Росс Уэлфорд
Когда мы потерялись в Стране снов

Если бы человек мог попасть во сне в Рай и получить в дар цветок как подтверждение, что его душа действительно там побывала, а проснувшись, обнаружить этот цветок в своей руке… О, что тогда?

– Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834)

У меня на руке так и остались отпечатки зубов громадного крокодила по имени Катберт, который существовал только в моей голове. О, и что тогда всё это значит?

– Малкольм Гордон Белл (11 лет)

Прежде чем всё началось

Я расскажу вам об одном плохом сне. Вот только… он к тому же реален.

Не волнуйтесь – я тоже поначалу ничего не понимал.

Когда я был совсем маленьким, мне постоянно снился сон, как по железнодорожным путям к нашему дому прибегает крокодил и начинает гоняться за мной по саду. (Нашему бывшему дому. Мы там жили, пока папа не ушёл. Себ был ещё младенцем.)

Я просыпался и звал маму, и она приходила ко мне в комнату и говорила:

– Ш-ш, Малки, ш-ш. Себби разбудишь. Это просто плохой сон, – а потом садилась на краешек кровати, гладила меня по голове и напевала песенку со словами: «Пусть будет так, будет так, будет так, будет так…»

Но крокодил продолжал возвращаться.

Потом маме пришла в голову идея купить мне плюшевого крокодила и дать ему какое-нибудь забавное имя. Мы назвали его Катберт. Никто по имени Катберт не может быть страшным, сказала она.

Так что однажды ночью (мне было лет шесть) мне приснилось, что крокодил снова появился у нас в старом саду и гоняется за мной, как раньше. Я остановился, ткнул в него пальцем и назвал по имени:

– Катберт!

И через считаные секунды монстр передо мной превратился в мою игрушку. Я заворожённо наблюдал – стоя в саду в своей пижаме со «Звёздными войнами», – как ороговевшая, чешуйчатая, бугристая кожа превращается в мягкий зелёный плюш, а жёлтые бритвенно острые клыки сменяются треугольничками жёлтого фетра. Он весь съёживался, пока наконец не сделался плюшевой игрушкой.

И всё это во сне.

Мама рассказывает, что когда я проснулся следующим утром, я крепко прижимал к себе игрушечного Катберта. Вскоре после этого кошмары прекратились.

Это был мой первый опыт управления сном, а я вроде как и позабыл о нём. А потом появился Сновидатор, и Катберт вернулся, ну и…

В следующий раз я увидел Катберта – настоящего Катберта, не игрушечного – несколькими годами позже: я был вместе с Себом, а крокодил выскочил из багажника машины, принадлежавшей самому огромному злодею, который только жил на свете.

Тогда надо было и прекратить. Но я этого не сделал.

Я находился в месте более необъятном, загадочном и пугающем, чем где угодно на земле, которое только можно вообразить. Наверное, его можно назвать Страной снов – и вот там-то я и потерял Себа.

Глава 1

Это мой сон, я уже бывал здесь, и я разъярён и напуган. Разъярён, потому что этого не должно происходить, а напуган, потому что это происходит. Виноват во всём Себастьян, конечно. Почему ему постоянно надо это делать?

Даже я видел, что всё налаживалось. Мы с Себом не ссорились уже несколько недель. Мама была счастлива. Я нашёл в школе друзей. (Ну, одного друга, вроде как, но всё же… Вы с ней ещё встретитесь.) Папа позвонил впервые за уйму времени.

Я стою у входа в пещеру, гадая, что делать. Высоко в холодном синем небе надо мной кружит здоровенная чайка. В отдалении, на берегу, та же пара волосатых мамонтов, что и прежде, лениво пожёвывает тот же, что и прежде, именинный торт-переросток.

Я цокаю языком и думаю: «Почему Себу вечно нужно всё портить?»

Я мог бы просто проснуться. Вообще-то, именно так я собираюсь…

– Эй, вонючка!

Я поворачиваюсь и вижу, что позади меня, в прохладной тени пещеры, стоит мой брат в своей зелёной вратарской футболке.

– Что происходит? – рявкаю я на него. – Я же выключил Сновидаторы.

– Знаю. Зачем ты так сделал? – начинает ныть он. – Я их снова включил, потому что уснуть не мог. У нас с тобой ритмы сна рассинхронизированы.

«У наф ф тобой ритмы фна раффинхронивированы». Я знаю, что без трёх передних молочных зубов разговаривать непросто, но он даже не старается. В любом случае я не собираюсь каждый раз передавать это письменно, так что просто представляйте, что он говорит, как собачья игрушка-пищалка.

– Себ, приятель, – говорю я, стараясь не переходить на крик сразу же, – это небезопасно. Что-то явно не так, и мне кажется, мы должны…

– Не так с чем?

– Не так со Сновидаторами. С… со всем…

– Да ладно, Малки. Ты сказал, что мы это сделаем. Ты пообещал!

Вообще-то ничего я не обещал, но он начинает канючить. Терпеть не могу, когда он канючит.

– Себ… Говорю же тебе, что-то неладно.

Он меня не слушает.

– А где остальные? – спрашивает он. Я качаю головой. Я всё ещё думаю, что нужно прекратить всё это здесь и сейчас. Себ начинает принюхиваться. – Они были здесь. Ушли совсем недавно, я бы сказал. – Он указывает на дымящийся в ямке костёр. Снаружи порывистый ветер колышет пучки сушащихся в устье пещеры водорослей – они свисают длинными прядями, напоминая серо-зелёные флажки.

– Они ушли красть еду, – говорю я немного сварливо. – Ты же знаешь, как это бывает.

Последнее общее сновидение? Совсем коротенькое. И всё, больше никогда.

– Что, без нас? – говорит Себ. – Так нечестно. Давай, Малк. Если надо будет – просто проснёмся.

Откуда-то – из глубин разума, где бы он теперь ни был? – в моей голове всплывает предупреждение. Как там было? «Твоя голова внутри больше, чем снаружи, Малки…»

– Малки! – кричит Себ. – Идё-ё-ё-ё-ём!

Я уступаю. В одном он прав: мы всегда можем проснуться и покинуть сон, когда захотим. По крайней мере это мне ещё удаётся контролировать. И как только появится крокодил – мы сразу же свалим.

Никогда в жизни я не совершал большей ошибки.

– Ну ладно, – быстро говорю я, чтобы не передумать. – Догоним их. Вряд ли они ушли дальше озера. И пообещай: если я говорю хватит – значит, хватит, ладно?

– Обещаю, – говорит Себ. Но я не уверен, что он меня слушает.

Глава 2

Мы пускаемся бежать трусцой, сжимая в руках по копью с острым кремнёвым наконечником и по толстой дубинке с камнем размером с кулак, надёжно прилаженным к одному концу полосками кожи.

Мы добираемся до конца пляжа – он выглядит в точности как настоящий пляж у нас дома, в Тайнмуте (если не считать мамонтов, конечно), – и бежим вверх по холму, пока под нами не раскидывается огромная долина, на месте которой лет так через десять тысяч будет широкая дорога, и паб с живой музыкой, и район с невысокими многоквартирными домами. Но пока что ничего этого тут нет. Тут нет вообще ничего сделанного человеком – не считая проплывающего по небу старомодного дирижабля в форме гигантской золотой рыбки. Не спрашивайте, откуда он тут взялся. В снах каких только странностей не бывает, и я к этому времени уже вроде как привык.

Однако наших друзей нигде не видно.

Я говорю:

– Супербег. Сонным стилем. Готов?

Себ расплывается в щербатой улыбке, и мы немедленно начинаем нестись через долину, как два олимпийских бегуна, стремящихся к финишной черте. Бок о бок, в руках оружие, в ушах свищет ветер. Я бегу быстрее Себа, но когда вдали показывается Подливочное озеро, он равняется со мной, а потом и вовсе обгоняет. Он так и бежит впереди, когда мы спускаемся в неглубокий каньон, по которому течёт река мятного заварного крема (это сон, помните?), и мы пересекаем её, скача с камня на камень.

Я даю Себу хорошую фору, чтобы он подумал, будто побеждает. Мне ничего не будет стоит ускориться, точно рассчитав всё так, чтобы обогнать его и победить в последнюю минуту, но не втаптывать в грязь – а то потом он наотрез откажется соревноваться.

И вот, когда Подливочное озеро становится ближе и я уже могу разглядеть силуэты наших компаньонов, собравшихся на берегу, я начинаю прикладывать больше усилий. Я делаю свои скачки всё мощнее и длиннее… но мне никак не удаётся догнать Себа. Я выкидываю оружие, активнее шевелю руками, выбросив вперёд подбородок, и бегу быстрее. И быстрее.

Опять это происходит. Мой сон меня не слушается.

Что не так? Я вообще не приближаюсь к Себу.

Я понятия не имею, как быстро мы бежим, но земля проносится под моими ногами с жуткой скоростью, однако, как бы я ни ускорялся, Себ ухитряется оставаться впереди.

Так не должно быть. Я ничего не понимаю.

Теперь я прекрасно вижу Коби и остальных и никак не успеваю затормозить вовремя. Я мчусь так быстро, что пробегаю мимо них – прямо в ледяное озеро. Там водянистая школьная подливка наконец замедляет меня, и я падаю лицом вперёд, погружаясь с головой, и выныриваю, жадно хватая ртом воздух. Остальные тычут в меня пальцами и смеются, а Себ радостно скачет, победно вскинув руки.

Холод подливки шокировал меня.

То, что Себ меня обогнал, шокировало меня ещё больше.

Я всё ещё стою на отмели коричневого озера и оглядываю собравшихся: тут маленькая Эрин, старая Фарук и, само собой, пещерный мальчик Коби – он выглядит точно так же, как в книге Себа, то есть мультяшно. По сути, он картинка, которая ходит и разговаривает. На нём меховая накидка, перекинутая через одна плечо, и дубинка с камнем на конце, как та, которую я недавно выбросил. При взгляде на его меха мне становится ещё холоднее, потому что на мне самом вымокшая насквозь пижама. Я закрываю глаза и говорю:

– Сменить пижаму на мех, – а потом жду.

Ничего не происходит. Я пробую снова, но я уже подрастерял уверенность.

Себ ничего этого не видел: он в нескольких метрах от меня, болтает с остальными. Я окликаю его, и он неторопливо подходит, весь такой гордый: обогнал ведь меня в гонке.

– Чего тебе, неудачник? – спрашивает он. – Тебе не холодно?

– Себ, – говорю я, – всё опять как-то неправильно.

– В смысле – «опять»? – не понимает Себ.

– Я же тебе говорил: сон не всегда делает, как я велю, а теперь это начинается всё быстрее. Смотри! – Я указываю вверх. – Позеленеть! – Небо не зеленеет. Однако я не хочу пугать брата. Вместо этого я спрашиваю: – Может, пора уже проснуться? – Это кажется единственным безопасным вариантом.

Он морщит нос и надувает губы.

– Я не хочу. Что с тобой не так? Ты сам сказал, Малки. У нас мало времени. А я хочу хотя бы прокатиться на мамонфе!

У него очень хорошее настроение, и он, вероятно, прав. Хоть я и не могу идеально всем управлять, рано или поздно мы всё равно выйдем из цикла сна – проснёмся как обычно дома, в своих постелях, примерно через двадцать минут. Скоро я высохну.

Расслабься, Малки! Нет тут ничего опасного. Это просто обычный сон, где всякое странное творится.

Я пытаюсь убедить себя в этом, изо всех сил пытаюсь. Я говорю себе: «Пусть будет так…»

– Да ладно, Малки! – говорит Себ. – Мы еду красть идём, помнишь? Прямо как в книге!

– Помню, помню, – вздыхаю я. – Ладно, твоя взяла.

Я встаю на край невысокой скалы, где озеро мощным водопадом обрушивается вниз, как на картинке в книжке. Я делаю глубокий выдох и принюхиваюсь, поворачивая голову точно по линии горизонта.

Запах доносится с той стороны, где постепенно начинает садиться солнце, окрашивая Подливочное озеро в коричневато-розовый. Кто-то жарит мясо. Мамонта? Я поворачиваюсь к остальным и киваю.

– Мясо, – говорю я. Рисованные губы Коби расплываются в широкой улыбке, и он высовывает язык от удовольствия. Он не боится того, что может произойти дальше. Он вообще никогда не боится. Эрин рядом с ним встаёт и протягивает руку старой Фарук – та отмахивается от неё и, покряхтывая, поднимается самостоятельно.

(Большинство имён, кстати, придумал Себ. Просто решил уточнить. Эрин – это его одноклассница.)

Между деревьев виднеется огромная скала, а чуть подальше слабо светится костёр.

Красть мясо у другого племени – огромный риск. В книжке всё легко и просто: племя делится с нами мясом, потому что мы голодны, а Коби потом катается на мамонте. На самом деле мы никогда не заходили так далеко во сне, нас всегда что-то отвлекало. Поэтому, наверное, Себу и не хочется уходить. Он просто мечтает покататься на мамонте – и не могу сказать, что осуждаю его за это.

Я крадусь между камней, поднимаю пригоршню земли, принюхиваюсь и морщусь от мерзкого запаха собачьих какашек.

– Собаки, – шепчу я, вытирая пальцы. Даже в темноте я вижу, как на лице Эрин мелькает страх. Про собак нам всем прекрасно известно. Другое племя кочует с ними. Они с ними говорят, дают им имена и команды, прямо как мы в реальной жизни. Собаки нападают, если им велят. Они жуткие, даже во сне.

Тут позади меня раздаётся звук: р-р-р-р-р-р-р-р-рррррр. Я сглатываю и оборачиваюсь: вот она. Старая чёрно-рыжая псина с седой мордой. Она припала к земле, готовясь броситься; глаза светятся янтарём в лучах заходящего солнца. Она поднимает кривую переднюю лапу, деформировавшуюся после какого-то старого ранения, и снова рычит.

