Великий Гэтсби
Роман
Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Алексей Борисович Козлов Дизайнер обложки

Алексей Борисович Козлов Переводчик

© Фрэнсис Скотт Фицджеральд, 2023

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2023

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2023

ISBN 978-5-0056-1265-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

В юности, когда душа человека обнажена и как никогда открыта миру, мой отец как-то дал мне совет, навсегда запавший мне в душу. «Когда в тебе проснётся зуд осуждать кого бы то ни было, – как-то раз заметил он, – вспомни о том, что не всем людям были даны такие привилегии, какие достались тебе!»

Больше он не сказал ничего, но мы всегда понимали друг друга с полуслова, и я знал, что за немногими его словами скрывается много больше смысла, чем может показаться на первый взгляд.

Именно отсюда берёт начало моя древняя привычка вести себя сдержанно при общении с чужими людьми, привычка, слишком часто тихо отворявшая мне самые закрытые тайникик человеческих душ и одновременно делавшая меня заложником пустых трат времени на самых безжалостных энергетических пиявок и надоед. Больной ум чует в здоровом человеке эту сдержанность на расстоянии и сразу стремится наглухо вцепиться в неё, как в спасительную соломинку. Слабый и больной всегда ищет, за что бы зацепиться. В университетет для меня были не в новинку постоянные и ничем не заслуженные обвинения в известном манипулировании и политиканстве. Видя, как самые смурные и замкнутые студенты поверяют мне свои сокровенные тайны, очень трудно было удержаться от того, чтобы не обвинить меня в сектантстве. Я ничем не потакал такой странноватой доверительности, и множество раз, издали почуяв множащиеся симптомы надвигающейся на меня исповеди, начинал предупредительно позёвывать, сонно тёр глаза или уныло тыкался взором в книгу, или, чуя, что этого недостаточно, напускал на себя совсем уж раёшно-легкомысленный вид, как человек, который предвидит слишком откровенные, слишком интимные признания юности, какие бытуют, как правило, в форме заученного книжного плагиата, одновременно страдая специальными недомолвками. Заковав свои суждения, мы даём неиссякаемый простор для будущих экспериментов такого рода. Мне до сих пор свойственно опасаться упустить нечто важное, если я забуду снобистский талант моего отца, которые в конце концов въелся и в меня – чутьё на основные общечеловеческие ценности, дарованные нам природой, понимание которых достаётся всем в очень разной степени, и к тому же бывает часто превратно извращено.

Всё же, расхваливая себя на все лады за терпимость, я должен признать, что и она имела кое-какие пределы. Сколько людей, столько и вселенных. Все люди, при их похожести, остаются такими разными, что даже трудно вообразить границы этого разнообразия. Здесь присутствует и твёрдый гранит выношенных убеждений и зыбкая болотная почва предрассудков и глупости. Я сталкивался и с тем, и с другим, и в конце концов утратил всякий интерес и к тому, и к другому, испытывая полный наплевизм к основам всего человеческого. Иной раз по своему внутреннему устройству два человека отстоят друг от друга дальше, чем муравей и динозавр, хотя оба носят брюки и даже знают имя Генри Торо.

Вернувшись прошлой осенью из Нью-Йорка, я был полон уверенности, что мир должен быть затянут в мундир чопорности и стоять предо мной по стойке смирно. Стремление обладать привилегией устраивать захватнические походы в чужие души с целью оказывать влияние оставило меня окончательно. Единственное исключение, которым я удостоил двуногого, принадлежало человеку, имени которого удостоена эта книга – Гэтсби – того самого Гэтсби, который был наиболее ярким олицетворением всего того, что я так люто ненавидел и презирал в жизни. Когда бы мерилом величия была возможность проявлять себя в качестве чувствительного камертона мира, то этот человек являл бы воистину нечто великолепное и пребывал бы на вершине нечеловеческой чувствительности ко всем предвосхищениям, даруемым физическим миром, словно он был деталью некоего сверхчувствительного прибора, который магическим образом могжет улавливать чрезвычайно удалённые подземные тектонические толчки времени, даже если они происходят за десятки тысяч миль. Этот поистине природный талант откликаться на всё не имел никакого отношения к обычной в нашей среде салонной чувствительности, обычно называемой «художественным темпераментом», это был такой неповторимый, редчайший дар глубинной веры, полной романтической энергии, с каким мне никогда не приходилось сталкиваться до того, и с каким я уже точно не встречусь никогда.

