Александр Вулин
Сошествие/Descensus

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© А. Вулин, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Предисловие

Писатели всегда в поиске неких универсальных величин, посредством которых можно определить что такое жизнь и каковы ее ценности. И создавая своих героев они нащупывают суть жизни, доказывая, что индивидуальная судьба всегда определяется обществом. Тем не менее, роман «Сошествие» возник не для того, чтобы, описывая судьбу вымышленных персонажей, подобраться к сути некой универсальной истины.

«Сошествие» это история об одной и только одной нации.

Это рассказ о сербах.

Сербах, родившихся, умерших и (не) похороненных в горах моего детства.

Я не пытался выяснить, как и когда в горах этих появились сербы, а хотел рассказать историю того, как они в них выжили.

Есть много народов, чья история была более печальной и более трагической, чем сербская. Но редко какой народ, также как сербы, стиснув зубы, упорно и упрямо отстаивал свое право жить, там где рожден и по правилам, которые он сам себе определил. Право это в истории оспаривали и оспаривают многие, но тем не менее сербы и далее упрямо гнут свою линию.

Люди отличаются друг от друга уровнем того, что они готовы сделать, для того, чтобы оградить себя от боли – телесной и душевной. Народы также различаются друг от друга тем, на что они готовы пойти, чтобы сохранить самое себя и суть свою. Это не просто вопрос существования в рамках некой одной территории, а вопрос имени и языка, веры и вероисповедания. Это те принципы, которые он, народ, выковал своей историей и которые стали сутью его.

В двух мировых войнах сербы потеряли два миллиона соотечественников, это много, слишком много для нации, которая сегодня насчитывает едва ли десять миллионов: разделенных и обделенных, в разных странах, в разных уголках мира, до конца не подсчитанных.

Во время Первой мировой войны каждый третий мужчина в возрасте старше 16 лет был уже мертв, каждый второй – ранен. В той Великой войне, сербы мобилизовали своих выпускников средних школ, обучили их и бросили их на фронт, доверяя им командование поколением отцов. Это было необходимо сделать, чтобы выжить. И для этого на штыки держав Оси брошено будущее государства – его молодежь.

Во время Второй, такой же Великой и кровавой войны, хорватские усташи развлекались так, что детей, достаточно маленьких, чтобы их можно было подбросить как игрушечных кукол к небу, ловили на штыки.

В двух этих войнах сербы гибли на забытых всеми фронтах, и об их штыках, их страданиях и жертвах не знал и не помнил никто, кроме них самих. Правда, иногда великие могли их потрепать снисходительно по плечу, но это лишь тогда, когда они, эти плечи, заслоняли их достаточно твердо от чужих мечей, несущих угрозу. Во все же другие времена о них не знали и не вспоминали. Так уж вышло, что сербы, находясь между Востоком и Западом, были частью и одного и другого мира, часто сражаясь в рядах чужих армий и умирая на полях чужих сражений.

История для нас всегда циклична. И, например, тысячи сербов, погибших в нацистском концентрационном лагере Маутхаузен, покоятся на костях своих соотечественников, которые также тысячами погибали там, но в период Первой мировой войны.

Тектонические плиты Запада и Востока столкнулись на нашей территории, постоянно требуя от нас жертв. А мы, сербы, сознавая свою малочисленность, никогда собственно не имели ни малейшего желания участвовать в играх великих. Но нам, постоянно находящимся меж двух жерновов, никак не позволяли сохранить себя, никак не позволяли пшеничному зерну ускользнуть и прорасти. Тесла, избежавший жерновов, стал великим. Тесла, и еще другие наши гении. Но история Сербии не в историях ее гениев. Сербия – это миллионы безвестных героев, которые сражались за то, чтобы она не исчезла. Это наша судьба: за право жить мы всегда платим смертью.

Говорят еще, скажи мне, кто твой враг и я скажу, каков ты сам. У сербов всегда были сильные и умные враги, поэтому маленькая Сербия имеет право считать себя великой. Право это она заслужила великими жертвами и великими страданиями.

«Сошествие» – это история, которая не смела быть правдой, и именно поэтому ею является. Когда я писал эту историю, я ее писал исключительно для сербов, но сейчас мне нужно представить ее русским читателям. Что ж, может быть русские прочитают эту историю как-то иначе, давая свои ответы на те загадки, существующие в тексте и раскрывая некие истины, которые я написал, даже не подозревая об их существовании. Впрочем, уже написанная книга всегда живет той жизнью, которую определяет читатель, взявший ее в руки. Хорошо это или плохо – бог весть, я всего лишь автор и не мне судить.

Александр Вулин

Сошествие/Descensus

Посвящается горам, сёлам и людям.

Миру, который безнадёжно и окончательно утерян.

Свету молодости моей.

Теням предков моих и их горькой и честной жизни, память о которой живёт во мне, недостойном, живущем лишь ожиданием встречи с ними.

Ничего из того, что написано на страницах этих, не является истиной. О какой истине может идти речь, если однажды на одну страну и её народ обрушилась бездна ненависти и неправды, уничтожив её? Ныне же истинно свидетельствовать могу лишь о том, что ни людей о которых пишу, ни страны, в которой они жили, никогда не существовало. Я это знаю достоверно, поскольку и меня также никогда не было и нет.

Глухие, немые, слепые! Они не вернутся на прямой путь.

Коран, сура II, 18-й аят

Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют

Евангелие от Матфея, глава 13, стих 13

Бытие/ Genesis

Три сосны превратились в небесное пламя!

Три сына встали армией под небесное знамя!

Стоянка, мать Кнежепольска. Поэма Скендера Куленовича

Это было страшное и скучное время. Время, где победитель определился ещё до начала игры.

Нечистое время.

Липкое.

Дверца чёрного блестящего Сйгаёп-а захлопнулась неслышно и Луи де Вилье с неподобающей для человека на пороге пятого десятка, резвостью поднялся по ступенькам особняка в стиле неоклассицизма, украшающего своим видом неприступного превосходства центр Парижа. На плечи небрежно наброшен плащ Burberry, ноги в ботинках Zara, чья кожаная подошва чуть скользит по мраморному полу вестибюля, украшенного статуями воинственного Ареса и его римского коллеги Марса, ноги моложавого полковника несут его вперёд целеустремлённо. Краткий кивок, предназначенный портье, чьё имя он не вспомнит даже под угрозой смертной казни. Старинный лифт с кованной решёткой принимает тело в алое бархатное нутро и возносит на последний этаж. Мягкий ковёр услужливо ведёт к массивным дверям кабинета, чьё дерево, подчиняясь прихотям барокко, украшают завитушки. Тёплота отливающей золотом медной ручки, которую окружают пухлые телеса ангелочков, трубящих в райские трубы, ждёт прикосновения.

А за дверьми также тепло и преданно ждёт Беатриса – его секретарь. Тридцатилетняя, пухленькая, сказывается недавняя беременность, она уже держит наготове почту. Над её головой, перекликаясь с хозяйкой приёмной, расположилась, сверкая маслом, дорогая копия портрета Лили Гренье Тулуз-Лотрека. Стол, неуместно современный и также несколько неуместно пустой, почти стерильный, если бы не цветы. Обмен взглядами, в которых ещё есть воспоминание об искорке былой страсти, той, которую время, украсив жирком на боках талию некогда бравого офицера, заменило на прочное чувство крепкой дружбы.

Довольная улыбка Беатрис, ах, эти язвительные взгляды бывших любовниц: повернувшись к вешалке, чтобы оставить на ней свой плащ де Вилье чуть наклонился, явив на всеобщее обозрение плешь, предательски расползающуюся на макушке. От входа из её приёмной до его рабочего кабинета шагов пятнадцать. На восточной стене два стрельчатых окна с плотными бархатными шторами. Между окнами – кожаный диван и кресла, а также кофейный столик красного дерева с тяжёлой вычурной серебряной пепельницей. Через всю западную стену в позолоченной раме – картина Микеланджело Меризи да Караваджо Обезглавливание Иоанна Крестителя, оригинал которой хранится в городе Валлетта у госпитальеров, в соборе Святого Иоанна на Мальте. С этой стены весь день льётся кровь Святого Иоанна, и тело его сутками вечно корчится под ударами ножа убийцы. Житие Святого и легенды об Иоанне – увлечение полковника де Вилье. Полковник любит шутить, что Иоанн Предтеча, словно разведчик, предшествовал появлению Христа, и пострадал за это. И шуткой этой намекает на себя, хотя на самом деле картина ему нравится не из-за этого.

Глядя на неё он частенько задаётся вопросом хватило бы ему сил перерезать человеческую гортань и спокойно стоять над страдающим телом, дожидаясь момента, когда жизнь истечёт из него по капле. Де Вилье подписал в своей карьере сотни приказов отнимающих жизнь, руководил заговорами и операциями, в результате которых кто-то умирал и исчезал, но ему ни разу не довелось отобрать чужую жизнь собственной рукой. Порой ему снились сны, в которых он был тем, кто прижимает голову Святого Иоанна к полу темницы и решительным движением руки вонзает нож в горло проповедника. После подобных снов на губах горчило от греховной сладости и восторг возбуждения мешался с отвращением и брезгливостью. Ночные грешные сны он воспринимал как напоминание, что осторожность необходима не только в словах и делах, но и в мыслях и снах.

Широкий рабочий стол благородного тёмного дерева на мощных резных тумбах, украшенных золочёными ручками в тон коже, которой была обита столешница. Два вставших на дыбы жеребца в золотых копытах держат первые издания Или-или Кьеркегора, Трёх мушкетёров Дюма и Волю к власти Ницше. Над ними надменно высится, потеснив скучную офисную технику марки Sony, мраморный бюст Людовика XIV-ого.

За резной спинкой стула витрина вишнёвого дерева, в которой хранятся курительные трубки с янтарными чубуками, дуэльные пистолеты в ящике орехового дерева и кривые йеменские кинжалы – джамбия, в ножнах чистого серебра.

В это утро молчаливый и задумчивый де Вилье появился на службе раньше обычного. Тёмные круги залегли под глазами, свидетельствуя о том, что ночи он проводит без сна. Причём уже давно. Бессонница, больная печень, проблемы с желудком – так выглядело ежедневное наказание де Вилье. Однако сегодня его раннее прибытие на работу вызвано более важной причиной, чем невозможность заснуть. Вчерашний ужин у генерала Версена лишил де Вилье не только сна, но и спокойствия. Ситуация в Заире разворачивалась не по задуманному плану: подопечный Франции, сын Америки, президент Мобуту Сесе Секо, эта продажная, но очень недешевая игрушка, столь обожаемая сильными правителями мира сего, проигрывал войну мятежникам Лорана-Дезире Кабиле.

– Дело срочное и безотлагательное, требующее абсолютной сосредоточенности и полной секретности, – толковал ему вчера, генерал, сидя за накрытым столом, где столового серебра было больше, чем еды.

– Франция друзей не бросает, – серьёзно вещал он пока тревога морщила его высокий лоб. – Особенно тех, кто хранит свои деньги во французских банках и не жалеет бриллиантов для нужд оружейной индустрии, а в остальном, – наклонился он к полковнику, – когда Мобуту падёт, возникнет множество вопросов и Quai d'Orsay будет настаивать на ответах, а вы знаете, дорогой мой полковник, что у этих проклятых либералов всегда есть вопросы к армии и её службам. Они не могут без армии, но ненавидит её и ей завидует!

Он в раздражении оттолкнул от себя тарелку с позолоченной каймой, на которой так и остался нетронутым петух в винном соусе по-провансальски.

– Вы знаете, что я старый приятель господина Вашего тестя и что советы даю из самых лучших побуждений – продолжил промокнув уголки рта льняной салфеткой и успокаиваясь. – Вы будете руководить операцией и всё её детали также под вашу личную ответственность. В библиотеке, куда они перешли после ужина, сидя в глубоком кресле у камина он сформулировал приказ: – Соберите военную группу и постарайтесь, чтобы при любом раскладе её не смогли никоим образом связать с ними. Голос его звучал всё мягче, всё умиротворённее, теплея под действием коньяка Hennessy и густого аромата кубанской сигары Romeo y Julieta. – Передайте моё почтение господину тестю! – совсем уже благостно кивнул он де Вилье на прощание.

Тесть де Вилье – состоятельный предприниматель, пользовался уважением в влиятельных кругах. Свадьба с единственной дочерью Альбера Огюста когда-то стала самым мудрым решением молодого капитана академии Сен-Сир. Так говорили все, наблюдая за карьерой, которая росла как на дрожжах. Свою будущую супругу Катрин молодой де Вилье встретил на традиционном Рождественском балу в архиепархии Парижа. Простенькая, без изюминки и блеска внешности, но ухоженная, уверенная в себе, окружённая вниманием кавалеров, искренним или нет, она украшала собой салоны высшего света. За ней стояла вся мощь и богатство её семьи, которые были шикарной рамой для этого бледного портрета, придавая ему стиль. Богатство и власть семьи невесты принизили значимость происхождения жениха, но всё же фамилия де Вилье была на слуху, напоминая о временах Реставрации, что молодому капитану открыло многие двери, его амбиции и задор повлияли на то, чтобы отрылись и те, которые были равнодушны к его происхождению. Луи всеми силами старался вырваться из обыденности в которую загнала его жизнь. Поставив себе цель он шёл напролом, используя все методы и ничего не считая зазорным.

Брак Луи и Катрин не был браком лишь по расчёту. Катрин умеет любить твердил Луи, но со временем, уточняя себе самому, что любить она умела только саму себя. Впрочем ион со временем тихо и исподволь сумел свести семью с опасной карусели любви на спокойные рельсы взаимного уважения, и научился не обращать внимания на истерики жены, увы, всё более шумные и всё более частые. Рождение детей – сначала сына, потом дочери оправдало их брак в глазах Альбера Огюста, который назначил внуков наследниками и продолжателями традиций семьи. Они удались, сын в мать, а дочь – в отца, но воспитывались дедом, который расписал их жизнь ещё в тот период, когда дал согласие допуская, чтобы де Вилье стал частью династии Огюст. Дети не особо обращали внимание на отца, иногда стыдились и жалели его, особенно когда он сидел в приёмной деда, покорно ожидая разрешающего войти жеста или кивка.

Прилежание, особенность, которой славился де Вилье и которая служила ему рекомендацией, придавала ему самому чувство важности, а форма, которую он носил – давала ощущение значимости и силы. Но всё это не работало в семье. Да и сам де Вилье понимал, что в нем нет особых талантов. Организованный, трудолюбивый, умеренно храбрый, он бы достиг карьерных высот и без посторонней помощи. Глядя на свои погоны полковника он частенько задавался вопросом: что было бы, выбери он другой путь, хотя и понимал, что ставить такой вопрос уже поздно и человек выбирает лишь единожды, а после этого за него выбирают другие.