Рр-р-рр-рр. Появляется ещё одна, и ещё. Мы разворачиваемся… но они и позади нас тоже. Нам пятерым – мне, Себу, Коби, Эрин и Фарук – путь к отступлению отрезан.

Мы в ловушке.

Глава 3

Перед нами собаки, позади – стоянка другого племени.

Я слышу, как у меня за спиной свистит ветка, и вижу отбрасываемую горящим суком тень. Мы поворачиваемся: за нами стоят пять мужчин – крепкие, рты раскрыты, на поясах вонючие меховые повязки, все крупнее нас. Гораздо крупнее. Такие крупные люди бывают только во сне.

Ладно, теперь, пожалуй, самое время проснуться. Я пытаюсь поймать взгляд Себа.

Ближайший мужчина свистит, и собаки реагируют, делая два шага к нам и рыча ещё громче. Маленькая Эрин рядом со мной поскуливает. Ещё один свист – и собаки подбираются ближе, заставляя нас пятиться к самому крупному мужчине. Потом он отдаёт команду, и собаки замирают. От этих людей нас отделяет расстояние в два человеческих роста. Самый крупный ухмыляется и кивает. Не поворачивая головы, он говорит что-то на своём я зыке, и остальные смеются и нацеливают на нас копья. У одного из них короткий лук и стрела – он натягивает кожаную тетиву, и та поскрипывает. В три длинных шага высокий оказывается передо мной. Его горящий сук пахнет жжёным жиром: на конце его что-то намотано и шипит, пожираемое огнём. Мужчина придвигает факел ко мне, и я отстраняюсь.

– Себ, – бормочу я. – Готовься просыпаться. Мне это не нравится.

Я смотрю на мужчину. Его огромные глаза почти чёрные, как и у остальных, над ними нависает одна сплошная густая бровь, а под крючковатым носом растут спутанные квадратные усы. Он придвигается ближе и проводит факелом вдоль моего тела, от ног до головы, а потом протягивает руку, и я стараюсь не вздрагивать: он ощупывает мою грудь, потом подбородок. Я слышу, как попискиваю от страха.

– Себ. Он только что дотронулся до меня. Давай выбираться отсюда!

Мужчина медленно рычит, а потом произносит два слова, на этот раз на английском, от которых по мне пробегает холодок.

– Взять их.

Глава 4

Спутники высокого бормочут и кивают. Он выпрямляется, опуская факел. Затем резко выбрасывает руку и грубо хватает Себа за волосы, заставляя его визжать, и одним быстрым движением швыряет его своим сородичам, и те накидываются на него. Ноги у Себа подкашиваются.

– Эй, прекратите! – кричит Себ. Он встречается со мной взглядом – мы оба знаем, что делать. – Проснуться! – кричим мы хором.

Вот только ничего не происходит.

– Нет! – вопит Эрин и делает шаг к мужчинам, но остриё копья заставляет её остановиться. Вожак говорит что-то собакам, и они окружают его, не сводя с нас янтарных глаз. Он тем временем хватает Себа за запястья и начинает связывать их грубой верёвкой, сплетённой из лозы. Его мощные мускулы ходят под кожей ходуном, и мне удаётся разглядеть под его волосами небрежную, смазанную татуировку свастики.

Теперь мне по-настоящему страшно.

– Проснуться! – снова кричим мы с братом.

Высокий мужчина скалится и делает шаг ко мне, наклоняясь так близко, что, когда он смеётся, я чую его зловонное дыхание.

– Слишком поздно, – говорит он. – Ты же не слушал, когда тебя предупреждали, не так ли? Попробуй ещё разок, странный мальчик из будущего в пижамке, ха-ха!

– Проснуться! – в третий раз кричу я, а потом задерживаю дыхание на несколько секунд и с усилием выдыхаю прямо ему в лицо: пха-а-а-а!

Он принюхивается и говорит, ощерившись:

– Зубная паста, хм? И всё же ты по-прежнему тут. Это обнадёживает. Меня, по крайней мере. Добро пожаловать в мой мир – бескрайнее измерение, где есть всё, что ты только можешь вообразить. Но – к несчастью для тебя – я тоже могу воображать. – Он выпрямляется во весь рост – теперь по-настоящему гигантский – и обращается к своим спутникам. – Увести мелкого!

– Нет! Малки! Останови их! Разбуди меня!

– Не могу, Себ, не могу! Сделай штуку с дыханием! Проснуться!

Себ надувает щёки, но мне приходится отвернуться: на меня неверным шагом надвигается собака с повреждённой лапой, и у меня нет выбора, кроме как спасаться бегством.

«Это просто сон, – продолжаю убеждать себя я. – Что самое худшее может произойти? Скоро Себ проснётся сам».

Я бегу сквозь череду сосен, а за мной гонятся собаки. В груди болит от страха и одышки. Наконец я оказываюсь на вершине скалы, поворачиваюсь и вижу, как на меня несётся громадная тварь с седой мордой. Подо мной…

Абсолютная пустота.

Ни моря, ни скал, ни каньона, ни даже какой-нибудь типичной для сна чепухи вроде трамплина или огромной кучи опавших листьев: просто бескрайняя, серая, туманная пустота, напоминающая телевизионные помехи. Страна снов как будто совсем перестала стараться. Я оглядываюсь – собака уже в прыжке, летит, вытянув вперёд лапы, и вот они ударяют меня – уф! – прямо в грудь, и мы оба кувырком падаем в серость.

Меня начинает потрясывать, а потом и вовсе бить крупной дрожью. Зубы у меня стучат, а всё тело содрогается в конвульсиях; желудок стискивает спазмом, и у меня появляется чувство, что меня вот-вот стошнит; я хватаюсь за белый бачок унитаза, и меня рвёт.

И ещё раз.

И ещё.

И я не знаю, сколько сижу там, на полу в ванной, прислонившись головой к прохладному фаянсу, во всё ещё влажной пижаме.

Дыхание мало-помалу выравнивается. Я сплёвываю остатки рвоты в унитаз и смываю, а потом резко разворачиваюсь, испуганный, что через дверь в ванную вломится крокодил, как в тот раз.

Но нет. Я не сплю. Я ударяю кулаком о стену.

Ай.

Я у себя дома, в ванной. Я подпрыгиваю и пытаюсь опуститься на пол, плавно паря, но приземляюсь с обычной силой. Я проснулся.

Я…

… совершенно точно…

… не сплю!

Меня по-прежнему потрясывает от страха, но всё выглядит так, как и должно быть. Я выдавливаю улыбку, глядя на своё отражение в зеркале, полощу рот водой из-под крана и отправляюсь обратно в кровать. Пижаму я стаскиваю и швыряю в угол.

Ну всё! Хватит с меня. Больше никогда, ни за что на свете! Это было просто ужасно, и я очень зол на Себа за то, что он меня вынудил, и на себя за то, что уступил ему. В любом случае уже почти пора вставать.

– Себ! – свирепо шиплю я, вернувшись в нашу комнату. – Себ! Эй, Себ! Проснись!

Он лежит на кровати в той же зелёной вратарской футболке, время от времени дёргая головой; Сновидаторы, висящие на потолке, освещают его лицо серо-голубым светом. Я их вообще-то отключал, но Себ включил их снова, стоило мне уснуть.

Бесячие младшие братья постоянно так делают.

– Себ, приятель, хватит придуриваться. Себ? Себастьян. Себастьян! Проснись! – Я резко трясу его. – Себ! Себ!

Он не просыпается. Он как будто умер, но ещё дышит. Я трясу его ещё немного – и даже отвешиваю пощёчину.

– Давай (шлёп) просыпайся (шлёп)!

Мой желудок кувыркается, и если бы меня не вырвало до этого, то наверняка вырвало бы теперь. Я хватаю брата за плечи и трясу. Его голова бьётся о подушку. Ничего. Я кричу громче, шлёпаю его сильнее – чересчур сильно, если честно. Теперь у него на щеке горит красный отпечаток моих пальцев.

– Прости, прости, – всхлипываю я. – Просто проснись!

Из-за двери доносится сонный мамин голос.

– Мальчики? Малки? Что происходит?

За те несколько секунд, пока мама идёт через лестничную площадку, я начинаю сожалеть обо всём плохом, что когда-либо думал о Себе.

Я опускаюсь на свою кровать и хватаюсь за голову. Я слышу мамины шаги.

Что я наделал?

Глава 5

Можно ли развестись с младшим братом?

Тупой вопрос, знаю, но до относительно недавнего времени мне этого ужасно хотелось. О практической стороне вопроса я не очень задумывался. В смысле, вряд ли мы могли бы жить в разных домах, правда? Наверное, Себ мог бы переехать к папе и его подружке и задыхаться от запаха её фруктовых духов, но стоило бы ему заныть «Это нечестно!» и расплакаться, как он всегда делает, и вот уже я жил бы в Мидлсбро с папой и Мелани.

На кухонном подоконнике стоит фото в рамке – мы вдвоём в нашем прежнем саду, я обнимаю Себа рукой за плечи. Пару раз мама говорила, глядя с грустным лицом на это фото:

– Раньше вы так здорово ладили! – и после этого я обычно стараюсь вести себя с ним мило, но он всегда – буквально всегда – всё портит.

А ещё я как-то раз его ударил. Ладно, ладно… выслушайте меня. Я был не виноват. Вы когда-нибудь кого-нибудь били? Со всей силы, когда злились? Скажем, когда кто-нибудь пытался вырвать у вас из рук джойстик именно тогда, когда вы вот-вот должны были перейти на новый уровень «Уличного бойца»?

Поверьте мне на слово: проще простого ударить кого-то джойстиком чуть сильнее, чем собирался.

Это было вскоре после того, как мама с папой расстались и мы переехали в этот крохотный домишко в Тайнмуте. Мама попыталась раздуть из этого великое событие, как вечно делают взрослые. «Шикарно заживём, мальчики!» – сказала она, потому что Тайнмут чуточку элитнее по сравнению с Байкером, но я знал, что она преувеличивает. Переезд из дома с собственной спальней в дом, где комнату приходилось делить с нытиком и соплёй, не вязался с моим представлением о «шикарной жизни», а когда я пожаловался, что все мои друзья остались в Байкере, мама ответила: «Если это настоящие друзья, они приедут тебя навестить, Малки».

Никто меня не навестил. У нас нет машины, а на метро мама мне ездить запрещала, пока мне не исполнилось десять, так что к тому времени я уже сто лет не виделся с Заком, Джорди и Райаном.

А потом эта новая школа, примерно в двух километрах от моего дома, где все дети говорят по-другому и в осеннем семестре играют в регби вместо футбола. (Я ненавижу регби.) Но со всем этим я как-то мог смириться.

Все – мама, школьная психологша Валери, миссис Фаррух – считают, что мои «проблемы с поведением» вызваны разводом родителей и переездом, но это не так.

Во всём виноват Себастьян. Если бы не он, ничего плохого – ни крокодила, ни Каменного века, ни Адольфа Гитлера – не случилось бы.

Он проснулся бы как обычно.

А Сновидатор? Ну ладно, тут я вам признаюсь. Сновидатор был на моей совести, но это сошло бы мне с рук, если бы не Себ.

Вы поймёте, когда я объясню – но для этого мне нужно будет вернуться к тому дню, когда я нашёл Сновидаторы и мы с Себом впервые оказались в Стране снов.

Только не надо меня осуждать, когда я расскажу, что сделал, ладно? Потому что, держу пари, вы и сами хоть раз да поступали дурно. А с бесячим младшим братом всё становится ещё сложнее.

Просто проясняю эти моменты, прежде чем начать.

Четыре недели назад

Глава 6

Начало сентября, завтра первый учебный день. Мы с Кез Беккер стоим в пустом переулке за рядом больших блокированных домов, обращённых фасадами к реке. На часах примерно семь вечера, и ещё довольно светло. Между нами говоря, мне Кез Беккер не то чтобы особо нравится, но либо она, либо нытик Себ.

Чтобы «отметить конец лета», она только что поспорила со мной, что я не смогу совершить кражу.

Я почти уверен, что она не имела в виду именно «отметить» и «кражу», и собираюсь ей об этом сказать, вот только у неё мой телефон, тот, который папа прислал мне в том месяце на день рождения, и она отказывается его возвращать. Кез – мой друг (вроде как), так что я уверен, что рано или поздно она отдаст телефон, но в то же время она самая странная девчонка в школе и с ней никогда нельзя знать наверняка.

(«Странная? – переспросите вы. – Почему?» Что ж, папа Кез владеет бюро ритуальных услуг, и Кез объявила, что даст десять фунтов любому, кто проведёт там полчаса в одиночестве после заката. Мне кажется, там лежат трупы. Это ещё один из её споров. Она называет его «Хэллоуинское испытание». Это странно, как по мне.)

Кез на год меня старше, и она забрала мой телефон, потому что она…

Прикалывается.

Так она говорит, по крайней мере.

– Да я прост’ прикалываюсь, Белл! Расслабься!

Когда я наткнулся на неё сегодня, Кез сидела на вершине каменных ступеней, ведущих от залива, и рассматривала окрашенные в фиолетовый кончики своих светлых волос.

– Чокак, Белл? – пробурчала она, не поднимая взгляда. Она всегда зовёт меня по фамилии. Мне это не нравится, но я ничего не говорю. Потом она сказала что-то про «прекрасный вечер» и про то, как закат за её спиной окрашивает устье реки в такой коричневато-розовый оттенок. Это было так на неё не похоже, что я должен был насторожиться уже тогда, но я потерял бдительность. Так что когда она сказала: «Опа, давай-ка я тебя сфоткаю! Твоей ма очень понравится», я отдал ей телефон…

…и десять минут спустя он по-прежнему у неё. Как заложник.

