязи в четверть массы обуви.

Не дожидаясь, Лысый молча вышел кавказцу навстречу. После рукопожатия кавказец передал приятелю светло-фиолетовый полиэтиленовый пакет, второй такой же оставив себе. Затем Лысый пошел в забегаловку, а кавказец облупил грязь с обуви и сел в машину вместо него.

Миша поздоровался с кавказцем, тот без интереса бросил «ага» и стал смотреть в лобовое стекло, громко жуя жвачку.

– Это шутка? – спросил Миша, бегая глазами по салону авто в поисках видеокамеры. На это начинающий бомж лишь брезгливо фыркнул.

По его реакции Крымский так и не понял, шутка это или нет. Максимально стереотипный образ кавказца говорил в пользу того, что это всё же пранк, но столь продуманные розыгрыши с таким количеством декораций снимают только со знаменитостями, а уж никак не с бедствующими аспирантами.

На несколько мгновений Миша задержал на кавказце тяжёлый взгляд, а затем, не придумав, что сказать, стал ждать, что же будет дальше, сосредоточившись на неудовлетворённости собой за преждевременный танец мечтаний в голове.

В первую очередь Крымский досадовал на собственное легковерие. Стоило ему припомнить, как вчера вечером по случаю предстоящей встречи он выпрашивал часы и приличный свитер у состоятельного, по меркам общежития, товарища, и его стыд перерастал в злобу.

Через несколько минут из забегаловки вышел Лысый и своим преобразившимся внешним видом умножил нелепость происходящего. Тот самый большой пиджак, в котором приехал, он надел поверх чёрного спортивного костюма с белыми полосками и также превратился в начинающего бомжа.

Несмотря на одежду, эти двое были лишены привычной униженности бедствующих бездомных и, вероятно, претендовали на то, чтобы слыть чем-то вроде гопников, в роли которых они смотрелись, мягко говоря, халтурно, словно какой-то любитель примитивных шуток неаккуратно вырезал их фигуры из картины недавнего прошлого, когда гопники ещё дышали гордо и свободно, и беспричинно решил, что будет смешно, если вклеить их в настоящее.

Во всяком случае, так показалось Мише, поскольку за семь лет жизни в Петербурге ему не приходилось сталкиваться с реальными прототипами подобных персонажей. Но, несмотря на всю их вопиющую комичность, настроение аспиранта продолжило движение вниз. Тема гопников давно выцвела и хоть и оставалась, по мнению Миши, обделённой заслуженным вниманием со стороны мэтров мысли, успела перейти в разряд нежелательных для упоминания банальностей.

Увидев Лысого, кавказец повернулся к Мише и грубым жестом вращающейся кисти, без слов, скомандовал выйти из машины. Опешив от такого обращения, Крымский не успел ничего сказать быстро покинувшему авто кавказцу, но при этом твёрдо решил пресечь надменное хамство в свой адрес.

Вежливому и образованному человеку, коим Миша себя считал, всегда сложно противостоять грубости без изысков. Он знал, что в ожидаемой им словесной перепалке он в любом случае будет выглядеть смешно в глазах гопников. Гораздо легче ему бы далась драка, именно её он теперь желал, осознавая, что не имеет даже малейших шансов на победу в ней.

Как только Миша оказался на свежем воздухе, остатки позитивных надежд тут же оторвались от его существа, подобно воздушным шарам с гелием, и устремились к чистому и прекрасному, но уже не такому радующему и тем более ничего не обещающему, небу.

Заметив перемену в состоянии Крымского, Лысый ухмыльнулся и сделал шаг ему навстречу. Левой рукой он водил по гладко выбритой голове, а в правой держал две пол-литровые бутылки пива. После преображения он стал излишне вертлявым, а на его резко прибавившем в наглости лице появились пятна мазута с налипшей на них пылью. Кавказец демонстративно убрал руки за спину.

Миша сжал кулаки и так же подступил к начинающим бомжам, как вдруг на его телефон пришла смс.

– Прочти, – спокойно сказал Лысый, – мы подождём.

Переведя дух, аспирант осторожно достал телефон. Пришедшее сообщение уведомляло о поступление на его банковский счёт ста девяноста двух тысяч рублей. Миша отреагировал сдержанно, вмиг представил отдых в аквапарке и покупку мультиварки для бабушки, после чего поспешил вернуться на землю, с азартом ожидая продолжения этой несообразной истории.

Перед ним стояли настоящие гопники: обоим не перевалило за тридцать, и всем своим обликом они напоминали героев юмористических телешоу. Казалось, что ребята просто собрались посетить шуточную вечеринку со своеобразным дресс-кодом. Но, стоя напротив них, Миша нутром учуял, что это не розыгрыш и даже не маскарад, а «параллельная реальность», в которой шутки оборачиваются травмами, что, впрочем, как и ранее, его нисколько не пугало.

– Ну как, доволен? – поинтересовался Лысый. – Держи пивас, – добавил он, протягивая Мише бутылку.

– Спасибо, я днём не пью, – гнусавым голосом ответил Миша, пребывая в некой растерянности, и тут же понял, что каждое из сказанных им слов было не к месту.

– Тогда на хрена я его купил? Джамбулашка не пьёт, он за рулём, – вспылил Лысый, указывая на своего кавказского друга. Тот скислил мину и лениво перевёл взгляд на Мишу. – Ты сходу не быкуй. Бабки мы тебе перевели, а ты чёт бодягу разводишь, будто мы тебе что-то плохое сделали.

Миша взял бутылку. Сделав несколько неуклюжих попыток открыть её с помощью ключа, он весь покраснел, после чего воспользовался зажигалкой, благодушно предоставленной безмолвствующим кавказцем. Пока аспирант делал первые глотки, все дружно молчали.

– Ну вот, а ты говорил, не пьёшь, – продолжил Лысый, перейдя на степенно деловой тон. – Смотри, ты сейчас получил три штуки денег, как и забивались, всё по фэн-шую. Их у тебя уже никто не отберёт. Но если хочешь, можешь ещё поднять. Только для этого нужно навестить шефа и перетереть с ним по поводу твоей работы. Он хочет кое-что поправить. Ты послушаешь, сделаешь, как он просит, и ещё чё-то заработаешь – на тёлок, экзамены или что там у тебя…

Противоречивые эмоции не успели овладеть мыслями Миши: он вовремя понял, что никакого выбора перед ним не ставили, и чувствовал, что бесповоротно ввязался во что-то крайне нелепое и, скорее всего, опасное, но говорить «нет» было уже поздно.

– Поехали, – ответил Миша, переняв деловой тон Лысого.

2.

День продолжал пестрить несуразностями. Из комфортного чёрного автомобиля вся компания пересела на дряхлый BMW «акула» родом из девяностых, хоть он и был собран в Германии в восьмидесятых. Под слоем грязи и пыли сложно определялся подлинный цвет авто. Его одновременно можно было назвать как тёмно-серым, так и выгоревше-чёрным.

По этому поводу в голове у Миши родилась идея для мема «Отгадай цвет машины», по аналогии с платьем шотландской певицы Кэтлин МакНил, которое однажды разделило интернет-пользователей на два лагеря: первым оно казалось чёрно-синим, вторым – золотисто-белым.

Мысль, мягко говоря, пустая, и Миша сразу это понял, в очередной раз найдя минутку для самобичевания.

Повышенная требовательность к себе была одной из основных черт его характера. Свои мысли он пускал по нескольким кругам критики, это происходило с каждой мыслью, до того как он успевал её озвучить. Случались, конечно, исключения, как с этим вопросом про марку авто, но чаще Миша молчал, и потому для сверстников, чьё внимание в основном привлекали максимально яркие медийные личности с понятным современным кодом, оставался малоинтересным.

Сев на заднее сиденье, Миша тупо уставился на окно машины. Не в окно, а именно на окно: он разглядывал каплеобразные разводы по периметру стекла, отведя внешнему миру второстепенную роль размытого фона.

Машину вёл кавказец, Лысый находился рядом, на месте пассажира. Казалось, он был не прочь завести разговор, но, оглянувшись на Крымского, передумал и включил музыку.

Разбирая по складам тексты песен Владимира Ждамирова и Александра Новикова, Миша сожалел, что блатная романтика вышла из моды. Если бы ему случилось стать героем подобной истории на рубеже тысячелетий, то он бы наверняка гордился своим участием в ней. Но теперь это обстоятельство побуждало в нём по большей части стыд и усиливающийся страх. Гордиться же можно было только суммой на банковском счёте. Деньги вне времени.

Спустя десять минут Лысый всё же прервал молчанку.

– Пацан, ты там не заснул? Возьми вот, переоденься.

На заднее сиденье упал фиолетовый пакет, из него Миша достал красный спортивный костюм с белыми полосками по бокам и серую кепку-«уточку».

– Что это? – спросил аспирант, не в силах сдержать улыбку.

– Твой спортивный костюм. К шефу пускают только ровных пацанов.

– А почему красный?

– Должно быть сразу понятно, что ты мудила творческий. Поэтому выглядеть должен ярко. Кепель можешь не надевать, его мы для подстраховки брали, вдруг ты бы из этих оказался: с чёлкой или с лаком на башке… Остальное не обсуждается.

Миша повиновался.

Ехать пришлось далеко. Спустя час машина покинула пределы города и пустилась по областным дорогам. Миша заметил, что облюбованный им чёрный автомобиль неопознанной марки движется следом, держась на расстоянии около ста метров от BMW. Он догнал их спустя несколько минут после того, как они покинули промзону. Его присутствие юноше больше не льстило и даже служило насмешливым напоминанием, что он теперь сродни пойманной рыбе, лежащей в одном пакете с блесной.

Через некоторое время пошёл дождь, капли на окнах размыли внешний мир, и пыльный салон машины стал для Миши единственной доступной реальностью. Выхлопные газы и выпитая бутылка пива упали ингредиентами в бурлящий внутри навар на основе стресса и вызвали у Миши головную боль. Дискомфорт усугублял Лысый: он постоянно оглядывался, будто хотел что-то сказать, но ничего не говорил.

Чёрный автомобиль свернул на одном из поворотов и больше за ними не ехал.

К Мишиному облегчению, их машина вскоре остановилась напротив неопределённого контрольно-пропускного пункта, по обе стороны которого виднелся трёхметровый бетонный забор с натянутой поверх него колючей проволокой.

После команды «На выход!» на Мишу обрушился дождь и мгновенно освежил его сознание. У дерева, через дорогу от забора, маячил молодой человек в камуфляже.

– Давно ждёшь? – спросил его Лысый, после того как компания из BMW подошла к нему.

– Никак нет! – бойко ответил тот, вытянувшись по струнке, словно молодой военнослужащий перед генералом, после чего сопроводил Мишу и начинающих бомжей через КПП.

Оказавшись по другую сторону от турникета, аспирант догадался, что попал на территорию исправительной колонии. Размышлять о том, хорошо это или плохо, мешал усилившийся дождь.

Преодолев участок асфальтированной площадки под открытым небом, все четверо зашли в сырое помещение, начинающееся с длинного, широкого коридора. По обе стороны от него располагались небольшие, прикрытые решётками ниши, предназначенные для одиночного содержания заключённых в период прохождения ими различных процедур. В первой из них почему-то оказалась немецкая овчарка нездорового вида. Собака встретила гостей остервенелым хриплым лаем. Её челюсти выступили за решетку и вместе с пугающими звуками извергали в воздух искры пузыристых слюней.

Миша даже подпрыгнул от неожиданного испуга, но тут же взял себя в руки. Лысый и кавказец переглянулись улыбками. Ещё в двух нишах находились заключённые. Первый сидел «на кортах», опустив голову и скрестив руки на груди. Второй попросил сигарету, но на него никто не отреагировал. В остальных отстойниках никого не было.

Пройдя по одному коридору, спутники свернули во второй, где, к Мишиному изумлению, стояла новая белая стационарная рентгеновская установка, удивительно не вписывающаяся в общую ветхость местного быта. Прибывшие прошли сквозь рамку и сдали на временное хранение все металлические предметы, после чего были тщательно прощупаны вручную.

«И здесь не обошлось без очковтирательства, – подумал Крымский. – Стационарная рентгеновская установка – сложно представить более глупый вариант освоения бюджета».

Затем посетителей колонии провели в комнату с маленьким, практически матовым окошком на двери, частично прикрытым металлическим засовом. Стены комнаты на две трети высоты были выкрашены в светло-зелёный цвет, а всё, что выше, покрывала местами пожелтевшая побелка. Посередине стоял стол, на него падал тусклый свет из узкого, горизонтально вытянутого окна, расположенного в верхней части стены напротив входной двери. Как и все тюремные отверстия, окно закрывалось решёткой. Под ним находился стол, с одной стороны от него – стул, а с другой – ещё три, предназначенных для прибывшей компании.

– Ожидайте, – сказал сопровождающий и удалился.

Некоторое время спустя люди в форме ввели крупного коротко стриженого мужчину. Чуть выше его лба белые полоски шрамов среди тёмных волос сформировали символ, напоминающий иероглиф. Никто из присутствующих не мог поручиться, что такого иероглифа в действительности не существует.

Мужчина имел ромбообразную фигуру с заметным расширением в области таза, его кожа была бледной, словно чай с молоком в столовой детского сада. Навскидку ему можно было дать около пятидесяти лет. Одежда – синий комбинезон, из-под которого выглядывала светло-зелёная водолазка с затёртыми рукавами.

Первое, что бросилось Мише в глаза вслед за шрамами на голове, – это татуированные перстнями пальцы мужчины. Рассмотрев его руки, молодой человек перевёл взгляд на лицо. Детали крупной пористой физиономии были соответствующими: крупные глаза, крупный рот, вот только нос совершенно обычный и от этого на общем фоне кажущийся непропорционально маленьким.