Сейчас де Вилье получил задание, после выполнения которого на мундиры пришивают генеральские звёзды. Нужно было лишь найти людей.

– Я найду их – произнёс полковник, погасив сигариллу Cohiba после двух ровных, тщательно выпущенных кругов дыма. Я найду их там, где никто не заметит исчезновения нескольких человек. И, что самое главное, там, где никто никаких вопросов задавать не будет. А будут ли они белыми людьми в чёрной Африке – кому какое дело. Югославия, или то, что от неё осталось ныне – доступный и неисчерпаемый источник пушечного мяса. Белого мяса, искусного в военных делах, готового пойти туда, куда скажут, и там скончаться тихо и без свидетелей.

– В любом случае, пускай это будут сербы, – полковник улыбнулся своим мыслям. – Они проиграли столько битв, что охотно вынесут на ещё одно поражение. – Беатрис! – позвонил он. – Закажи мне встречу с Кукловодом на старом месте и купи какой-нибудь подарок для Катрин, у неё завтра день рождения. Трубка упала на телефон не дожидаясь ответа, в котором не было необходимости, а де Вилье, решив на некоторое время сложный вопрос, вытащил из кармана зеркальце и начал изучать предательскую плешь на макушке.

Под медной иконой Святого Николая, прибитой гвоздями к стене сидели Срджан, Мрджан и Младжан[1]. Сидели и пили невнятного происхождения сливовицу, запивая её тёплым пивом Нектар из Баня-Луки. Сидели и пили в буфете Барсук, который держал хозяин по имени Миле. Постоянные, зачастую и вовсе единственные гости, они засиделись сегодня, и не обращая внимания на сонные взгляды Миле, всё заполняли раз за разом пепельницу окурками и всё увеличивали батарею бутылок на столе, покрытом клетчатой хлопковой тряпкой в клетку, которую лишь при богатом воображении можно было бы назвать скатертью. Буфет был крошечным, состоящим лишь из замызганной барной стойки, трёх столов и прилагающихся к ним разномастных стульев. Стойка, за которой стоял всё время чем-то занятый хозяин Миле, скрывала от глаз гостей обрез двенадцатого калибра, хотя иногда и ножки от стола было достаточно для усмирения гостей, которые схлестнулись в споре или просто затеяли драку от скуки. Из двух колонок древнего Grundig с перебоями хрипела музыка, прерываемся выпусками новостей и спортивными комментариями. Стены украшали чучело фазана, вытертая временем волчья шкура, оскалившийся барсук, прибитый к ветке, который и дал название этому заведению, а также календарь пивоварни из Баня-Луки и постер футбольной команды Борец, которая в 1987 г. в Белграде выиграла кубок им. Маршала Тито в матче против Красной звезды.

Крупные, коротко стриженные, с первой проседью, может чуть гуще, чем следовало в их тридцать лет, одинаковые в надетых на них тёмно-зелёных кожаных турецких куртках, купленные в лучшие времена, они были похожи друг на друга как близнецы. Окурки от сигарет Поинт они кидали на пол, поскольку переполненные пепельницы некому было вытряхнуть и вели беседу, обращаясь больше к опустевшему залу буфета, чем друг к другу. Казалось, что они собрались вместе случайно и находятся здесь против свой воли. В их взглядах и жестах ничего не выдавало тот факт, что они провели в одной траншее, если не самую лучшую, то большую часть свой молодости. Три бывших офицера армии Республики Сербской здесь в буфете тратили выручку, заработанную продажей футболок с кривыми надписями и средств гигиены – прокладок и туалетной бумаги.

Срджан Малешевич, крепкий, хотя и чуть ниже ростом, чем его собеседники, с массивными плечами, из-за которых в юношестве получил прозвище Кубик, сделал жест, требуя от хозяина новой порции ракии. Бывший командир специального подразделения Медведи, ныне сидел мучимый изжогой, поставив ноги на соседний стул и мрачно изучая облезлые носки чёрных берцовых сапог той модели, которую носили войска НАТО. Привычку так носить военную обувь в любое время года он приобрёл ещё будучи длинноволосым рокером в Сараево. В то время он был студентом отделения всемирной литературы и мечтал стать писателем. Студенческая беззаботная пора казалась теперь Срджану далёкой чужой историей. Напоминанием о тех невинных молочных временах щенячьего восторга и детских заблуждений были лишь книги с которыми он кочевал по съёмным квартирам, и братья Младжан и Мрджан Делич, с которыми он тогда познакомился.

Братья учились на факультете физической культуры и были убеждены, что это единственное место, за исключением ринга, где их недюжинная сила может привести к успеху. В годы их молодости криминал ещё считался делом наказуемым и постыдным. Младжан – старший из братьев, высокий, атлетического телосложения, быстрый и подвижный, словно кот, был во время войны лейтенантом в подразделении Срджана. Симпатяга с немного резкими движениями и тёмными умными и осторожными глазами он любил одеваться красиво, чтобы всё было по размеру и сочеталось. Даже на войне был щеголем, не опускаясь и тщательно бреясь в условиях, когда многие просто махнули на себя рукой, обрастая бородой по уши.

Мрджан, младше его на два года был громадным детиной, ростом более двух метров, чьи детские голубые глаза плохо сочетались с огромными ковшами ладоней. Говорил он редко и мало, а ещё реже отвечал на вопросы. Мрджан считал, что если человек что-то сказал, то значит это и должен сделать, а если не может, то и слова тратить не следует. Спокойный, медлительный, любитель выпиливать безделушки из дерева или рамочки для фотографий или иконок, он не хранил свои поделки – часть раздавал, часть терял, но никогда не продавал. За своим за старшим братом Младжаном он следовал по жизни без вопросов и сомнений. И вместе с ним оказался в подразделении Срджана, вслед за братом признал Срджана Малешевича своим вождём, затем назвал другом и побратимом, а впоследствии и кумом. Мрджан не преувеличивал, когда говорил, что женился лишь для того, чтобы получить такого вот кума. И пока другие посмеивались, слушая его речи, он спокойно и немного торжественно повторял, что женщин на свете много, а настоящих людей – мало. И добавлял, что кума, в отличие от брата, выбираешь сам.

Они были близки настолько, что делили друг с другом всё: одежду, деньги, иногда даже женщин. Вместе ушли на войну, вместе демобилизовались. И сейчас вместе сидели, пьянея больше от разговора, чем от плохой слабенькой ракии. Сидели под иконой со скорбным святым ликом, перед которым никогда не зажигалась пластмассовая дешёвая лампадка и делили горесть совместных воспоминаний.

Говорили они всегда о чем угодно, только не о войне, хотя разговор о тех временах был непрерывным. Но вслух говорить о ней они избегали, понимая друг друга с полуслова. А на вопросы любопытных давали короткие и скучные ответы, и даже принимая выпивку, поставленную в их честь, они не стремились поделиться простой и страшной в нагой простоте правдой, не спешили тешить народ армейскими байками, смешными и страшными. Когда они выпивали слишком много и алкоголь убаюкивал их разум, лишая его осторожности и обволакивая печалью, они заводили разговор друг с другом. Поначалу тихо, медленно, с расстановкой, затем всё быстрее и громче, пока совсем не слушая друг друга. Если же в этот момент в разговор включался какой-то слишком настырный или любопытный посторонний слушатель, то Срджан скалясь цедил, что никакой войны не было, а даже если и была, то закончилась она победой. Победой мультиэтнической, мультиконфессиональной, объединённой кантональной Боснии. И, смеясь, добавлял, что зря говорят, что нет войны без побеждённых, поскольку в Боснии, как он видит, победили все. Все, кроме них, нервных и злых, вечно страдающих бессонницей. Выходило, что лишь для них не наступил мир, и эта новая дивная постдейтонская единственно возможная жизнь не признаёт их и не принимает. Те, кто когда-то принимал решения о начале войны, были теми, кто потом принимал решение о принуждении к миру, и теми, кто ныне опять принимает решения, являя собой наглядный пример того, что не было ни войны, ни поражения, ни победы, ни даже тени смысла. Все прежние политики оставались на своих местах и только выглядели как-то праведнее, чище и моложе, чем раньше. И также пламенно проповедовали мир, как ранее взывали к патриотизму и вели в бой. Победители хорошо друг друга понимают, между ними нет споров и недоговорённости, и в этом мире счастливых победителей нет места бедным проигравшим. Для проигравших выбор всегда до неприличия ограничен, поэтому они всегда виноваты и перед другими и перед собой.

Луи де Вилье не любил летать, особенно регулярными линиями. В этот раз даже бизнес-класс, в кожаном кресле которого он разместился недовольно, не уменьшил ощущения дискомфорта при взгляде на толпы пассажиров, спешащих по своим делам и не подозревающих о его исключительности и важной решающей миссии. В ответ полковник, чувствуя тайное превосходство над этими людишками, раздувал образ от собственного величия, наслаждаясь собой воображаемым. И хоть он и осознавал, что это снобизм, но оправдывал себя, говоря, что ничего в этом постыдного нет, и всегда были чернь и элита. Он чувствовал, что знание неких тайн, пусть иногда воображаемых или постыдных выделяет его из среднестатистической массы. Он знал то, о чем они даже не подозревали. Знал, что каждая их шоколадка, каждый вояж, каждый митинг в защиту китов ли или выдр – это результат его работы. Его и его людей, которые управляют толпой, дёргая её за верёвочки. Люди и народы за пределами бывшего железного занавеса осознавали его существование гораздо яснее, поскольку ими манипулировали грубее и зримей. Сограждане же де Вилье, не чувствовали мягкой руки кукловода, не видели его и были уверены в своей свободе. Впрочем он иногда сомневался, а думают ли они вообще и нужна ли им вообще какая либо правда. Именно за это он так ненавидел всех этих, развращённых и защищённых гражданскими свободами и избирательным правом, молокососов. Вернее, не столько ненавидел, сколько презирал, ведь ненависть – это важное и дорогостоящее чувство, которое следовало беречь для гражданских войн. Выработанная привычка держать в тайне многое заставила де Вилье лететь обычным туристическим рейсом, что дало ему возможность не информировать о своих намерениях сонных австрийских союзников, предоставляя им возможность спокойно жить, наращивая жирок. Сейчас он – де Вилье – типичный представитель среднего класса, отправившийся в небольшое путешествие по осколкам некогда могущественной империи.

Прогуливаясь перед полётом по венским улицам, он наблюдал как позолота с резных вывесок отражается в золоте головок нижнеавстрийских официанток, и оттуда стекает солнечным кружевом, озаряя мостовые славной имперской столицы. Слышал как отдаётся эхо многочисленных туристических каблуков в залах музея истории, чьё величие и слава покоится на выстреле Гаврила Принципа. Он глазел на кондитерские, где в дерзком великолепии на антикварной посуде, назло прошлому и невзирая на проигранные войны, красовался торт Sacher. В толпе туристов перед Cafe Hawelka на Dorotheergasse полковник де Вилье вполне осознавал, что империи никогда не умирают, поскольку истинное величие потерять нельзя. Как нельзя потерять белое облако купола здания в стиле барокко, плывущее над прекрасным голубым Дунаем, чьи ласковые волны, покидая зелень шварцвальдских лесов, будут темнеть и темнеть, пока не превратятся в грозное чужое Чёрное море.

Зелёные кованые столики с полукруглыми стульями кофеен-кондитерских радушно принимали в свои объятия пёстрый человеческий поток, состоящий из туристов, мелких воришек и некоторого количества людей с размытой биографией и цепкими взглядами. Бывшие шпионы, оставшиеся без работы и дела после того, как потеряли своих врагов, вели себя как сводники с автовокзалов. Этот винегрет «бывших» позабавил де Вилье, напомнив ему фильмы Бергмана и легенды, которые рассказывали все разведчики мира в те времена до падения Стены, когда всё было проще, хотя и не так наивно, как это кажется нам нынешним.

В самой глубине кофейни, сидя лицом ко входу, его ожидал Кукловод. В его спокойно сложенных ладонях между пальцами застыли серебряные чётки, а беспокойные глаза спрятались за квадратной оправой чёрных солнцезащитных очков Ray Ban. С седыми редкими волосами, аккуратно зачёсанными, с лицом более добродушным, чем нужно, в безупречном крахмальном воротничке, чуть смягчённом капелькой чистого дезодорированного пота, увидев его, он растянул губы в целлулоидной улыбке и сердечно, а посему неискренне, ответил на рукопожатие полковника.

Кукловод и де Вилье дождались, чтобы забегавшаяся за день официантка приняла заказ, а затем без ненужных вступлений приступили к составлению списка пушечного мяса. К составлению списка тел, имеющих военный опыт и готовых на все, списка тех, которым терять нечего и которые готовы заложить жизнь свою за сберегательный счёт, открытый на их имя в той стране, которую они укажут. В качестве приманки решено было также упомянуть повышение в чинах и дальнейшее сотрудничество.

– Для тех, кто выживет! – беззвучно хохотнул Кукловод с которым у де Вилье давно сложилось полное взаимопонимание, несмотря на то, что Кукловод по-французски говорил плохо, а по-английски ещё хуже.

Деньги не давали возникнуть между ними стене непонимания – так себе однажды объяснил этот феномен де Вилье. Было решено, что люди Кукловода начнут вербовку в Боснии и Сербии. За каждого человека следует награда, ведь правительство Французской Республики умеет быть (опять смешок) благодарным. Войны не прекратятся никогда, они лишь меняют свой облик, их, что бы там ни думали янки, ведут и выигрывают люди, а не компьютеры.

– Местом назначения будет Заир, а с электричеством там проблемы, не говоря уже об интернете! – усмехнулся де Вилье, подчёркивая, что секретность миссии будет обеспечена.

– Зато бриллиантов там с лихвой! – добавил Кукловод.

Транспорт и вооружение решено было сделать заботой Кукловода: ему доставят столько средств, сколько он посчитает нужным заявить. Всё необходимо делать очень тщательно и очень осторожно, – предупредил его де Вилье вполголоса, исподтишка наблюдая за лицами, сидящими за соседними столиками.

– В год выборов любой скандал может быть судьбоносным. Ни один след не должен вести к западным властям. Если что-то вскроется, то ответственность должна лечь на плечи кого-то, кто связан с Балканами.