– Кез, пожалуйста. Верни телефон. Ма меня убьёт…

Я осекаюсь. Говорить «пожалуйста»? Кез Беккер?

Теперь я у неё на крючке – я это знаю и она знает, что я знаю.

– Ну так давай, Белл. Придётся эт’ сделать. Таковы правила. Или не верну те мобилку. Или ты мне не доверяешь? – Она снова прислоняется к высокой каменной стене, сложив руки на широкой груди и крепко сжимая в кулаке мой новенький телефон. У Кез сильный местный акцент, она говорит скорее как мои старые друзья из Байкера, чем большинство ребят в школе, хотя мне кажется, что она слегка перебарщивает.

Рядом с нами – чуточку приоткрытая деревянная калитка, ведущая на чей-то задний двор. Моё сердце бешено колотится.

– Это легкотня, чел, – говорит Кез. – Прост’ заходишь, берёшь чо-нить и выходишь обратно.

– Но что берёшь? – Я стараюсь не выдавать страха, но у меня не выходит: голос становится тонким, как иногда со мной бывает. Кез хочет – требует, – чтобы я залез в чужой двор и что-нибудь украл. А я никогда в жизни ничего не крал – ну, ничего значительного.

– Да чо угодно, не дрейфь. Чо найдёшь. Держу пари, там стоит какой-нибудь велик. Вот он и пойдёт. Ой, да не смотри на меня так: мы ж его вернём. Мы ж не ворюги какие-то, чел. Просто одолжим. Это проверка на храбрость: эт’ ещё называют «обряд посвящения». Давным-давно тебя б заставили переплыть реку с крокодилами, так что считай, что тебе свезло. Я тут подожду, постою на стрёме. Давай, шагом марш.

– Но…

Кез наклоняется ко мне, и я чувствую её пахнущее жвачкой дыхание.

– Чо – но, неженка? Страшно тебе? Хорошо. Нужно посмотреть в глаза своим страхам! Кинуть им вызов! Добро пожаловать в мир взрослых.

Она толкает меня в грудь толстым указательным пальцем с обгрызенным ногтем.

– Давай шагай.

Глава 7

Я приоткрываю скрипучую калитку настолько, чтобы протиснуться внутрь, а Кез говорит:

– Я тя не выпущу, пока не раздобудешь чо-нить. – Она сильно толкает меня и с грохотом захлопывает за мной калитку, спугнув сидящую на крыше сарая чайку.

Я оглядываю задний двор, в котором очутился: красть тут нечего. Это приносит мне огромное облегчение.

Я просто вернусь к калитке и скажу «Кез, тут нечего брать».

Звучит не очень. Я снова озираюсь. У стены стоит большой зелёный мусорный бак на колёсиках, рядом с ним чёрный бак поменьше с символом переработки, пара мешков с мусором и несколько расплющенных картонных коробок. Вот и весь двор: несколько квадратных метров покрытого трещинами, чисто выметенного бетона.

Во двор выходят маленькое кухонное окно и задняя дверь, а справа от меня стоит сарайчик.

Я дёргаю его дверь – она поддаётся. Внутри темно, но я и так знаю, что тут просто всякий сарайный хлам. Впрочем, Кез сказала «чо угодно», так что…

Я вытягиваю руку и вляпываюсь лицом в плотную паутину. На полу валяется бумажный пакет с ручками. Вот он как раз и сойдёт. Внутри лежит коробка или что-то такое, но я не трачу время на разглядывание – мне хочется поскорее убраться отсюда. Я сую пакет за пазуху и застёгиваю худи до самого горла.

Я закрываю за собой дверь и уже готов уносить ноги, когда в кухонном окне загорается свет. Я прижимаюсь к стене сарая, пытаясь слиться с затенённым уголком стены, когда слышу, как задняя дверь открывается.

Из дома доносится женский голос.

– Давай, зловонный ты старикашка, гулять.

Из дома выходит, подволакивая лапы, самый здоровенный пёс, которого я когда-либо видел, и начинает обнюхивать двор. Свет на кухне гаснет, и я слышу, как задняя дверь закрывается: женщина, которая выпустила пса гулять, возвращается внутрь.

Шерсть у этой огромной псины чёрно-рыжая и кудрявая. Меня тварь не замечает. Она обнюхивает землю, а потом приседает покакать. Она как раз в середине процесса, когда вдруг поворачивает голову в мою сторону.

Если страх имеет запах, то я, должно быть, страшно воняю.

Старая псина медленно заканчивает свои делишки, встаёт и неторопливым шагом идёт ко мне, оставляя за собой кучку дымящегося навоза. Я гадаю, относится ли этот пёс к категории собак, которые «любят всех», как колли Тони и Линн, живущих через дорогу, и готовлюсь погладить его, как вдруг он обнажает верхнюю губу и издаёт рык, от которого у меня холодеет всё тело.

Р-ррррррррр!

Пёс наклоняет голову, словно собирается на меня наброситься. Он стоит между мной и калиткой, ведущей в переулок.

– Кез! Кез! – шёпотом кричу я, но она меня не слышит.

Когда задняя дверь снова открывается, а на кухне загорается свет, у меня не остаётся выбора, кроме как спасаться бегством, огибая пса. В панике правой ногой я наступаю прямо в горку какашек. Я поскальзываюсь, но не падаю и умудряюсь пробраться к калитке мимо пса, который уже начал громко лаять, но, вероятно, слишком стар, чтобы гнаться за мной. Как выясняется, насчёт последнего я ошибался.

– Что такое, Деннис? – окликает его женщина. – Что стряслось?

Я уже распахиваю калитку, когда пёс запоздало кидается за мной, рыча. Он несётся прямо на меня, и я хочу захлопнуть калитку и тяну изо всех сил, но мне что-то мешает, и тогда я тяну ещё сильнее и вдруг слышу хруст и взвизг боли. Я смотрю вниз и с ужасом осознаю, что прищемил псу переднюю лапу, а один из его когтей согнут под жутким углом.

Я немедленно отпускаю калитку, и она тут же распахивается снова, но я не могу остановиться. Деннис не может остановиться тоже и хромает за мной следом, лая, рыча и роняя капли крови. Я бегу по переулку, прижимая к себе под худи бумажный пакет. Я пробежал уже метров двадцать, когда осознаю, что пёс догоняет меня, несмотря на свою рану.

Кез нигде не видно. (Позже я узнаю, что она дала дёру в тот момент, когда услышала, что задняя дверь открывается. «Проверка на храбрость». Ага, ну да.) Мой телефон всё ещё у неё.

Я оглядываюсь. Вслед за псом с заднего двора выбежала женщина, и теперь она тоже гонится за мной.

– Эй! Стой! Ты маленький… – бранится она.

Переулок сворачивает за угол – это поможет мне ненадолго скрыться от преследователей. Не сбавляя скорости, я расстёгиваю худи и со всего размаха швыряю украденный пакет через каменный забор. Это доказательство моего преступления, и я хочу от него избавиться. Пакет летит по воздуху, и я слышу, как он приземляется. Деннис тем временем всё приближается, вероятно, жаждая мести за своё ранение, и я знаю, что мне не уйти от него. Я подбегаю к двум большим мусорным бакам на колёсиках и взгромождаюсь на них. По ту сторону каменного забора – сад, прилегающий к дому, который уже кучу лет как пустует, и я переваливаюсь туда.

До земли оказывается далеко. Футболка и худи у меня задираются, и я сильно царапаюсь о каменную кладку и приземляюсь за раскидистым кустом. Пёс по ту сторону забора заходится лаем. Хозяйка наконец догнала его.

– Куда делся этот маленький поганец? О боже мой, Деннис, ах ты бедняжка, ах бедняжка! – Потом она произносит кое-что, от чего мой желудок кувыркается от страха: – Мы его найдём, правда?

Они меня найдут?

Я пытаюсь затолкать страх поглубже.

Светловолосых детей пруд пруди.

На улице темнеет.

Она не могла увидеть, что я что-то украл, потому что мои руки были пусты – пакет лежал у меня за пазухой.

Ничего она мне не сделает…

Это работает. Дыхание выравнивается. Кругом тихо, только с дороги в паре улиц отсюда доносится шум машин.

Постойте.

Я касаюсь головы. В моей школе правда учатся светловолосые дети… но почти у всех у них короткие волосы. А мои напоминают копну сена, и я выделяюсь из толпы.

И всё же сейчас некогда об этом переживать.

Грудь жутко жжёт: я содрал кожу. Я осознаю, что кругом не совсем тихо: из-за куста доносится негромкий быстрый шелест. Я нервно выглядываю: передо мной предстаёт огромный заросший сад, посреди которого стоит флагшток. Теперь я вижу, что издаёт шелест: к вершине флагштока привязаны бесчисленные верёвочки с флажками, и они-то и трепещут на сильном вечернем бризе. Верёвочки ведут от столба к земле, формируя огромный разноцветный конус, напоминающий цирковой шатёр. Рядом с ним – нечто смахивающее на груду какого-то тряпья.

На моих глазах эта груда отращивает две короткие худые ноги снизу и голову сверху, встаёт и смотрит прямо на меня. Я отшатываюсь назад, но слишком поздно: меня заметили. Это, оказывается, крошечная пожилая леди с глубокими морщинами на тёмном лице. Волосы у неё прямые, блестящие и чёрные, с седыми прядями. Леди выпускает из рук ткань, которая струится по её стройным ногам, и я осознаю, что она подбирала длинный саронг.

Она вразвалку подходит ко мне, что-то быстро и весьма разозлённо лопоча на языке, которого я не понимаю. Потом я слышу ещё один голос, доносящийся из-под купола флажков. Оттуда появляется девочка, держа в руках мой потрёпанный бумажный пакет.

– Это твоё? – спрашивает она.

Глава 8

Очевидно, это не моё, потому что я только что это украл, но я не могу этого сказать, правда? Девочка прищуривает маленькие почти чёрные глаза, переводя взгляд с меня на пакет. Он совсем помялся, а дно порвалось.

Слышала ли девочка переполох: как лаял пёс, как женщина кричала на меня? Если и слышала, то виду не подаёт.

– Эм… нет. В смысле, д-да. Э-это моё, – заикаясь, отвечаю я. Она улыбается и протягивает мне пакет. Пожилая леди в саронге перекидывается с ней парой слов на языке, немного смахивающем на китайский, хотя откуда мне знать?

Потом она указывает на меня. Я перевожу взгляд на свою грудь, которую жжёт из-за ссадины. Знаете, как бывает, когда сдерёшь кожу на коленке? Вот у меня примерно такое же, только раз в сто больше и больнее.

Моё худи трепещет на ветру, а через футболку начинает сочиться кровь.

– Ты в порядке? – спрашивает девочка. Голос у неё обеспокоенный, а произношение очень правильное: она явно не местная. Она подходит ко мне, достаёт из кармана юбки футляр для очков, а потом осторожно надевает очки, чтобы взглянуть на мою окровавленную футболку.

– Бабушка говорит, тебе следует войти в дом. Мы можем чем-нибудь смазать твою рану. Мы медитировали, но можем продолжить и позже.

Медитировали?

Я просто хочу убраться отсюда как можно скорее, так что говорю:

– Нет, спасибо. Я в норме. Правда, в норме. – Я даже умудряюсь выдавить отважную улыбку. – Это просто царапина.

Девочка кивает, а потом смотрит прямо мне в глаза.

– Что ты такое делал?

– Эм… да ничего особенного. Понимаешь, я… эм… я шёл домой, и тут за мной погналась собака, ну и, знаешь, мне пришлось от неё драпать, так что я выкинул пакет, чтобы бежать быстрее, а потом перепрыгнул через ваш забор, кстати, простите, что вломился, и…

Прекрати тараторить, Малки!

– …И, в общем, пойду-ка я отсюда. Спасибо. Ха-ха! – Я начинаю шагать по тропе, огибающей сад.

Всё это время девочка не перебивала меня, стоя с такой миролюбивой полуулыбкой на лице, как будто её ничто не может ни удивить, ни встревожить. Её чёрные как смоль волосы походят на волосы пожилой леди, только длиннее, а кожа сияет, словно она только что приняла ванну. На самом деле всё в её облике кажется новым: свежевыглаженная клетчатая юбка, белые гольфы, простой голубой свитер. Она как будто нарядилась в лучшую свою одежду, просто чтобы посидеть в саду под какими-то флажками.

С лица пожилой леди исчезла злость, и теперь на нём написано то же выражение, что у девочки. Кажется, это называется «безмятежное». (А ещё «пугающее» и «возможно, чуточку невменяемое».)

– Ты не туда идёшь, – говорит девочка и указывает на железные ворота в каменном заборе, увитые сорняками. – Пойдём, я тебя выпущу. Нужно убедиться, что собака ушла.

Я иду за ней следом. Она набирает код на панели рядом с воротами, и они распахиваются – насколько позволяют сорняки.

Я протискиваюсь в переулок и гляжу по сторонам: ни Денниса, ни его хозяйки не видно. Сгущаются сумерки. Назад по переулку ведёт цепочка из капель крови.

Девочка протягивает мне пакет.

– Не забудь вот это.

– Ох, эм… спасибо, – говорю я.

– Что там такого ценного? – интересуется она.

Я гляжу на пакет.

– А… да просто, знаешь… вещи. Кое-какие вещи. Я это, эм… нашёл.

Она знает, что ты врёшь, Малки.

Она кивает, будто прекрасно меня понимает.

– Вещи? Что ж, тогда до свидания. Полагаю, увидимся в школе, если ты учишься в Марденской средней школе?

Я киваю.

– Откуда ты знаешь?

Она указывает на моё худи – выцветшее с напечатанной на нём эмблемой школы. Мама в прошлом году купила его на распродаже подержанных вещей.