Из-за особенностей фигуры и комбинезона, в который мужчина был одет, Миша нашёл в его облике сходство с Карлсоном, но в остальном Карлсон этот был отталкивающе грозным и на добродушного затейника из детской книги походил мало.

Люди в форме вышли, а гопники и последовавший их примеру Миша дружно встали. Крупный мужчина обошёл стол, оглядел гостей, ковыряя ногтем в зубах, и сел на стул. Миша тоже уселся на свое место. Его спутники, в свою очередь, нерешительно переглянулись и уже было согнули колени, но тут же выпрямились и в конечном итоге продолжили стоять.

– Значит, вот такой у нас философ, – начал мужчина звучным, чрезмерно хриплым басом, показавшимся Мише неестественным, подражающим определённому образу. – От кого узнал про наш шармак?

– Искал различные конкурсы и наткнулся на международный грант, тема понравилась – «Честная религия ХХI века». Были свои идеи, решил попробовать, – спокойно ответил Миша, догадавшись о значении слова «шармак» из контекста.

– Всё верно, конкурс наш, международный, а я тут вроде как жюри. Твоё сочинение ничего, нам подходит, но будем сейчас исправлять ошибки. Джамбулик, ты взял с собой текст?

– Да, шеф, – кавказец достал из внутреннего кармана кожаной куртки листок бумаги, согнутый вдвое.

– Ну, давай, ботай вслух.

Джамбулат надул щёки и опустил глаза в листок.

– Оос… ос… эммм… Ососав…

– Ты чё, бивень, охерел?! – властный голос по другую сторону стола перебил невнятный лепет кавказца, и тот рефлекторно втянул голову в плечи.

Злой Карлсон заговорил тише прежнего, но угрожающе внушительно:

– Я тебя как человека просил: научись читать. А ты что? Может, ты в чистоделы метишь, меня подсидеть хочешь, а?! Даю неделю, понял?! Если не научишься читать, приедешь сюда и сядешь на пресс-хату. Пусть тебе глиномесы жерло прочистят. Я слыхал, что петухи способны к гуманитарным наукам, вмиг Пушкиным станешь. Дай листок пацану, пусть читает.

Миша принял листок от кавказца и стал читать собственное сочинение.

Осознав себя, Вселенная столкнулась с отсутствием собственного смысла. Она была всем сущим, бесконечно пустой и полной, вольной быть чем угодно. Она знала обо всём, ей ничто не угрожало, и ей ничего не хотелось. Перелопачивая огромные массы пространства и времени, она маялась в невыносимой, подлинно вселенской тоске, создавая вещи, в которых так же, как и в ней, не было смысла.

Продолжалось это до тех пор, пока в порыве гуманности, порождённом логикой, Вселенная создала разумную жизнь, наделила её своим сознанием, но сумела оградить от собственной бессмысленности, подарив ей благо нужды. Живые существа обрели ежесекундные потребности в безопасности, пище и познании.

Важно понимать, что акт творения заключался не в создании жизни из ничего, а в разделении сознания Вселенной между всеми живыми существами так, что никто из них теперь не знал всего, как прежде знала Она.

С тех пор Вселенная стала Творцом, чей смысл заключался в поддержании жизни. Всё сущее закольцевалось и обрело суть бытия.

Этот глобальный процесс продолжается по сей день. Каких-либо изменений в нём не предвидится, поэтому в данной истории можно ставить точку. Осталось лишь обозначить вытекающие из неё предостережения. А именно: живым существам не рекомендуется впадать в парапсихологию, радикально бороться с желаниями и останавливать «внутренний диалог». Эти практики не приводят к счастью, а обещанная ими свобода – миф. Смысл – первоочередной спутник сознания, поэтому скрыться от него невозможно.

И последнее. Если вам надоела жизнь, не вините Вселенную за то, что обременила вас сознанием. Дело в том, что вы и есть Вселенная, и всегда ею были, и поэтому интуитивно чувствуете пагубность тоски и величие стремления, во всём его удивительном разнообразии. Каждый, кто, несмотря на всё, находит смысл для себя, находит его и для всей Вселенной.

Отдельные части эссе по-разному влияли на круглую физиономию шефа. Вначале она одобрительно кивала, потом смешливо фыркала, а под самый конец негодующе шаталась из стороны в сторону, едва сдерживаясь, чтобы не выпустить из себя цепочку ругательных слов.

Когда Миша закончил, шеф приступил к своеобразному рецензированию:

– Значит, смотри. Начал хорошо: есть Вселенная, непонятно откуда взявшаяся, бедная, несчастная. И вдруг, по доброте душевной, она дарит людям наивысшее из возможных благ – мать его, потребности. Правильно?

– Не совсем, – ответил Миша, – не только людям, но всему…

– Правильно?!

– Правильно.

– Отлично! Верняк! Больше нам ничего не надо. Пляшем от того, что потребности – наше всё. Пляшем-пляшем, малюем в полной красе. А то ты там начал вола пасти. Зачем там что-то с чем-то закольцевалось, обрело смысл? Это как намёк на Бога, а там, где Бог, всегда запреты и умеренность в удовлетворении потребностей. Нам этого не надо. Я уж не говорю про практики, зачем ты на них наехал? Как это они не нужны? Всё то, что продаётся, – нужно, а продаётся всё. Думаю, понял. Перепишешь.

После этих слов Миша плавно изменил уже успевшее у него сложиться мнение о шефе. Тот вроде оказался не дураком, отчего аспиранту стало легче. Умные люди его ещё никогда не били, а вот дураки – случалось.

Далее шеф говорил только с гопниками:

– Значит, так. На днях повезёте пацана к Профессору, пусть вводит его в курс дела. Потом премируете, подыщете ему хату. Мордашка у него смазливая, будем делать из него супергероя, пусть по всем углам отсвечивает с нашей темой. Параллельно запускаем движения в вашем интернете. Через две недели отчитаетесь.

На этом аудиенция резко оборвалась, шеф встал, постучал в дверь, после чего покинул комнату в сопровождении людей в форме, а Мишу вместе с изрядно вспотевшими гопниками вывели за территорию колонии. На обратном пути аспирант успел заметить, что белая рентгеновская установка куда-то исчезла.

Уже сидя в авто, Миша решился задать несколько вопросов.

– Кто ваш шеф?

– Неважно! Будет надо, узнаешь, – неожиданно ощетинившись, ответил Лысый. Говорил он грубо, но без прежнего пренебрежения, и как будто даже в чем-то опасался Мишу.

– Он сидит? – спросил Миша.

– Сидит, – ответил Лысый.

– А за что?

– За всё и всех.

– В смысле, за всех?

– В прямом! Поверь, ты тупые вопросы задаёшь. Я не знаю, кто ты вообще такой, и пока мне не будет велено, я тебе ничего не скажу.

Обратно Мишу привезли прямо к общежитию. Он хотел выйти раньше, где-то у метро, чтобы никто не видел его вылезающим из смехотворной бэхи «акулы», но Лысый сказал, что сделает так, как было поручено, – отвезёт туда, откуда взял.

В самый последний момент Лысый предупредил Мишу, чтобы тот никому не рассказывал о произошедшем. Миша и сам это понял – так же, как понял, что ему всё равно никто бы не поверил. За его возвращением наблюдала, по меньшей мере, пара десятков студентов, и подробности разошлись по всему общежитию. Так Миша впервые стал объектом обсуждения в столь широком кругу.

3.

На протяжении двух дней после возвращения из колонии новые знакомые Мишу не беспокоили. Он не спешил тратить заработанные средства и продолжал жить так же скромно, как прежде.

Деньги с карточки он снял и незатейливо спрятал под матрас. Всякий раз, когда сосед по комнате отпускал при нём трафаретные колкости про арестантское уважение и братское тепло, намекая на дряхлый BMW и подвозивших его гопников, Миша вжимался спиной в матрас так сильно, что чувствовал тонкие стопки купюр, разложенные на доске, лежащей поверх панцирной сетки.

Неделю он стойко терпел насмешки коллег и студентов и начал было беспокоиться, что щедрые «начинающие бомжи» про него забыли, когда на его электронную почту пришло письмо с вложенным авиабилетом до Москвы. Ещё через несколько минут сумма на его банковском счёте стала в шесть раз больше, чем после прошлого перевода.

На следующее утро у общежития стоял всё тот же чёрный автомобиль. За рулём сидел Лысый, только на этот раз он изменился самым радикальным образом – так, что больше не был похож ни на начинающего бомжа, ни на чинного шофёра.

Лысый предстал перед Мишей в образе внешне предприимчивого молодого человека в светлой рубашке из оксфордского хлопка, трезвый как стёклышко и пахнущий духами с московскими нотками табака и кедра. Миша немного приоткрыл рот от удивления, на что Лысый понимающе развел руками:

– Садись, братик, извини за тогдашний маскарад или за сегодняшний. Я уже сам запутался, – заговорил преобразившийся гопник, – теперь ты свой. Шеф лично попросил отвезти тебя в аэропорт. Говорят, ты птица видная, и в ближайшее время на тебя много что завяжется.

– Что завяжется, где завяжется? – переспросил аспирант.

Машина тронулась.

– Что завяжется, не скажу, – ответил Лысый, – потому что не знаю. Об этом могут знать только шеф и Профессор.

– А кто они такие? – продолжил спрашивать Миша. – Шефа я, видимо, уже знаю. А профессор кто?

– Профессор – правая рука шефа, они партнёры по бизнесу, отлично друг друга дополняющие. Мне поручили ввести тебя в курс дела, пока едем, немного расскажу. Слушаешь?

– Ага.

– Только предупреждаю сразу: на истину не претендую, мои представления на этот счёт ничуть не лучше вот этого на ютубе, который про рептилоидов там всяких, плоскую землю, видел?

Миша кивнул, непроизвольно скривив лицо. Это подействовало на Лысого, и он продолжил, немного смущаясь:

– Рассказать что-то нужно, а что, так и не понял, сам ничего не знаю. Так что фильтруй мои слова и никому потом не пересказывай. Добро?

– Добро.

Миша улыбнулся, Лысый тоже, но с таким видом, будто подумал про себя: «Вдруг этот фраер с меня ржет?» Перед следующим предложением водитель немного помедлил, сделал серьёзный вид, но, как только начал говорить, снова засмущался:

– Хорошо. Я, если честно, даже готовился, чтобы доходчиво всё объяснить, но не уверен, что из меня получится годный рассказчик, то есть лектор.

– Ничего. Я слушаю.

Отвечая, Миша через силу сдержал улыбку.

– Ну, в двух словах всё примерно так: чтобы принимать четкие решения, шеф, согласно своей роли в бизнесе, обязан отказаться от всех социальных связей и жить в тюрьме. Понимаешь, его практически невозможно подкупить, запугать и пятое-десятое. Профессор же, наоборот, абсолютно земной человек, он занят приспособлением решений шефа под наш мир. Потому что шеф живёт в своём мире и в нашем, по-моему, почти никогда не жил, за исключением коротких перерывов между ходками.

Мы же – я, Джамбулик и нам подобные, – чтобы лишний раз не раздражать сознание шефа, вынуждены принимать привычный ему облик. Профессор говорит, что это традиция, и нарушать её никак нельзя, хотя сам никогда не переодевается и ездит на встречи в деловом костюме. Наверное, ему можно… Я, если что, совсем не против.

– Так а кто он вообще, этот ваш Профессор? Почему Профессор? Это кличка?

– Не кличка, а погремуха. Профессор он – потому, что числится профессором в университете, но есть у меня мысля, что его так называли ещё до получения ученой степени. Я лучше не буду выдумывать, потому что лично с ним не знаком, а слышал много и всё разное, как будто о разных людях рассказывают. Просто знай, что он есть и многое решает.

– Мда. Честно говоря, звучит немного нереально.

– А сопляк, получивший двадцатку баксов за три дня, – тоже нереально? – Лысый посмотрел на Мишу, приподняв одну бровь.

– Согласен, – ответил тот, нисколько не обидевшись на приведённое собеседником сравнение. – Поэтому мне интересно: зачем происходит то, что происходит?

– Это тебе лучше у Профессора спросить, – Лысый явно начал нервничать. – Мы с Джамбулатом работаем с «земными» вопросами и в глубокие смыслы вдаваться не спешим. А когда пытаемся думать обо всём об этом, получается вот что-то такое – нереальное, как ты выразился.

– Ты сегодня без напарника? – спросил Миша, стараясь перевести тему, поскольку его собеседник стал заметно раздражаться.

– Без Джамбулика-то? Ага.

– А где он?

– Учится читать. Где же ещё? Да поможет ему его Аллах в этом непростом деле. Шеф на ветер слов не бросает.

– А если не успеет научиться, то что, действительно сядет?

– Ага. В лучшем случае сядет на пресс-хату; в худшем – мы его больше никогда не увидим.

Услышав ответ на свой вопрос, Миша побледнел лицом и решил больше ничего не спрашивать. Чтобы сгладить неловкий момент, Лысый включил музыку. В салоне зазвучали уже знакомые Мише песни Новикова и Ждамирова. До аэропорта ехали молча.

По прилёту в Москву Мишу уже традиционно встретили на большом чёрном авто сродни питерскому и отвезли к одному из корпусов Московского государственного университета на Ленинских Горах.

По факту Профессор оказался даже не профессором, а признанным академиком наук. Когда Миша вошёл в маленькую подвальную аудиторию, стены которой были завешены советскими плакатами по гражданской обороне, Профессор сидел за рабочим столом и, прикусив язык, водил ручкой по листу бумаги.

Возле него на столе стояла сферическая астролябия из бронзы, под ней хаотично лежали уже исписанные листы. Создавалось впечатление, что в данный момент учёный далёк от науки и, словно советский школьник, занят рисованием батальной сцены, где пятиконечные звёзды бьют свастику.