Для надёжности Кукловоду следовало бы установить контакты с сербской службой безопасности. Те, возгордившись, что их высоко ценят и что им доверили тайну, таким образом, будут считать себя партнёрами, что очень будет кстати, если что-то пойдёт не так. – Они не побрезгуют никакой работой, – продолжил полковник голосом человека, которого опыт научил, что деньги если не стирают полностью границу человеческой порядочности, то значительно её уменьшают. – А если всё же не согласятся, то можете обратиться к другому балканскому народу, указав, что их враги или союзники отказались: обычно этого достаточно, чтобы получить расположение и тех, и других. В остальном, они и так жаждут оказать нам любую услугу, так как думают, что в какой-то момент им за это воздастся. Они никогда не понимали и не верили в то, что для цивилизованной Европы всё они – на одно лицо: ничем не примечательные, едва приученные к порядку и окультуренные дикари – сказал полковник, обмениваясь с Кукловодом понимающими взглядами.

– Цивилизованные народы вовсе не должны держать слово, данное дикарям.

Кукловод кивнул, соглашаясь и улыбкой скрепил договор. С мусульманами, хорватами и сербами он работал часто и умел делать это безукоризненно:

– У нас у всех одна мать, просто она по ошибке отдавалась разным отцам – втолковывал он людям, с которыми вёл свои дела и которым никогда не глядел в глаза, ограничивая контакты вялым пожатием руки в которой спящей змеёй грелись серебряные чётки. На встречах Кукловода и его так называемых партнёров, интересных той пёстрой незначительностью различий, которая толкала их уничтожать друг друга, споров не было. В работе с ним они применяли уроки, полученные на западе и исходили из сходства, а не отличий, которые хранили в сердце своём как память о единокровном сиротстве.

Де Вилье, вынимая одну за другой сигариллы из пачки и уничтожая их в пепельнице после пары затяжек, подал знак, что встреча подходит к концу. Кукловод хоть и был ему в чем-то близок и понятен, но был также невыносимо противен: простой работорговец без собственных идей и убеждений, человек, верить которому нельзя. И пусть после долгих лет сотрудничества сугроб недоверия подтаял, но всё равно между ними было достаточно холодной осторожности. Кукловод же с приклеенной улыбкой глядел на полковника, окутанного дымом уничтожаемых им сигарилл и презирал за высокомерие, которое он считал слабостью, за стремление придать себе больше важности, чем есть на самом деле и за барскую надменную глупость человека, уверенного в ничтожестве мира, огромного и чужого, находящегося за оградой европейского уютного изолятора.

Кукловод также не питал особой симпатии ни к своим согражданам и соотечественникам, истинным компатриотом он считал личный денежный капитал, хотя иногда в глубине души и признавал, что хотел бы быть изначально частью европейского дивного и стерильного мира, что заставило бы де Вилье общаться с ним на равных. Это желание – встать вровень с миром сильных чувствовалось во всем: в поведении, одежде, даже в этих нарочитых киношных очках. Но, увы, беседы наподобие этой, снова и снова убеждали Кукловода, что ни он, ни его дети никогда не смогут преодолеть этот незримый и такой крепкий и ощутимый барьер. И дело – не в деньгах, врёт капитализм об обществе равных возможностей. Впрочем, к черту капитализм и дивный мир, создаваемый им.

Закончив встречу, мужчины попрощались равнодушно и расстались с видом случайно встретившихся едва знакомых людей. Де Вилье посмотрел на часы Patek Philippe — до рейса было свободных ещё часа три. Размеренными шагами, мало отличаясь от обыкновенных туристов, полковник легко смешался с толпой: тень в море подобных. Утонув в море престарелых пар, наконец-то осуществивших мечту повидать мир, закрутившись в вихре разноцветных рубашек, японских камер и путешествий в кредит, де Вилье продвигался вперёд, морща нос от запаха потных тел и их затхлых тривиальных желаний и радостей.

Покинув пёструю смесь людей и языков, Кукловод, отыскал на парковке за автостанцией свой зелёный металлик Mercedes Benz Karavan, где ожидала его крупная, может даже полнее чем нужно, блондинка, чьи волосы также были чуть светлее, чем нужно, а толстая змейка золотой цепочки на груди чуть желтее, чем следовало бы. Это была супруга Кукловода, а на заднем сидении томились два черноволосых потных мальчугана. Не обращая внимания на извинения мужа, она завела какую-то свою историю, то укоряя его, то рассказывая о своих покупках. Кукловод сел в автомобиль, погладив детские головы мальчишек с той нежностью, на которую он, по мнению де Вилье, не был способен, и двинулся домой.

Подобно тому, как обманный мир заменил правдивую войну, так и лживые военные идеи стали частью реальной жизни. Для Срджана, Мрджана и Младжана – детей, сформировавшихся и возмужавших на войне, в этом мире подразумеваемой лжи не было места. Их самих, их имена и лица мир стремился забыть, как чуждых подкидышей. Их вынуждены были терпеть, но их стыдились и терпели, когда не удавалось скрыть от дорогих неожиданных иностранных незваных гостей. Поначалу они не хотели смириться с такой ролью. Они не считали свою молодость унизительной. Это были страшные времена, оставившие страшные воспоминания, которые хотелось забыть как кошмарный сон, но это была их молодость, за которую сейчас, так навязывало им общество, они были должны каяться и считать преступной. Ими перестали гордиться и перестали ставить их в пример, хотя раньше носились с ними как с полковым знаменем. Они уже не удивлялись натыкаясь на отказ, где им предлагалось потерпеть и подождать, они уже привыкли к бегающим глазам и неуверенным слова, что всё наладится и вернутся старые добрые времена. Они больше не хмурились, когда вчерашние приятели совали им в их ладони, вспотевшие от стыда, мятые купюры в ответ на их просьбу о работе, в ответ на их дружески протянутую руку. Они стали привыкать к новым правилам игры этого нового мира, в создании которого когда-то сами принимали прямое участие. Он был плох, несправедлив и несовершенен этот мир, поэтому они не имели прав и оснований гордиться результатом своих трудов.

По приезде в Сербию они делали то, что, по их мнению, умели делать лучше всего: подрабатывали вышибалами в ночных клубах, публичных домах и на дискотеках, корешились с бандитами или с теми, кто воображал себя ими. Вечно полупьяные, окружённые проститутками всех мастей, которых они защищали, они остро ощущали собственную продажность. Будучи ещё молодыми, они на жизнь смотрели всё повидавшими пожившими глазами, которым знаком запах страха и бремя зависти. Зависти к тем, кто прожил свою молодость достойнее и лучше. Наступившее ожидаемое завтра застало их врасплох, сбило их с толку и оказалось, что желание пережить военную ночь и встретить победное утро не награда, а суровое наказание.

– И что теперь? – спросил Мрджан, потягиваясь так что заскрипел деревянный расшатанный стул.

– Говорят, что собирают отряд в Африку – продолжил Младжан. – Слышал пару дней назад от Жёлтого, ты его должен помнить, он служил с нами, но был комиссован из-за грыжи, хотя на самом деле дал на лапу докторам, так вот, он всегда во что-то ввязывается. – Какая ещё Африка, какой отряд? – заинтересовался Мрджан. – Срджан, ты веришь вракам этого придурка?

– А чему тут не верить? – ответил Срджан, взглянув на братьев Делич. – Если бы он сказал, что ему предложили какую-то достойную работу, я бы не поверил, но ведь нас приглашают на бойню, так что вполне вероятно, что всё это правда.

– Да оставьте вы всё это, отряды и Африку, ну хотя бы ты, Срджан! – выпрямив больную спину, в разговор вмешался хозяин буфета Миле, всё это время их внимательно слушающий. – Мало ли вам было в жизни бойни? С ума посходили, мать вашу, идите разгружайте уголь, всё лучше, чем сдохнуть у чёрта на куличках ни за грош. – Вот, значит, как говоришь, Миле. Уголь лучше, чем сдохнуть у чёрта на куличках. А вот скажи мне честно, что может быть хуже нашего нынешнего положения и что, по-твоему, нас ждёт, если мы останемся здесь? И как сейчас живут остальные, те, кому были нужны тогда? Читают лекции по Оксфордам задрав носы и о нас забыли напрочь. Не думаешь ли ты, Миле, что нас ждут большие пенсии и торжественные линейки в школах, где мы будем рассказывать детишкам воспоминания о войне, как, например, уже лет пятьдесят рассказывают твои старики, после чего их, вручив им путёвки, отправляют на лечение в пансионат? А может, ты найдёшь нам работу? Нашёл ведь своему Васе. Вот ты сюда таскаешь портреты Караджича, а сын у тебя в кантональной полиции, которую создали те, с кем он когда-то боролся. Как же меня от вас тошнит, разжиревшие ондатры! – рубанул в ответ Срджан резко и сразу же замолчал, стиснув зубы, как всегда делал в минуты приступа злости. – Да что со всеми вами сегодня, уже и слова нельзя сказать! всё, валите по домам, довольно! – буркнул Миле, кидая на барную стойку грязную тряпку и собираясь закрыть буфет.

Вечернее препровождение Срджана, Мрджана и Младжана всегда заканчивались одинаково – недоумением от бессмысленно проведённом времени и отвращением к новому дню, который, несмотря ни на что, всё же маячит впереди. Не сказав ни слова в ответ (а к чему лишние слова?) они встали и вышли в ночь, где молча распрощались, зная, что вечером встретятся на том же самом месте, и потечёт привычный, скучный и бессмысленный разговор.

Влажная земля грунтовой главной улицы столицы Республики Сербской мягко пружинила, налипая на подошвы. Так и они вляпались в собственное прошлое, которое на них оставило свой след и въелось в них настолько, что они не могли отмыть эту липкую рельефную печать. Воспоминания же были хоть и надоевшими, но их личными. Они не содержали в себе сюрпризов и неожиданностей, а если и приносили боль, то эта была ожидаемая привычная боль, иногда даже желанная.

Срджан Малешевич, в прошлом надежда кафедры всемирной литературы, майор армии Республики Сербской, был уверен, что Африка куда более реальна, чем этот тёплый вечер. Он видел своё будущее, там далеко на юге так ясно, что не обернулся, когда братья Деличи помахали ему на прощание. Он шёл на съёмную квартиру думая свою думу и судьба в образе хромого пса, сунулась было скуля предупредить его о грозящем одиночестве, но Срджан, не обращая внимания, обошёл пса и продолжил свой путь, с которого уходить было уже поздно. Слишком поздно.

Слухи не обманули. Африка действительно была. Чёрный континент расположившись далеко на юге не только был вполне реален, но и ожидал их, настойчиво к себе призывая. Со всех сторон доносились вести. Никто не знал, откуда ползут слухи, кто их распространяет. Они просто приходили: невидимые вестники доносили таинственные и неясные послания в места, где собирались всё те, кто оказался на обочине жизни. Не было ни одного кабака или ночного клуба, куда бы не просочились слухи, представляя собой волшебное решение, которое всё может изменить. Слухи был билетом, дающим возможность одним ударом, одной поездкой поставить крест на бедах и унижениях, на скуке и отупении. Забытые всеми ветераны подмигивали друг другу молодо, как носители некой скрепляющей их воедино тайны, которой высокомерным штатским не понять. Даже боль утихла, исчезла где-то, затаилась. Масштаб слухов рос не по дням, а по часам: золота столько, сколько каждый сможет унести, деньги, чины и новые должности, а те, кто после столь лёгкой победы скажут, что с них довольно, получат и землю в желаемом количестве и людей для её обработки. Они уже видели себя владельцами собственных усадеб, которые они, словно в фильмах, будут объезжать на резвом коне, улыбаясь по-голливудски заходящему солнцу.

Слишком прекрасная, чтобы быть правдой, сказка о прощении грехов предлагалась им как награда за всё пережитое. Наконец им показали то, о чём каждый из них сокровенно мечтал.

Они убеждали себя, что ещё не всё потеряно, что-то, что научили они в бетономешалке войн, куда их затянуло против их воли, не было бессмысленным и кому-то пригодилось. Носители тайны, которых ныне было легко распознать по изменившимся жестам и взгляду, после пары опрокинутых рюмок начинали вспоминать своё военное ремесло, рассказывая даже то, что делать никогда не делали и не умели. Они подбадривали нерешительных, убеждали слабых, злили высокомерных, и знали – их время пришло. Им дан Великий Шанс.

Когда алкоголь и военные байки разбудили спавшую в глубине их сердец надежду, с ней проснулось и желание борьбы, желание жить на полную катушку, желание счастья. Они взглядом ощупывали публику, останавливаясь на каждом мало-мальски серьёзном незнакомце, спрашивая себя не тот ли это давно ожидаемый заморский агент, нуждающийся именно в них. Они легко убедили себя в том, что кто-то там знает о них всё, что таким, как они, ведут счёт, наблюдают за ними и берегут для них место в невероятной истории, масштабней, чем сама жизнь. Они вспомнили, что их учили тому, что история намного важней, чем сама жизнь, которая, впрочем им и так давно не принадлежала, так же как и они ей.

Срджан, Мрджан и Младжан историю встретили в привычном будете Барсук, за привычной ракией. С ними в компании сидел Жёлтый – худощавый нервный парень, с слишком быстрыми жестами и взглядом, который скакал ртутный шарик. Слова так и сыпались горохом: – Говорю вам, нет ничего легче, всё люди наши. Мы встретимся с человеком, он вам всё объяснит. Будете работать на какого-то тамошнего Бута, Бату, чёрт его знает. Вы просто погуляете, негры подумают, что вы белые боги и при вашем виде побросают пушки и убегут. Платят очень хорошо, всё, что сможешь унести – твоё. Некоторые из наших уже были, вернулись с карманами полными денег. Он набрал воздуху, чтобы продолжить, но его прервал Срджан: – Раз было так хорошо, чего же тогда вернулись? – Потому что сосунки – уверенно выпалил Жёлтый у которого ответ был уже готов. – Маменькины сынки, говорят, мол, с нас довольно, сыты по горло. Но ты-то со своей командой не таков. Вы-то можете нехило разбогатеть, а ты станешь генералом. А уж девки – масляная улыбочка раздвинула губы – отдаются за горстку песка в пустыне, и каждая вторая – родная сестра Наоми Кэмпбелл.

Жёлтый всё говорил и говорил, расцвечивая прокуренный зал Барсука дивными видениями, и голос его заглушал скептическое покашливание хозяина Миле, грязная тряпка которого натирала стойку упорнее, чем когда либо. Мрджан и Младжан уже чувствовали на своих плечах холод погон, а в руках тяжесть и тепло «калаша». Они, как и Срджан, как любой другой, прекрасно понимали, что большие деньги легко не достаются, но все эти скучные резоны были уже неважны. – Я организую вам встречу с нашим человеком, он всем руководит. Серб из Белграда. У него огромные связи там. Я слышал, что этот тип связан со всем, что делают службы, говорят даже, что у него есть нефтяная вышка в Африке, и поэтому он в таком тесном контакте с тем Бутом. Если вы согласны, завтра можем с ним встретится – частил Жёлтый, избегая упоминать имена.