– Вот подсказка.

Она протягивает мне руку, как взрослая.

– Сьюзен, – представляется она. – Сьюзен Тензин. Я в классе у миссис Фаррух. – Она растягивает «а»: «в кла-а-ассе». Её рука так и остаётся протянутой, так что я пожимаю её.

– Привет. В смысле, приятно познакомиться. Как поживаешь? Я Малкольм Белл.

Может, с «Как поживаешь?» я переборщил, но она просто отвечает:

– Надеюсь, кровь скоро остановится.

Она уже собирается закрыть ворота, когда со стороны дома появляется пожилая леди, семеня своими крохотными ножками с впечатляющей даже для кого-то в два раза её моложе скоростью. В руке она держит какой-то свёрток. У Сьюзен поникают плечи, и она едва слышно бормочет:

– О нет.

Старушка приближается ко мне и протягивает свёрток – что-то завёрнутое в коричневую бумагу.

Я с осторожностью принимаю это. На круглом лице пожилой леди появляется улыбка, демонстрирующая жёлтые зубы, а потом она изображает, как втирает что-то себе в грудь. Я озадаченно гляжу на Сьюзен.

– Это… лекарство. Она говорит, ты должен втирать его в грудь, чтобы рана зажила. – В голосе Сьюзен слышится сомнение.

– О, эм… спасибо. А что это? – Я подношу свёрток к носу и принюхиваюсь, о чём немедленно жалею. Воняет сыром и старыми кедами.

– Мы называем это dri. Это масло из молока яка. Эм… протухшее масло. – Судя по всему, Сьюзен слегка смущена.

Да, всё это как-то неловко. Я перевожу взгляд с одной на другую. Не забывайте, я только что прервал их сеанс медитации и теперь тороплюсь смыться, а мне дают вонючий свёрток с тухлым маслом, как какой-то худший в мире гостинец. Пожилая леди явно взволнована и впервые произносит что-то по-английски:

– Ты скоро поправишься. Dri – лучше всего!

Я киваю с энтузиазмом, которого не ощущаю, – чтобы не показаться невежливым. Провожая меня до ворот, Сьюзен наклоняется ко мне и тихонько говорит:

– По правде говоря, лучше намажься чем-нибудь другим. Савлоном, антисептиком, чем угодно, серьёзно. – Потом она одаривает меня полуулыбкой. – Увидимся завтра, нарядные и аккуратные!

Она закрывает ворота – и я снова оказываюсь в переулке, будто вынырнув из какого-то странного сна.

Однако что-то продолжает беспокоить меня, пока я вытираю об траву ботинок с остатками Деннисовых какашек. «Нарядные и аккуратные!» – сказала девочка. Наверное, она имела в виду школьную форму, и при этой мысли я нервно сглатываю. На мне бордовое худи с большими белыми буквами МСШ на спине – аббревиатурой школы.

А значит, женщина с собакой их видела.

А значит, зная мои волосы и мою школу… она меня непременно найдёт.

Кстати, я говорил, что мне в школе вынесли последнее предупреждение? Наверное, нет. То есть у меня будут небольшие неприятности. Ну как небольшие. Серьёзные неприятности.

Но ещё большие неприятности мне принесёт то, что лежит в украденном мной пакете. Вот только об этом я узнаю чуть позднее.

Глава 9

Дома в Тайнмуте самые разные – большие и маленькие, старые и новые, а улицы соединены лабиринтами переулков, заставленных мусорными баками и припаркованными машинами.

Я вынырнул в конце улицы, ведущей к нашему крохотному домику, стискивая в руке бумажный пакет и думая: «Просто вышвырну его в мусорку где-нибудь по дороге».

Это же украденная вещь, так? Вот только я не вор. Я даже не видел толком, что там внутри, а Кез Беккер слиняла, как только на горизонте замаячили неприятности, так что если я просто как бы ненароком выкину пакет здесь, даже не зная, что там внутри, то никто об этом и не узнает и всё будет в порядке, правда?

– Что это у тебя, Малки?

Вот проклятье: Себастьян. Повезло, нечего сказать. Появись я здесь на полминуты раньше или позже – и мы бы разминулись. Даже меньше. Мама только-только стала разрешать ему самостоятельно возвращаться от его друга Хассана, который живёт через пару домов от нас, а брат уже расхаживает по улице, сунув руки в карманы, с таким видом, будто он хозяин жизни.

Ему семь.

Так, ну и что ты будешь делать?

– А, это? – говорю я, как будто и не знал вовсе, что несу какой-то полуразодранный пакет. – Это, эм… это не моё. Я, эм… я это нашёл. И как раз собирался выкинуть.

Себ просто стоит, глядя на меня и часто моргая, будто пытается понять, вру я или нет. Весь его опыт должен подсказать ему, что, скорее всего, вру. Я, в конце концов, его старший брат, а врать младшим – это одна из немногих наших привилегий.

– Ты это нашёл? А где? А что там? И зачем ты собираешься это выбросить, если только что нашёл? – У Себастьяна на мутные истории нюх, несмотря на его возраст. Он пытается заглянуть в пакет, но я прижимаю его к груди и молча морщусь, когда пакет касается моей кровоточащей ссадины. Но по крайней мере он прикрывает пятна крови на футболке.

Себ суёт руку в пакет и пытается нащупать лежащую внутри коробку, но она заклеена скотчем. Неожиданно во мне вскипает ревность: я хочу быть первым, кто узнает, что это я такое украл-но-не-украл. Я выдёргиваю у него пакет.

– Отстань от меня, мелкий паразит!

– Ты это стырил? Скажи ведь, стырил? Что там? У кого ты это стырил? Скажи, а то маме расскажу.

А-а-а-агх! У него как будто шестое чувство есть.

Неподалёку возле своей двери стоит наш сосед Качок Билли, сгибая и разгибая руки со здоровенными гантелями. Он без рубашки, хотя солнце уже зашло. Он кряхтит, делая свои упражнения, и говорит:

– Привет, парни! Как ваша ма? – Он всегда не прочь поболтать.

Мама считает, что ему одиноко с тех пор, как его мать умерла, а девушка съехала, так что мне становится неловко просто проходить мимо, и я торопливо отвечаю:

– Привет, Билли.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорит он мне, откладывает гантели и достаёт из кармана треников мой телефон. – Подружка твоя пробегала мимо пару минут назад. Сказала, мол, нашла его на лестнице у пляжа, узнала по чехлу. Ты с этим осторожнее, сынок. Дорогая звонилка!

– Ну да… спасибо, Билли, – выдавливаю я.

По крайней мере одной головной болью меньше.

Уже обнадёживает. Я смотрю на экран и вижу на стекле длинную тонкую трещину. Мой телефон! (Его мне подарил папа, чтобы мы могли созваниваться по ФейсТайму, как он сказал, хотя такого почти и не бывало.)

Я не слышу, что ещё говорит Билли. Что-то про новый фильм про Вторую мировую войну, который он купил на Амазоне. Он помешан на войне, Качок Билли.

Я заношу пакет в дом и сразу иду наверх, чтобы мама не заметила. Это легко – она дремлет на диванчике, потому что у неё была утренняя смена. Я наглухо застегнул худи, чтобы скрыть от Себа пятна крови, и вот бумажный пакет стоит на полу между нашими кроватями.

– Давай, открывай, – говорит Себ.

– Ладно, ладно.

Я сказал ему, что нашёл пакет возле какой-то мусорки – это не такая уж и неправда. Беря пакет в руки, я пытаюсь заглушить голос совести.

Если он лежал рядом, ну ладно, неподалёку от мусорных баков в том дворе, значит, это какой-то мусор. Он никому не был нужен. Он был ничейный. Наверное.

А следовательно, никакое это не воровство. Нельзя украсть то, у чего нет владельца.

Мы с Себом сидим друг напротив друга, пока я вскрываю ногтем скотч на крышке коробки и опрокидываю на покрывало её содержимое: два тонких контейнера размером с небольшую коробку пиццы, на каждом – идентичные цветные этикетки.

Глава 10

КЕННЕТ «Мистик Северо-Шотландского нагорья»

МАККИНЛИ

представляет

СНОВИДАТОР

Жизнь В Идеальных Снах!

Сны Об Идеальной Жизни!

ПУСТЬ ВАШИ СНОВИДЕНИЯ СБЫВАЮТСЯ!

100 % Безопасность – 100 % Отдых

– 100 % Гарантия Возврата Денег

Ниже изображён мужчина средних лет с широкой улыбкой и пышными зачёсанными наверх волосами золотистого цвета монеты в один фунт; зубы у него такой ослепительной белизны, какой я никогда в жизни не видел. Он смотрит с картинки поверх круглых цветных очков. Дизайн этикеток довольно старомодный. Их явно сделали задолго до моего рождения.

Я снимаю крышку с одного из контейнеров – внутри на его содержимом покоится ещё одна этикетка.

ИСПОЛЬЗОВАТЬ

ТОЛЬКО СОГЛАСНО

НИЖЕСЛЕДУЮЩИМ

ИНСТРУКЦИЯМ

Внизу лежит прозрачный пластиковый пакет с какими-то штучками и деталями: верёвочки, палочки, пластмассовый обруч, похожий на ствол бамбука, перья, круглый диск размером с блюдце с узорчато переплетёнными нитями, напоминающий голову крошечной замысловатой теннисной ракетки.

Ещё один листок гласит:

ИНСТРУКЦИЯ ПО СБОРКЕ

На обороте нарисовано собранное устройство, которое даёт мне хоть какое-то представление, как всё должно выглядеть. Деталь за деталью, примерно двадцать минут – и под наблюдением восхищённого Себа я сую «Элемент А» в «Слот Б» и провожу «Нить В» через «Отверстие Д» – и так далее, пока наконец не получаю что-то в точности такое – ну ладно, почти что такое, – как на картинке. Я демонстрирую это Себу, повесив на палец, и он благоговейно вздыхает.

– Фупер!

На пальце у меня висит крючок, цепляющийся за короткую пластмассовую цепочку, прикреплённую к вершине пирамидки сантиметров примерно двадцати, только без основания. Грани пирамидки поблёскивают матово-золотым («с напылением кристаллов чистого пирита», если верить бумажке). С каждого нижнего угла спускается по проводу, а на них уже крепится пластмассовый бамбуковидный обруч. Сплетённый диск с цветными стёклами располагается в центре обруча, с которого свисают перья и проводки с бусинами и крошечными камушками, напоминающими драгоценные, на кончиках. В самом обруче виднеется ещё один проводок, ведущий к маленькому пустому отсеку для батареек внутри пирамиды. Из центра всей этой штуковины торчит провод с выключателем.

Это какая-то странная помесь мобиля, которые вешают над детской колыбелью, с музыкой ветра. Выглядит даже миленько, наверное, если вы такое любите.

Себ тянется и выдёргивает штуку из моих рук.

– Эй! Поосторожнее! – говорю я.

Себ таращится на этот Сновидатор, повесив его на палец, а потом переводит взгляд на меня. В его глазах я читаю что-то, что мне совсем не нравится: обвинение.

– Ты это стырил, да? Знаю, что да.

В этом-то и проблема с Себом. Чересчур он умный. Я могу победить его в драке, но мозгами он шевелит будь здоров, когда нужно.

– Их два, – говорит он. – Собери второй и отдай его мне, а то я скажу маме, что ты воруешь.

У меня нет выбора, правда?

Я вздыхаю. А потом угрюмо принимаюсь за второй контейнер. И, наверное, именно тогда-то всё и начинает идти наперекосяк.

Как я и сказал – по сути, во всём виноват Себ.

Глава 11

Когда оба Сновидатора собраны, я снова берусь за инструкции – они довольно короткие. На лицевой стороне одного-единственного листа я вижу то же фото, что на коробке, и «послание к покупателю», от которого я чувствую укол вины, потому что я-то это вовсе не покупал. И всё же мне настолько не терпится разузнать о Сновидаторах побольше, что я отбрасываю тревогу в сторону и читаю послание Себу вслух.

СНОВИДАТОРТМ

Послание покупателю

Здравствуйте!

Благодарю вас за покупку Сновидатора! Теперь вы гордый обладатель революционного изобретения в области управления сном и сновидениями.

Я несказанно рад, что вы совершили это приобретение, и уверен, что вас ждёт мир поразительных приключений, в который во отправитесь, пока крепко спите!

Меня зовут Кеннет Маккинли. Возможно, вы видели мои выступления на сцене, по радио и телевидению…

Я перевожу взгляд на Себа. Он мотает головой.

Он тоже никогда не слышал об этом типе, но, опять же, это всё было кучу лет назад, судя по пожелтевшей бумаге, дизайну и всему остальному. Сейчас он уже, наверное, помер.

Имея в своей основе учения и традиции со всего земного шара, СновидаторТМ задействует глубинные силы спящего мозга, чтобы позволить пользователю обрести сознание в его или её сне – при этом не просыпаясь!

ЭТО ПРОСТО СНЫ НАЯВУ!

Всё верно! Со временем вы сможете понимать, что спите, в то время, пока спите, и решать, что произойдёт дальше.

Попрощайтесь с досадными снами, которых вы не понимаете!

Никаких больше кошмаров! Когда вы буквально контролируете своих демонов, вы сможете выгнать их взашей!

Счастливых сновидений!

Кеннет «Мистик Северо-Шотландского нагорья» Маккинли

Себ быстро моргает, будто пытается переварить то, что я только что прочитал.

– Значит… – начинает он и замолкает. Потом пытается снова: – Значит… можно спать и при этом не спать?

– Видимо, так.

– Но это чушь какая-то.

Я пожимаю плечами. Должен сказать, мне это тоже кажется какой-то чушью. Я переворачиваю листок и продолжаю читать.