Я веду своё происхождение из весьма почтенного, далеко не бедного семейства, которое вот уже третье поколение остаётся на виду нашего маленького городка, который расположен на Среднем Западе страны. Каррауэи образуют настоящий цветущий клан, и согласно с семейным сагам, он происходит не от кого иного, как герцога Бэклу, однако родоначальник нашей ветви великого рода всё же мой дедушка, который появившись в этих краях в 1851 году, отправил вместо себя в армию Федератов какого-то наёмника и занялся торговлей скобяными товарами – открыл бизнес, который до сих пор принадлежит моему отцу.

Мне не было суждено увидеть моего деда живым, но в семье всегда бытовало мнение, что я похож на него, как две капли воды, что якобы подтверждает унылый, покрытый копотью портрет, который я всякий раз вижу в конторе над головой отца. Я выпускник Йельского университета 1915 года, и окончил его спустя ровно четверть века после моего отца. Спустя год я поневоле стал участником того, что известно большинству, как Великая война – имя, присвоенное кабинетными умами великому переселению тевтонских племён. Я был так увлечён отбрасыванием их в привычный ареал обитания, что демобилизовашись и попав домой, долго не мог избавиться от мстительного зуда в руках. С этого момента казавшийся мне прежде центром вселенского мироздания Средний Запад, съёжился и и превратился в отхожее место Вселенной, ввиду чего я принял решение поскорее покинуть родные места и отправиться на восток с дальним прицелом приступить там к изучению кредитных операций. У меня не было ни одного знакомого, кто бы не увяз в кредитном деле, это был очень серьёзный посыл надеяться, что если все мои знакомые пробились в эту высокую сферу, то уж наверно и для меня там отыщется ещё одно тёпленькое местечко. Для решения этого вопроса весь наш семейный синклит собрался в полном составе, как будто надо было определяться с высшим учебным заведением для очередного отпрыска.

Все мои дяди и тёти долго толковали об этом, супили брови и делали умный лица, пока наконец не был вынесен вердикт: «По-о-чему нет?» Отец выразил согласие финансировать меня в течение года, и таким образом после всяких экивоков и проволочек я покинул дом, как мне казалось, навсегда, и весной двадцать второго года отправился на Восток. Мне казалось самым практичным снять комнаты в сити Нью-Йорка, но на пороге стояло тёплое лето, и меня не покидала старая привязанность к широким деревенским газонам и манящим кронам вековых деревьев, так что, когда один молодой человек предложил мне поселиться вместе с ним в пригородном доме, мне его идея показалась просто великолепной. Он быстро нашёл дом – битое непогодой фанерное бунгало за восемьдесят баксов в месяц, но в последний момент фирма отослала его в Вашингтон, и мне пришлось устраиваться в деревне самому.

У меня завёлся пёс, но он сбежал от меня почти сразу, старенький Додж и пожилая финнка, которая убирала постель и готовила мне завтрак на плите, всё время проборматывая себе под нос какие-то финские замороченные мудрости.

Первые дни мне было очень одиноко, но как-то утром какой-то мужчина, только что сошедший с поезда, остановил меня у вокзала.

– Скажите, как мне попасть в деревню Вест-Эгг? – беспомощно спросил он. Я показал. И как только я пошёл дальше, моё одиночество как ветром сдуло. Я почувствовал себя гидом, следопытом и настоящим сельским аборигеном. Эта встреча даровала мне освобождение от прискорбной скованности всякого новичка.