Срджан, Мрджан и Младжан переглянулись, уже не слушая Жёлтого, который продолжал говорить. Уехать, оставить всё. А всё – это что? Воспоминания, жизнь, которая с каждым днём становится всё более чужой, всё более мелкой и ненужной. Это уже была не их страна, и в ней жили чужие им люди. А там? Может, их там и правда ждёт удача? Там, где ещё есть место для каждого, в том числе, и для них. Где-то, где их имена не значат ровным счётом ничего, где прошлое теряет значение своё, поскольку его больше нет, а будущее не страшит, потому что его не существует. Там есть только настоящее. То настоящее, что сделают они сами. Может, там, где их никто не знает, всё начнётся сначала, и они найдут себя и пойдут на закат навстречу счастью. Почему бы это не могло быть правдой? Может это Великий Шанс. Новое Начало. Возможность уйти не оглядываясь. Возможность не встречаться в зеркале глазами с рожей алкоголика. Возможность не видеть в нем и прошлого наивного щенка. Возможность покинуть все и уйти от себя, забыв нынешнюю жизнь навсегда.

А новая жизнь начнётся там, далеко отсюда, в этой самой Африке, в Заире. Бриллиантовые реки и золотые берега, доступные женщины и податливая власть. Всё как раньше, когда они были молоды, наивны и достаточно безумны, чтобы верить в невозможность поражений, предательств и измен. Всё как раньше, когда они верили, что жизнь и война имеют смысл и оправдывают себя. Может, они даже вернутся. Почему бы и нет? Они будут богатыми, знаменитыми, загорелыми, с кучей денег, в дорогих одеждах и на первоклассных авто. Они будут сидеть перед новыми огромными особняками и плевать на мелких серых людишек, которые будут смотреть на них со страхом и завистью. Всё как когда-то мечтали они, молодые и красивые, отправляясь на фронт в грузовиках, которых девушки усыпали цветами. Тогда даже те, кто, кто не мог или не был обязан стремились надеть форму и вступить в армию, собирающуюся под знаменем, рвущимся в небеса, чтобы отправится на славную короткую войну, которая несомненно закончится победой и нужно успеть стать частью этой славной героической сказки.

И сейчас они мечтали о том, что будет, когда они вернутся. С каким восторгом будут смотреть на них соседские подросшие пацаны. С таким, наверное, с каким они в своё время глазели на соседа Влада, вернувшегося после контракта в Иностранном легионе. Он казался богом – его возил Peugeot, а необычно ароматные сигареты прикуривал от золотой зажигалки Ronson на которой сиял значок с изображением парашюта. Он вернулся и они – вернутся. И всё будет совсем, совсем по-другому. Должны же и они когда-то победить. Невозможно, чтобы вся жизнь была бесконечной полосой поражений и неудач.

Впрочем, иногда холодок сомнений забирался за воротник: – А что, если это всё-таки западня, ловушка? Ещё одна в серии тех, которые удалось едва-едва избежать, унося шкуру? Да, они слышали, что одна группа парней из Сербии поехали в Африку, куда заманил их никому не известный французский контрактник. Но они не слышали, чтобы кто-то сумел вернуться. Холодок сомнений таял после ракии, а в душе пробивались робкие подснежники надежды, ростки желания победить. Победить хоть раз в жизни. Желание требовало веры. Вера твердила, что сказки становятся былью и что свет возможен даже на дне самого глубокого колодца. Они ничего не требовали от жизни, лишь бы была надежда, лишь бы хоть часть её, хоть долька.

Молчание затянулось. Никто не решался заговорить первым. Братья Делич переглянулись, и после согласного взгляда Мрджана, Младжан повернулся к Срджану с вопросом:

– Ну как, кум? мы едем?

Срджан не спешил с ответом. Он, понимая, что у них кроме головы на плечах, которая даже им уже в тягость, ничего нет, но всё же медлил. Окурок тлел в клубах дыма, режущего глаза, а он всё глядел на неоновый свет тусклой лампы, прикидывая. Посидев так с минуту Срджан кивнул головой соглашаясь и Жёлтый с энтузиазмом кинулся их хлопать по плечам говоря, что в таких героях не сомневался ни капли. Он опять начал расхваливать работу и обещать ожидающие их чудеса. Тяжёлый горный ливень неожиданно ударил в окна, заглушив музыку и слова, до которых никому уже не было никакого дела.

На следующих день ранним утром Срджан, Мрджан и Младжан ожидали Жёлтого у привычного Барсука. Они, натощак курили, зажав сигарету жёлтыми зубами, заполняя разговором пустую голову и изголодавшее сердце. Затем слишком быстро ехали вдоль реки Врбас в неудобном и маленьком для них Volkswagen Vento цвета «гнилой вишни», слушая радио, которое всё время включал и выключал сидевший на переднем сидении Срджан, тем самым раздражая Жёлтого, по привычке болтавшего не затыкаясь. Его спутники угрюмо молчали, уйдя каждый в свои мысли и не обращая внимания на скалы среди которых ехали, не видя ни их, ни тонких осин и диких яблок, упорно карабкающихся вверх: корни их висели в воздухе, словно питаясь им.

Мелкая, вся в мутной пене, река Врбас гнала воду по ущелью, оставляя на дне ветки и мусор и выливалось на простор чистой прозрачной рекой детства. Далее в долине, она вновь превращалась в снулую грязную воду, у берегов которой приткнулись ржавые кузова старых автомобилей.

Вдоль русла Врбаса по обеим сторонам побережья ютились маленькие горные хижины, а за ними простирались луга и перелески. Хвойные деревья пятились к неприступным горным вершинам, оставляя пни, которые человек выкорчёвывал, строя свои незамысловатые дома. Утро ещё только начиналось. Ещё у домов были зажжены ночные огни. Ещё клубился в глубине ущелья туман, от которого тянуло прохладой. Привычно ловко объезжая ямы и камни, которых ливень выкинул на дорогу, они ехали так быстро как могли, резко тормозя лишь перед случайно возникшей на их пути тяжелогруженой фурой или каким либо замешкавшимся трактором напоминавшим о том, что от своих поражений сербы, спасались оседлав трактор. Нет, конечно, были и те, кто удирал от огня в дорогом автомобиле, но такие вряд ли знали как горчит истинное поражение. На тракторах же уходят те, у которых кроме земли и могил предков ничего нет. Он долго не решаются покинуть ни одно, ни другое, а уходя уходят окончательно, поскольку зло, прогнавшее их, «обло и озорно, стозевно и лаяй».

Рассматривая тракторы, на которых сохранились таблички уже несуществующих общин и государств, Срджан и Деличи пытались восстановить историю жизни их хозяев: Этот бежал от Бури[2], а вон тот должен был ехать через Купрес, а у этого крыло пробито гранатой, будто он проехался по Трпиньи, в этот подожгли, когда его хозяин пытался пробиться через узкое горло коридора.

Нигде в мире ни одна машина, созданная для плуга и нивы, не перевозила такого количества людей. Груженные чадами и домочадцами, а также прибившимися близкими и дальними, набитые облупившейся мебелью, снами и кошмарами, страхами и жалобами. С могильными крестами и полуистлевшими дорогими останками, с скотом и кормом для него, с дровами и мольбами. Сильнее смерти и выносливее, чем было запланировано конструкторами, они тянули на себе вместо плугов караваны отчаяния, спасая тех, кто бежал. Они, тянули борозду, перепахивая навечно путь, по которому вернуться назад нельзя.

По левую сторону дороги возле просторной стоянки притулился ресторанчик Белый ягнёнок. Рядом с надписью нарисованный дедок в пастушьей шапке поднимал кружку пенного пива, улыбаясь в усы и приветствуя путников. На стоянке уже толпился народ: курили, гомонили, приветственно окликая новоприбывших. Срджан, Мрджан и Младжан остановились, кивая знакомым лицам, которых было довольно много на этом пятачке, ожидая чтобы Жёлтый представил их нужным людям.

Все собравшиеся знали, зачем сюда пришли, однако вслух никто не упоминал и не озвучивал цель собрания. Собравшиеся здесь люди были похожи: прошедшие через сито войны они не смогли себя найти в мирной жизни и сейчас откликнулись на зов. Сейчас они чувствовали себя будто перед свадьбой или похоронами, поэтому не знали что делать и томились в ожидании какого либо действия. Прибытие Деличей и Срджана всколыхнуло их, убедив, что недаром собрались они этом утром у ресторана Белый ягнёнок. Трое друзей были известны как искусные воины, как храбрые и отважные люди, которым можно верить, а уж о Срджане каждый рассказывал свою легенду, в которой либо присутствовал, либо услышал и пересказал, приукрасив. – А вот и Медведи! – шептался народ, указывая на них пальцами. Эта фраза звучала почти также как на войне, когда они появлялись на сложных участках фронта. Они были Медведи. Группа майора Малешевича были надеждой армии, и долго, как сказал бы Срджан, слишком долго, верили в то, что они её гордость.

Но для тех, кто этим утром томился на стоянке в ожидании переклички, которая изменит их жизнь и судьбу, они всё ещё были гордостью и надеждой. Ветераны, толпящиеся у дороги, помнили о том, кем они были и когда их выстроили в очередь, им, этим людям, на плечах которых, привыкших к военной форме, неуклюже топорщились кожаные дешёвые куртки, в присутствии самих легендарных Медведей было легче побороть сомнения и страх.

Внутри за деревянной барной стойкой, потемневшей от времени и дыма, на единственном высоком стуле, спиной к входным дверям, сидел человек лет сорока. Щеголеватый, в сером костюме и белой рубашке с крахмальным воротником, в тёмных очках Ray Ban, несмотря на плотно занавешенные окна и полумрак внутри ресторана. Кукловод. Толпа зашелестела, передавая информацию остальным. И волнами поползло: говорили, что он может всё, что он шеф сербской тайной службы, что он и западный, и восточный шпион, что его не раз убивали, а он ещё жив, что во время войны он был в контакте и с сербским, и с хорватским, и с мусульманским генеральным штабом. Ещё говорили, возбужденно жестикулируя, что он голыми руками задушил огромного (как комод!) человека, лишь за то, что тот пролил ему на галстук пиво. Говорили, что он разбогател на торговле оружием, людьми и наркотиками, и что его беззвучного смеха боялись даже самые безбашенные и отмороженные. О нём шептали, что он был наёмником ещё во времена Тито, и с тех пор держит на крючке всех политиков.

Никто не знал его настоящего имени. Его называли Кукловодом, поскольку он дёргал людей за верёвочки, зная их слабости и используя их. Его холодные как у вчерашнего трупа руки, всегда были спокойны, улыбка – вежливой, а глаза – доброжелательны. Но даже спустя годы и жертвы, и партнёры Кукловода просыпались ночами, вспомнив его лицо. Шли даже слухи, что Кукловод использовал только слепых проституток, чтобы они не могли ни запомнить его, ни посмотреть ему в глаза. И что прежде, чем предстать перед ними нагишом он с ног до головы обливался одеколоном, чтобы его не выдал запах собственного тела, а в момент наивысшего наслаждения гасил в себе всякий звук или стон, чтобы его голос не запечатлелся в чьей-то памяти.

Те, кто думали, что знают больше, чем остальные, говорили о том, что нет такого человека, убеждая, что Кукловод – это и есть сама Контора. Контора – это имя, которое народы Югославии дали тайной полиции. O Конторе, о её мощи и вездесущности рассказывали легенды. Люди верили, что тот, за кем не следит Контора незначителен и не заслуживает упоминания. Неважно, друзей она искала или врагов, но Контора точно и без промахов определяла место в обществе и роль каждого. Подтверждая эту истину Кукловод олицетворял мощь, привлекая и ужасая одновременно и люди, как заворожённые светом свечи бабочки, слетались на огонь, точно осознавая его опасность. Вот и сейчас он, тихий и спокойный, почти добродушный, сидел, глядя на людей вроде бы безучастно, а тем не менее после его короткого взгляда в их сторону наступила гробовая тишина.

– Добро пожаловать, господа. Мы всё знаем, почему здесь собрались – сказал Кукловод деловым тоном. Губы его едва шевелились. Голос был сух. – Я предлагаю вам работу вашей мечты. Заир, Африка. Люди Кабилы развязали гражданскую войну. Наш друг Мобуту Сесе Секо просит о помощи приятелей по всему миру. Работа лёгкая, противник – необразованные дикари, которые ружья в руках никогда не держали. Земля чертовски богатая. Власти – никакой. Рай для решительных и способных. Заплатят много, вам признают все чины, да ещё и дадут на порядок выше. Господа, предложение действительно только здесь и сейчас. Мои сотрудники – он кратким движением руки, в которой змейкой блеснули серебряные чётки, указал группку столпившихся возле Жёлтого людей – дали мне всю информацию. Никто из вас не знаком со мной, но я знаю вас всех, некоторых – особенно хорошо.

Мрджану показалось, что Кукловод на долю секунды дольше задержал свой взгляд на Срджане. – Я знаю, что вы не упустите такой возможности. В остальном – дальнейшие слова он произнёс размеренно, сопровождая каждое звоном бусинки чёток – если кто-то не едет, на его место мы приведём десяток более сообразительных и смышлёных. Надеюсь вы понимаете это.

И опять на толпу легло глухое одеяло тишины. А слова поднялись вверх, к потолку и остались висеть там как дамокловы мечи: решительные и острые. Беззвучно, как тень Кукловод поднялся со стула и сопровождаемый вооружённой охраной покинул ресторан. И только тогда, когда одинокий стул возле стойки и звук уезжающего автомобиля подтвердили его уход, бывшие военные, будущие контрактники, набрались мужества, чтобы заговорить. – Кукловод, Африка! – раздавалось по углам. Они вновь и вновь повторяли эти слова, глядя друг на друга и сталкивая с глазами, в которых плескались такие же желания, и те же вопросы. Они хотели верить в то, что они слышали и есть истина. Они хотели бы, чтобы то, что они слышали и было истиной. Они хотели чтобы кто-то ещё кроме них самих укрепил их, терзаемую страхом, веру. Но всё проходит, в том числе и сомнения: один за другим будущие наёмники подходили и записывались, делая окончательный выбор. Отправление назначено через семь дней. У них ещё оставалось достаточно времени на алкоголь, похвалы, плач и проводы, если, конечно, было кому их провожать. Через семь дней их снабдят документами, поделят на группы, раздадут оружие и дальше пойдёт всё своим чередом – так думали они. Или, по крайне мере, хотели надеяться.