Что такое «сны наяву»?

Сны наяву иногда называют «осознанными сновидениями». Этот термин был введён в 1867 году во Франции маркизом де Сен-Дени, который первым описал поразительную способность оставаться в полном сознании и управлять своими сновидениями прямо во сне.

СновидаторТМ сочетает в себе учения Сен-Дени и философию и традиции разных культур – верования индейских племён, анимизм народов Западной Африки, буддистские медитации и западные идеи оккультизма – превращаясь в могущественное устройство.

СновидаторТМ использует самобытные и загадочные свойства кристаллов, чтобы создать вокруг спящего человека энергетическое поле ультра-низкого уровня. Вкупе с древней мощью пирамид – известной со времён египетских фараонов – он создаёт поразительную комбинацию сил.

Теперь вы можете видеть «сны наяву», стоит вам лечь спать!

Осуществите свои самые дикие мечты, воплотите свои самые безумные фантазии! И всё это – не покидая безопасной постели.

Когда вы проснётесь, вы будете бодры, как после качественного ночного сна.

– Фупер! – снова выдыхает Себ. – Хочу попробовать!

По инструкции Сновидатор необходимо повесить над изголовьем кровати, и несколько минут спустя мы находим в ящике на кухне четыре пальчиковые батарейки и вставляем по две в каждое устройство. Потом, поставив на каждую из кроватей по очереди маленькую тумбочку, я прикручиваю к потолку болты и вешаю эти штуковины так, чтобы я мог дотянуться до выключателя.

Потом я читаю последний кусочек.

1. Как видеть сны со Сновидатором!

2. Ложитесь спать как обычно, в обычное время, предварительно включив Сновидатор ТМ.

3. В процессе сна вы можете осознать, что спите. Чтобы проверить, так ли это, просто спросите кого-нибудь во сне: «Я сплю?» Вам практически всегда скажут правду.

4. Чтобы убедиться окончательно – посмотрите на часы или попробуйте что-нибудь прочитать. Во сне цифры на циферблате и печатные слова обычно перепутаны или неразборчивы.

5. Наконец, попытайтесь взлететь! Во сне вам подвластны даже законы притяжения!

6. Чтобы проснуться (например, если вам не нравится сон и вы больше не хотите им управлять), просто скажите себе «Проснуться!» Если это не сработает, попробуйте на несколько секунд задержать дыхание, а потом с силой выдохнуть.

7. Если вы не проснётесь по своей воле, сон завершится естественным образом, когда ваш цикл сна подойдёт к концу и вы пробудитесь как обычно.

Помните – возможно, идеального результата удастся достигнуть не сразу. Счастливых сновидений!

Я откладываю инструкции в сторону и надуваю щёки.

– Ну что, – говорю я Себу, не сводящему глаз со Сновидаторов, которые свисают с потолка. – Как тебе это?

– Как ему что? – спрашивает мама, стоя в дверном проёме.

Глава 12

Мы так увлеклись, что и не заметили, как она поднялась на второй этаж. Новый элемент интерьера, свисающий с потолка, она видит немедленно.

– А это что за чертовщина?

Если я собирался придумать какое-то объяснение, которое скрыло бы часть правды, то я опоздал, потому что Себ отвечает моментально:

– Это называется Сновидаторы. Они… от них спится лучше.

Мама закатывает глаза и фыркает, как делает всегда, когда кто-то из нас говорит что-то настолько нелепое, что она даже не хочет утруждать себя спорами.

– И где же вы их достали?

– Малки их нашёл!

Мама прищуривается. Она что-то подозревает. Себ продолжает:

– На распродаже почти новых вещей. Сегодня днём. У мамы Хассана там был лоток. Фунт за оба сразу. Правда, Малки? Скажи?

Он так убедительно врёт, что мне почти что завидно. Но дело вот в чём: теперь я перед ним в долгу, и он это знает.

Мама качает головой и улыбается. Она берёт с кровати листок с инструкциями и пробегает по нему взглядом – слишком быстро, чтобы успеть что-то прочесть, и я понимаю, что она купилась.

– Ерунда какая-то. Они что, колыбельные играют?

Себ вскидывается.

– Нет! Они позволяют контролировать сны.

– Правда, что ли? Ты так делал с крокодилом Катбертом, когда был маленьким, Малки. Помнишь? – Я сержусь. Крокодил мне уже целую вечность не снился. Теперь мама откровенно посмеивается. – Ну удачи, мальчики. Если это сработает, дайте мне знать – у меня тоже найдётся парочка снов, которые мне бы хотелось воплотить!

Я улыбаюсь в ответ на её шуточку. Мне нравится смешить маму. Она нечасто смеётся, а когда я примерно год назад спросил её, почему, она так погрустнела, что больше я об этом не заговаривал.

Вскоре она снова становится обычной.

– Ладно, Себастьян, ты закончил задание, которое тебе дали на каникулы? Ну и почему нет, Себ? Там только и нужно что наклейки вклеить. А ты, Малки, когда в последний раз мыл волосы? Они уже смахивают на гнездо хорька. Не забудь, пожалуйста – сегодня же. Завтра первый учебный день.

Позднее тем же вечером я стою в ванной и разглядываю свою грудь. Кожа содрана, из ссадины местами по-прежнему сочится кровь. Я попытался промокнуть её чистой губкой. В шкафчике не оказалось антисептического спрея, так что я намазал немного ячьего масла на самую глубокую царапину.

– Брысь с дороги, Малк. Я сейчас описаюсь! Ой! Что это у тебя… фу! Выглядит отвратно. И чем это воняет?

Говорил же. Ужасно бесячий.

– Сгинь. Мне… не очень хорошо.

Одна из многих проблем с Себом состоит в том, что моего рявканья он не пугается.

– Что с тобой случилось? – спрашивает он. – У тебя вон кровь.

– Я знаю. Я упал, ясно? Просто… не рассказывай никому. У ма и так проблем по горло. – Вышло неплохо, думаю я. Я говорю ответственно, как положено старшему брату. По лицу Себа я понимаю, что он сложил два и два: он знает, что мои раны и Сновидаторы как-то связаны.

Я осторожно натягиваю верх от пижамы, стараясь не задеть самую большую ссадину. Потом сворачиваю футболку, чтобы пятен крови не было видно, и сую её на самое дно бельевой корзины.

Когда мама приходит к нам в комнату пожелать спокойной ночи, она наклоняется надо мной и натягивает одеяло мне на грудь, так что мне приходится приложить усилие, чтобы не поморщиться. Она говорит:

– Новый учебный год, мальчики. Хотите, я вам почитаю?

Я отвечаю:

– Нет, – да так быстро, что мама удивлённо моргает. – В смысле… в смысле, не сегодня, ма. – Я выдавливаю зевок, хоть и вижу, что мама немного обижена. Она любит читать нам перед сном, даже если Себ в миллиардный раз просит «Пещерного мальчика Коби».

– В этом месяце я часто работаю допоздна, – говорит она. – Много шансов не представится.

Я уже знаю эту историю наизусть, но она по крайней мере короткая. Себ шарит под кроватью и вытаскивает очень потрёпанную книжку с картинками. Я всегда думал, что он скоро из неё вырастет, но этого так и не случилось. Я даже не помню, был ли он когда-нибудь не помешан на ней.

Мама устраивается на кровати Себа и начинает читать, Себ одними губами проговаривает слова, а я таращусь на Сновидаторы, мысленно умоляя её поторапливаться.

– В тенях большой пещеры мерцает красный пламень,
И Коби отдыхает, пристроившись на камень…

Это история о мальчике из Каменного века, который живёт со своей семьёй в пещере, задолго до того, как были изобретены дома, и машины, и самолёты, и станки, и одежда. Там рассказывается про озеро, и про другое племя первобытных людей, и про то, как Коби катается на мамонте…

Я снова зеваю, на этот раз во весь рот, и мама прерывает чтение.

– Ну-у, я хочу дослушать до конца, – говорит Себ, но я ухитряюсь поймать его взгляд и покоситься на потолок. Он понимает намёк. – Но если Малки устал – тогда ладно.

Мама закрывает книгу и смотрит на нас с наигранным удивлением.

– Постойте-ка – вы двое что, только что сошлись на чём-то, не споря? – Она проводит пальцами по своим коротким кудряшкам и качает головой. – Надеюсь, это надолго! Сладких снов, – говорит она. Мама всегда так говорит: это как ненадёжное заклинание, которое работает лишь изредка. Потом она выключает свет, и теперь в темноте виднеются только одинаковые блёкло-синие круги света от Сновидаторов, висящих над нашими кроватями.

– Они всю ночь будут работать? – спрашивает мама. Потом, не успеваю я ответить, начинает принюхиваться. – А чем это пахнет?

– Ага, я тоже заметил, – говорит Себ. – Я думал, это носки Малки!

Это протухшее ячье масло, но, ясное дело, я не собираюсь этого говорить. Вместо этого я отвечаю:

– Не знаю. Я ничего не чую.

Мама пожимает плечами и выходит из комнаты.

Некоторое время мы с Себом молча лежим с распахнутыми глазами. Я таращусь на круги синих кристаллов.

Наконец я слышу:

– Пс-с. Малк. Спишь?

– М-м-м?

– Ты боишься?

– Чего боюсь?

– Ну, знаешь. Сновигаторов.

– Сновидаторов. Нет. Зачем? А ты?

Пауза.

– Нет.

Значит, да.

– Пс-с. Малк.

Вздох.

– Теперь что?

– Удачи.

Я вспоминаю инструкцию:

Помните – возможно, идеального результата удастся достигнуть не сразу.

Прежде чем увидеть сон, нужно, конечно, уснуть. Но вместо этого я всё прокручиваю в голове события нескольких последних часов.

Сновидатор над моей головой слабо светится.

Кез Беккер… пустой задний двор… тот бедный пёс и его сломанный коготь… пожилая леди… флажки… девочка, как там её звали?

Никак не могу вспомнить.

А потом проваливаюсь в сон.

Глава 13

Настал новый день. Первый день семестра. Я в школе, в своём классе, и Себ почему-то тоже тут.

В центре класса стоит наш сосед Качок Билли, потому что он наш учитель, вот только разговаривает он на каком-то иностранном языке, похожем на китайский, и все смеются, когда он снимает футболку и демонстрирует свои мускулы.

Я оглядываю одноклассников: вот Мейсон, и Каллум, и две Дарси, и Коби, и…

Постойте-ка. Коби? Пещерный мальчик из книжки. Он даже не настоящий: он выглядит, как трёхмерная картинка, и…

Мы уже не в классе, а в пещере – той, что нарисована на самой первой иллюстрации в книге. Стены пещеры оранжевато-красные от огня, горящего посреди пола, и…

Все собрались у входа в пещеру и на что-то указывают. Снаружи по школьному полю для регби идёт огромная чёрно-рыжая собака. И когда я говорю огромная – я имею в виду размером примерно со слона. Это вообще собака? Или… или… мамонт? Доисторический лохматый мамонт с длинным хоботом, огромными изогнутыми бивнями и…

И откуда-то из глубин памяти в моей голове всплывает мысль. Мысль о чём-то, что я должен сделать. Я это где-то слышал? Где-то читал? Я поворачиваюсь к Себу (Так почему Себ в моём классе?) и слышу, как говорю:

– Эй, Себ. Я… я сплю?

И Себ отвечает:

– Да. Конечно, спишь! – И я расплываюсь в улыбке от облегчения. Так и знал!

Это же был один из пунктов инструкции, так ведь? Напечатанной на листке, приложенном к Сновидатору: спросите кого-нибудь, спите ли вы, и вам ответят!

Конечно, теперь всё встаёт на свои места: и почему наш учитель – Качок Билли, и почему в моём классе пещерный мальчик Коби, и почему у входа в пещеру разгуливает мамонт. Если можно использовать фразу «встаёт на свои места» относительно этой чепухи.

Мне на ум приходит ещё одна мысль, вот только не на тот ум, который находится здесь, а на другой, тот, который наблюдает за происходящим. Этот ум велит мне посмотреть на классные часы, висящие на стене пещеры, и когда я это делаю, то вижу, что стрелки движутся быстро, но вращаются в обратную сторону. Теперь я точно знаю, что это сон. Сон наяву!

Я снова переключаю внимание на мамонта, который задрал ногу у столба и писает на него – струя мощная, как из трубы. Все смеются.

Я хочу кое-что попробовать: кое-что, о чём я тоже читал в инструкции. Я отхожу от моих одноклассников и, пока они смотрят из окна, приподнимаюсь на цыпочки и велю себе:

– Взлететь, Малки, взлететь! – а потом действительно взлетаю, самую малость, как будто меня медленно поднимают за привязанную леску. Я начинаю смеяться, хотя, когда я взлетаю повыше, мне становится чуточку страшно: если я вдруг упаду, я врежусь в свою парту и стул и будет больно.

У меня получилось? Я взлетел?

От восторга у меня перехватывает дыхание. В голове бурлят мысли. Я что, правда только что смог управлять своим сном? Я правда сплю?

Мне совершенно не кажется, что я сплю. Чувство такое, будто всё по-настоящему – только я могу взлетать, если захочу.

– Ох, ну и ну! Посмотрите на Малкольма Белла! – доносится до меня голос с правильным произношением. Я перевожу взгляд вниз и вижу девочку с чёрными волосами и в голубом свитере – ту, из-за каменного забора. Она указывает на меня и улыбается, плотно сжав губы, и все начинают восхищаться:

– Ого!

И:

– Супер!

И:

– Гляньте на Малки Белла!

К тому времени, как моя голова касается каменного свода пещеры, я начинаю чуточку паниковать, поэтому велю:

– Вниз! – Но ничего не происходит. Я отталкиваюсь руками от потолка и немного снижаюсь, но потом снова подскакиваю вверх, как шарик с гелием.