Вместе с лучами Солнца, пригревашего всё сильней, и почками, взрывавшимися на деревьях, как это бывает в кино при замедленной съёмке, во мне возрождалась хорошо знакомая мне с наступлением каждого лета вера, что жизнь начинается снова.

Надо было прочитать все книги до одной, впитать все прекрасные соки юных, легкокрылых ветров.

Я сразу накупил себе дюжины книг по банковскому и кредитному делу, и они выстроились стройными рядами на моей книжной полке, и их корешки горели алым и золотым, как новенькие золотые червонцы, маня открыть передо мной осенённые Солнцем тайны, дарованные лишь Мидасу, Моргану, да и Меценату. Но я не собирался ограничивать себя чтением только этих книг. Ещё в колледже я обнаружил в себе писательский талант – в тот год я написал серию очень высокопарных и очень внятных статеек для «Йельских Новостей» – и сразу намерен был приняться за былое и стать самым узким из известных специалистов – специалистом широкого профиля.

Как это ни парадоксально, но жизнь ярче всего выглядит, когда взираешь на неё через одно единственную бойницу в стене.

Судьба даровала мне шанс снять жильё в одном из самых странных местечек Северной Америки.

На вытянутом, буйно заросшем острове, тянущимся на восток от Нью-Йорка, среди прочих природных диковинок, есть два необычных ландшафтных образования.

Милях в двадцати от Сити, на заднем дворе самого Лонг Айленда расположены два огромных яйцевидных по своим очертаниям мыса, разделённых крохотной по своим размерам бухточкой, они представляют собой самую обжитую водную акваторию на всём западной побережье Америки. Я уже, кажется, сказал, что по форме эти территории очень напоминают почти идельные овалы, подобно колумбову яйцу сплющенные снизу. Эти удивительные порождения природы, части полуострова, настолько повторяют друг друга, что мне кажется, что чайки, живущие на одной из них, иной раз ошибаются адресом и по ошибке в величайшем изумлении залетают на другую. Но ползающие и бегающие существа, бегающие по этим яйцам, имели бы совсем другие впечатление – растительность и животный мир там абсолютно разнятся, и схожи только размеры и очертания.

Я жил в Вест-Эдд, прямо скажу, менее фешенебельном из двух поселений, хотя это словесное определение весьма слабо отражало зловещую пропасть, пролегавшую между этими территориями, разделёнными, так сказать, на эти два столь похожих и одновременно столь различных яйца. Мой дом располагался на самой оконечности яйцевидного мыса, примерно в пятидесяти ярдах от берега и был едва виден, будучи донельзя стиснут с двух сторон двумя высокими, роскошными особняками, за снятие которых доброхоты раскошеливаются на двенадцать – пятнадцать тысяч долларов за сезон. Особенно выделялась своей роскошью вилла, расположенная справа – представлявшая из себя, по видимому, какую-то богатую иммитацию Hotel de Ville из Нормандии, с этой угловой башней по фронтону, чья девственно свежая кладка ещё явственно просвечивала сквозь разрастающиеся завесы плюща, с мраморным плавательным бассейном и не менее сорока акров земли, отданных под садовые лужайки. Вот это и была усадьба Гэтсби. О, кажется, я не уверен, что она принадлежала именно этому Мистеру Гэтсби, но несомненно, она принадлежала какому-то джентльмену, который носил эту фамилию. Но я видел в ней только Гэтсби, поэтому считал, что усадьба – его собственность. Собственно говоря, кроме того, что ему принадлежит эта усадьба, я ничего не знал.

Для окружающих дворцов мой дощатый замок мозолил глаза, был, как настоящее бельмо на глазу, и мне кажется, его терпели только из-за его крошечных размеров, позволявших его соседям делать вид, что он вовсе как бы и не существует. Думаю, его и в самом деле никто не замечал, так что мне выпадало необозримое счастье наслаждаться не только чудесным видом на взморье, не только видом кусочка чужого прекрасного сада, но и осознанием того, что я обрёл счастье жить под боком у самых настоящих миллионеров, и это всего за восемьдесят баксов в месяц.