Те, кто согласились продать себя, получали аванс к которому прилагалось чувство собственного достоинства о наличии которого многие уже забыли. И они ринулись жить отведённую им неделю так, как будто она чужая и им выдали её в кредит. Они бахвалясь, рассказывали встречным и поперечным о своих будущих подвигах так, как будто они уже произошли. Они заполонили рестораны, бары, ночные клубы и публичные дома. Они пили так, будто завтрашнего дня не будет, и легко выкидывали деньги на ветер, поскольку это были деньги, заработанные торговлей собственным мясом.

Это была редкая неделя в жизни Срджана, Мрджана и Младжана, когда они расстались. Мрджан и Младжан поехали с визитом к родственникам, поехали повидать, бывших жён и их новых друзей, и даже умудрились во время особенно буйного пьянства, заехать в Сербию. Срджан не покидал Баня-Луку, большую часть времени проводя на реке Врбас, где днями рыбачил, несмотря на непогоду. Он не хотел никого видеть, а холодная река охотно отвечала этой его прихоти. Его единственным компаньоном был вокмэн непонятного происхождения, купленный на рынке. Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Боб Дилан – музыка и герои молодости Срджана, чьи сообщения он больше не мог ни расшифровать, ни понять. Река Врбас задыхалась от тишины, на её берега не забегали даже бродячие собаки. Только изредка нарушали мёртвую тишину звуки подводного взрыва, когда люди, желающие быстрой прибыли кидали в реку самодельные бомбы глуша рыбу. Взрывы выбрасывали на берег ошеломленно зевающую добычу: крупную рыбу уносили браконьеры, а напрасно погибшая мелочь гнила на берегу. После каждого такого набега Срджан расчищал себе место для рыбалки, чтобы не сидеть в окружении дохлой рыбы с отупевшими глазами.

В редких и мелких волнах Врбаса Срджан пытался увидеть своё прошлое, разглядеть своё будущее. Словно в сказках, которые рассказывались когда-то длинными зимними вечерами, Срджан искал ответы, хотя изначально знал, что искать их нужно лишь в себе самом, а не в мутной воде, в которой ничего нет, кроме ила. Невозможно найти ответ в реке, которая, как и жизнь Срджана, из чистой полноводной красавицы превратилась в сточную канаву, на берегах которой гниют останки редеющего рыбного обилия. Легконогую жизнь всегда уравновешивает бремя сомнения. Но когда если жизнь показывает человеку истинный суровый свой лик, то вера и надежда не покидают лишь храбреца. И лишь храбрецы, поддерживаемые собственным упрямством могут многое. Но если человек сдаётся, если он слаб, если его терзают сомнения, то пиши пропало: человек остаётся только с грузом собственных мыслей, которые будут травить его ядом, пока он не сгниёт в бездействии и тоске. Спасение одно – искать в себе самом источник надежды. Откапывать его в каменной пустыне своей души. Срджан уже давно перестал черпать силу из своего источника. Но на дне уже иссякшего родника хранились некие крохи: пару горстей живительной надежды. Говорят, что на войне и в несчастье человек познаёт Бога. Говорят, что когда возле уха свистят пули и нет разумного объяснения, почему кто-то остался жив пор кромешным огнём, а кто-то умер от нелепой случайности, находясь в полной безопасности, люди начинают верить. Если не в Бога, то в судьбу. И познавать мир, в котором им довелось родиться.

Возле ушей Срджана просвистело сотни пуль, но ни особой веры, ни особого просветления он не почувствовал. Веру Срджан не мог найти сам, а надежда ушла, махнув на него рукой. Он оказался совсем один на дне той ямы в которую загнал прежде всего сам себя, хотя и при поддержке злых времён и добрых людей. На дне ямы валялись сломанные мечты Срджана, в которые он когда-то играл, радуя Бога. Сейчас там, лежа среди радужных осколков себя, Срджан учился задавать вопросы и отвечать на них. Он снова и снова выводил себя на экзамен, пропуская через сито души и выделяя то, что даст ему силы не отступить перед бедой, не сломаться под гнётом ненависти или унижений. Он помнил, как ему говорили, что живыми в гроб не ложатся, что терпение и страдание абсолютно естественны, и они даются в жизни всем и избежать их невозможно. Срджан молился себе самому, поскольку забыл как это – молиться кому-то и надеяться на кого-то. Он молил себя, потому что не хотел подвести себя. Он пытался собрать хоть какую-то цельную вещь из валяющихся в яме души, осколков. Собрать и хоть как-то склеить.

К концу недели он нашёл в себе достаточно сил, чтобы начать собираться в дорогу. В большую дорожную сумку он сложил привычный багаж – носки, бельё, армейская рубашка, простреленная над правым плечом (тогда выстрел ушёл по касательной и не оставил после себя даже царапины, и с тех пор Срджан везде носил эту замызганную зелёную тряпку с собой как талисман). Он закинул в мешок ещё пару вещей и, хорошо подумав, взял с полки над кроватью несколько книг. Прежде всего – Крики со Змиянья Петра Кочича, земляка и родственника Срджана, несчастного местного гения, южнославянского мечтателя, который дождался осуществления своей мечты в белградском дурдоме, сгинув во мраке и одиночестве. Затем ещё любимые: Мастер и Маргарита Булгакова, Сто лет одиночества Маркеса, а ещё Стражилово Милоша Црнянского. Срджан знал, что там, куда он отправляется, он точно не будет их перечитывать, однако хотел иметь их при себе на дне рюкзака как твёрдое доказательство самому себе, что он всё ещё хозяин собственной души, поскольку давно уже перестал доказывать что-либо кому-то другому.

Среди книг он нашёл фотографию, которую давно не видел. На фотографии женщина лет двадцати. Длинные светлые волосы, разделены неровным пробором. Круглое улыбающееся лицо, высокий лоб без морщин, кожа чистая, как у младенца. Под высокими бровями карие, глубокие и печальные глаза, вздёрнутый нос, широкие чувственные губы. Сизая плетёная майка с небольшим вырезом, а на груди – золотой кулон в форме солнца. Когда-то, ещё до окончания факультета, Срджан на одной экскурсии, помнится, что это было на острове Корфу, познакомился с девушкой. На год его младше, красивая и стройная, с длинными руками и неуклюжими движениями. Она родилась в Нови-Саде, поэтому говорила медленно и певуче, словно поглаживая каждое слово. Была стыдлива и вежлива, как и город, в котором выросла, а горда и длиннонога, как её предки-боснийцы. Улыбаясь, оголяла белоснежные резцы, а розовые соски на никогда не видевших солнца грудях скрывала от всех, за исключением него. Её глаза отливали золотом, когда она мечтала. Она ходила неспешной походкой, а смеялась так, будто в мире не существовало зла. От неё веяло горячей пенной ванной, чистотой, кофе и тортом, миндальным молоком и морской солью.

Она закончила вовремя юридический так же, как и всё в свой жизни: по всем правилам, с благодарственными грамотами. Светлая и мягкая, она оберегала Срджана от зла, дарила ему книги и рубашки, которые он занашивал до дыр. У неё так и не получилось уговорить его надеть туфли, однако она ни разу не допустила, чтобы он вышел на улицу в грязных ботинках. Она отдала себя Срджану со всей серьёзностью и вниманием женщины, твёрдо и неотступно решившей любить. Она выбрала его, терпеливо и с женской мудростью позволяя себе верить ему. Без лишних раздумий, без разговоров и пышных празднований, знойным солнечным днём они поженились, стоя перед неопрятным регистратором который, кося глазом на часы, в ожидании конца рабочего дня, читал им чьи-то топорные, наспех сочинённые скучные поздравительные стихи. Они начали жить на съёмной квартире, исполненные счастья настолько, насколько могут быть счастливы мужчина и женщина. Смиренная и трудолюбивая, она то и дело просила его прочитать ей его рассказы, которые он втайне сочинял. Когда он рассказывал ей о классической философии, она глядела на него влюблённым и исполненным гордого изумления взглядом. Она мечтала о путешествии в Париж и как она подарит ему сына, представляла себя вспотевшей от болезненных и мучительных родов, но от этого лишь более прекрасной, с младенцем на груди. Вещи Срджана она всегда держала на отведённом месте и всегда смеялась подсказывая где что лежит, когда он шумно искал то, что понадобилось ему в этот момент. Ему нравилось, когда она, в любимой шёлковой пижаме, по которой бродили солнце, луна и медведи, прижималась к нему и засыпала как ребёнок. Она любила Срджана безудержно и страстно. Не смыкала глаз, ожидая его, когда он опаздывал, и не засыпала, без его поцелуев. Когда они просыпались на одной подушке, обмениваясь сонными утренними объятиям, она называла его смешными и милыми именами, не обращая внимания на его, руку на сердце, немного наигранные гримасы. Она разговаривала с цветами, убеждённая, что так они быстрее растут, в новогодние праздники превращала скучную квартиру в настоящую сказку, украшая каждый её уголок блестящими такими весёлыми и бесполезными мелочами. А на порогом обязательно вывешивала венок – на счастье.

Женщина, немного похожая на шаловливого ребёнка, знала о Срджане всё, а если чего-то не понимала, то и не стремилась понять, а лишь принимала сердцем всего его, со всеми недостатками. Она просто любила. Мягкая как шёлк и такая же прочная. Она могла вынести и стерпеть гораздо больше, чем он, показывая слабости свои только перед ним, но за пределами дома никогда. Она умела держать лицо. Умела не плакать, а если когда и плакала, то тихо и ему в плечо, скрывая даже от него и его поцелуев, слёзы. Но однажды она ушла. Ушла также тихо как плакала. Ушла с маленьким чемоданчиком и даже не стала хлопать дверью. Ушла не потому, что полюбила другого, не потому что он всё время пропадал, не потому что в их двери постучала нищета, не из-за сифилиса и гонореи, которые он принёс с войны как подарок, полученный в результате многочисленных и бессмысленных сношений, похожих скорей на совокупление бродячих псов, чем на человеческую любовь. Она ушла не потому, что в родной дом он вваливался пьяным, окровавленным и избитым после очередных посиделок в каком-то кабаке. И не потому что среди ночи он вскакивал в холодном поту и выкрикивал команды и имена мёртвых, ей не знакомых людей.

Она ушла, когда поняла, что человек, с которым она делила постель, теперь совсем не похож на того, за кого она вышла замуж и чью фамилию носила. Она ушла. Потому что тот, которого она любила не вернулся с войны. Как и многие, ушедшие на войну вместе с ним. Ушедшие на войну, погибли на ней. А вернулись – чужие, иные. У них были прежние голоса и лица, их пусть и огрубевшие руки на первый взгляд казались такими же, плечи были широкими и надёжными как и раньше, а память твердила – что это они. Они – родные, любимые, желанные и долгожданные. Чужими были только глаза. Чужими глазами глядели на прежний мир эти люди. Глазами, потерявшими былую мягкость. Глазами, которые видели людей и вещи, которых больше не существовало и не замечали тех, кто рядом. И тогда жёны выживших поняли, что овдовели. Они поняли, что никто никогда не возвращается с войны, а внешнее сходство – лишь иллюзия. Подлая иллюзия. Уехавшие от них когда-то безусые юноши похоронены в безымянных могилах. А те, кто вернулся вместо их – чужие. Лишь образ, лишь подобие тех ушедших, дорогих, любимых и желанных.

Она ушла, как и все другие, заплаканные, несчастные, состарившиеся. Те, кто не смог полюбить вернувшихся чужаков. Ушла не предав свой любви, сохранив ей верность до последних дней. Её любовь не остыла. Просто она поняла, что её муж погиб. Она узнала как это бывает. Узнала то, что когда-то ей рассказывала её мать, а той – её мать. Узнала истину, которые всегда узнают женщины, рождённые там, где войны никогда не прекращаются.

Срджан поцеловал фотографию, бережно пряча в томик романа Сто лет одиночества, и белокурая девушка, весело и молодо улыбающаяся, оказалась на страницах, где через шесть месяцев после кровавой бойни, когда зажили раны у пострадавших и увяли последние цветы на общей могиле, Аурелиано Второй привёз в Макондо невесту и устроил пышную свадьбу, на которой гуляли ровно двадцать дней.

Он положил книгу с фотографией в дорожную сумку, чтобы никогда с ней не расставаться, никогда не забывать, никогда не открывать и никогда, пока живёт на этой земле – не видеть.

В условленное утро Срджан, Мрджан и Младжан с одинаковыми дорожными сумками на плечах, поцеловавшись в знак приветствия трижды, встретились в ожидании отъезда как важного судьбоносного события. Опухшие, похмельные и торжественные Мрджан и Младжан разместили свои немногочисленные вещи в багажник пыльного неухоженного автобусика. По их лицам можно было прочитать как прошла их неделя: свободная, пьяная, безумная. Человек свободен тогда, когда ему больше нечего терять, когда он не должен думать, что о нём подумают другие. Такую свободу человек познаёт лишь на войне, ведь тогда ему прощается даже непростительное, тяжесть всех его ошибок смягчается и забывается. Перед лицом смерти, перед лицом большой и всем понятной смерти человек свободен, а свобода даёт возможность делать всё, что хочешь. Если повезёт не вернуться, то в памяти людей он останется воином, о котором будут помнить только хорошее, а если всё же вернётся, то и память и дела рассеются как дым.

Погрузившись в громыхающее пыльное нутро автобуса, Срджан, Мрджан и Младжан с ещё четвёркой таких же искателей удачи, двинулись на юг, потея от нетерпения и духоты. Сидевший за рулём Жёлтый впервые в жизни молчал, не глядя на спутников и не пытаясь болтовнёй сократить время в дороге ни себе, ни им. Босния постепенно просыпалась. Иностранцы в танках деловито, хотя ещё позёвывая и потягиваясь, следили за движением транспорта. В своих бронежилетах и шлемах, вооружённые до зубов в окружении мирных деревушек, они, с их многочисленными правилами, уставами, преувеличенной заботой о собственной безопасности и каким-то порядком, важном и ясном лишь для них самих, выглядели глуповато и чужеродно. Их не интересовала история страны, в которую они явились без приглашения. А зря, иначе бы они знали, что в истории свой Босния мало когда была свободной, но всегда принадлежала самой себе: каждый её покоритель и завоеватель пыжился и воображал, что именно он тот самый непобедимый и последний её завоеватель. А земля, карабкаясь по горным уступам своими деревеньками и сливовыми садами, жила, зная, что всё проходит. И это тоже – пройдёт.