Себ хватает меня за ботинок и тянет вниз, но стоит ему меня отпустить, как я снова взлетаю. На этот раз я здорово прикладываюсь головой о потолок пещеры.

Мне это не нравится.

– Вниз! – велю я. – Спуститься вниз!

Однако на этот раз я действительно этого хочу.

Я спокоен. Я ожидаю, что это произойдёт. И это происходит. Я несильно помахиваю руками, опускаясь на парту, и исполняю небольшой танец, чтобы одноклассники посмеялись. Откуда-то появился мистер Спрингэм, наш завуч, и даже он улыбается.

Потом раздаётся вопль (это, скорее всего, две Дарси), и люди разбегаются от моей парты, указывая куда-то под неё. Стоя на столешнице, я вижу, как снизу появляется сначала бугристая серо-зелёная пасть здоровенного крокодила, следом за ней голова, а потом и всё жирное тело целиком.

Я озираюсь по сторонам: все исчезли. Остались только я и крокодил, которого я не видел много лет.

– Ты! – говорю я, и он в ответ кривит чешуйчатые губы.

Я с усилием сглатываю, гадая, сработает ли моя хитрость на этот раз. Я вытягиваю руку в сторону крокодила и, стараясь, чтобы голос не дрожал, говорю:

– Ка-Катберт.

И тут раздаётся школьный звонок, который звучит в точности как будильник на моём телефоне, и он всё звенит, и звенит, и звенит.

Катберт начинает съёживаться, а звонок всё звенит…

Работает!

Крокодил становится меньше и меньше.

Я чувствую прилив восторга, сил и уверенности …

Глава 14

… и просыпаюсь, моргая, в своей кровати, на телефоне звенит будильник, а через окно льётся солнечный свет.

У меня побаливает макушка в том месте, где я ударился о потолок – вот только это было во сне, так что, видимо, я приложился о стену за кроватью.

Повернув голову, я вижу Себа в лучах утреннего солнца – глаза закрыты, дышит ровно, изредка негромко посапывая.

Над моей головой висит Сновидатор, в утреннем свете сияние камушков почти не заметно. Он медленно вращается, хоть ветра нет и в помине. Может, это из-за моего дыхания: дышу я довольно тяжело, хотя усталости не чувствую.

Что, блин, за фигня сейчас случилась?

Это действительно случилось. Правда же? Я «управлял сном». Я как будто бодрствовал, но я точно спал.

Сколько длился сон? Не всю же ночь, конечно? Я целиком его помню? Смогу ли я это повторить?

Постепенно я осознаю, что прекрасно всё помню, и это само по себе необычно. Задумайтесь: как только вы пытаетесь вспомнить сон, он начинает ускользать. Это всё равно что пытаться поймать дым. Но вот я лежу и вспоминаю каждую деталь, как будто это правда случилось: большой собакомамонт писает, как из пожарного гидранта, Качок Билли говорит по-китайски, я парю, крокодил появляется под партой…

Моё дыхание выравнивается, солнечный свет становится ярче, и наконец я просыпаюсь окончательно и улыбаюсь. Я слышу, как мама встаёт и идёт в ванную, а потом заглядывает к нам в комнату.

– О, привет, Малки, – говорит она. – Ты проснулся! Выглядишь счастливым. Хорошо спал?

Это не совсем вопрос. К тому времени, как я отвечаю:

– Да вроде как, – её и след простыл.

Я смотрю на брата, который мог бы и землетрясение продрыхнуть.

– Себ! Себ! Эй – проснись – у тебя получилось?

Он потирает голову, взъерошивая волосы, зевает и проводит языком вокруг по-утреннему сухого рта. Потом смотрит на свой Сновидатор, задумчиво прикусывает губу и наконец говорит:

– Не уверен. Пытаюсь вспомнить.

– Тебе ничего не снилось?

Потом возвращается мама и говорит, что у неё на связи папа. (Это значит, что ей пришлось позвонить ему, чтобы напомнить пожелать нам удачи перед первым учебным днём, потому что вчера он позвонить забыл, как и в прошлый раз. Он очень забывчивый, наш папа. Не уверен, что это полностью его вина.)

Так что первым я всё рассказываю папе. Я рассказываю, что мне приснился ужасно странный сон, и он слушает, но особо не вникает. Я, должно быть, тараторю и несу какой-то бред, потому что в какой-то момент папа спрашивает: «Ты в порядке, Малки?». Но потом ему приходится закончить разговор, потому что он опаздывает, и он просит передать Себу привет и что он позвонит ему позже. Мы оба знаем, что он забудет.

Дальше идёт сплошная зубная паста, тосты, хлопья и потерянные кроссовки Себа. Я встал, оделся, спустился и уже завтракаю, когда Себ наконец появляется. Я ничего не говорил маме и до сих пор пытаюсь разобраться, что же за сон мне приснился и, если уж на то пошло, было ли это на самом деле.

Скорее всего, тебе всё просто приснилось, Малки.

В смысле: такое ведь возможно, правда? Мне могло присниться, что я бодрствовал во сне?

Себ садится за стол и начинает щедро намазывать масло на тост. В уголках его губ пляшет ухмылка, и мама это замечает.

– Что тебя так веселит сегодня, сынок? И не увлекайся маслом. Коровы у нас нет, – говорит она, насыпая ему в миску хлопья.

– Вспомнил свой странный сон, – шепелявит он, отчего изо рта у него летят прямо на стол крошки, и мама цокает. Я замираю, не донеся ложку до рта.

– Правда? Значит, ваша сонная штукенция сработала! – говорит мама.

– Я был в классе с какими-то ребятами. И ещё там был наш сосед Билли. Он был нашим учителем, только говорил не по-английски.

На это мама улыбается.

– У него такой сильный ньюкаслский акцент, что мне и самой иногда кажется, что он говорит не по-английски! Звучит, как обычный безумный сон!

– Ага, и… и… – Себ пытается вспомнить. – Там была такая здоровенная собака, как… как мамонфы в «Коби», и она описала всё футбольное поле или что там это было…

Теперь мне приходится отложить ложку. Я разинул рот, ожидая, что услышу дальше, и одновременно точно зная, что он скажет.

Сейчас он опишет, как ты взлетел, Малки…

– … и ещё там был Малки, и он взлетел, прямо посреди пещеры, которая была классом. Ой, и ещё там был Коби из книжки! И Малки взлетал всё выше и выше, пока не стукнулся головой о потолок…

Я инстинктивно подношу руку к голове – то место, которым я стукнулся о стенку спальни, всё ещё побаливает.

– А потом, каждый раз, когда я пытался его опустить, он опять взлетал!

Мама смеётся, и я собираюсь уже сказать что-нибудь, когда с улицы доносится гудок, и мы начинаем спешить, а Себ хватает свои вещи и торопится в машину к близнецам, чья мама подвозит их в школу, где учится Себ.

– Пока, аллигатор! – кричит он и ждёт, что я отвечу.

– Увидимся… крокодил. – Я практически шепчу, настолько я погрузился в мысли. – Ма? – говорю я, когда входная дверь захлопывается, и Себ с близнецами уезжают. Мама не оборачивается, но рассеянно отвечает, убирая со стола:

– М-м-м?

Что ты собираешься сказать, Малки? Это же звучит бредово, ведь правда? Может, просто всё рассказать?

– Я… и Себ… прошлой ночью мы видели один и тот же сон.

– Ты взял чистые вещи для спортзала? О, взял? Как здорово!

– Нет, серьёзно – мы видели один и тот же сон, и…

– Я их тебе погладила, кстати говоря. Иногда у меня такое бывало с твоим дядей Питом.

Я смотрю на неё с удивлением.

– То есть вы видели один и тот же сон в одно и то же время?

Теперь мама поворачивается ко мне. Она вытирает руки полотенцем и слегка кривит губы.

– Эм… нет, Малки. Я понятия не имею, как такое возможно! Нет, я имела в виду, что нам снились похожие вещи, например…

Я перебиваю.

– Нет, ма, не похожие в смысле «почти одинаковые». Я имею в виду совершенно одинаковые. Себ был в моём сне, а я был в его!

Мама прищуривается, и по её усталому лицу медленно расползается улыбка. Она качает головой.

– Малки Белл! Если бы ты только мог направить это своё воображение на учёбу в этом году, твои учителя были бы куда счастливее, а у меня не было бы всех этих морщинок, а?

Она наклоняется и целует меня в макушку.

– И не забывай – ты подписал соглашение о поведении. Давай, беги – а то опоздаешь в первый же день.

Ох, точно. Школьное соглашение о поведении. Я не забыл. У меня появляется ужасное чувство, что впереди меня ждёт куча трудностей.

Сейчас

Глава 15

Четыре недели и множество снов наяву спустя я перевожу взгляд со своего младшего брата – рот открыт, тихо посапывает – на дверь спальни. Я уже несколько минут как проснулся, но Себа разбудить не могу никак. Отметина у него лице в том месте, где я его ударил, пытаясь растолкать, начинает краснеть. Из-за двери доносится мамин голос:

– В чём дело, мальчики?

– Ни в чём, ма. Плохой сон! – отвечаю я.

Я прокручиваю в голове сон, в котором мы только что побывали. Подливочное озеро, громадный человек, собаки…

А потом я убежал и оставил Себа неспособным вынырнуть из его сна.

Моего сна? Моего кошмара.

Я снова перевожу взгляд на Сновидаторы, а потом протягиваю руку и выключаю оба на тот случай, если они по-прежнему оказывают какое-то влияние. За окном уже светло, и я раздвигаю занавески, надеясь, что солнечный свет разбудит Себа, но он продолжает спать беспробудным сном.

– Давай же, давай, бро, – бормочу я, называя его так, как уже лет сто не называл. Потом снова начинаю его трясти, и тут входит мама.

– Что, ради всего святого, тут происходит, Малки?

Я стою посреди нашей маленькой спальни абсолютно голый. Мама нагибается поднять мою пижаму с пола. Она принюхивается к ней и говорит:

– Пижама мокрая, Малки. Что случилось? Себ… что не так?

Потом она тоже пытается его разбудить.

Как объяснить родителю на грани истерики, что у вас с младшим братом были одинаковые сны? Что на протяжении нескольких недель мы с Себом отправлялись в самые поразительные, реалистичные приключения благодаря странному устройству, которое я украл/позаимствовал/нашёл (различие становится всё менее и менее важным)?

Ответ: никак, потому что я уже пробовал. Беда в том, что это всё чересчур… поразительно. Мама попросту не может в это поверить. И никто не смог бы. Ну, кроме Сьюзен Тензин и её бабушки, чьи слова теперь крутятся в моей идущей кругом голове.

Как она там сказала? Что-то в духе: «Ты относишься ко всему этому как к видеоигре. Нажмёшь «переиграть», и всё будет хорошо, а? Что ж, ты и граешь с огнём, мальчик! Рано или поздно – больше никаких тебе переигрываний. И придётся многое объяснять».

Но прямо сейчас мама вопит:

– Себ! Себастьян! – и нетерпеливо трясёт его.

Потом она вдруг становится очень спокойной и тихой. Себ лежит на боку. Время от времени он вздрагивает, а его глазные яблоки движутся под веками. Честно говоря, если не знать, можно было бы подумать, что он спит – а он, конечно, спит, вот только…

– Ну ладно, Малки – что произошло? Почему у Себа лицо красное? Вон там – гляди!

– Я не знаю, ма. Мы… мы спали…

Мама тычет пальцем в Сновидатор, висящий над Себовой подушкой.

– Если опять собираешься завести волынку про это, тогда даже не начинай, Малкольм. Сейчас вообще не время.

Она снова поворачивается к моему брату. Большим пальцем она приподнимает ему веко – из-под него невидяще смотрит зеленоватый глаз.

– Себ! Ох, пожалуйста, проснись! Иди принеси мой телефон с прикроватной тумбочки, Малки. Живо!

И вот двадцать минут спустя в нашей спальне уже стоят два врача скорой помощи, выполняя всю свою скоропомощную работу, как показывают по телику – измеряют пульс и давление, спрашивают маму, принимал ли Себ какие-то прописанные лекарства, были ли в доме какие-то другие лекарства, которые Себ мог выпить. Краснота на его щеке поблёкла, и про неё врачи не спрашивают. К нам пришёл наш сосед Качок Билли и теперь заваривает на кухне чай.

И я всё продолжаю слышать слова «в норме».

Типа «Кровяное давление, сто пять на семьдесят, в норме. Сердцебиение, восемьдесят пять, в норме. Дыхание – в норме».

Мама говорит:

– Прекратите говорить, что всё в норме. Он не просыпается! Это не норма!

А я просто стою посреди всего этого в халате, чувствую себя совершенно беспомощным и гадаю, что происходит в голове у Себа, во сне у Себа.

Вот только это был твой сон, не правда ли. Малки? Насколько он может его контролировать?

Тот главарь по-прежнему держит его в плену? Себ наверняка в ужасе. Если он по-прежнему видит сон. Бедняга.

Я начинаю плакать от жалости к нему – да и к себе, потому что это я во всём виноват.

Глава 16

Следующий час, честно говоря, проходит немного смазанно.

Вот я одеваюсь, потому что нам с мамой надо отвезти Себа в больницу. Вот Качок Билли несёт Себа вниз и укладывает его на носилки в скорую, а мама плачет…

Вот мы с мамой едем в машине с врачами следом за скорой в больницу.