Это был худой седовласый мужчина, чей высокий рост не могли скрыть ни его сутулость, ни сидячее положение, в котором он находился. Казалось сложным определить его возраст с первого взгляда. Вероятно, как и многие люди науки, он вёл здоровый образ жизни, и поэтому навскидку ему можно было дать лет шестьдесят, но Миша допускал, что на самом деле Профессору могло быть как семьдесят, так и все восемьдесят.

С первых минут знакомства Миша был поражён ясностью профессорского взгляда. Такого он ещё никогда не встречал. Ему показалось, что это самый настоящий сканер скрытых помыслов, страхов и страстей, попасть под который было отчасти приятно – отпадала надобность растрачивать силы на укрывание подноготной: эти глаза всё равно бы всё усмотрели.

Увидев Мишу, бодрый старик поднялся, явив свой действительно высокий рост, и под гул ламп дневного света проследовал между косых деревянных парт с прорезями под карандаши навстречу Крымскому. Держа одну руку в кармане, Профессор шёл, слегка выбрасывая колени вперёд, так что широкие штанины подскакивали на его худых ногах. В нём в равной степени присутствовали почтительность и уверенность в себе, граничащая с властностью.

После немого рукопожатия Профессор дождался, когда аудиторию покинули сопровождающие, и пригласил гостя вернуться к рабочему столу. На столе, среди исписанных большим непонятным почерком листов, Миша заметил обтрёпанную распечатку первой версии своего эссе, на оставшемся пустом месте внизу листа чёрной ручкой было нарисовано с десяток фигурок разного размера, напоминающих мишени. Одна из них, самая большая и жирная мишень, размещалась прямо поверх текста.

– Ну, привет, Михаил Петрович. Как себя чувствуешь, не устал? – добродушным тоном, можно сказать, по-отечески обратился к Мише академик.

– Здравствуйте, нет, совсем не устал, – с мягкой улыбкой ответил аспирант. Начало разговора ему понравилось.

– Это хорошо. Тогда давай знакомиться?

– Давайте. А это астролябия? – поинтересовался Миша.

– Да-а-а, – протяжно ответил Профессор.

– И что можно ей замерить?

– Да хоть всё, было бы что мерять. Знакомимся?

– Да, конечно, извините.

– Хорошо. Меня зовут Лев Алексеевич. И, как ты уже понял, я и есть Профессор. Как тебя зовут, я уже знаю, ты – Михаил Петрович Крымский, и ты здесь, потому что мы с Чистоделом решили, что так будет правильно. Сразу скажу, для меня большая честь с тобой познакомиться, надеюсь, наша дружба будет крепкой и продуктивной. В дальнейшем ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. В общем, добро пожаловать в нашу семью!

– Взаимно… Спасибо, – залепетал Миша, но Профессор сделал жест рукой, означающий, что на сегодня с формальностями покончено, тем самым снизив ценность произнесенных им ранее слов. Профессор относился к тому редкому типу людей, чья учтивость могла польстить человеку наивному, в делах неопытному и, напротив, насторожить опытного.

– Я ознакомился с твоим эссе, – продолжил Профессор. – Что бы там ни говорили, а глобализация меняет жизненные устои. Даже ты, извини меня, безнадёжно нищий человек, смог чему-то выучиться. Ничего не поделаешь, барин более не особ учёностью, барин нынче особ только ощущениями. С этим у тебя наверняка проблемы, благо решаемые.

Произнеся эти слова, Профессор замолк, поднёс руку ко рту и, прикусив мягкую часть указательного пальца, чрезвычайно внимательно смерил Мишу с ног до головы.

– Но в целом ты весьма хорош, – продолжил пожилой мужчина, – лицо честное, вызывает доверие. Мускулов не хватает, но это тоже решаемо.

Миша слегка опешил.

– Ну да ладно, давай к делу, – Профессор сменил интонацию на более бодрую, убрав руку ото рта. – У меня есть конкретный вопрос к используемым тобой в эссе формулировкам: уверен ли ты в них?

– Вы о чём?

Миша насторожился, как отличник-параноик, которого вроде бы похвалили, а в конце добавили многозначительное «но». Профессор это заметил.

– Нет, всё очень хорошо, нам подходит, просто… не правильнее ли будет сказать, что Вселенная создала не жизнь, а Бытие? Или даже не Вселенная, а цельное, осознанное Ничто, и оно не создало, а разделило себя на разрозненное Бытие?

И не факт, что причиной послужила тоска, откуда нам знать? – продолжал Профессор. – Может, не всё так серьёзно, может, Вселенная просто под кайфом? Текущее разделение на всех нас – это её трип. Но вот она скоро протрезвеет, и нас всех не станет.

– Можно было и так, – согласился Миша, – а можно вообще написать, что творец сумасшедший, только не с раздвоением, а с рассемимиллиардением личности как минимум. Тоже хорошая версия, не менее жизнеутверждающая, чем ваша.

Профессор посмотрел на Мишу с долей некоторого удивления, на несколько секунд на его лице зависла лисья ухмылка.

– А ведь вы правы, Михаил Петрович, не в своё дело лезу. Так или иначе, логические векторы и вектор намерения у вас расставлены верно, нам подходит, а как назвать эти векторы – дело вторичное.

– Я вам, кстати, новую версию привёз, отредактированную, упрощённую, как просил…

Миша посмотрел на Профессора, взглядом прося подсказки, как лучше называть грозного бритоголового мужчину из тюрьмы, напомнившего ему Карлсона.

– Чистодел, – подсказал Профессор.

– А по имени-отчеству как? Может, я лучше его по имени-отчеству буду называть? Всё же он…

– Не лучше, – отрезал Профессор, – Чистодел, и никак иначе. Так и говори – Чистодел. Привыкай.

– Хорошо. Ну, в общем, я всё сделал, вот.

Миша достал из папки листок и протянул Профессору. Тот пробежал по нему глазами, хмыкнул и поднял взгляд на аспиранта.

– Мне показалось, или в тексте остался намёк на божественное начало? – спросил Профессор. – Не такой явный, как в черновом варианте, но всё же.

– Возможно, – ответил Миша. Вопрос ему польстил. – Но вы же не будете против? Хороший пропагандист всегда оставляет место для отхода, обязательно надежно завуалированное. Я не про нынешних вещателей – тех, что приняли форму оголтелых фанатов своих инвесторов и занимаются ежедневной стенографией, я про славных литераторов, которые на года, о которых сразу и не скажешь…

Пока Миша развивал дорогую ему мысль, Профессор продолжал за ним наблюдать. Сперва он заметил, как загорелись глаза аспиранта, как он жадно ухватился за возможность дать обстоятельный ответ по спорным моментам его эссе. Далее, по мере удлинения монолога, «степень возгорания» лишь увеличивалась, а вместе с тем увеличивалась и амплитуда движения губ, начала проявляться порывистая жестикуляция.

Рассматривая Крымского, пожилой мужчина слушал его лишь краем уха и, словно медленно ползущая змея, клонил голову со стороны в сторону, а в один момент даже заглянул Мише за ухо, после чего тот на миг запнулся, но тут же продолжил своё маленькое выступление.

Монолог заканчивался следующими словами:

– Пожалуй, лишним будет объяснять, что остатки двусмысленности в моём эссе ни в коем случае не являются диверсией, а, напротив, предусмотрительно оставлены во благо заказчика. Потому что заказчик чаще всего не знает, кем он будет через, скажем, двадцать лет, а пропагандист должен этот момент учесть и оставить ему лазейку для отхода в случае чего. Вдруг риторику придётся сменить, а тут тебе – оп, и обоснование есть!

– Во-о-от злодее-е-ей, – льстиво протянул Профессор, – ты мне начинаешь нравиться. Да что там, ты мне сразу поправился. Отличный рост, отличные глаза, волосы, уши, просто-таки красавец. А теперь ещё и говорит складно, сразу видно – наш человек.

– Спасибо, – с блаженным лицом, обрадованный не странным комплиментам, а представившейся возможностью дать длительное объяснение, ответил Миша.

Увидев, что тёплые волны удовлетворённости уносят аспиранта из аудитории в какую-то иную реальность, Профессор сделал громкий двойной хлопок в ладоши. Звук глухо отбился от стен, заставив Мишу встрепенуться. Бодрый старик взял слово:

– Ладно, с этим ясно, оставляем как есть. В остальном тоже молодец. Вроде всё встало на свои места. Главное, теперь всем будет понятно, что потребности – это единственное благо, отпущенное нам Вселенной, которое спасает нас от бессмысленности, и нет никакого иного выхода, чем их удовлетворение. Люблю, когда всё предельно ясно, кратко, однозначно и подчинено высокоприоритетным процессам.

– Каким процессам? – переспросил Крымский.

– Высокоприоритетным, – ответил Профессор. – Но это всё ерунда, не забивай себе голову.

– Хорошо, – согласился Миша. – Что касается краткости, я тоже всегда за краткость, просто не мог поверить, что кто-то готов заплатить столько денег за два абзаца, потому-то и начал додумывать.

– Понимаю, но не стоило. Шеф не только читать не умеет, но и слушать долго не любит.

– Как это не умеет? – удивился Крымский.

– А тебе разве не рассказали? Он же Чистодел, ему по чину не положено. Лишние знания могут притупить его кристально чистое мировосприятие. У него в камере нарочно ни одной буквы нет. Если даже где-то без умысла он узнаёт смысл написанного, то тут же забывает. В этом он особенно хорош, никто так не умеет забывать лишнюю информацию. Истинно монах!

– Вообще не умеет читать? Фантастика какая-то.

– Нет. Просто Чистодел – это эталон объективности и силы. Он свободен от догм и табу, ни к чему не привязан и ничем не обременён. Правда, в последнее время он понахватался мирских словечек, но ничего, забудет. С точки зрения всего человеческого, он даже не человек.

– А кто же?

– Высшее существо. Правящий разум. Как угодно.

Услышав такой ответ, Миша глубоко вдохнул и после долго выдыхал, ожидая, что Профессор сейчас расколется и, смеясь, раскроет себя и свою шутку, но тот молчал и даже, напротив, стал серьёзнее прежнего, что показалось Крымскому вдвойне смехотворным. Он терпеть не мог конспирологические теории, зная, что те кажутся убедительными, только пока ты не погружён в тему, но как только начинаешь изучать вопрос, конспирология позорно рушится.

– Ну, хватит вам, – сказал он. – Вся эта история с «зэками-иллюминатами» – это же смешно!

Профессор делано оторопел:

– А ты до сих пор сомневаешься в её реальности? В таком случае, скажи-ка мне, засранец, сколько тебе ещё денег дать, чтобы ты наконец поверил в серьёзность происходящего? Во молодежь алчная пошла!

Миша не ожидал, что после столь приятного начала знакомства услышит такие грубые слова в свой адрес, хоть те и были сказаны по-отечески мягко и даже с юмором. Он слегка насторожился, промолчал, но остался при своём мнении. Профессор продолжил говорить, то ли имитируя, то ли действительно выражая недовольство. Первое или второе, разобрать было сложно: в конце предложений он ёрнически улыбался, но, когда говорил, выглядел серьёзным.

– Не успел к нам присоединиться, а уже такая неприязнь к заключённым. Мы, как ты выразился, зэки, всегда были и есть самыми беспристрастными личностями на всём белом свете, потому что только мы испытывали крепость системы на себе, чувствовали её силу, теряли остатки наивности и, в конечном счёте, познали себя. Понимаешь, мы действительно познали себя, со всем нашим малодушием, недостойными поступками, сделанными в неволе под воздействием страха, а остальные люди только догадываются, кто они есть. И чаще всего эти их догадки – самонадеянные сверх всякой меры.

Простаки с гражданки думают, что, случись с ними беда, попади они в плен, тюрьму, то они будут вести себя достойно, никого не сдадут даже под пыткой… Жуть как наивно! Мы же знаем, что при необходимости сломать можно любого.

Самое главное в жизни, вот это запомни, самое главное в жизни – никогда не попадать в ситуацию, когда тебя хотят сломать.

– «Мы?» – недоверчиво переспросил Миша. Не сомневаясь, что перед ним находится бывший заключённый, он решил задать излишний вопрос ради развёрнутого ответа. – Хотите сказать, что и вы тоже сидели?

Вместо ответа Профессор принялся расшнуровывать свои ботинки. Спустя несколько мгновений он вывалил на стол босые ноги. На левой ступне тюремной тушью было набито «Пойдете за правдой», а на правой – «Сотрётесь до жопы».

– «Пойдете за правдой – сотрётесь до жопы», – озвучил увиденное Миша. – Это значит, что вы боитесь правды? – иронично спросил он, отыгрываясь за то, что ранее старик назвал его засранцем.

– Это значит, что мне не особо хотелось «зону топтать», но для карьеры пришлось, – немного повысив голос, ответил Профессор.

– Ну, хватит вам уже. Не смешно, – Миша скептически нахмурил брови. – По-вашему, для продвижения по карьерной лестнице человек обязан отсидеть, а иначе ему не получить влияния на государственную политику? Так, что ли?

Далее Профессор отвечал быстро. Миша держал темп, разговор ускорился, утратив светскую учтивость.

– А кто сказал «государственную»? – Профессор ухмыльнулся. – С чего ты вообще это взял? Бери выше!

– Я бы ещё поверил, что такое было возможно во времена расцвета тюремного мира. Но сейчас это явление отмирает. У меня дядя сидел и рассказывал, что молодые заключённые не бьют наколок, не ботают по фене, не сбрасывают в общак. Нынче «зэк» звучит не круто и даже не устрашающе. Это так глупо. Я не знаю, зачем мы вообще на это время тратим.