В эту странную и немирную страну было легко попасть: под торжественный походный марш, с гомоном и парадом. Правда покидать её было также легко, хотя без каких-либо речей и почестей, разве что с ворохом вопросов из которых самым важным был один, на который никак не находилось ответа: а что они собственно делали здесь, в этом месте, где из прекрасного только никому ненужные горы?

Боснией всегда правили только те, которые не могли назвать эти горы своими. Её правители не родились здесь, не любили здешние места и не стремились их полюбить. Приехавшие из далёких и несомненно прекрасных мест, они не учились языку чужих гор, не знали и знать не хотели, чем жил народ, знавший в этих горах каждый камень и каждую тропинку. Если же какой-то чудак всё же делал попытку сблизиться с местными дикарями и понять их, то это было началом его краха: в традиции людей гор было признавать над собой лишь чужаков. На чужого, дерзнувшего стать своим, горной лавиной обрушивался мятеж. Иногда такой силы, что поднимал в местах далёких от этих бури, после которых мир долго ещё не мог прийти в себя. Тогда, боснийское эхо проносилось по всей земле, заставляя далёкие народы сталкиваться лбами будто горные бараны на узкой тропе. Широкое, бездонное кровавое море, начиналось с горной ревущей реки и как в паводок несло всю муть и мусор, которые накопило человечество.

Для Боснии чужеземцы были привычным узнаваемым злом. Злом, которое всегда решало их судьбу и Босния не могла понять, почему зло удивляется, когда всё то, что оно делает здесь, возвращается ему сторицей. Дети боснийских гор знали, что зло нужно оставить жить так, как ему хочется, и тогда оно сожрёт самоё себя. Поэтому они, в ожидании этого времени, покорно признавали чужаков своими правителями, гнули спины и кланялись, сминая в руках шапки и осознавая, что их покорность – временная и мнимая. Оставаясь наедине с собой – сербы, хорваты и мусульмане дружно ненавидели всё то, что им навязывали чужеземцы, называя это культурой и цивилизацией. Они откровенно глумились над теми чуждыми смешными обычаями, которые им прививались, считая их проделками мелких бесов или шайтанов. Если же их потом призывали к ответу за то, что они уклоняются от соблюдения правил, что не признают прогресса, то они, даже не стараясь, чтобы их слова выглядели правдоподобно, лгали, глядя в глаза. А сами опять прикидывали какую тактику применить: молчаливого отпора или откровенного подкупа. Других стратегий позволяющих им выжить у них не было.

Самым важным для них умением было умение ждать. Ждать, когда ход истории изменится, когда колесо фортуны сделает ещё одни оборот, поскольку на своей шкуре уверились, что ничто не длится вечно. В этой странной и непохожей на других стране века были короткими и все терпеливо ждали, чтобы прошёл тёмный век, как проходит ночь. Для них, детей здешних гор, история было не дольше и не короче смены дня и ночи. Они просто жили не задаваясь вопросом, а есть ли в мире иная, может быть лучшая жизнь. Они считали, что хорошо уже то, что жизнь есть и своих детей учили тому же.

Сейчас по её земле ехали Срджан, Мрджан и Младжан. Ехали в сторону Вишеграда, к реке Дрине, что несёт свои зелёные воды на самой границе, которая делит Республику Сербскую и Союзную Республику Югославию. Ехали по осенней боснийской земле, где осень наступает внезапно и неожиданно, быстро и без предупреждения. Как война. По правилу лето крестьяне не замечают. Лето для них – перерыв между атаками, перерыв между снегом и дождями, метелью и ливнем, холодом и голодом. И для того чтобы выстоять в грядущей битве, нужно обеспечить себя снарядами. Нужно принести, подвести, распределить урожай – этот важный боезапас без которого невозможно выиграть войну. А затем наступает осень. И вчерашние ещё тёплые утра становятся холодными, морозными, а на подступах, у ближайших елей и буков, клубится туман – разведчик зимы. Тогда, ещё до наступления первых морозов, начинается заготовка дров. Зима, зима наступает. Дороги пустеют, люди сбиваются у очага, оберегая себя и скот от холода и голодного зверья, которое бродит у околицы. Босния, замирает в зимнем полусне. Коченеет в ожидании лета. Спит крепким сном, позабыв о том, история не любит остановок.

В ту осень, пробираясь осторожно через утренний туман по мокрой глине поселковой дороги Срджан Малешевич, впервые после возвращения с войны, чётко и ясно понял и осознал, что он, всю свою жизнь ратуя за право верить в то, что он выбрал идеалом, и бороться за то, чтобы этот идеал осуществить, на самом деле, лишь марионетка, управляемая незнакомыми ему людьми. Игрушка, к которой он, Срджан Малешевич, испытывал лишь презрение. Срджан мог узреть истину и ранее однако он, ведомый собственной слабостью и собственным тщеславием надеялся, что столкновение с этой истиной наступит как можно позже, или даже вовсе не произойдёт. Он не знал, что в жизни человека наступают перемены, которые он не может предвидеть и остановить. Он не понимал, что нет такой силы, которая бы могла отложить момент истины, момент прозрения – тот холодный душ, после которого всё становится иным. Восторги и убеждения молодости больше не защищали Срджана Малешевича так, как всё ещё защищали его более счастливых ровесников, которые с гордостью носили свои розовые очки.

Той осенью, глядя через запотевшее стекло и стараясь запомнить силуэт страны, которую он покидал, Срджан Малешевич понял, что ему больше нечего бояться. Свобода, о которой он мечтал невозможна. Невозможна здесь, среди этих гор. Невозможна на его родине, среди этих людей, которых он знает и понимает.

Свобода – это страх, страх самого себя и собственных решений. Свобода – это цепи. Цепи, которые умеют носить с достоинством, только взрослые. Только те, которые понимают их значение и их суть. Срджан и далее верил в свободу, однако больше не знал, кому эта свобода суждена и не был уверен, что ему она необходима. Он в сотый раз спрашивал себя, заслуживают ли он и его народ свободы, могут ли те, кто привык от решений уходить в горы, взять на себя это тяжкую ношу. Он не смог. Не смог стать свободным в этом родном для него мире. В мире, который для него был действительно значительным и важным. Как же он сможет достичь успеха где-то в далёком чужом мире? И важен ли для него этот возможный успех?

Тишина в автобусе висела густым молоком тумана. Это не была напряжённая, лихорадочная тишина тех, кто на что-то надеется. Это не была торжественная тишина важного события. Это была покорная овечья тишина, словно предстоящие места, куда их несёт автобусик, и события, которые их ожидают, не имеют к ним никакого отношения. Это была тишина без страха. Поскольку страх – это свобода.

Свобода – возможна, если есть выбор. А они были освобождены уже от выбора. От обязанности размышлять и беспокоиться. От сомнений и дилемм. Они уже проиграли. Проиграли всё, свои битвы, те битвы, которые они вели по желанию других, но проиграли исключительно по своей вине. Не может быть победителем человек, который уходит из своего городка на войну и возвращается после войны в тот же городок. Не может быть победителем тот, кто, живым и цельным, уходил на войну из живого и целого городка. А вернулся мертвецом. Пережёванным войной мертвецом в мёртвый исковерканный город.

Когда-то их предки возвращались после войны победителями. Поскольку победой была редкая возможность – умереть дома и быть похороненным рядом с дорогими могилами. Победителями были те, кто после войны мог вдоволь накормить потомков хлебом и воспоминаниями. Каждое поколение боролось за право лежать в своей могиле и кормить детей собственно выращенным хлебом. О большем и не мечтали. Мечтали лишь о том, что для других народов было скучной нормой. Но победителей в этой, последней войне – не было.

Тишина густела, разительно отличаясь от того трепета, который когда-то царил в военном грузовике Югославской народной армии, когда они, тогда ещё молодые солдатики, ехали на свою первую войну – в полыхающую Славонию. В зелёных суконных мундирах, в блестящих ботинках и новеньких ремнях. Он них разило кожей и оружейным маслом. А на их круглых мальчишечьих головах красовались пилотки-титовки с металлическими красными звёздочками.

С глупой наивностью двадцатилетних, верующих, что едут на учения, а не на войну, в поход, а не в окоп, они были защищены своим святым простодушием. Они, гружёные рюкзаками, где лежали такие дорогие для них и такие бесполезные для сохранения их жизни вещи, пили и пели, поддразнивали друг друга и шутили. Это была их последняя дорога. Дорога, когда все были равны и все были братья. И не было ни эллина, ни иудея, ни серба, ни хорвата, ни мусульманина.

Новобранцы Югославской народной армии ехали на похороны своей мечты. Мечты, которая навсегда осталась в жирной грязи Славонии, Бараньи и Западного Срема. Это были мечты о сильном государстве и сплочённой армии трёх народов, триединых как Бог и также распятых как Сын Божий – за чужие грехи. Ехали не боясь подлости и предательства, улыбались без страха и сомнений, принимали подарки и слали поцелуи. Женщины плакали, вытирая слёзы и видя в них, сходно возрасту, своих детей или мужей, женихов или внуков. За грузовиками бежали дети и псы. В придорожных магазинах им бесплатно отпускали те мелочи, которым им захотелось купить. Они – весёлые боснийцы, проезжая через села, знали, что это их, боснийские села, и даже не задумывались – кто там живёт: боснийские ли сербы, боснийские ли хорваты или же боснийские мусульмане.

И как же изменилось всё после первой их военной вылазки. Когда они – ошеломлённые, грязные и промокшие, ехали молча через те же самые сёла, которые глядели на них тяжёлым взглядом плотно закрытых ставней. И они знали, что нужно как собственное имя запомнить, чьё это село: сербское ли, хорватское ли, мусульманское ли. Чьё село, чей дом, чей лес и чья дорога. Запомнить как помнишь имя своё и знать как знаешь собственную национальность. Потому что если этого не сделать, погибнешь. Уже не было на их путь людей, которые бы хотели их встретить и разделить с ними их триумф. Да и триумфа не было никакого. По тишине после первого боя уже знали результат этой войны. Уже осознали, вытирая со лбов кровавый пот, что стали свидетелями последних судорог умирающей Югославии.

Под брезентом военного грузовика, который возвращался с линии фронта, было намного свободнее: часть их друзей ехали отдельно. Потом их положат в свинцовые гробы и перешлют матерям, снабдив эти посылки телеграммой, мол, такой-то солдат пал на поле боя, честно отслужив службу свою. Но этим матерям повезло больше, чем тем, которые ничего не получили. Их сыновья не вернулись с поля боя: пропали без вести. Во мраке сгинули. Сердца трёх товарищей – Срджана, Мрджана и Младжана обливались кровью от всего происходящего. От разговоров о наших и ваших, об отечестве и родине, о несправедливости и исторических долгах. С пилоток исчезали звезды, исчезали сами пилотки-титовки. На головах возникли шайкачи на которых реяли королевские двуглавые орлы, или шапки с шахматным хорватским узором, или фески с боснийскими лилиями. И все, раньше бывшие братьями одной семьи, оказались различными. Оказались чужими. Оказались врагами, а не братьями.

И тогда они начали мечтать о возвращении домой. Просто о возвращении, поскольку остановить сумасшествие не получалось. Вернувшись же домой думали о той густой бетонной лжи в которой они застыли как жуки или бабочки в оборванными крыльями. Думали и лечили друг друга заговорной мантрой обещаний, что никто больше их не обманет ни за какие коврижки и не заставит уничтожать себе подобных. Они верили наивно и простодушно, что несчастье останется там же, где родилось, что зажжённый где-то далеко огонь погаснет сам по себе, не затронув их домов, будто на Балканах существует понятие «далеко», будто на Балканах не знают как быстро начинают полыхать лесные пожары, сжирая всё на своём пути, будто на Балканах что-то может гореть ярче и дольше, чем ненависть.

Нынешняя тишина была иной. Срджан, Мрджан и Младжан молчали: им не с кем было разговаривать, не с кем смеяться, не с кем выпить, не с кем обсудить происходящее. Опыт и воспоминания сделали их осторожней и подозрительней, впрочем, однако, ни на шаг не приблизили к мудрости. Автобусик летел по горам в сторону реки. Едкий табачный дым: кто-то курил в конце салона, не мог разогнать утренний свежий ветерок, ползущий струйкой в приоткрытое окно. Они приближались к Вишеграду.

Этот легендарный город на зелёной широкой реке Дрине мирно жил, даже не думая об их прибытии. У старого моста Мехмеда-паши Соколовича автобусик сбросил скорость, как всегда бывает на сложном участке дороги. Здесь, в этом городке, славном лишь наличием моста, когда-то собирали христианских детей, чтобы сделать их них верных псов империи – янычар. Во времена гонений и ига, данью в крови и жизни, во времена злые Оттоманские Дрина была такой же: тяжелей, зелёной и равнодушной. На берегах её селились и сербы и мусульмане, но и река их, и земли их, и кровь их и их потомков принадлежала не им, а далёкому чужому султану.

Балканским народам редко когда выпадала возможность выбирать что-то: веру, имя, силу или красоту самостоятельно. По большей части они делали то, что от них ожидалось: переходили на сторону победителей, принимая их веру и обычаи. А если не соглашались, то теряли не только веру и имя, но и голову. Различные боги правили этими балканскими южными славянскими племенами, а даже когда они начинали признавать одного бога, то и тогда находили причины для распри: из-за языка или детали обряда, из-за строчки в священной книге, из-за цвета одеяния и формы креста. И чужаки не забывали указывать им на эти различия, не забывали напоминать о распрях, не забывали унавоживать густую почву обид, указывая, как, кого и за что нужно ненавидеть настолько, что не бояться гибнуть самому. Балканским древним и южным славянским народам не впервой было забывать старых богов, делая выбор в пользу сильных и молодых. И выбор всегда был кровавым. Они, вышивая золотом на знамёнах один и тот же Святой Лик, воевали друг с другом. И вкус крови Христовой, смешанной с именем его на их губах был различным. Только молитва о победе над врагом была одинаковой. О победе для своих и смерти для других. Говорят, что людям и вещам свойственно меняться, а удача на войне – вещь недолговечная. Так когда-то Запад ушёл из этих гор, которые он считал Востоком, а Восток пришел на эти горы, которые для него были Западом. Эти новых завоевателей на своих спинах принесли терпеливые жилистые лошадки. А завоеватели принесли в походных котомках новую веру. И снова старого бога заменили. И новый бог стал требовать жертв. Жертв, уважения, храмов, обрядов и крови. И братья опять становились чужаками и трещина между ними росла и увеличивалась до размеров военной траншеи. И каждое изменение лишь увеличивало ров, пока он не занял собой всю территорию, расколов её. А те, кто верил в бога, верил просто в бога не называя его и не споря о сути его имени, те лишь молились ему да роняли слёзы в зелёную Дрину, делая её и без того мутной..