Вот мама звонит папе и кричит: «Я не знаю, Том, я просто не знаю! И никто не знает…»

Вот люди в больнице – врачи? Медсёстры? Не знаю – они встречают скорую и поспешно заносят Себа внутрь, а потом уводят меня с мамой в какую-то боковую комнатушку…

Вот мама раз за разом спрашивает, всё ли будет хорошо с Себом, а люди её щадят и говорят всякое вроде «Мы ждём результатов» и «Мы делаем всё, что в наших силах», но даже я понимаю, что они не говорят «Да, с вашим сыном всё будет хорошо», потому что они не уверены в этом, не так ли?

Мы сидим в комнате с бежевыми стенами, разрисованными выцветшими картинками с персонажами «Хроник Нарнии».

Потом Себа увозят на анализы, а мама опять звонит папе, и бабуле, и дяде Питу, и своей кузине Барбро в Швецию и снова и снова пересказывает, что случилось.

Она много плачет, и от этого я тоже снова плачу, а потом опять начинаю думать, что происходит с Себом, и мне становится нехорошо.

А потом, спустя час или около того, к нам в комнатушку входит женщина в зелёной медицинской форме с короткими рукавами и закрывает за собой дверь.

Она нервно улыбается нам и представляется:

– Меня зовут Ниша. Я ординатор отделения неотложной травматологической помощи, и у меня…

Мама перебивает её.

– Он уже очнулся? Можно мне его увидеть? – Она вскочила на ноги и практически кричит.

– Пожалуйста, присядьте, миссис Белл. – Мы все садимся, и это как будто немного нас успокаивает. Доктор Ниша глубоко вдыхает, и у меня появляется ощущение, что сейчас она скажет, что он умер или что-то такое. – В настоящее время состояние Себастьяна стабильное, и его жизни ничего не угрожает.

Мама слегка выдыхает и крепко стискивает мою ладонь в своей.

– Значит, вы выяснили, что с ним не так?

Доктор Ниша делает паузу, и мне этого достаточно, чтобы понять: это значит «нет».

– Нам пришли результаты токсикологических анализов, и нет никаких оснований предполагать, что Себастьян отравился. Насколько мы можем судить на данном этапе, все его показатели соответствуют показателям глубоко спящего человека. Он не борется с какой-то явной инфекцией, которую мы могли бы обнаружить. Кровяное давление не повышено, сердцебиение не учащённое; уровень кислорода в крови в норме…

Вот опять эти слова. Она всё продолжает. ЭЭГ то, ультразвук это… Всего не упомнить. Потом она как будто замедляется, как заводная игрушка, которой нужно повернуть ключик, а под конец и вовсе замолкает. Комната погружается в молчание, по ощущениям, на целую вечность. Наконец мама подаёт голос.

– Вы видели что-то подобное раньше, доктор?

Доктор Ниша опускает взгляд, будто ей неловко.

Она вдыхает и ненадолго задерживает дыхание, прежде чем ответить.

– Нет. Лично я не сталкивалась с подобными случаями. Мы предлагаем оставить Себастьяна здесь для наблюдения, и при первой же возможности его осмотрят невролог и сомнолог, чтобы установить точную причину, по которой вашему сыну не удаётся проснуться.

Минуты в бежевой комнате превращаются в ещё один час, пока мы ждём, и у меня есть куча времени, чтобы пялиться в окно на пустую мощёную площадь и на роспись с «Хрониками Нарнии» и пытаться вспомнить всё, что я знаю о Сновидаторах.

Знаю я немного. Но я точно уверен, что это никакая не магия. Это определённо не магия. Как это может быть магией? Магии не существует. Со всеми этими кристаллами, и пирамидками, и батарейками и всем таким прочим это больше походит на науку. Но я раньше никогда не слышал о такой науке.

Может ли что-то быть… одновременно магическим и научным? Как будто то и другое каким-то образом скомбинировали, и из-за этого Себ не может проснуться?

Хуже всего то, что меня предупреждали. Меня предупреждали Сьюзен Тензин и её бабушка, и всё это началось в то самое утро после первого сна наяву, когда я взлетел к потолку пещеры.

Беда в том, что я не слушал.

Четыре недели назад

Глава 17

Первый день седьмого класса. Нет – на этот раз на самом деле, хотя какой-то части моего разума по-прежнему кажется, что я во сне наяву.

До школы идти неблизко, но машины у нас всё равно нет.

Я думаю о большом собакомамонте, писающем на столбы на поле для регби… о Качке Билли, говорящем по-китайски… о пещерном мальчике Коби с его странным мультяшным телом… о том, как я взлетел к потолку… о Катберте, появляющемся у меня под партой…

Но в основном я думаю о том, что Себу приснился тот же сон, что и мне. Как такое вообще возможно?

Однако есть и ещё кое-что.

Думаю, самое время признаться вам, что моё поведение в Марденской средней школе является, скажем так, «беспорядочным». Кажется, я говорил, что все убеждены, будто все мои неприятности из-за папиного срыва и родительского расставания, но это было сто лет назад, так что лично я не вижу с вязи. Кроме того, половина вещей, из-за которых у меня были неприятности, случилась не по моей вине. Однако стоит обзавестись определённой репутацией, и от неё уже просто так не отделаешься.

«Когда неприятности знают, где ты живёшь, Малки, – говорит Валери, школьная психологша, – они то и дело стучатся к тебе в дверь». По крайней мере, насчёт этого она права.

В общем, я пообещал всем – особенно маме, – что в этом году всё будет по-другому.

Поэтому я боюсь, что женщина, которая вчера вечером видела меня у себя на заднем дворе, пожалуется на меня в школу, ну или оставит моё описание. Ограбление? Кража? Жестокое обращение с животным? Последнее хуже всего, а я ведь даже не нарочно.

Я иду полубегом, чтобы не опоздать, и все эти мысли крутятся у меня в голове, когда я перехожу дорогу. Я слышу автомобильный гудок, визг тормозов и человеческий крик – как оказывается, мой.

Примерно в тридцати сантиметрах от меня притормаживает пыльный и ржавый внедорожник. Я поднимаю взгляд и ахаю. Кажется, в машине нет водителя. Боковое стекло с жужжанием опускается, я приглядываюсь и вижу, что на водительском месте всё же кто-то сидит, вот только этот кто-то такой маленький, что его макушка едва виднеется над рулём.

Из окна высовывается голова: это вчерашняя пожилая леди, та, что дала мне ячье масло. Мне кажется, что она собирается накричать на меня, но этого не происходит. Вместо этого она пристально смотрит на меня, прямо как вчера, и говорит:

– Убит!

Я замер посреди дороги; других машин поблизости нет.

– Я… Простите. Не смотрел по сторонам.

Она полуприкрывает глаза и кивает так, будто это всё объясняет. Потом грозит мне пальцем.

– Я чуть не убила тебя. Плохой мальчик!

Я быстро киваю. Мне приходит в голову начать умничать, ну, знаете: «Как вы вообще могли меня увидеть из-за руля?» и всякое такое, но что-то в ней меня останавливает. Я чувствую, что препираться с ней себе дороже, хоть она и такая крохотная и старая. Так что я говорю:

– Да, да. Простите.

Старушка сверлит меня взглядом. Если это выговор, то он самый странный, мягкий и одновременно самый впечатляющий из всех, что мне делали. Я чувствую, что у меня дрожат коленки.

– Простите! – повторяю я и слышу, как из глубины машины доносится что-то вроде «Мо-Ла!» и ещё какие-то слова, которых я не понимаю.

Выражение лица пожилой леди меняется, немного смягчаясь. Взгляд пристально сверливших меня глаз расслабляется. Она отрывисто кивает, выдавливает небольшую улыбочку и скрывается обратно в салоне, а окно сзади начинает опускаться.

Теперь голову наружу высовывает вчерашняя девочка с чёрными-пречёрными волосами – Сьюзен, кажется?

– Садись, Малкольм. Мы тебя подбросим!

– Да нет… нет… спасибо. Я прогуляюсь, – говорю я. Мне неудобно: я её не знаю, её бабушка меня пугает, и я по-прежнему погружён в свои мысли о сне, как-то связанном со Сновидатором, и….обо всём прочем.

Пожилая леди недовольно говорит:

– Не будь глупым! Садись в машину! Быстрее, быстрее. – Она заводит мотор, и её злое выражение лица сменяется умиротворённой улыбкой. Она как будто щёлкнула каким-то невидимым выключателем – наблюдать за этим очень странно. Я обнаруживаю, что слушаюсь её, и сажусь на заднее сиденье рядом с девочкой.

Она выглядит ещё чище, чем вчера вечером, в новой форме Марденской средней школы: серая юбка, самые белые носки, которые я когда-либо видел, бордовый свитер – всё идеально. На полу лежит сияющий чёрный футляр от какого-то музыкального инструмента. (Там точно не скрипка – это всё, что я могу сказать.)

Голова пожилой леди едва виднеется над спинкой сиденья. Я вижу лишь её седую макушку.

– Как там твоя рана, а? Кровь остановилась? – спрашивает она меня, перекрикивая кашель мотора. Честное слово, меня как будто на тракторе подвозят.

– Спасибо. Да, гораздо лучше. – За ночь ссадина и правда подзажила. Я осторожно принял душ, и ячьим маслом от меня вроде бы не пахнет.

– Ячье масло. Ага? Dri – лучше всего, нет? Хорошо его втёр?

– Да, – отвечаю я. Свёрток всё ещё лежит у меня в комнате и всё ещё пованивает. – Я втёр его очень, эм… хорошо.

Я слышу, как Сьюзен со мной рядом негромко фыркает, а когда я смотрю на неё – прикрывает рот ладошкой. Она что, надо мной смеётся?

Надеюсь, что нет. Я даже не знаю эту девчонку. Пока что, по крайней мере.

Глава 18

В первый день после каникул из года в год происходит одно и то же.

Честно говоря, я не особо слежу за происходящим, потому что уже решил, что у меня определённо неприятности. Я просто жду вызова в кабинет миссис Фаррух, где (наверное) будет сидеть психологша Валери плюс полицейский, который приходит поговорить с нами о вреде наркотиков, безопасности в интернете и всяком таком, и женщина, которая вчера гналась за мной по переулку. В школу вызовут маму, а мама расскажет папе, и он заберёт телефон, потому что мне его подарили вроде как на условии, что я не буду влипать в неприятности…

А на экране моего телефона трещина – из-за Кез Беккер.

В этом году общешкольное собрание проходит на улице, на большой игровой площадке. Я пытаюсь слушать, но каждый раз, когда миссис Фаррух, стоящая на возвышении, вглядывается в толпу, я представляю, что она уже получила жалобу насчёт вчерашнего и пытается высмотреть «мальчика среднего роста с волосами, как стог сена», и пригибаюсь, чтобы меня не заметили.

Хоть какая-то надежда.

Миссис Фаррух толкает речь на тему «Следуйте за своими мечтами».

– Мечтайте по-крупному, ученики Марденской средней школы! Делайте то, что другим и не снилось! – говорит она через потрескивающую систему оповещения. – И вы тоже сможете стать теми, чьи мечты изменили мир.

Большой экран за её спиной демонстрирует картинки, которые нам не очень хорошо видно из-за яркого солнца, но она зачитывает вслух имена разных людей и их достижения.

– Мартин Лютер Кинг мечтал положить конец расизму… Альберта Эйнштейна его мечты вдохновили на создание теории относительности… Пол Маккартни из «Битлз» написал песню «Пусть будет так», когда ему приснилась его мать, пришедшая поддержать его в трудные времена…

Я пытаюсь слушать, но я только что увидел в конце ряда восьмиклассников Кез Беккер.

Сказать ей про треснувший экран? Есть ли смысл? Всё равно будет отпираться.

Потом миссис Фаррух говорит:

– Давайте поприветствуем новую ученицу седьмого класса. Сьюзен Тензин, покажитесь, пожалуйста, – и вот она, в центре переднего ряда, стоит с мирно, сомкнув руки перед собой, и поворачивает голову, безмятежно улыбаясь всей школе и высоко задрав подбородок.

Мейсон Тодд пихает меня в бок:

– Наверняка фигова учительская любимица: у неё на лице написано, – фыркает он. Я ничего не отвечаю. Я не очень-то сосредоточен. – Чего с тобой такое? – шепчет Мейсон. – Ты вообще тут? Ты как будто до сих пор на каникулах.

Себ видел тот же сон, что и я.

– Что? Нет, я, эм… всё нормально. Ага – учительская эм…

Мейсон странно на меня поглядывает. Когда я только перевёлся в эту школу, я думал, что мы с ним станем лучшими друзьями, но – если верить Кез Беккер – его ма считает, будто я «грубый».

К ланчу ожидание, что на меня донесли, превращает меня в сплошной комок нервов.

Я стою в очереди в столовой и пытаюсь пересказать Мейсону свой сон. Это непросто. Вернее, очень трудно сделать так, чтобы это звучало интересно. С точки зрения Мейсона, я просто рассказываю ему какой-то странный сон, который мне приснился, а – как известно всем старше шести лет – никому не интересно слушать про чужие сны.

Про Сновидаторы я, ясное дело, умалчиваю из-за того, каким образом они у меня появились. Это я явно оставлю при себе, по самой меньшей мере до тех пор, пока не буду знать, что мне всё сошло с рук.

Мейсон уже поглядывает мне через плечо, ища какого-нибудь другого собеседника, когда я говорю:

– Слушай, приятель. Я делал всё это во сне. Я управлял сном. Я знал, что это был сон! – Я ещё даже не добрался до момента с Себом.

Он делает шаг назад, немного театрально, и смотрит на меня, полуприкрыв глаза.

– Ты что? Ты «управлял» сном? – говорит он, изображая пальцами кавычки. – И как это работает?

– Я… я не знаю, на самом деле. Я как будто спал и не спал одновременно?

Он повторяет за мной эту фразу, и я чувствую такое облегчение, что меня наконец-то хоть кто-то понял, и смеюсь.