Миша сделал паузу. Ему показалось, что прежде он никогда ни с кем так рьяно не спорил. Профессор вздохнул:

– Не концентрируйся на форме, она может быть какой угодно, старайся понять содержание. Если ты чего-то не замечаешь – это лучшее доказательство того, что оно есть и процветает. Как только суть вещей нужно будет перепрятать, ты, как и все, начнёшь понимать, где она лежала раньше, в то время как она уже будет совсем в другом месте.

Последний довод Профессора в какой-то мере подействовал на Мишу. Нет, он не принял за правду описанную Профессором картину мира, но подумал, что ведёт себя слишком дерзко, а потому решил отказаться от поспешных выводов и вместе с тем укротить свою иронию и желание спорить.

Тем временем Профессор применил свои глаза-сканеры и считал эмоциональное состояние аспиранта. Выдержав небольшую паузу, он возобновил беседу, вернув ей прежнюю учтивость.

– Сдаётся мне, что пытливый ум Михаила Петровича узнал сегодня больше, чем ему следовало. Надеюсь, ты ещё готов говорить о делах?

– Да, конечно.

– Тогда принимай информацию. Эфир в Останкино, прайм-тайм, федеральный канал. В студии два видных маркетолога, православный священник – отец Агафон, тибетский лама, общественный деятель и ты. На твоей стороне маркетологи и общественник, но у тебя один соперник – Агафон. Лама сам завяжется. После того как священник скажет фразу: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским…» и так далее, вступаешь ты.

– Это вы ему написали эту фразу? – спросил Миша, скрыв удивление от самого факта своего участия в телешоу.

– Нет, не я, а, скорее всего, апостол Павел в первом послании к Тимофею. Наш человек лишь посоветовал Агафону использовать эту фразу. Здесь вообще много юмора. Достаточно вспомнить политиков, которые любят шагать во главе крестного хода. Замечал, что все они, как на подбор, выглядят шутами? Молодёжь смотрит на этих идиотов и ассоциирует их с религией. И это поколение вскоре подрастёт и начнёт строить новый, выборочно эмансипированный, мир. Будет ли в нём место для религии? Сомневаюсь.

– Агафон такой же наш человек, – продолжил Профессор, – нарочно пробуждающий у людей сомнения в их вере. Впрочем, как и большинство высокопоставленных священников. Правда, они сами об этом чаще всего не знают. Так что не особо болтай на фуршете.

В аудитории вновь повисла пауза. Профессор посмотрел на часы и вернулся к обсуждению завтрашнего шоу:

– Так вот, тебя представят, и ты расскажешь о своей идее. На этом всё. Далее начнется полемика, все будут друг друга перебивать, но ты как человек мыслящий в этом не участвуешь. Заметь, с первого эфира делаем тебе имидж сдержанного мудреца, – поднял палец Профессор. – На следующий день мир забывает про всех участников этого убогого шоу, но не про тебя: для тебя всё только начинается. Во всех продвинутых группах в социальных сетях появляются картинки с твоим лицом и твоими премудростями. Отныне о тебе знают все, а твою позицию повсюду противопоставляют абсурдным догмам духовенства.

Произнесённые выше слова Мишу не удивили. Ещё до встречи с Профессором он догадывался, что вскоре станет знаменитым. Эйфория по этому поводу постепенно выветривалась, её сменила меланхолия от понимания, как это произойдет.

– Могу я задать вопрос? – спросил Миша.

– Задавай.

– А что плохого в духовности?

– Ничего. Она просто больше не нужна.

Профессор заметно повеселел. Его дальнейшие объяснения укрепили Мишину веру в серьезность происходящего:

– Во времена, когда малыш Прогресс делал свои первые шаги, религия была весьма полезна, поскольку помогала загонять людей на работу, учила их быть честными и трудолюбивыми. Но механизация труда неуклонно растёт, и всё идёт к тому, что весь физический труд в скором будущем смогут выполнять роботы. Поэтому религия, а вместе с ней и духовность, утратили свою актуальность. Рынку нужны не работяги и просвещённые, а потребители. Едва ли праведник способен быть хорошим потребителем, если он может месяцами сидеть на одной воде и хлебе. Рынок сделал свой выбор в пользу «самых умных» – людей нового времени, «свободных индивидов», настолько «свободных», что у них есть время и желание смотреть весёлые видео с интегрированной рекламой.

Поэтому мода на атеизм и всякое отсутствие духовности среди молодежи вовсе не следствие роста среднего уровня IQ, не затянувшийся модерн, не постмодерн, который в принципе невозможен, и скоро ты поймешь, почему. Шпана стесняется духовности, которая действует на неё, как красная тряпка на быка, лишь потому, что так нужно Рынку. А Рынок – это самое святое. Мы дети Рынка. Капитал, золото, доллар – это его приходящие и уходящие обличия. Но он, Рынок, вечен.

Сегодня любой школьник-фрейдист скажет тебе, что религия всего лишь результат развития супер-эго, а значит, всё у нас хорошо. Да, пока в России тихо смеются, на Западе громче, но живущие при роботах так или иначе будут ржать во всё горло.

Такое объяснение заставило сердце Миши биться быстрее. Неожиданно для себя он спросил:

– Выходит, для вас Бога нет и никогда не было?

– Почему же не было? Был. Ты где вообще учился? Это на первом курсе проходят. Бог был, потом мы его убивали-убивали, а в 30-х годах ХХ столетия зафиксировали окончательную смерть. Что здесь непонятного? Сейчас нужны новые смыслы. Собственно, поэтому ты и здесь.

Простоватая академичность профессорских объяснений диссонировала с образом премудрого гуру. Происходящее вновь стало походить на шутку, и на душе у Миши полегчало. Теперь он допускал, что его собеседник и впрямь мог считать себя важной персоной, но самомнение выжившего из ума старика ещё ни о чём не говорило.

– Тогда кем вы себя считаете? – поинтересовался Миша. – Я имею в виду – вы, Чистодел, ребята, что меня забирали из общежития? Весь этот маркетинг, что вы так красиво описали, зачем он вам нужен?

Профессор хитро улыбнулся:

– Кем мы себя, значит, считаем? Смотри, ты в своём эссе описал Вселенную как некую сущность, намеренно разделившую себя на множество частиц, своего рода недосознаний, чтобы не осознавать всё целиком, ибо больно тоскливо.

За счёт этого в мире проявляются смыслы, делим – потребности, делим – стремления и всё прочее. Но знать всё равно хочется. Знание – это также потребность, удовлетворение которой приносит наслаждение. И большое знание, что бы там ни говорили, поступающее вовремя зрелым личностям, – это большое наслаждение. Для человека, во всяком случае.

Так вот, мы знаем больше других. Через те части Вселенной, которые воплотились в нас, она получает ни с чем не сравнимое удовольствие. А мы, получается, баловни судьбы, через нас Вселенная, слава Богу, кайфует – в теории, во всяком случае. Теперь понятно?

– Понятно, – ответил Миша, продолжая обдумывать сказанное Профессором. – А маркетинг? – напомнил он о второй части своего вопроса.

– Маркетинг? Ага, значит, маркетинг… Маркетинг работает на Рынок, понимай: на всех нас. Ты – Рынок, я – Рынок, Вселенная – Рынок, Бог – Рынок. Вот и всё, у нас всё просто.

Последний вопрос Миша задал инстинктивно:

– А вам от этого всего не страшно?

Профессор вновь посмотрел на часы.

– Страшно, Мишунь, очень страшно. Особенно сесть на пресс-хату. Ты вообще знаешь, почему современные люди боятся причинять неоправданно сильные страдания другим? – Профессор задал вопрос, мало относившийся к тому, о чем спросил Миша, и сам же на него ответил. – Потому, что интуитивно опасаются мести от врагов либо возмездия на небесах. Но у шефа нет страха ни перед первым, ни перед вторым. Он такой один-единственный. Он Чистодел. И он точно знает, что ему никто и никогда не сможет отомстить. На небеса ему также плевать: он никогда не жил в обществе и ни во что не верит. Поэтому, когда он решает кого-то наказать, то не скупится на муки. Это хуже всего, что ты можешь представить. Не задавай больше мне таких вопросов. Думаю, на сегодня тебе хватит открытий. Сейчас поедешь к брадобреям, дальше хорошенько отдохни, чтобы завтра быть в тонусе.

4.

На следующий день к Останкинской башне подкатил знакомый нам чёрный автомобиль. Из него вышел обновлённый Миша. Прежде не было смысла описывать его внешность: мало кого могут заинтересовать вольно растущий волосяной покров лица и шеи, засаленная шевелюра, шмотки с Апрашки¹ и прочие убожества бедного аспиранта. Былой Миша был всего лишь нелепым двойником нового человека, который уверенным шагом направлялся ко входу в башню.

Его густые чёрные волосы средней длины слегка кучерявились и казались уложенными небрежно, но именно в этом и была задумка парикмахеров. Карие глаза приобрели свежую, ещё не надоевшую носителю, уверенность, щетина стала модной.

Его одежда и аксессуары были куплены в ЦУМЕ, но не кричали об этом: однотонный серый джемпер с широким воротом, броские наручные часы со стрелками, напоминающими миниатюрные жезлы сотрудников ДПС, опрятные чёрные брюки, кожаные винтажные башмаки с аккуратной имитацией потёртости на носках.

Все эти детали заставляли работников телеиндустрии бегать перед Мишей на цыпочках. Очевидно, что он выглядел дорого одетым, но это не была та скучная дороговизна, которая привлекает по большей части одиноких девушек после двадцати пяти; это был образ человека, чей внутренний мир интересен даже подростку.

Когда Крымский присел в кресло гримёра, тот сперва растерялся, а после неуверенно предложил ему отказаться от своих услуг, чтобы случайно не испортить и без того прекрасную внешность.

К тому моменту Мишу было сложно чем-то удивить. Он знал, что в его распоряжении – стоящий внизу большой чёрный автомобиль: садись и езжай куда хочешь, и что это не какая-то китайская дешёвка, а усовершенствованная копия авто, выпущенного для транспортных нужд первых лиц Поднебесной.

Он также знал, что телезрителям его представят не как рядового аспиранта, а как одного из наиболее успешных молодых предпринимателей Восточной Европы. Что, к слову, со вчерашнего вечера частично подтверждалось наличием у него пакета дорогостоящих акций высокотехнологичных компаний.

Ценные бумаги, естественно, были приобретены не на его аспирантское жалование и не им самим. Согласно легенде, Миша самостоятельно в течение нескольких лет вёл точечное инвестирование, в коем преуспел за счёт незаурядных качеств визионера: понимания эпохи и чёткого видения пути развития цивилизации.

На выходе из гримёрки Крымского встретила брюнетка с идеальными чертами лица. Она была одета во всё чёрное, а её волосы спускались аккуратной косой вдоль затылка до лопаток.

– Ну, наконец-то, вот вы где! Нигде вас найти не могу, такого гостя потеряли!

Голос по-настоящему красивой девушки звучал недвусмысленно игриво. Она склонила голову набок и бесстыже улыбнулась. В её блестящих, неестественно тёмных зрачках было что-то космическое, словно две чёрные дыры стянулись до миниатюрных размеров, но по-прежнему сохраняли свои свойства и суть.

Даже будучи в новом статусе и целиком осознавая свою власть, Миша стушевался перед чарами красавицы. «Ещё один плюс», – подумал он. В прошлой жизни Крымский не был избалован женским вниманием.

– Ой, извините, не представилась, – засмеявшись продолжила девушка, – меня зовут Настя, я сегодня буду вашим модератором. Вы у нас впервые?

Миша невнятно кивнул.

– Хорошо. Смотрите, всё просто: я сяду рядом с вами на первом ряду, как только вы захотите что-то сказать, коснитесь рукой моего колена, и я поднесу вам микрофон. Вот и всё, а сейчас пойдёмте, эфир вот-вот начнётся.

После этих слов Миша пошёл вслед за девушкой, ощущая себя плывущим по воздуху, сродни Рокки из мультфильма «Чип и Дейл», который при каждой удобной возможности отрывался от пола и устремлялся за сыром.

Вместе молодые люди прошли в соседнюю комнату. Брюнетка попросила Мишу подождать её здесь, а сама выбежала обратно, вспомнив, что забыла взять микрофон. Оставшись в одиночестве, молодой человек обратил внимание на занавес, приоткрыл штору и стал наблюдать за последними приготовлениями к эфиру.

В студии, напоминающей миниатюрный Колизей, всё было готово к началу шоу. Отец Агафон занимался укладкой своего креста; вместо того чтобы висеть, тот неуклюже ложился на огромное пузо священника. Очевидно, что церковнослужителю это не нравилось, и он крутил крест и так и сяк, пока не додумался подтянуться на диване и наклонить корпус вперёд, сложив руки на коленях. Усевшись, он на какое-то время сделал осуждающе серьёзное лицо – видимо, в качестве тренировки.

Сидящий возле него Лама больше напоминал регионального чиновника, чем монаха. Его грубое лицо с чертами, полными властности, было напрочь лишено зачатков духовности. Живя в Петербурге, Миша не раз встречал последователей Будды, и, если бы не надетая на нём кашая, то никогда бы не пришёл к мысли, что этот был одним из них.

Напротив располагались общественник и маркетологи. Между собой они вели оживленную беседу с употреблением множества слов, интегрированных в русскую речь из английского языка. И всё бы ничего, но диалект топ-клерков звучал не то чтобы по-московски, но уж как-то слишком утонченно, так что Миша засомневался в ориентации дискутирующих и с ужасом обнаружил в себе зачатки гомофобии, чего до этого случая в нём не наблюдалось.

Тем временем собравшиеся на трибунах зрители мало чем отличались от своих римских предшественников. Пенсионеры и студенты пришли сюда за скромным гонораром в пятьсот рублей и не менее скромным зрелищем. У Крымского были большие сомнения в плане адекватности наблюдаемой им публики; правда, в чьей адекватности он теперь не сомневался?..