На короткое время вспомнили народы, что у них только вера различная, а песни и язык, молоко и яд, беды и радости – одинаковы. Вспомнили и создали единое государство – Югославию. А когда оно умерло, то Дрина вновь стала границей. По обе стороны реки жили одинаково сложной и тяжкой жизнью люди, которые говорили на одном языке, любили одни и те же горы, рассказывали своим детям одинаковые сказки. Но им внушили, что они теперь другие, что здесь теперь проходит граница государств, которые кичились своей независимостью и что переходить на другую сторону категорически запрещено. Так Дрина – ничего не понимающая и ни в чём не виноватая, стала границей. Не реки и горы, а люди воздвигают стены, деля и ограничивая пространства. Они всегда жаждут границ внутри которых наведут собственный порядок. Они жаждут чьей-то воды и земли, хотя и своего им довольно. Все границы люди возводят сами, укрепляя их собственной алчностью и ненасытностью. Границы нужны, чтобы обвинить в своих бедах тех, кто находится за ними. И тем самым оправдать наличие границ.

Так человек воздвигает границы, закрываясь в своём страхе. Только в клетке он счастлив, поскольку уверен, что она защищает его. Жизнь вне клетки – пугает и кажется невозможной. И так было всегда. Особенно здесь, на берегах Дрины.

Когда наступают времена, которые считают последними и кровавыми, тогда зелёная Дрина становится красной. Красная река несёт тела, а кто они по национальности определяют по одежде и по направлению откуда их несёт их мутный поток. Но чем дальше тащит их вода, ударяя о камни, тем меньше видно какому народу принадлежали эти жалкие останки. Одно ясно, что они когда-то были людьми. Людьми, которые ныне, мёртвые, сообщают живым, стоящим на берегу, что пришла война.

Красная Дрина перестаёт быть рекой: никто не рыбачит и не ест рыбу, пахнущую человеческой кровью, детям не позволяют купаться в реке, чтобы потом они не сошли с ума от кровавых кошмаров. Когда Дрина становится красной, каждый, в ком теплится хоть доля разума, знает, что зло пришло, раззявило пасть и неминуемо настигнет его. И тогда всяк разумный бежит. Бежит в свою клетку, возводя границы и закрываясь в них от зла. И так повторяется вновь и вновь, много раз. И зелёный поток вечно меняет кровавый. И разрушенные границы возникают снова. И всё повторяется на берегах реки, которая мало что помнит, зато люди, живущие на её берегах, не умеют забывать.

На выезде из города Жёлтый остановился у гостиницы Источник, и, взяв себя в руки (нелегко далось ему его, вызванное инфернальным страхом молчание) сообщил, что они прибыли на место. Двухэтажное здание придорожной гостиницы много раз перестраивалось, причём без участия архитекторов, без плана, а прихотливо и в зависимости от капризов часто меняющихся хозяев. Каждый новый хозяин менял и назначение гостиницы: то она была просто рестораном, то забегаловкой, то домом свиданий, а ныне стала местом, где в пакет услуг входили еда и женщины. Пресная еда и дешёвые женщины. Два больших тёмных зала представляли собой помещения, которые были обставлены с претензией на роскошь, впрочем прокуренная потёртая обивка кресел при дневном свете выглядела так жалко, что тяжёлые шторы не поднимались никогда, а тусклого света бра было достаточно, чтобы осветить немолодые тела усталых танцовщиц, которые сулили ночь дешёвых удовольствий в обмен на дорогостоящие желания.

Путники, собравшиеся в Заир, рассевшись по столам в случайном порядке, начали обедать, посматривая на трёх офицеров SFOR, которые тоже болтались здесь: им также полагался бесплатный обед в обмен на помощь и защиту. Болтая по-английски, с примесью нескольких заученных сербских слов, они вспоминали прошлую ночь и мастерство русских проституток, работающих в гостинице. Срджан и его товарищи на них не обращали внимание, хотя и морщились от тембра их лающей речи.

После обеда Срджана отозвали в сторону. Мрджан и Младжан было двинулись за ним, но Срджан короткой и быстрой улыбкой остановил их, проследовав за приглашающим его на этаж выше общего обеденного зала. Там оказался кабинет: тёмный, никогда не проветриваемый, пропитанный запахом мужского пота и резкого одеколона. На полу стояла полная окурков пепельница, а под мансардным окном виднелась большая кровать с измятым постельным бельём, покрывающим замызганный матрас. В кабинете, разительно от него отличаясь, стоял неимоверно элегантный Кукловод, перебирая большим и указательным пальцами правой руки серебряные чётки. Его лицо при виде Срджана сложилось в гримасу, которая должна была обозначать улыбку.

Рука, зазвенев чётками, пригласила Срджана сесть на стул в середине комнаты. Срджан сел на стул и оказался спиной к Кукловоду, а тот, приблизившись к его спине стал шептать ему, что он знает о Срджане всё, абсолютно всё. Он не объяснил, что это – «абсолютно всё», а Срджан не требовал объяснения. Здесь, в комнате, которая видела муки и страдания, которая знала много стыдных тайн и много открытых ран, его тайны и раны не принадлежали ни этим стенам, ни этим ушам. А Кукловод продолжал шептать, что он знает, что Срджан – человек храбрый и умный, именно поэтому ему доверят командование над людьми. Пускай он поведёт их, пускай научит сражаться. Его приказы не могут обсуждаться. Непослушание не наказывается, а карается. Смертью. – Это касается и вас, майор Малешевич – тем же равнодушным голосом, словно бы к слову заметил Кукловод. И далее продолжил перечень обязанностей: приказания Срджан будет принимать от французских товарищей, только внимательней, майор, зарубите на носу – они должны быть довольны. В джунглях, майор, нет земляков, братьев, нет друзей. Это битва не боснийцев. Здесь всё гораздо важнее, чем страны и идеи, ведь речь идёт о больших деньгах и деле. Вы боретесь не ради славы или свободы. Ваше задание – защищать и защитить президента Сесе Секо. Ваши головы и Ваши души принадлежат заказчикам, то есть, правительству Заира. Вы принадлежите им так же, как и всегда принадлежали тем, кто был в состоянии, снабдив вас едой и оружием, послать куда-то с заданием.

Слова Кукловода шуршали за спиной, чётки звенели, лакированные ботинки марки Jonn скрипели. Срджан внимал, не поднимая головы: он здесь, чтобы слушать, командовать бандой псов, которым нет дела ни до чего, молчать – и когда нужно, убивать – по первому приказу.

«Я продал душу дьяволу», – подумал он лениво, не уточняя, когда продал, только сейчас или может быть тогда, когда впервые взял в руки оружие и надел военную форму. «Я продал душу дьяволу». Пути назад не было. Государство, которое Срджан создавал с тысячами себе подобных, не хотело, чтобы ему напоминали о том, как его создали. Оно, словно новорождённый, начиная жить и дышать чистым воздухом новой жизни, выплюнуло их как кровь и слизь. Момента зачатия для новорождённого не существует. Он не помнит его, не хочет знать и воспринимает как часть себя. Христианство две тысячи лет проповедует учение, что Сын Божий был зачат без греха, и эту истину за основу взяло каждое человеческое сообщество, свидетельствуя о её правдивости своим существованием. Нет государства, которое не доказывало бы в исторических хрониках, что было создано без греха. Без мук, без страданий, без пота и крови. Свидетелей же помнящих от грехе зачатия, о слизи, крови и криках рождения – устраняют. Истребляют без милости. Истребляют Кукловоды, которые закрывают глаза на детские шалости новорождённого, которые помогают ему, когда у него чешутся зубки, которые покупают ему сладости и тешат пороки. Кукловод учит новорождённого правилам, где основным является то, что в мире всё продаётся и покупается. Даже родители. Прежде всего – они. Сейчас, он учил правилам новой жизни Срджана. Учил, втолковывая ему, что каждый торгует тем, что у него есть. «А что может предложить эта страна, кроме людей? Ничего, лишь головы и души. Это дешёвый товар, но востребованный во всё времена, и необходимость в нём как была, так и будет». Срджан слушал молча: вялый, постаревший и осунувшийся, он не возражал. Не было необходимости.

Таким он и вышел к своему отряду. К тем случайным людям, которые стали его подчинёнными. – Смирно! – крикнул Срджан. На звук его голоса по забытой, но теперь вспомнившейся привычке, все встали подобрав животы и вытянув спины.

– С сегодняшнего дня я ваш командир, называйте меня майором, а слушайте меня крепко. Как не слушали бы даже Бога, которого впрочем вы и не слушали, поскольку, если бы слушали, то не оказались бы здесь. Слушайте меня крепко, как свой страх. Как страх собственной смерти. Ясно?!

Пятьдесят голосов ответили: – Ясно!

За Срджаном тенью стоял Кукловод, глядя на тела, которые принесли ему деньги и теперь стоят, готовые ехать к черту на рога и там оставить свои кости. Кукловод наслаждался их готовностью умереть, их потаённым страхом, их мечтами и надеждами. Люди весьма падки на золото, но на мечты – куда больше. И сейчас – он впитывал их страхи и мечты. А больше всего наслаждался он страхами и надеждой майора Срджана Малешевича, последнего из рода Малешевичей, который, презрев бытие своё, шагнул на тропу войны. Выбрав её как форму жизни. Навсегда.

Исход/Exodus

Три волка моих и три метели ледяных

…….

Три пушки всюду первых, три слезы матери последних

Стоянка, мать Кнежепольска. Поэма Скендера Куленовича

Из Белграда, столицы Сербии и всех Югославий, из города матери войн, как его называли турки, отряд Срджана, переночевав здесь лишь ночь, отправился на юг по старинной военной дороге, или как её называли в османские времена – Стамбульской дороге. С собой у них были поддельные паспорта и они в спешке заучивали чужие имена. Здесь и сейчас, они, отправляясь вместе куда-то в неизвестность, доверяли друг другу так, как не доверяли никому в жизни. Они боялись. Многие из них летели впервые. Нет, они летали – на военном транспорте – вертолётах и грузовых самолётах, но как вести себя в аэропорту – они не знали. И с завистью косились на тех, кто легко и непринуждённо проходил контроль и не боялся на границе показать паспорт, в котором лицо на фотографии совпадало с текстом под ней и поэтому не возникало необходимости ёжится под цепким взглядом пограничника.

Изменить имя и личную историю, хотя бы ненадолго дело сложное и иногда – практические невозможное. Имя отличает от других, определяет и направляет жизнь. Имя – память, подарок, который тебе подарили когда-то и который всегда с тобой. Ты носишь имя и оно сообщает о том, чего желали твои близкие, давшие тебе его. Тебя назвали Миролюб – потому что хотели, чтобы ты не воевал, Ратко, от сербского слова рат – война, ровно наоборот – чтобы был воином-победителем. Желько называли долгожданного и часто позднего ребёнка, появление которого было почти чудом. Здравко – называли хилого и больного младенца, желая, чтобы имя сделало его более здоровым и сильным, Нада – надежда, и сестры её – Вера и Любовь. Серболюб – называли мальчиков, веря чтоб они будут любить свою страну, которая тогда называлась Сербией. Югославы появились тогда, когда изменилось имя страны. Денисы, Филиппы, Иоганны – когда отцы и кумовья начали приезжать с заработков из Германии. Лазари, Стефаны, Уроши – когда стали узнавать свою историю и свой средний век. Но чаще всего имена давали по дедам и по прадедам, чтобы сохранилась память рода. Имена самоубийц, трусов, предавших род и племя, насильников и кровосмесителей стирало время, они уходили в трясины забытья сознательно, чтобы ни имя их, ни деяние не повторилось вновь.

В жизни Срджана всё оказалось непрочным: дом – сожжён, будущее разрушено. Впрочем, жилище на Балканах всегда было понятием переменным: до первого выстрела, до первой бомбы и пожара. Место же, на котором они строились – было постоянным. А дома? На пепелище строить быстрее. Имена – тоже были непрочными. Легче окликнуть человека – кум или брат. Но если человек окликает тебя по имени: это важно. Тебя помнят, знают. Тебе удалось избежать наказание более страшное, чем исчезновение – забытье. В мирные времена имя сообщало о человеке все: откуда он, из какого рода-племени. Имя было не просто твоим, личным делом. Имя – это была и память о предках: героических и не очень, везунчиках или неудачниках. В войну имя могло быть щитом и спасти, или же, напротив, принести гибель. Имя – первый подарок ребёнку, как и любой дар, был и наградой, и наказанием. Сейчас, получив в пользование чужие имена, солдаты чурались их, заменяя кличками, придуманными на ходу. Кличка была поверхностной и не проникала вглубь, не затрагивала корней. Тех, которые есть у каждого человека. Даже у того, кто считает себя перекати-полем. Потому что человека без имени, без этой связи с родом и племенем – не существует.

Срджан и его спутники ехали налегке и всё удивлялись правилам в гражданских самолётах, прежде всего запретам на курение, которое стало вдруг таким страшным пороком.

– Был бы я педиком, то мог бы лизаться со своим парнем у вас на борту и мне бы ничего не было. Будь я наркошей, то пронёс бы спокойно дозу под видом лекарства и в туалете спокойно бы её себе вкачал. Но вот курение….! – возмущался Младжан, пока стюардесса, улыбаясь делала вид, что ничего не слышит и предлагала ему пиво. – Не могу пить без сигареты! – отмахивался от неё Младжан. – Что они имеют против курильщиков? – жаловался он Мрджану. – Будто мы военные преступники. – Ну, некоторые из нас, да, конечно, – смеясь, отвечал ему Мрджан, веселя остальных.

Прислонившись лбом к иллюминатору самолёта, Срджан не слушал ни их шутки, ни их жалобы. Он смотрел на густые серые облака и синие полосы моря под ними. Мир погружался в белесый туман облака и вместе с ним в сон погружался и сам Срджан. Его лицо стало чуть беззащитнее, а тело грузнее. Он спал, вернее тонул в своём сне.