– Да, приятель! Да! Именно это и произошло. Говорю же…

– Да ты чокнулся! Такое просто невозможно. Ты спал, Малки, приятель. Нельзя одновременно спать и не спать.

– Но это правда, Мейсон! Я был там. И мой брат тоже!

– Тебе приснился твой брат? Тоже мне!

– Нет! Я имею в виду, что мой брат…

Я уже собираюсь рассказать ему, что Себу приснился тот же сон, что и мне, одновременно со мной. Что мы с Себом разделили мой сон. Но, когда с лова уже формируются у меня на языке, я осознаю, что окружающие повернулись послушать и что из-за этого меня станут считать ещё более чокнутым.

– …Ну да. Ты прав, – спустя мгновение говорю я и замолкаю.

– Честное слово, Белл. Летние каникулы тебе мозги-то подплавили. – Мейсон протискивается в очереди вперёд мимо каких-то пятиклашек. Он как будто старается убраться от меня подальше, но, может, он просто проголодался. Но всё идёт к тому, что в первый учебный день обедать я буду один.

Себ видел тот же сон, что и я.

– Это называется «сны наяву», Малки, – произносит голос у меня за спиной. – И я тебе верю.

Глава 19

Я поворачиваюсь и вижу Сьюзен Как-Её-Там, которая всё это время стояла рядом со мной, а я и не знал.

– Что? – переспрашиваю я.

– Я слышала, что ты говорил тому мальчику. Я не думаю, что ты лжёшь.

Она отделилась от своей компании, чтобы встать со мной. Девочки, с которыми она была, – наверняка играют в школьном оркестре – не сводят с неё пристальных взглядов, и она понижает голос, пока её не становится невозможно подслушать за гомоном школьной столовой.

– Это называется «сны наяву», или «осознанные сновидения». Такое встречается чаще, чем ты мог бы подумать. – Вот оно опять: отчётливая, взрослая манера говорить. – Моя бабушка это умеет. Снова здравствуй, кстати.

Я отчасти ожидаю, что она протянет руку и скажет: «Как поживаешь?», но она этого не делает. Она тянется за куском киша, и до меня доносится её запах: стиральный порошок и яблоки. Прямые чёрные волосы скрывают половину её лица словно занавеской, и она заправляет их за ухо. Я невольно замечаю, что ногти у неё чрезвычайно аккуратные и чистые.

Я ничего не говорю, но иду за ней следом к дальнему столу, гадая, что подумают люди. Девчонки вроде неё и мальчишки вроде меня обычно не общаются, по крайней мере в нашей школе. Либо она этого не заметила, либо, что вероятнее, она больше никого не знает. Она садится и аккуратно ставит перед собой тарелку и стакан и раскладывает столовые приборы, а потом смотрит на них пару секунд, будто собираясь произнести молитву, но не произносит. Вместо этого она переводит пронзительный взгляд своих тёмных глаз на меня и говорит:

– Если ты можешь такое делать, Малкольм, это очень особое умение. Воистину очень особое.

Она говорит так, словно каждое произносимое ею слово важно и она ожидает, что её будут слушать.

– Это что…? – Я осознаю, что не знаю, как ловчее об этом спросить. – Это какая-то китайская фишка?

Она прищуривается.

– Китайская фишка?

– Ну… ну просто, знаешь, ты выглядишь… я подумал… вдруг твоя семья, знаешь… – Я обидел её? Сложно сказать. Сьюзен расслабляет глаза и улыбается.

– Нет. Не китайская, Малкольм. Тибетская. Хотя моя мамуля китаянка, мой папуля с Тибета. Как и Мола, с которой ты уже познакомился. Это тибетское слово, означающее бабушку.

Я с умным видом киваю, как будто когда-то слышал о Тибете, и одновременно думаю – мамуля и папуля? Кто так говорит вообще? Ей придётся завязать с такими словечками, если она собирается выжить в Марденской средней школе.

– Ты знаешь, где находится Тибет? – спрашивает Сьюзен, будто ведя «светскую беседу», как взрослые. Она кладёт в рот кусочек киша.

– Что? А! А, Тибет? Ну да, ясное дело. Она там, эм… возле, ну знаешь, того места…

Сьюзен даёт мне перебирать слова – намеренно, я думаю. Потом говорит:

– Ничего страшного. Многие люди не знают, где это.

Я киваю и хмурюсь, делая вид, что поддерживаю разговор.

– Он совсем маленький, правда?

– Примерно в пять раз больше, чем Соединённое Королевство. – Она даёт мне время осознать услышанное. – Он располагается между Непалом и Китаем. Ты, наверное, слышал о горе Эверест, самой высокой горе в мире. Половина его расположена в Тибете.

– Половина?

– Да. Граница между Непалом и Тибетом пролегает через вершину Эвереста, хотя мы называем его Джомолунгма – Божественная Мать Мира. Теперь Тибет – часть Китая, но раньше всё было иначе. Мой папуля считает… впрочем, неважно.

«Да-да, – думаю я. – Я про сны хочу узнать».

– Что касается снов? – говорит Сьюзен, без усилий возвращаясь к теме разговора. – Не могу сказать, что это отличительно тибетское умение. – Она прожёвывает ещё один кусок и задумчиво смотрит вверх. – Я так не думаю. Но моя Мола практикует форму тибетского буддизма под названием «бон». Много лет назад она росла в городе под названием Шаншунг. Это очень далеко от столицы.

– А её сны?

Сьюзен глотает, улыбается и утирает рот бумажной салфеткой.

– Иногда такое происходит, когда она медитирует или даже когда спит. Она просто время от времени спускается с утра и говорит, что бодрствовала во время сна и что это было весело или «поучительно». Она называет это «йога сна». Говорит, что эти сны даже лучше старых фильмов, которые она любит смотреть! А что случилось в твоём сне?

И я рассказываю ей всё, и её тёмные глаза восхищённо сияют – что, по сравнению с реакцией Мейсона Тодда, большой прогресс. Я старательно избегаю упоминать Сновидаторы, потому что не хочу отвечать на вопрос, откуда я их достал. И про то, что Себу снился тот же сон, не говорю, потому что это звучит слишком уж безумно.

(Также я упускаю тот момент, что она тоже была в этом сне, потому что это прозвучит как-то стрёмно.)

Несколько минут мне кажется, что весь шум школьной столовой утих и остались лишь я и эта странная серьёзная новенькая. Под конец я говорю:

– Так что, ты не думаешь, что я чокнулся?

Она подмигивает мне так, как мог бы подмигнуть к то-то гораздо старше, отчего я внезапно чувствую себя очень маленьким.

– Ты заскакиваешь ко мне в сад, истекая кровью; едва избегаешь смерти под колёсами машины моей Молы, а потом признаёшься, что ни с того ни с сего увидел сон наяву? И всё это меньше чем за день? Это абсолютно нормально, Малкольм Белл! – Потом она плавно уходит, улыбаясь себе под нос странной улыбкой человека, осознающего своё превосходство, и шум столовой возвращается.

– Подожди! – кричу я ей вслед. Я хочу спросить, видела ли она сама когда-нибудь «сны наяву», но она меня не слышит. Кроме того, я вижу, как в моём направлении протискивается Кез Беккер, а мой путь к отступлению блокирует тележка для отходов.

Первый учебный день, а дела уже идут хуже некуда.

Глава 20

«Когда неприятности знают, где ты живёшь…» – говорила школьная психологша Валери. И вот они постучались ко мне – в легкоузнаваемой форме Кез Беккер.

– Достал чонить, Белл? – спрашивает она, распихивая пятиклассников и втискиваясь рядом со мной на то место, где до этого сидела Сьюзен. Позади неё стоит Джона Бёрдон, и они оба самодовольно улыбаются. – Вчера вечером? Мне пришлось совершить тактическое отступление, сам понимаешь.

Я смотрю на Кез, делая лицо настолько невыразительным, насколько можно, и равнодушно пожимаю плечами.

– Нет. Я не понимаю.

Её это, кажется, не волнует. Она поворачивается к Джоне.

– Видел бы ты его рожу! Совсем перепугался – какой-то малюсенькой собачки!

Джона хрюкает.

Я говорю:

– Откуда тебе знать, какая у меня была рожа? Ты к тому времени уже убежала. Ой, прости, совершила тактическое отступление.

На это Джона Бёрдон хохочет.

– Он прав, Кез – тут он тебя подловил! Молодец, Белл! Вот это прикол. Гы-гы! – Он поднимает пятерню, и я без особого энтузиазма отбиваю её.

Кез это совсем не нравится. Они сощуривается.

– Ты хош сказать, что я вру?

Я не понимаю, думаю я. Как кто-то может быть твоим другом, а через минуту вести себя так ужасно? (Наверное, поэтому у Кез Беккер не так много друзей. Это никак не связано с тем, что её папа работает с мертвецами, и целиком связано с тем, что она такая двуличная.)

– А на это что скажешь? – говорю я, доставая телефон и показывая ей экран. – Ты его разбила! Гляди, какая трещина!

Джона Бёрдон поджимает губы и цокает.

– О-о, молодой Белл проводит шикарную контратаку! – говорит он, как будто комментирует футбол. Ему всё лишь бы к спорту свести.

– Не тупи, – говорит Кез. – Она была там и до этого!

– Не было её! – Я слышу, что мой голос становится громче и выше, и чувствую, что лицо краснеет. Джона Бёрдон продолжает комментировать, а люди начинают поворачивать головы.

– События принимают противоречивый поворот! Беккер отрицает это заявление! Что же будет дальше?

– Заткнись, Джона, – бросает ему Кез, не сводя с меня взгляда. – Он точно был разбит. Я сразу увидела, как только ты мне его одолжил.

– Я тебе его не одалживал, и он не был разбит! – я уже кричу и сую телефон ей в лицо, чтобы доказать, и тут моя рука задевает кружку с водой на её подносе, и она опрокидывается, заливая тарелку и брызгая Кез на одежду. Кез вскакивает с места, врезаясь в маленькую Поппи Хиндмарч, отчего та с грохотом роняет свой поднос. Это, в свою очередь, заставляет всех оглядываться и восторженно вопить и, не успеваю я этого осознать, как мы с Кез дерёмся, топчась в подливке Поппи. Все свистят, и тут…

Между нами встаёт завуч.

Несколько секунд спустя он уже ведёт нас из столовой в кабинет миссис Фаррух под смех всей школы. Краем глаза я замечаю Сьюзен. Она просто стоит в сторонке, улыбаясь безмятежной полуулыбкой, – как будто ничего на свете не представляет важности – или, наоборот, всё чрезвычайно важно. Сложно сказать. Она следит за нами взглядом, и я начинаю слегка паниковать.

Судя по всему, я уже влип в неприятности.

На столе перед миссис Фаррух лежит копия моего соглашения о поведении, подписанная мной в конце прошлого семестра после того, как я случайно разбил стекло в шкафчике со школьными наградами в день награждения. Долгая история. Я был не виноват. (Ну, не совсем виноват.) В общем…

– Я очень разочарована, Малкольм, – говорит миссис Фаррух. – Я так хотела, чтобы вы хорошо начали этот семестр. Нам необходимо направить вашу импульсивную энергию в правильное русло, но ещё слишком рано, чтобы спешить с негативными выводами…

Она уже некоторое время разглагольствует, так что я понемногу отключаюсь, но постойте-ка…

Она не хочет спешить с негативными выводами. Думаю, это значит, что я помилован. Думаю, это значит, что она не собирается меня наказывать.

– … Однако у меня есть кое-какая обескураживающая новость, Малкольм.

Звучит не очень хорошо. Я выпрямляюсь и натягиваю на лицо самое невинное выражение.

Она смотрит из окна на поле для регби, повернувшись ко мне широкой спиной.

– Этим утром мне поступил телефонный звонок от одной из жительниц Тайнмута, которая считает, что кто-то из наших учеников незаконно проник на её задний двор и в процессе так ранил её собаку, что той понадобилась помощь ветеринара. Вы знаете, что такое незаконное проникновение, Малкольм?

– Нет, мисс. – К «невинности» на лице я добавил нотку «озадаченности», одновременно пытаясь с крыть «облегчение», потому что я знаю, что незаконное проникновение – что бы это ни было – скорее всего, не хуже, чем кража, или ограбление, или жестокое обращение с животным…

– Незаконное проникновение, Малкольм, – это пребывание на или в чужой собственности без разрешения хозяина. – Она поворачивается и пристально смотрит на меня. Я не шевелюсь. Кажется, я даже не моргаю.

Моргни, Малки, иначе будешь выглядеть дерзко, а значит, виновато.

Я несколько раз моргаю, а потом для полноты картины выдавливаю улыбочку.

– Также она предоставила мне описание нарушителя. – Миссис Фаррух на секунду замолкает, чтобы до меня дошёл смысл её слов. Потом она молчит ещё секунду, и ещё – как мне кажется, для пущего эффекта, – прежде чем продолжить: – Но…

Я начал потеть. Я чувствую, как под мышкой у меня стекает ручеёк. Я снова моргаю.

– Но, по её собственному признанию, уже темнело. Она не была уверена, что сможет узнать его – или, если уж на то пошло, её. Однако, судя по возрасту нарушителя и по его одежде, можно с почти полной уверенностью сказать, что он – или она – был учеником нашей школы.

Миссис Фаррух не сводит с меня взгляда. Она прислоняется к своему столу, и её зад расплющивается по его краю.

– Я предпочитаю поддерживать хорошие отношения с общественностью, Малкольм. Я предположила, что, вероятно, всё было вполне невинно. Возможно, этот посторонний просто хотел забрать свой мяч или что-то подобное. Но причинение вреда животному, каким бы ненамеренным оно ни было, это совсем другой разговор. Мне не нравится мысль, что кто-то из наших соседей может считать наших учеников какими-то, кроме как замечательными. Понимаете меня?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.