– Па-но-пти-кум, – про себя по складам произнес Миша. Увиденное не лучшим образом повлияло на его самочувствие. Ему стало одновременно неловко, противно и страшно. Он не понимал, как вообще мог здесь оказаться. Но что было делать, если перед выбором его до сих пор никто не ставил? Ведь выбор подразумевает относительное равенство предлагаемых вариантов, а он либо отказывался от привилегий и серьёзно рисковал своей жизнью, либо получал безлимит материальных благ.

Сугубо теоретически можно было отстоять свою чистую совесть – найти окно и героически выпрыгнуть из него, но одного взгляда на отца Агафона было достаточно, чтобы понять бессмысленность этой затеи.

Неожиданно для себя Миша ощутил непреодолимое желание тихонько помолиться. Он склонил голову, свёл ладони перед грудью, но тут же опомнился: «Всевышний едва ли заинтересован в собственном предательстве». Помощи с небес ждать не приходилось.

В этот момент к перегруженному эмоциями бедняге вернулась черноволосая раскрасавица Настя. Вновь ангельски улыбнувшись, она пригласила Мишу пройти к дивану в центре студии. Стоило ему сделать шаг в указанном направлении, как он почувствовал руку на своей ягодице. Прекрасная брюнетка сжимала его зад и, прикусив губу, имитировала смущение.

Миша ступил на сцену, точно зная, что сегодня он сыграет свою роль и что то же самое сделает завтра, и послезавтра, и ещё энное количество раз, потому что он избранный «Слуга Рынка», и и никто действительно не предлагал ему никакого выбора.

Часть II. Дарители нужды и цели

1.

С тех пор как Крымский познакомился со «Слугами Рынка» или просто «Слугами», как он про себя их называл, прошёл год. За это время Миша успел примелькаться в телевизоре и стать частым гостем на шоу популярных блогеров.

Позиционировали Крымского как угодно: молодой предприниматель, философ, визионер, острый критик религии.

Последнее изрядно его смущало. Сперва он не увидел в этом ничего предосудительного, но после пары тематических эфиров, где приходилось хулить церковь, почувствовал себя паршиво. Сказывалось осознание ранее брошенной Профессором фразы о том, что стремительный отказ молодёжи от религии продиктован не значительными достижениями науки, а конкретной потребностью рынка во всё позволяющем себе потребителе.

Поначалу за посиделки с блогерами перед камерами приходилось платить. Эти расходы закрывались со счёта некоего акционерного общества «Даритель», в связи с чем самые гордые звёзды Рунета смотрели на Мишу свысока, как на персонажа бездарного, грубо проплаченного. Миша и сам был не в восторге от происходящего и всегда подолгу извинялся за своё присутствие в кадре, ему и без чужих упрёков было крайне неудобно участвовать в создании искусственного интереса вокруг себя.

Отношение к Мише изменилось после его командировки в США, где он провёл около месяца и при финансовой поддержке американских партнёров АО «Даритель» успешно реализовал ряд коллабораций с тамошними звёздами. В Россию Крымский вернулся весьма популярным человеком, Рунет, как обычно, не смог устоять перед авторитетом Запада, что принесло Мише уважение коллег и нескончаемый поток предложений от продюсеров и рекламодателей.

На первых порах Крымскому показалось, что новая жизнь пообещала ему редкий дар – возможность ярко отражаться в текущем моменте. Однако вскоре стало ясно, что в отражении не он, а его модель, совершенно ему неприятная, но интересная зрителю.

Отражение модели чётко ложилось недостающим фрагментом пазла на общую картину текущего момента, и у Миши не было ни единого шанса изменить контуры отведённого ему фрагмента. О том, чтобы вписать в текущий момент себя реального, речи, конечно, даже не шло.

Получалось так, что сам Миша, расходуя в ноль жизненные силы на создание модели, не отражался нигде. Несуществование вызывало в Мише мистический страх, в его глазах картина выглядела примерно так: он, связанный и немой, постепенно растворяется, становится прозрачным, но в то же время есть что-то, принимающее его форму и выдающее себя за него, что нагло разрастается и смеётся ему в лицо.

Он решился рассказать о своих переживаниях Профессору. Тот обыкновенно говорил с ним поощрительными фразами и в целом был добр и внимателен. Старик настоятельно требовал, чтобы недавний аспирант не тушевался и без опаски общался с ним и прочими новыми для него людьми, как с равными, то есть учился держать себя среди сильных. Таким образом Профессор, похоже, старался уверить Крымского, что является ему другом, хотя иногда льстил слишком топорно, чем изрядно его смущал.

Выслушав Мишу, Профессор заметил, что существование самого Миши по элементарным философским понятиям в принципе под большим вопросом. Соответственно, его желание выбирать, чем именно отражаться в текущем моменте, весьма наивно, поскольку текущий момент – явление стихийное, и быть ему полезным можно, только приняв форму недостающего фрагмента пазла, если не он, то кто-то другой это сделает, самостоятельно же придуманные формы бесполезны и в пазл не подойдут. Вдобавок Профессор пристыдил Мишу рабочим классом, включая его родителей, чьи отражающиеся модели, в отличие от доставшейся ему, были куда менее гибкими и приятными.

В конце этого доверительного разговора Миша получил совет провести ревизию мысленного капитала, в первую очередь, забыть о гипотетическом Я и полностью отождествиться с отражением.

Совет был принят, однако даже у отражения остались свои переживания, да и полностью подавить свою природу Крымскому не удалось.

Внешне жизнь Миши, подобно жизням большинства успешных людей, утратила свою дискретность. Он перестал считать дни до отпуска, праздника, выходных; да и разница между днём и ночью стала менее принципиальной. Любое из мгновений новой жизни несло в себе всё то, чего раньше приходилось ждать от дней «особенных», лишь потому «особенных», что так извещал календарь.

Мише нравилось, что успешные люди общались с ним на равных, многие из них даже хотели стать его друзьями. Но в самих этих людях, как ранее в себе самом, Миша разочаровался; ничего, кроме хронической усталости и, как следствие, поверхностности, в них не было.

В отсутствие задач, которые образовательная система ставит перед аспирантом, Миша даже почувствовал ослабление умственных способностей. Но этот нюанс его не огорчил, поскольку в нём он не без оснований распознал признак своего рода эволюции из человека исполнительного, покладистого в персону великосветскую, правящую.

И всё же различия между старой и новой жизнью ощущались им не столь явно и не в тех местах, где он сам ожидал их почувствовать. Случившиеся перемены настигли Мишу нахрапом и не стоили ему вовсе никакого труда, вследствие чего он не имел возможности оценить их по достоинству. Ценность всех приобретений показалась ему надуманной.

Перемалывая остатки припанкованного романтизма, он нередко вспоминал Маришку – свою первую и единственную девушку из общежития, вечно смеющуюся, с милой, но слегка почерневшей от кариеса, щербинкой между двух передних зубов. Он давно уже не держал на неё зла, хоть она и бросила его ради раздутого метаном² старосты этажа. Тот принимал стероиды, но до спортзала не доходил, поэтому просто толстел и покрывался прыщами на спине. Первое ему, безусловно, нравилось, потому что весь студсовет состоял из больших ребят. Набрав массу, он легитимизировал свою власть на этаже и сумел покорить Маришку.

Копаясь в памяти, Миша любил возвращаться в комнату «101», с плакатом Цоя и ковром на стене, пустыми банками на подоконнике и оконной рамой, утеплённой ватой под скотчем. В сцене, проигрываемой раз за разом в его голове, он пытался делать домашнее задание, а Маришка ему мешала сосредоточиться, прыгая перед ним на кровати, одетая в его же футболку и шорты. Теперь ему было с кем её сравнивать, но Маришка оставалась в топе.

Он продолжал сравнивать и всё больше удивляться: пружинистая кровать из общежития, жёсткость которой достигалась засунутым под неё обломком шифоньера, дарила не менее качественный сон, нежели огромное ложе в загородном доме; «Жигулёвское» в парке пьянило точно так же, как Château Lafite 1865 года на набережной в Монте-Карло; стрелки китайской реплики G-Shock крутились с той же скоростью, что и у Patek Philippe, и этот ряд он мог продолжать до бесконечности. Правда, ко всему перечисленному прилагался уже другой, более приятный антураж, но и он не покрывал разницы в цене.

В личных записях Миша называл этот антураж кокаиновым. Профессор однажды заставил его употребить этот наркотик, а после долго и вдумчиво с ним беседовал. Тогда Миша отметил для себя, что кокаин провоцирует неоправданное довольство собой; дорогие вещи, по его мнению, действовали схожим образом, но гораздо слабее.

В целом с наркотиками у Миши получилась неприятная история, он не сразу понял, что Профессор заинтересован в его умеренной наркомании. Некоторые вещества поднимали выработку дофамина в восемь, а то и более раз. В естественных условиях никакое грандиозное событие не могло спровоцировать даже приблизительно равный всплеск счастья, будь то рождение ребёнка или присвоение Нобелевской премии.

В назревающей проблеме Миша винил в первую очередь себя. Сперва он принимал вещества по принуждению, но в дальнейшем делал это самостоятельно, из интереса. До физической зависимости дело не дошло, Крымский обладал незаурядной силой воли и смог завязать, но память о том, что в мире существует столь огромное злое наслаждение, которого он, вероятно, не встретит больше в обычной жизни, накладывала тяжёлый отпечаток на его существование. Мысль о возможном кайфе еще долго преследовала Крымского, но он жил и работал ей вопреки, другого выбора у него не было.

Возвращаясь к сравнению прошлого и настоящего, Миша не знал никого, кто бы мог разделить его наивные переживания. Новые друзья Крымского шли к успеху годами, не жалея ни сил, ни здоровья. И если бы он теперь решился сказать им, что достижения их безусловно непростых жизней переоценены, то совершенно точно не сыскал бы понимания. Красивая жизнь стоила им слишком большого труда, чтобы позволять себе подобные вольнодумства.

Можно было поискать единомышленников в обществе потомственных аристократов, но, во-первых, их в России осталось мало, а во-вторых, они в любом случае имели извращённые представления о жизни простого народа и так же верили в существование огромной разницы между социальными стратами.

Ну и, разумеется, представители простого народа не могли не чувствовать этой разницы, наличие которой транслировалось отовсюду, именно она подстрекала их вступать в борьбу за место под солнцем, подчиняясь не всегда справедливым для них правилам. Впрочем, никому из вышеперечисленных Миша своими идеями не надоедал.

Случалось, что Крымского охватывала тревога. Особо гнетущее чувство производило непонимание общей концепции бизнеса, в котором он участвовал. Он слышал лишь об увеличении рыночной активности посредством осквернения духовности, что, очевидно, было лишь одним из направлений стимуляции рынка.

Миша понимал, что чего-то здесь не хватает, поскольку если делать выводы, исходя из общедоступных сведений, то стимуляция рынка выглядела исключительно вредоносным направлением деятельности.

Имеющийся на сегодняшний день уровень роботизации труда позволяет сократить рабочий день до трёх-четырёх часов, оставив остальное время на творческое и духовное развитие человека.

Но вместо этого производства увеличивают мощности, требуя восьмичасовой загрузки человека лишь для того, чтобы производить больше товаров и услуг.

Далее, чтобы эти на самом деле не нужные человеку товары и услуги в итоге продались, значительная часть работников занята их рекламой. Хотя они тоже могли бы заняться саморазвитием вместо того, чтобы выдавать ненужное за необходимое, дешёвое за дорогое, ведь рекламные расходы некоторых всем известных компаний составляют до половины общего бюджета.

И всё бы ничего, вроде люди получают занятость и вместе с тем цели в жизни, но дело происходит на небольшой планете, где из-за роста потребления уже появились озоновые дыры, а количество выбросов в атмосферу и мусора продолжает расти в геометрической прогрессии.

Концепция современного, агрессивного рынка похожа на глобальное самоубийство, не заметить которое невозможно. Выходило одно из двух: или человечество подсознательно стремится к самоуничтожению, или это самоуничтожение кто-то курирует и делает неочевидным для всех.

Бывало, Миша склонялся ко второму варианту, виня себя в поддержке убийства человечества, а бывало, тешился надеждой, что его выводы столь печальны лишь потому, что неосновательны, и на самом деле планете ничто не грозит.

До определенного времени Крымский мог только рассуждать на такие темы сам с собой, возможности внести их в свою медийную повестку не было.

Чтобы хоть немного следовать своим убеждениям, отразить себя реального хотя бы где-то, Миша какое-то время в тайне от Профессора вёл анонимный блог, где публиковал небольшие посты о несовершенстве современного рынка и потребности человека в нео-духовности. В частности, речь шла о борьбе с экологическим нигилизмом, этике блогинга, этике производителя, снижении маркетинговой нагрузки на потребителя, стимуляции его осознанности.

Миша писал, что нынешние и назревающие проблемы человека никак не связаны с выбором экономической системы. Что с ростом технологий любая экономическая система, даже самая идиотская, сможет успешно работать. При этом главной опасностью для планеты является отсутствие современной этики по ряду направлений.

Ждать добровольного отказа производителей от сверхприбыли не приходится, поэтому созданием этики производителя должен заняться потребитель, постепенно освобождаясь от навязанных ему желаний.

По мнению Миши, каждый, кто осознал своё положение как потребитель, должен по возможности, хотя бы в мелочах, вести тихую борьбу. Журналист может на малую долю уменьшить пропаганду в своём материале, дизайнер – сделать приложение чуточку менее агрессивным, местами отказаться от неэтичных «тёмных» паттернов дизайна и так далее. За это никого не уволят, но, если каждый сделает такой маленький шаг, человечество в целом станет чуточку свободнее от рынка.