За домом Малешевича, находившемся на окраине села, начиналась тропинка, которая, пересекала небольшую поляну и далее терялась в чаще елового леса. Был летний день, самая его вершина – жаркий полдень, когда всё живое, спасаясь от жары, отдыхало где-то в тени. Сам же Срджан – молодой, босой, с длинными волосами, в белой рубахе видел сейчас себя как он идёт к лесу. С правой стороны от тропинки шла развилка, где стоял заброшенный каменный дом, вросший в землю почти по самую крышу. Тропинка резко исчезла: её, словно ножом, перерезала тень елей на опушке, куда она привела Срджана. Он вдыхает смолистый прохладный воздух и идёт на шум текущей воды. Он знает, что там, у подножья огромного бука течёт родник. Он пришёл к нему… Да, точно: вот у него в руках и бидон для питьевой воды. Он идёт. И останавливается. Там, в густой тени огромного бука, стоят люди. Стоят выпрямившись. Молча. Неподвижно. Их силуэты размыты, а когда он пытается сфокусировать взгляд на ком-то конкретном, то он мутнеет, словно тень. Срджан осторожно приближается к ним. Медленно. Но не из-за боязни. А просто он вдруг лишился сил, будто постарел. Изменились его движения, волосы стали короткими, а рубаху сменила военная блуза. И тени людей стали другими – более чёткими, конкретными. Это мужчины и женщины: старики, древние как горы и старухи, морщинистые как земля, крепкие как ракия мужчины и терпкие как вино женщины, дерзкие как солнце парни и тихие как луна девушки, румяные как наливное яблоко мальчишки и розовощёкие как лепестки шиповника девочки. Он знает их всех. И знает, что они – мёртвые. Это мертвецы его жизни: все кого он знал или о ком слышал, родственники и знакомые, дальние и близкие. Они в той же одежде, в которой были, когда покинули этот мир: старики в турецких фесках и сербских шайкачах на голове, в кафтанах – джемаданах и накидках – гунях, на ногах – старинная обувь-опанки. Молодёжь – в рубашках, в футболках. Многие – в военной форме, изорванной и выцветшей настолько, что сложно было понять, в каких они служили войсках. Женщины все с платками: старухи в чёрных, надвинутых на самые брови, более молодые – в белых. Остоя, Драгутин, Йово, Тодор, Милош, Ратко, Джордже, Милутин, Бранко, Тома, Елка, Мара, Симеуна, Роса, Сава, Стоян – он помнит их имена, но не всегда может отыскать лицо, которому имя принадлежит. Уже не слышно журчания родника. Тишина жаркого полдня, в котором родственные мертвецы смотрят на Срджана взглядами, в которых нет грусти, исчезла Остался лишь холод. Они стоят и смотрят на него. Смотрят и расступаются, готовя для него место. А и он хочет туда, в прохладную тень, прочь от палящего солнца. Хочет, но не может сдвинуться с места. Ноги не слушают, земля становится ватной, проваливаясь под его тяжестью. А он рвётся туда, к родным лицам: пустым и серьёзным. Рвётся, зная, что связь неразрывна, что память вечна и мёртвые не желают ему зла, поскольку жизнь и есть исконное зло, а смерть лишь способ освободиться от зла. Освободится от боли и страданий. Срджан признаёт их правоту, но солнце, жгучее летнее солнце всё настойчивее, всё жарче. Оно мешает, оно не даёт подойти к желанной тени. И бледнеют лица, уносит их прозрачной дымкой, и только напоследок утешают они его, говоря, что ждут, и что место для него готово.

Уже окончательно проснувшись, Срджан Малешевич вытянул ноги и потёр затёкшую шею. Ему опять приснился давний сон. Вообще Срджану редко снились сны, и многие он забывал, но этот он хорошо помнил. Сон – это ложь, бредни стариков, суеверие, шептал себе Срджан каждый раз после пробуждения, не веря, что в снах содержатся пророчества, что таким образом потусторонний мир, преследуя какую-то свою цель, шлёт ему тайные послания. Но верил он или нет, а покойники регулярно посещали его сны, заставляя его просыпаться в холодном поту. Человек боится того, о чём не знает, падая в бездну неизвестности, он барахтается, пытаясь уцепиться за настоящее, выискивая что-то знакомое и надёжное. Всё ещё в полудрёме, Срджан подумал, что было бы хорошо, если бы у него были дети и если бы к нему приходили сыновья, а затем, раскрыв глаза, посмотрел на Мрджана и перестал размышлять о снах, о мёртвых и живых детях.

Они летели к пункту назначения В небольшом двухмоторном самолёте, присланном специально для них, подшучивая, что всё-таки успели чего-то достичь, как-никак, их везут, как президентов, в частных джетах. С нетерпением и любопытством они глазели через иллюминаторы, ожидая появления Африки. Никто из них не был на других континентах, их глаза округлились от изумления, когда они увидели густые леса незнакомых деревьев и города из алюминиевых банок посреди пустыни, они дивились красноте земли с высеченными на ней дорогами, по которым куда-то спешили мелкие, как муравьи, люди. Срджану захотелось ещё раз преодолеть этот путь, но с другими людьми и при других обстоятельствах, захотелось быть обычным путешественником и увидеть Африку с иной стороны. Мрджан восторгался девственными лесами и подсчитывал, сколько бы кубов древесины можно было вывезти из этих бескрайних джунглей. Младжан поддерживал брата, утверждая, что это – настоящая работа, и когда всё закончится, можно будет открыть лесопилку, проторив через джунгли дорогу для поставки древесины, и изготавливать мебель.

– Мы могли этим заниматься и дома – заметил Мрджан.

– Да, но не по такой цене – оживлённо убеждал его Младжан. – Здесь рабочая сила дешевле, чем у нас. Представь – продолжал он – мы приедем в страну, где люди намного дешевле. – Значит, бесплатно! – добавил Срджан.

Весь отряд начал разговоры о предприятиях, которые бы они основали, и о том, чем они будут заниматься, когда всё благополучно закончится. Приехавшие разрушать и уничтожать контрактники фантазировали о времени, когда они смогут создавать. В мечтах они уже в воображаемых цехах создавали, они уже возводили города с больницами и школами, с бассейнами и большими площадями, а сами – задумчивые, молчаливые, мудрые, седые ветераны с добрыми глазами – скромно принимали благодарности.

Человек не рождён, чтобы уничтожать и разрушать: в мечтах своих он всегда строит и создаёт. Когда невзгоды и злая судьба заставляют его принять сторону зла, он, подчиняясь ему, всё равно думает, как бы от этого зла отделаться, избавиться и ускользнуть от надвигающейся на него тьмы. По крайней мере поначалу, пока тьма не сожрала его с потрохами, пока есть мечты и сны, есть надежда на возвращение и искупление. Именно в мечтах и фантазиях бедные уязвимые существа человеческие создают свои миры, которые подчиняются той системе ценностей, которыми они пренебрегали, но которым их учили и которые они, в глубине души, признают. Ведь и им нужно иметь точку отсчёта. Даже тогда, когда тьма уже глубоко проникла в них, уже плещется у горла и становится не только наркотиком, но и образом жизни. Но даже тогда мечты о правильном и праведном живут. Подспудно. В глубине. Живут. Зло берёт свою дань не только действием, но и бездействием. Не делать зла, не значит делать добро. Делать добро лишь тогда, когда это легко и не требует от тебя ни усилия, ни риска – не героизм и не святость. Рациональное добро сторонится героев и святых. Они для них дурачки: наивные и тем самым опасные. Рациональное самодовольное добро даже боится их. Ему ближе и понятнее зло. А вот активное самопожертвование они именуют гордыней, называют тщеславными гордецами тех, кто не требует ничего взамен за свою доброту. Они, на самом деле, боятся добра. Они всеми силами всё то доброе, что есть в них, скрывают, прячут, делают все, чтобы оно не было ни видно, ни слышно. Спящее, смиренное, податливое добро не видит зла или делает вид, что наличие вблизи зла – это не его дело. Такое добро считается приличным в обществе. И позволяет злу чувствовать себя в этом мире вольготно.

Мир всегда был отзывчив на человеческую боль, всегда находился добрый самаритянин, который мог перевязать раны, напоить водой. Но со временем люди оглохли и человеческий крик или стон о помощи стал криком вопиющего в пустыне. И тогда люди решили, что каждый за себя. И стали умирать ещё при жизни. Стали страдать, каждый в коконе своих страданий. И, ожесточаясь и не получая понимания, стали легко наносить удары другим. Хотя, конечно же не получали и здесь никакого облегчения. И легко лезли в петлю, запутавшись в этом мире, и выбирая страдания, как путь побега от страданий. И сейчас они, болтая о том, о сём, мечтали среди мерзостей реальной жизни о светлом и высоком, тщетно пытаясь ответить себе на вопрос, когда же они перестали любит жизнь и в какой-то момент предали свои мечты. И эта растревоженное детское и ангельское в них, зазвучало как некая мелодия, напомнив что-то давнее и хорошее. Этот миг, когда их сердца застучали в унисон с вечным и светлым, был краток и принёс за собой волну разочарования. И она, та грязная волна, в которой воспоминания плескались как окурки, гасила разговоры. Каждый оставался наедине со своей совестью, которая заставляла смотреть ей в глаза, и каждый их под этим взглядом старательно прятал.

Двухмоторный самолёт, кружась, взял курс на снижение, все разговоры окончательно прекратились, и салон погрузился в густое молчание. Контрактники поглубже прятали разноцветные тряпочки своей мечты и, приняв грязный душ истины, надевали на себя привычный камуфляж, пряча всё, что их делало людьми.

Среди лесов, на северной границе Заира и Центральной Африканской Республики, находился город Гбадолите аэропорт которого, с хорошо устроенной взлётной полосой, использовался в военных целях. Возле взлётной полосы страшных белых наёмников ждала армия Заира, рассредоточенная по периметру аэродрома.

Срджан, а затем и остальные за ним, один за другим вышли из самолёта, жмурясь на солнце, и моментально потея. Низкорослый негр, демонстрируя белую голливудскую улыбку и дорогие очки в золотой оправе, так мало сочетающиеся с камуфляжной униформой и красным беретом, поприветствовал их по-сербски. Изумление приезжих радовало и восхищало его. Повторяя «добро дошли! добро дошли! он активно тряс руки так, что многочисленные блестящие знаки отличия, звенели как погремушки.

– Да, я знаю югославский, я учиться в Югославия, я капитан Жан Мванатамбве, и я сделаю всё, что вам нужно. Жика, называй меня Жика – представлялся он белым, которые бы и без его комментариев называли его именно так. Во времена Тито и движения неприсоединения приезжало много студентов из бедных стран, особенно из Африки. Неизвестно почему, югославы всех негров называли Жика, к новому имени прибавляя определение региона, в зависимости от места, где они учились – шумадиец, босниец, славонец. Веками находясь под гнётом других держав, югославские народы, в перерывах между гражданскими войнами, любили называть иностранцев своими именами, убеждая их и себя в том, что они в величии и ничтожестве равны и одинаковы.

Жика, капитан Жика, долго и неуспешно изучал в Белграде геологию, а к себе в Заир вернулся в середине восьмидесятых. Вернулся не получив диплома, но изменив привычки и взгляды. Вернулся со славой путешественника и знатока мира, что для него значило больше, чем титулы. Слава принесла ему работу в министерстве энергетики, а позже знание языка привело его в армию. Он покинул Югославию, не зная, что однажды вернётся в неё, когда Югославию будет лихорадить от войн и проблем. Таких заирских войн, таких родных ему проблем. Сейчас он деловито как пастушечий пёс собрал их в одну белокожую отару, и погнал к выходу из аэропорта. Чужие этому небу, они восхищённо глазели на него, шумно расселись в автобус и двинулись вперёд – навстречу своей судьбе.

Дороги, все в выбоинах, мусор по обеим сторонам обочины, густая жирная растительность. Жители Гбадолите знали о прибытии наёмников и ожидали их, однако сейчас, увидев их наяву, боязливо отводили глаза, притворяясь, что заняты лишь своими делами и заботами: не видят их, не замечают, не имеют понятия, кто эти белые люди и зачем они прибыли сюда. Побледневшие от солнца и дождя стены города пестрели многослойными плакатами, разной степени старости и блёклости. На каждом углу проезжающих встречали лики Мобуту, а огромное изображение вождя, стояло, отлитое из бетона в центре города на перекрёстке, охраняемое вооружёнными людьми, с любопытством наблюдающими за прибывшими, новыми и странными союзниками. По крышам зданий ещё сохранились рекламные щиты, дряхлые и покосившиеся – свидетельство прошлого этой страны, которая захотела большего, чем ей предлагала реклама. Дорога, кишащая транспортом всех видов, расчищались перед приезжими словно по волшебству. И хотя мятежники ещё не добрались до севера страны, но масса вооружённых лиц сновали по улицам.

Все было пропитано страхом. Тем въедливым нервным страхом, который висел густым облаком и который сразу заметили наёмники. Демонстрация силы всегда заменяет саму силу. Вооружённые люди на мирных улицах свидетельствуют о том, что улицы совсем не мирные, и что где-то готовится заговор против власти и порядка. Лязганье прикладом – знак слабости. Сила существует незримо, но весомо. И выражается в спокойствии. Власть не в танках, флагах и газетных лозунгах. Власть живёт в сознании народа как весомая данность, которая существует сама по себе, которой не задают вопросов и не вызывают на допрос. Если власть спокойной силой не является, то она суетлива. И за силу она выдаёт насилие. А насилие сеет семена – несправедливость и несправедливость даёт всходы сомнения, недоверия и, в итоге, протестов. Граждане, те, которые даже не сомневаются в праведности истинной власти, начинают ворчать, начинают ставить неприятные вопросы, начинают возмущаться и власть, всё более слабая, всё более врущая и юлящая, начинает прятать свою слабость за пушками и охраной. Даже не понимая, что те, которые решили выступить против слабой власти и есть сила. Им нечего терять, им некого бояться, они, ведомые той силой, которую они приобрели в борьбе со слабой властью, идут за мечтой, заражая ею окружающих, чей круг становится всё шире. Борьба заканчивается лишь тогда, когда кто-то теряет веру в себя. А теряя веру, теряет и силу. Те, кто похитрей и посмышлёней, острым нюхом чуя перемену, забывают клятвы и присяги и бегут от холода бессилия к солнцу чужой силы. Верные – остаются. Но они верны не чужой силе или слабости. Они верят в свою силу. А если верят-то сильны даже в обстоятельствах чужой слабости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имена героев совпадают с именами героев поэмы Скендера Куленовича Стоянка, мать Кнежепольска.

Вернуться

2

Операция «Буря» (Операцjа Олyjа) – совместная военная операция армии Хорватии и 5-го корпуса армии Боснии и Герцеговины, проведённая в августе 1995 года против Сербской Краины. Результатами этой операции стала победа Хорватии и ликвидация республик Сербской Краины и Западной Боснии.

Вернуться