За два месяца на обновление блога подписались лишь восемь человек. Однажды Миша решился дать на него рекламу, после чего за ночь к нему присоединились полторы тысячи читателей, написавших несколько сотен комментариев.

Неожиданный успех блога поставил под сомнение часть профессорских убеждений: оказалось, что реальные интересы Крымского соответствуют общественному запросу. К слову, величину этого запроса определить не удалось, Миша не желал быть раскрытым и приостановил подпольную активность в Сети.

2.

Даже короткий саботаж своих нанимателей Миша занёс себе в актив. Ему, естественно, хотелось развить успех, но риск был слишком велик. Два раза в месяц Крымский надевал красный спортивный костюм и ехал «на зону», где на него ни с того ни с сего сыпалась груда брани, унижений и угроз. Чистодел не церемонился ни с кем, а с Мишей как с самым молодым членом коллектива вёл себя хуже обычного.

Для Миши эти визиты часто заканчивались утиранием слюны Чистодела со своего лица и, как следствие, крайне подавленным настроением.

Чистодел очень любил плевать на подчинённых. Лысый, который впервые подвозил Мишу на зону, рассказывал, как однажды плевок шефа попал ему прямо на губы. Будучи любителем охоты, Лысый сравнил отвратный вкус этой слюны с запахом из пасти дикого, старого и больного животного, но с лёгким оттенком чифирного аромата.

Другие формы унижения удовлетворяли Чистодела меньше. Но порой доходило до рукоприкладства. Например, однажды прямо с порога Крымскому прилетела увесистая пощёчина, жар от которой он чувствовал до конца дня. Вопрос «за что?» не имел смысла, поскольку, как правило, гнев шефа проявлялся на фоне стабильности в делах. Причины для тычков и оскорблений Чистоделу были не нужны.

Миша так и не понял власть. Пресмыкание нижестоящих не приносило ему удовольствия; зато давление стоящих выше он ощущал очень болезненно. Мысль о том, что простой трудяга мог быть куда свободнее его самого, не давала ему покоя.

Он полагал, что перед работниками открывается множество дорог, их ошибки караются выговорами, штрафами или, в крайнем случае, увольнением, но его собственная деятельность находилась в рамках строжайших алгоритмов, где исключалась любая свобода. Понимая, что рано или поздно эта история закончится для него плачевно, Миша стал задумываться о вариантах своего освобождения.

В один из свободных от светских мероприятий вечеров Миша удалил на телефоне все социальные сети и без конкретной цели сёрфил по Википедии, перепрыгивая со ссылки на ссылку. В былые времена он проводил так все вечера, к примеру, начинал читать про синтоистское религиозное право, а заканчивал статьёй про кварк-глюонную плазму.

На этот раз началось всё с подземного «города» в Раменках, а через семь ссылок Миша уже читал про боевых дельфинов, обучаемых в СССР и США для использования в военных целях. Тема его заинтересовала, и он стал искать современные сведения о военной службе этих умных животных.

На одном из информационно-развлекательных порталов писали о пойманном у берегов Норвегии дельфине с привязанной к нему ремнями камерой, предположительно российского происхождения.

Миша не поленился, создал аккаунт с рандомным ником и написал комментарий, мол, это был не русский дельфин, потому что настоящий русский дельфин в случае облавы съел бы всю технику и запрыгнул в рот киту, но никогда бы не дался в руки врагу!

Затем Миша вернулся в Википедию и через четыре ссылки попал на статью про Большое тихоокеанское мусорное пятно. Он знал о его существовании и раньше, но только сейчас увидел в нём идеальную площадку для реализации инновационного бизнеса.

Это был шанс использовать данный ему ресурс на полезное дело и получить право на длительную командировку, где, убежав от суеты, можно было всё хорошенько обдумать.

Миша так загорелся этой идеей, что хотел тут же позвонить Профессору, не сомневаясь, что прямо сейчас уговорит старика, и тот совершенно точно похвалит Крымского за гениальную идею.

Было уже за полночь, и Миша решил обойтись смс-сообщением. Профессор не ответил. Но уверенность Крымского в том, что дело выгорит, только росла.

Всю ночь Миша читал про мусорные пятна в океане и представлял, как будет инвестировать в существующие проекты, предлагающие решения проблемы, или создаст собственный, соберёт экспедицию и уплывёт изучать явление, дорабатывать методы очистки океана. Заснул Миша только под утро.

Когда на следующий день он позвонил Профессору, чтобы рассказать о своём плане, тот успокоил возбуждённого собеседника и, не давая коснуться темы, согласился его выслушать, но не по телефону, а вживую.

Вместо личной аудиенции, спустя два дня, Миша получил посылку от Профессора. Помимо авиабилета до Нью-Йорка и записки с указанием точного места встречи, в ней находился комплект одежды: широкий тёмно-серый френч с пуговицами под самое горло и не менее широкие брюки.

Вся суть в целом приемлемого наряда заключалась в одном атрибуте: над левым верхним карманом френча крепился лакированный металлический значок размером со спичечный коробок. На фоне красного развевающегося флага, огранённого золотистой каёмкой, приветливо улыбались два светлых лица – бессмертные вожди Корейской Народно-Демократической Республики: Ким Ир Сен и его сын Ким Чен Ир.

Уважаемые товарищи взглянули на Мишу с заботой и любовью, и он невольно проникся к ним симпатией. Правда, в его сознании Кимы предстали отнюдь не в привычных образах диктаторов или строителей социализма, а скорее как герои западных комиксов, с тривиальной харизмой и множеством суперспособностей. Виной тому могла послужить современная музыка, что играла в комнате во время осмотра содержимого посылки.

Ясно было одно: наличие костюма в посылке – это даже не намек, а прямой приказ надеть его на ближайшую встречу. Впоследствии Миша так и сделал, что обернулось для него определенным неудобством. Выдавать себя за строителя враждебного социализма в процессе приобщения к американской культуре было вполне «по-профессорски». И хоть Миша привык к подобным шуткам, он не прекращал удивляться нетипичному чувству юмора старика.

3.

В знаменитом парке аттракционов, расположенном в городе Джексоне, что в часе езды от Нью-Йорка, было непривычно тихо. Показавшись из-за деревьев, утреннее солнце бросило скользящие лучи на неподвижные зелёные верхушки. Тотчас на фоне вспыхнувшего неба зелень слегка потемнела, и среди змеящейся дымки проявился тёплый розоватый оттенок.

Нередко при виде такой красоты ценители городских пейзажей впадают в визуальную нирвану. Их настигает непоколебимая уверенность, что жизнь прекрасна, и на этот мир зря наговаривают. А тут ещё и птицы запели слаженней и громче обычного, подстрекая к сравнению с раем.

Птицы пели не вследствие эстетического удовольствия, на которое они в принципе были не способны, а по причине охватившей их тревоги. Как правило, в это время суток по парку вовсю разгуливали первые посетители – птичьи кормильцы. С их массивных, с точки зрения птиц, фигур щедро осыпались попкорн, крошки от бургеров, сладкая вата и прочие лакомства. И поскольку птичий пир продолжался изо дня в день, сами пернатые даже не подозревали, что их собратья на других континентах иной раз чувствуют нужду. Сегодняшний день обещал стать для них хорошим уроком, наглядным примером, почему следует ценить каждую ниспосланную крошку.

На старте 130-метровых американских горок стоял подготовленный к запуску состав вагонеток. На одном из двух первых мест томился Миша, он казался единственным посетителем парка. Такого рода одиночество нельзя было назвать гордым: напротив, молодой предприниматель выглядел смущённым, поскольку считал себя причиной перебоя в графике работы парка.

Помимо птиц, утреннюю тишину нарушали доносящиеся до ушей Миши возгласы обыкновенного человеческого негодования. За оградой, метрах в ста от горок, толпился народ, как показалось Мише, требующий объяснений: почему парк всё ещё закрыт?

«А ведь здесь могут рушиться чьи-то «воздушные замки». Наверняка многие из них приехали в Нью-Йорк только ради аттракционов», – думал Миша, досадуя, что ему пришлось стать преградой на пути простых людей к их желаниям.

Вдруг обоняние Миши задел стойкий запах слабоалкогольных энергетических напитков, довольно неприятный, когда сам их не употребляешь. Он огляделся по сторонам и заметил, что со спины к нему приближаются три молодые азиатки, облачённые в традиционные корейские чосоноты. Просторные рубахи с вышитыми на плечах золотистыми цветами были заправлены в широченные багровые юбки, натянутые под самую грудь. Они подходили всё ближе, словно исполняя народные танцы, хаотично кружась между собой и совершая плавные, размашистые движения руками, периодически приближаясь друг к другу, но чаще обращаясь к солнцу.

– Может, я встану? – обратился к танцовщицам Миша. – Профессор опаздывает, и вообще неизвестно, когда он будет. Давайте откроем парк, а мы с ним в следующий раз покатаемся. Да мне, по правде говоря, не очень-то и хотелось.

– Извините, не положено. Лев Алексеевич настоятельно просил его дождаться. И пожалуйста, оставайтесь на своем месте, так нужно, – тонким голосом ответила одна из девушек, отрицательно покачав пальчиком, продолжая при этом танцевать.

Услышав чистую русскую речь, Миша немного удивился.

– Кому нужно? У меня уже ноги затекли. Сколько можно ждать? Смотрите, вон люди на меня пальцами тычут. Каждый из них убить меня готов! – аргументировал свою просьбу Крымский, но, несмотря на повышенный тон, его доводы не подействовали на танцовщиц, и теперь они все вместе отрицательно покачали головами из стороны в сторону.

Миша смирился со своей участью и, чтобы хоть как-то отвлечься от принятых им неудобств, решил завести отстраненный разговор.

– Как там у вас, в Корее? – спросил он ближайшую к нему девушку.

– Не знаю, я из Монголии, – ответила она, продолжая танцевать.

– А ты? – спросил он вторую.

– А я кореянка, но только по папе. Он почти что наш был, мама говорила, на рынке торговал, – танцовщица запнулась и громко икнула.

– Ясно. Ну, а в тебе хоть что-то корейское есть? – обратился он к последней танцовщице, самой юной и, по его мнению, самой симпатичной.

– А я тебе ни хрена не скажу, капиталистическая свинья, – на ломаном русском ответила она, артикулируя под стать диктору северокорейского телевидения.

Разговор не сложился. Неловкую паузу сгладил Профессор, подошедший как раз после этих слов. Старик находился в приподнятом настроении и также был одет в широкий френч с большим красным значком.

– Товарищ Крымский, я вас приветствую! Как ваши гениальные дела? – обратился он к Мише, разворачивая свёрнутый в трубку флаг КНДР.

– Добрый день, Профессор. Я, конечно, ценю вашу оригинальность, но зачем было ставить меня в столь неловкое положение? Вон те люди меня скоро съедят, – пожаловался Миша, указывая на собравшуюся под забором толпу.

– Так в этом же весь смак. Это только начало. Ладно, поехали, сейчас всё поймёшь, – и Профессор присел в вагонетку на соседнее место рядом с Крымским, закрепив северокорейское знамя на флагштоке между сиденьями. Миша удивился наличию подставки для флага, которой ранее не заметил.

Прежде чем состав тронулся, Профессор сделал едва заметный кивок головы в сторону одного из административных сооружений. Миша обратил на это внимание и вскоре понял предназначение данного жеста. В момент, когда вагонетки сдвинулись с места, на весь парк, изо всех возможных динамиков, с оглушительной громкостью заиграла корейская народная песня.

Подражая мимике Кобзона, Профессор тут же начал подпевать, вступив в схватку с шумом стартовавшего аттракциона.

– Лев Алексеевич, мы же в сердце Америки! Зачем лишний раз раздражать американцев?! Мы и так на пороге очередной Холодной войны! – постарался перекричать Профессора Миша.

– Не страшно, – так же крича, ответил Профессор. – Сомневаюсь, что они знают эту солнечную песню. Это американцы, они не интересуются остальным миром.

– Так я тоже её не знаю. Но зачем? Это чёрный пиар по линии нездорового патриотизма? Как и у нас: будто он есть, когда на самом деле его нет? Чтобы молодёжь смеялась и отвергала его в будущем, как и религию?

– О-о-о, приехали. Ты меня ещё в этом обвини, – Профессор нарочито отвернулся, демонстрируя, что не желает продолжать этот разговор.

– Зачем? – громче прежнего повторил вопрос Миша. Вагонетки набирали скорость, и общаться становилось всё сложнее.

– Тест-драйв «полярности» мирового устройства. Если позволишь, я позднее объясню, сейчас время наслаждаться!

Разговор из области осмысленных криков перешёл в область неконтролируемых, а вскоре и вовсе перестал быть таковым: одинокие любители острых ощущений заехали на мёртвую петлю. Постоянные перевороты на скорости повысили содержание адреналина в Мишиной крови, но, даже поднявшись на высоту более ста метров, он виновато посматривал на толпу, собравшуюся у входа в парк. Он по-прежнему чувствовал неловкость, чего нельзя было сказать о Профессоре, чьи эмоции от аттракциона напоминали впечатления пятнадцатилетней девчонки: «А-А-А-А… Я больше никогда сюда не сяду!!! Я закрыл глаза!!! Что там?!!! Что там?!!! Да ну вас в задницу с вашими горками!!! А-А-А-А!!!…» И дальше в том же духе.

В разгар заезда из парковой зоны вылетели три дымящиеся ракеты. От них в небе остался вертикальный шлейф красно-жёлтого цвета, заметный едва ли не на весь Нью-Джерси. Вдоль рассеивающегося газового шлейфа поочерёдно, на воздушных шарах, в небо поднялись исполинских размеров флаг КНДР, транспарант с изображением иероглифов «Чучхе» и столь же огромное красное полотно с жёлтыми, пересекающими друг друга, серпом, кистью и молотом – эмблемой Трудовой партии Кореи.

Шоу продолжалось. Загремел салют, и вслед за ракетами и растяжками в небо плавно поднялась огромная кукла-аэростат в форме бронзовой скульптуры Ким Ир Сена, а за ней – последний плакат, с изображением вождя на фоне солнца, дополненный подписью «Happy Birthday Kim Il-sung».

Профессор посмотрел вслед улетающей скульптуре и, расплывшись в сентиментальной улыбке, зачитал отрывок незнакомого Мише стиха.

«… До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес», – сумел расслышать Крымский и понадеялся, что речь в песне идёт не о нём, а об одноимённом животном.

Проговаривая эти строки с театральным самозабвением, Профессор делал вид, что вытирает слёзы. Миша же от этого эксцесса попросту оторопел: он не ожидал, что шутка Профессора примет такой размах. Ему даже стало страшно – не за себя, а за судьбу всего человечества: «Неужели подавляющее большинство людей живёт лишь для забавы Профессора и ему подобных?» Миша задал этот вопрос молча, про себя, после чего побагровел от злости.

– Они, конечно, может, и не узнали эту мелодию, но мне кажется, что все эти полотна и взлетевший памятник вызвали у них подозрения, – сказал Миша, позволив себе неодобрительный тон и продолжив коситься на негодующих за оградой, численность которых заметно возросла.

– Да и хрен с ними! Yankee go home! – закричал Профессор в сторону бурных американцев. В этот момент несколько человек из их числа даже попытались перелезть через ограду, но вовремя подоспевшие охранники столкнули их обратно.

– Здесь вы не совсем правы, – заметил Миша. – Они, в отличие от нас, у себя дома. Сейчас как снимут нас на камеру, как распространят видео – вот тогда будет нам наука! Чего вы добиваетесь?

– Конечно, снимут. И распространят. Но разве нам стоит об этом беспокоиться? Наш дом повсюду! Подумаешь, арендовали на часок сотню гектаров «пиндосовской» земельки, и что теперь? Не будь таким занудой, – Профессор сделал паузу. – Ну да ладно, пойдём отсюда, переоденемся, присядем, пообедаем, и ты мне расскажешь, почему так настойчиво меня искал. Я, честно говоря, заинтригован.

4.

Миша и его наставник остались обедать в ресторане при парке аттракционов. Высокоуважаемые гости разместились в закрытой комнате с большим тонированным окном во всю стену. Переодевшись в одинаковые джинсовые рубахи и лёгкие расклешённые штаны кофейного цвета, они положили ковбойские шляпы на край стола, одну поверх другой.

К тому времени посетители парка успели выстроиться в длинные очереди к кассам и, похоже, вовсе забыли о гипертрофированном примере псевдокорейского акционизма.

К разговору с Профессором Миша подготовился заранее. Он не без оснований считал эту беседу судьбоносной и потому мысленно продумал все варианты её развития. Но в последний момент, окончательно успокоившись после всего произошедшего, Миша решил, что начать следует с проявления заинтересованности по поводу только что завершившегося перформанса.

– Удивили вы меня, Лев Алексеевич.

– Чем же?

– Я, признаться, было думал, что вы агент Запада, а вы вдруг так их отчихвостили.

– Тьфу ты, бред какой. Никого я не чихвостил!

– Тогда в чём же символизм вашего фарса? Вы что-то говорили про «полярность» мирового устройства, – откинувшись в кресле, спросил Миша, при этом сардонически улыбаясь, неумело подражая самым беспринципным злодеям из литературы и кино.

Профессор бросил на Мишу озадаченный взгляд.

– А ты, похоже, совсем дурак, – сказал он.

От этих слов Миша пришёл в смятение. Профессор впервые обозвал его, хоть и подобрал для этого не самое грубое слово. Дальнейшие слова наставника приобрели грубый и небрежный характер, чего ранее также не случалась. Прежде Крымский уже почти поверил, что они общаются на равных.

– Значит, полярность его, видите ли, беспокоит. Нормально, когда об этом думают они! – здесь Профессор неожиданно прикрикнул и махнул рукой в сторону окна: за ним сорокалетний увалень с припущенными до задницы шортами поедал сладкую вату. – Но ты-то чего? Думал, мне не доложат?!

Злость наставника не испугала Мишу, его в принципе было сложно внезапно испугать, потому что ввиду своей заторможенности или, справедливее сказать, рассредоточения внимания он всегда упускал момент, когда следовало пугаться, а когда до него наконец доходило, что ситуация опасная, пугаться уже не имело смысла.

– Михаил Петрович, друг мой, ты понимаешь, о чём я?! – продолжил Профессор.

– Нет, – внешне спокойно ответил Миша, опасаясь, что речь пойдет о его блоге. Лев Алексеевич тяжело выдохнул.

– Хорошо. Объясняю. На собраниях акционеров ты присутствуешь формально. Никакого права позорить меня и голосовать против всех у тебя нет! Ты чего там себе напридумывал?! Это не твоё дело!

– А, так вы об этом? – сохраняя внешнее спокойствие, ответил Миша. – Здесь могла пострадать наша репутация. Я навёл справки, и оказалось, что рекомендуемые партнёры лет пять назад имели связь с одной организацией из числа запрещённых на территории нашей страны – с облегчением ответил Миша, посчитав, что недоразумение исчерпано. Но запущенный им аргумент попал в «молоко».

– Вот! – воскликнул Профессор. – Выходит, я был прав: ты дурак! Скажи, пожалуйста, почему до тебя до сих пор не дошло, что Рынок никогда ни с кем не воюет? Воюют они, – Профессор вновь взмахнул рукой в сторону окна: на этот раз мимо него пробежали два близнеца лет десяти. Детишки прятались за спины прохожих и вели перестрелку из водяных пистолетов.

– Нам это не интересно, – не унимался Профессор. – Мы пацифисты-космополиты. Мы при всём желании не можем остановить эту войну. Они всё равно будут воевать. Ты это понимаешь? Или ты хочешь к ним? – Лев Алексеевич вновь указал на окно, где в очередной раз сменилась картинка: мускулистый латиноамериканец целовался с некрасивой конопатой девушкой.

«На этот раз без символизма, – подумал Миша. – Неужели люди за окном тоже актёры?» В следующее мгновение Миша покончил с отстранёнными размышлениями и покорно опустил голову вниз. Такое начало разговора разрушило его предварительный план. Он решил оправдываться, для пущей убедительности всем своим видом подчёркивая, что общественное мнение его не интересует.

– Я всё понял, – уверенно начал он, но дальше говорил сбивчиво. – Не нужно объяснять. Просто не разобрался. Запутался в наших предпочтениях. Подумал, что лучше переиграть этот кейс. Да и эти хороши: ничего не объяснили, хрен их поймёшь – какие из них партнёры? Но теперь всё, больше такого не повторится. Обещаю.

– Надеюсь, – смягчившись, ответил Профессор. – Мы все на это надеемся. Ты, главное, запомни: нечего здесь бояться, их война ни тебя ни меня не коснётся. Понимаешь?

– Понимаю, – коротко ответил Миша, проявляя максимальную покорность. К этому моменту он решил отказаться от обсуждения заранее заготовленной им темы. Но Профессор вдруг встрепенулся и, сверкнув весёлыми глазами, постарался вернуть Крымского в его прежнее расположение духа.

– Ну, что раскис? Как тебе наши съемки в кино? Понравилось?

– В кино? – смутившись, переспросил Миша. – Это было кино?

– Ты придуриваешься? Квадрокоптер у нас перед носом летал, киношники повсюду бегали. Ты куда смотрел? Ничего этого не видел, что ли?

– Нет, – честно ответил Миша.

– Михаил Петрович, вернись на землю, хватит думать бог весть о чём. В твоем положении жить в отрыве от реальности весьма опасная затея, неужели ты и этого не понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда хватит киснуть. Рассказывай, с чем пришёл? Давай нормально поговорим. Про нравоучения забудь. Это на самом деле не столь важно. Можно сказать, мелочь, но пунктуальность в делах соблюдать желательно. Давай-давай, колись, я весь во внимании.

Миша всегда с подозрением относился к перепадам в настроении Профессора и хотел было выдумать новую причину для встречи, но ничего толкового на ум не пришло, и он решил не хитрить.

– У меня есть одна идея, – начал он, собравшись с духом. – Бизнес-идея. Только вы, пожалуйста, послушайте, и, если она вам покажется никчёмной, разгромите её. Только я всё равно буду её отстаивать, так как уверен в ней на все сто.

– Даже так? Отлично, идея – это всегда хорошо! Я так скажу: с этим вообще нельзя ошибиться! Говори, – заметно приободрившись, сказал Профессор.

– Вы сейчас опять посмеётесь, но моя проблема в том, что я по-прежнему хочу быть полезным. Мы ведь знаем, что успех в бизнесе – это результат слаженной работы целой команды, состоящей из экономистов, юристов, ну, и всех остальных… Всех, кроме меня…

– Совершенно верно, – перебил Профессор. – По-моему, мы это уже обсуждали. Только я не пойму, что тебе мешает стать полезным? Учись, погружайся в дела, принимай самостоятельные решения. Только не такие, как… Впрочем, об этом больше ни слова. Но ты же ленивый и сам не хочешь. Что я могу сделать, когда у тебя рассудок холопский?

– Не хочу, потому что нет перспективы во всём этом.

– А в чём, по-твоему, есть?

– В экологии.

Миша сделал паузу, стараясь оценить реакцию Профессора, но тот будто и не слышал последнего слова. Тогда Крымский продолжил:

– Если конкретно, то нужно заниматься мусором в океане. Хочу инвестировать в несколько стартапов, занимающихся утилизацией пластика в водоёмах. Направление сверхперспективное. Есть и второй сценарий: собрать команду и вместе с ней лично отправиться в экспедицию – исследовать Тихоокеанское мусорное пятно. Слышали о таком?

Крымский выпалил свою идею, после чего напряг все части тела, с трепетом ожидая реакции собеседника. Профессор вмиг стал серьёзным. После слова «океан» он уставился в окно и принялся вращать языком по лицевой стороне челюсти.

– Что ты знаешь об океане? – спросил он, внезапно обернувшись на Мишу, вглядываясь в его глаза более внимательно, нежели прежде.

– Да пока не очень много. Читаю всё, что нахожу: свежие научные статьи, энциклопедические материалы. Но уже сейчас уверен, что нельзя отдавать тему экологии кому попало: она должна стать нашим бизнесом, частью нашего глобального дела.

Ответ Миши снял напряжение с Профессора, и ёрническая улыбка тотчас вернулась на его лицо.

– А какое у нас глобальное дело? Нет у нас никакого глобального дела. Но мне всё с тобой ясно. Ты поэт и бездельник. Быстро тебе светская жизнь надоела. Ты же понимаешь, что даже с нашими возможностями пришлось потратить немало усилий, чтобы раскрутить твою персону? И ты теперь хочешь вот так просто сказать «спасибо» и уплыть восвояси – тратить наши деньги непонятно на что?

– Совсем нет. Это же тренд, который нельзя оставить без осмысления. Смотрите, мусорные континенты растут, подстрекая к движению за осознанное потребление, следовательно, снижается само потребление по ряду весомых направлений. Но если мы покажем, что эти пятна не проблема, и мы их спокойно перерабатываем прямо там, на месте, в океане, то причин сокращать потребление станет значительно меньше.

Лучшие из проектов собрали порядка тридцати миллионов инвестиций, что примерно равно цене среднего футболиста или одной трети гонорара голливудской звезды. Мы с нашим ресурсом могли бы стать здесь первыми, лучшими!

Кроме того, океан исследован всего лишь на 3-5 процентов. Что нам мешает попутно взять с собой океанологов, и пусть они что-то ищут? Не исключено, что одна из находок создаст кликабельный контент, так что возможна частичная окупаемость с самого начала проекта…

Миша продолжал витийствовать, стараясь как можно лучше аргументировать свою идею, и Профессор внимательно на него смотрел. Поначалу его взгляд выражал исключительно снисхождение, но в один момент он сощурился и как бы нырнул в глубину своей мысли, желая проверить: есть ли там «жемчужины»? Сложно сказать, были ли это «жемчужины» или «затонувший гнилой сапог», но что-то там точно было, так как он вдруг резко перебил Мишу:

– А знаешь, Михаил Петрович, всё ты правильно говоришь. Я тебя услышал. Больше скажу, я даже не против тебя отпустить. Просто я хочу, чтобы ты понимал всю серьёзность происходящего и не отделялся от коллектива.

– Я всё понимаю лучше, чем вы думаете. Идея находится полностью в рамках коллективных интересов. Если вы дадите добро, вы примете правильное решение. А нет так нет.

– Считай, что моё добро у тебя уже есть. Но: слово тебе придётся держать не передо мной, а перед самим Чистоделом. Хотя, мне кажется, у тебя есть хорошие шансы получить от него положительный ответ. Я уж постараюсь расположить его к твоей идее. Это будет несложно: мусоров он не любит, скорее всего, и мусор в океане будет ему не мил.

Ты даже не представляешь, насколько вовремя эта идея пришла тебе в голову. Если всё срастётся, затраты будут минимальными. Есть у нас один океанолог, и, что удивительно, не так давно он жаловался на загруженность и просил молодого помощника. Тебе и здесь повезло.

При упоминании имени Чистодела Миша вжался в кресло, но всё равно обрадовался услышанному:

– Ух ты! Отлично! Но я хочу вывести исследования на новый уровень. Поэтому речь всё же идёт о больших вложениях.

– Миха, проснись, о каком уровне ты говоришь? Ты совсем ничего не знаешь об океане. Чтобы понять настоящий уровень исследований, тебе нужно познакомиться с Андреем Кусто. А пока завязывай с чтением научных статей, нечего людей смешить.

– Андрей Кусто? Родственник того самого?

– Нет, не родственник, но он знает про океан не меньше, чем знал Жак-Ив со всем своим любознательным семейством. Если ты действительно интересуешься этой темой, он станет твоим проводником к тайнам океана.

В последние слова Профессор вложил немало иронии, слегка подтащив к себе за плечи сидящего напротив Мишу.

– Вы с ним сработаетесь, – добавил он, отклонившись обратно на спинку кресла. – Его судьба чем-то похожа на твою.

– Чем похожа? – спросил Миша.

– Слишком много вопросов. Остановимся пока на этом. Получим положительный ответ от Чистодела, тогда и поговорим. Но медлить нам нельзя, Кусто через неделю будет в Москве, погостит денёк-два, а дальше его не поймать. Пока всё. Жди звонка.

5.

Распрощавшись с Профессором, Миша попытался узнать, кто такой Андрей Кусто. Поиск в Сети не пролил свет на личность загадочного океанолога. Из ныне живущих именем Андрей Кусто подписывались три блогера, два дайвера и один диджей. Ни в ком из них Миша не распознал своего «проводника к тайнам океана».

Вернувшись в Москву, Миша очистил свой график практически ото всех дел и приступил к изучению вопросов мусорных пятен и океана в целом.

В мечтах Крымского безграничное водное пространство представлялось единственным спасением от пристального внимания стоящих выше. И важнее этой цели для него не было ничего.

Большая вода снилась ему по ночам, а днём она же слала ему приветы, прорываясь через рутину городской жизни посредством обыденных вещей. Он мог увидеть её в ресторане, в кружевах от упавшей в воду капли, омывая руки в специальном блюде, или в офисе, когда всматривался в московский горизонт. Ему казалось, что расположенные вдали высотки бегут единой волной и прямо сейчас смоют нижележащий город. В такие моменты он не замечал, что непроизвольно задерживает дыхание. Затем он приходил в себя, делал несколько жадных вдохов, и блюдце вновь становилось блюдцем, а горизонт – горизонтом.

Одним утром позвонил Профессор и сообщил крайне важную новость: Кусто уже в Москве и ждёт Мишиного звонка для обсуждения деталей личной встречи. Особенную же радость Мише принесло известие, что Чистодел заочно, через гонцов, дал добро на совместную работу Кусто с Крымским.

По Мишиному телу прошла волна физически ощутимого счастья. Столь сильного морального удовлетворения ему не приходилось чувствовать с самого детства. Его ждёт Океан, и ему даже не придётся встречаться с Чистоделом! Разве это не безоговорочная победа?!

– Да! Да! Да! – во весь голос закричал он, чувствуя, что в этот момент перелистывает тёмную страницу своей жизни и гордо ступает на новую – светлую, полную пробуждающей желание жить интриги. Больше никаких зэков, никакой религии, только вода и небо.

– Спасибо вам, я не подведу! Вот увидите, с меня там пользы куда больше будет! – благодарил Миша Профессора. Но Лев Алексеевич не стал дожидаться естественного затухания бурного эмоционального подъёма юноши и погасил его следующей фразой:

– Остынь, фраер. Ты сперва с Кусто поговори. Если он тебя не признает, то мне даже страшно представить, что с тобой будет. Тогда Чистодел тебе точно местечко «на зоне» подыщет. А там уж не знаю, у него есть любимая поговорка, может, слышал? «Навалила хандра – запускай культ жмура». Смекаешь?

– Смекаю, – ответил Миша, не вдумываясь в сказанное стариком.

Записав номер Кусто, Крымский решил повременить со звонком, посчитав, что ему не помешает живо пробежаться по свежим новостям океанических исследований, прежде чем беседовать со столь уважаемым экспертом.

Ближе к вечеру Миша несколько раз сказал сам себе «добрый вечер» разными голосами и, подобрав, по его мнению, наиболее серьёзный, позвонил Кусто. После пары длинных гудков вызов был отбит. А спустя две минуты на телефон Крымского пришло сообщение: «Нахожусь в шумном месте, готов ответить на смс».

Миша неспешно набрал сообщение, уделив особое внимание орфографии: «Добрый вечер! Вас беспокоит Михаил Крымский. Лев Алексеевич попросил меня с Вами встретиться. Когда Вы будете свободны?»

Вскоре пришёл ответ: «Привет, Миша! Я свободен. В течение часа буду в «Макдоналдсе», что возле Белорусского вокзала, подъезжай».

Миша добродушно улыбнулся. Поездка в «Макдоналдс» не входила в его планы, поэтому следующим сообщением он предложил перенести встречу в менее людное место. Но Кусто вновь настоял на своём. Тогда Миша не выдержал и написал следующее: «Поймите, я не могу приехать в «Макдоналдс». Если включить телевизор и зажать листающую каналы клавишу, то со стопроцентной вероятностью в течение минуты вы наткнётесь на моё лицо. Нам просто не дадут поговорить».

Миша был доволен своим доводом, но последовавший за ним ответ Кусто, которого, к слову, пришлось ждать более получаса, убрал улыбку с его лица.

«Понимаю. Ничего страшного, давайте тогда встретимся в Багдаде через два дня. Сегодня уже не получится. У меня регистрация в «Шереметьево» через полтора часа», – писал океанолог.

«Вот тебе и на, – подумал Миша. – Багдад? Это что вообще такое? Тут моя судьба решается, а он надумал шутки шутить».

Не зная, как лучше поступить в данной ситуации, он решил спросить совета у Профессора.

Узнав, что Миша до сих пор не встретился с Кусто, Профессор вышел из себя и стал выражаться грубее обычного:

– А чему ты удивляешься?! Летит человек в Ирак. Я тебе когда его номер дал?! Почему раньше было не позвонить?!

– Я же не знал, что он у вас такой деловой. Скажите мне на милость, что океанологу делать в Ираке?

– Не твоё дело. Ты мне лучше скажи, почему ты такой проблемный? За тебя поручишься, а ты как всегда. Давай дуй в посольство, я сейчас им позвоню, сделаем тебе дипломатическую визу, сразу и полетишь.

– В Ирак? Там же война. Ещё и наши самолёты подключились. Им сейчас только подавай русского, чтобы голову отрезать. Может, я с ним позднее увижусь? Он же вернётся в Москву, правильно?

– Нет, неправильно. Он потом сразу в океан, и ещё полгода ты его не увидишь, что, впрочем, означает, что ты его уже никогда не увидишь, и вообще ничего никогда не увидишь! А теперь скажи мне внятно: ты летишь или нет?

– Лечу.

– Теперь правильно. Советую тебе молиться, чтобы понравиться Кусто, потому что в Москве я тебя, идиота, больше терпеть не собираюсь.

Взамен желанной свободы, ради которой Миша затеял всю эту историю с океаном, он был вынужден упиваться надеждами на снисхождение пока ещё не знакомого ему начальника, опыт заочного общения с которым не внушал оптимизма.

Для себя Миша охарактеризовал Кусто как самодура с отвратительным чувством юмора. Встречи с ним он боялся не меньше, чем попадания в плен террористов. Тех, по крайней мере, можно было задобрить щедрым бизнес-предложением, а как подступиться к чудаковатому учёному, он не знал.

6.

Миша настолько долго сидел с закрытыми глазами, что запечатлённые отпечатки света, спроецированные на внутреннюю поверхность век, успели раствориться. Он погрузился во мрак однородной черноты. Но гладкость картинки не сопутствовала устройству гладкости мысли. Миша нуждался в спокойствии и надеялся, что пустота станет его помощником в поиске внутренней силы; но на деле она лишь подчеркнула половинчатые мысли, которые незавершёнными обрубками вливались в беспрерывный поток сознания.

Смирившись с поражением на пути к духовному равновесию, Миша открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Самолёт, на борту которого он находился, подлетал к Багдаду. На просторах, казалось, безжизненной пустыни изредка виднелись тонкие реки и немногочисленные поселения.

Внешняя скупость местной природы поразила Мишу; пожалуй, впервые он задумался о сложностях жизни на Ближнем Востоке.

Отныне обитатели этих земель переродились в его фантазиях. Он ещё не был с ними знаком, но уже уважал их за умение жить в гармонии с тяжёлым своеобразием пустыни. Миша удивлялся, как по ходу истории им удалось не только выжить, но и в своё время отыграть ключевую роль в развитии мировой науки. К слову, схожие чувства у него вызывали коренные народности российского Севера, что лишний раз характеризовало его как любителя абстрактных параллелей.

У него даже сложилась своя мистифицированная гипотеза, в основе которой не совсем уместно для Ближнего Востока лежали понятия из всё тех же индийских религий. Из неё следовало, что нефть, которую здесь собирали с поверхности реки Евфрат ещё за пять тысяч лет до нашей эры, после индустриализации в начале ХХ века обещала стать кармическим вознаграждением местных народов за климатические издержки региона.

Но что-то пошло не так: вместо того чтобы преобразиться в зажиточные государства с населением, состоящим исключительно из беспечных счастливцев, ряд здешних стран, в том числе Ирак, страдал от жестокости военных действий.

Наконец за окном показался Багдад. Видеть столь величественный город среди безжизненной пустыни было удивительно. Со своей песочной расцветкой Багдад словно продолжал пустыню, но, используя правильные геометрические формы, возвышал победу жизни над обстоятельствами.

В аэропорту Мишу встретил лично посол России в Ираке. Первым делом, после рукопожатия, он надел на юношу бронежилет.

– Аэропорт – это самое безопасное место в Багдаде, пока бояться нечего, но мы поедем через оживлённую часть города, поэтому лучше перестраховаться, – сказал дипломат и сопроводил Мишу в бронированный внедорожник, на кузове которого сидели двое военных с автоматами в руках.

Аэропорт покидали колонной из нескольких автомобилей. Крымский и посол сидели вместе. Лишь за первый километр им довелось преодолеть контроль на более чем пяти вооружённых блокпостах, между которыми попадались весьма приличные участки с ухоженными газонами, пальмами и бьющими из-под земли фонтанами.

Вскоре стало ясно, что блокпосты размещались по городу плотной сеткой. Буквально через каждые двести метров стоял камуфлированный HUMMER с маячившими возле него вооружёнными воинами. Их досмотру подвергалась часть проезжающих авто. В первую очередь Миша подумал не о том, что эти меры предосторожности замедляют движение, а о том, насколько дорого они обходятся для бюджета самого Багдада.

Поначалу здания у дороги встречались нечасто, а те, что попадались, были увешаны полотнищами с изображениями святых сподвижников ислама, оформленными в чёрно-зелёно-красных цветах, как показалось Мише, слегка агрессивных. Местами на них появлялся мужчина, по мнению Крымского, похожий на Иисуса, ввиду наличия бороды и кровоточащей раны на лбу, словно от тернового венка. Ничего не зная об истории Ближнего Востока, Миша предположил, что это действительно Иисус – «Иса, сын Марьям», как его называют мусульмане. Спросить, так ли это на самом деле, он постеснялся.

Решив, что речь идёт о религиозной толерантности, Миша, конечно же, ошибся: на полотнищах изображался не Иисус, а внук пророка Мухаммеда – имам Хусейн. Тем не менее, от мысли о толерантности Крымскому на минуту стало спокойнее. «Не такой уж он и страшный, этот ислам, – думал он, – и нечего им людей пугать, это же единобожие, сродни нашему христианству, по сути, одна история, с весьма схожей моралью». Но спокойствие продолжалось недолго. «Какому «нашему»? – спросил он себя. – Я не христианин и не мусульманин, я самый известный атеист России, а значит, всему враг, и бояться людей верующих, преданных своей религии, мне нужно более, чем кому-либо другому».

Подобная символика также встречалась на флагах у блокпостов и билбордах вдоль дороги. При этом Мишу не покидало стойкое ощущение, что такой тип иллюстрирования он уже где-то встречал. Он покопался в своей памяти и вспомнил, где именно. В этих рисунках просматривалось что-то от ярких, почти кислотных, изображений мужественных воинов, что в его детстве попадались на наклейках-вкладышах, обёрнутых вокруг жевательных резинок.

Ехали дальше. Английские надписи на вывесках магазинов и прочих учреждений попадались крайне редко. Миша заметил, что ни на одном из домов не было адресных табличек. Здания встречались в основном невысокие, от одного до пяти этажей, и все они, как виноградной лозой, покрывались проводами.

Перегоревшие кабели здесь не убирали, а просто бросали поверх них новые. Похожую картину Миша наблюдал во время путешествия по Индии, там это выглядело весело, а здесь, напротив, грустно. Впрочем, после минутного переосмысления индийские провода в воспоминаниях Миши также утратили свою весёлость.

– Не вовремя вы к нам, Михаил Петрович, приехали, – начал беседу посол, перед этим закончив длительный телефонный разговор на арабском. – Нам, конечно, понятно, что вы человек известный, творческий, публично рассуждаете о вопросах мирового устройства, вам необходимо воочию увидеть последствия этой войны. Но не вовремя, друг мой, вы это надумали, ей-богу, не вовремя.

Мы, конечно, не можем ослушаться руководства и окажем посильное содействие в любых ваших начинаниях, – продолжал он. – Но, по правде говоря, ситуация такова, что максимум, что мы вам можем предложить на сегодняшний день, – это временное проживание в одном из отелей Green zone, тамошняя многоуровневая система защиты практически исключает возможность проникновения террористов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Апрашка – народное название одного из крупнейших исторических торговых центров Санкт-Петербурга, где в настоящее время располагается рынок недорогих товаров из Китая, Турции, Вьетнама.

Вернуться

2

Метан – жаргонное название метандиено́на – препарата, относящегося к ряду левосторонних анаболических стероидов, получившего широкую известность как допинг, применяемый в спортивной медицине для увеличения мышечной массы

Вернуться