На другой стороне залива над водой сияли белые фешенебельные дворцы Ист-Эгга, и история этого лета берёт своё начало именно с того вечера, когда я сел в свой «Додж» и поехал на обед к Тому Бьюкенену. Дэйзи приходилась мне кузиной, а с Томом я познакомился в колледже. И однажды, сразу же после войны я два дня гостил у них в Чикаго.

Среди других несравненных физических совершенств её мужа одно сияло как бриллиант – в истории Нью-Хэвенского футбола не было более сильного левого крайнего.

Он был фигурой поистине национального масштаба, в некотором роде очень характерной для Америки того времени – одним из тех, кто к двадцати одному году оказывается на самой вершине горы, а потом, чтобы ни делает, каждый новый шаг является.

Его семья была баснословно богатой, и уже в колледже его манера свободно сорить деньгами на каждом углу была притчей во языце. Когда он решил перебраться из Чикаго на Восток, то сделал это с поистине ошеломительным размахом, к примеру, перевёз из Лейк Фореста кучу пони для игры в поло.

Это было просто нереально, что человек нашего поколения мог быть таким фантастическим толстосумом, да ещё с такими причудами!

Что их подвигло двинуть на восток, я не знаю! Год они по непонятным причинам прокантовались во Франции, а потом дрейфовали по всей Европе, по всем каноническим дырам, куда богатеи съезжаются вволю поиграть в поло и с наслаждением подразнить нищету, демонстрируя всем своё благосостояние!

А теперь они, как заверила меня по телефону Дэйзи, решили где-нибудь прочно бросить якорь. Но я, разумеется, не поверил этому. Душа Дэйзи представлялась мне сплошными потёмками, и я чувствовал, что Том никогда не откажет себе в удовольствии всю жизнь скакать с кочки на кочку в своей драматично турбулентной погоне за повторением прошлых призрачных взлётов профессионального футболиста.

Так случилось, что тёплым, ветреным вечером я въехал в Вест-Эгг навестить двух старых приятелей, о которых я, честно говоря, едва ли что знал. Их дом был даже более помпезен, чем я предполагал. Прекрасный, красного кирпича и белого камня, дом в колониальном Георгианским стиле гордо взирал на залив. Газон, начинавшийся прямо от пляжа, бежал до парадного входа, извиваясь между солнечных клумб и дорожек, посыпанных красной кирпичной крошкой, в продолжении ещё доброй четверти мили, пока наконец не перелетал через солнечные часы и с разгона взбегал по стене причудливо раскиданными виноградными лозами. Фасад прорезал ряд двустворчатых Французских окон. Распахнутые настежь навстречу тёплому предвечернему ветерку, они отсвечивали расплавленным золотом, и Том Бьюкенен в наряде верхового наездника, широко расставив ноги, стоял под входным портиком.

Он очень изменился с Нью-Хэвенских времён. Теперь это был широкоплечий тридцатилетний блондин с очень твёрдо очерченным ртом и нагловатыми манерами. Но главным в нём были эти глаза. Они сразу приковывали взор к его лицу и придавали ему вид гончей, готовой в ту же секунду агрессивно броситься вперёд.

Но даже чуть женственно-элегантный прикид не мог скрыть чудовищную природную мощь его тела. Мне казалось, что его блестящие краги вот-вот лопнут вместе со шнуровкой, а когда он легко поводил плечом, под тонкой тканью ходил настоящий ком стальных мышц. Это было тело, налитое сверхестесственной мощью – убийственное тело! Он разговаривал твёрдым, хриплым тенорком, очень дополнявшм общее впечатление, производимое им – крутой парень, мачо из мач. Презрительный патерналистский тон не покидал его, даже если ему приходилось разговаривать с людьми, которые ему нравились – и поэтому многие в Нью-Хэвене его просто терпеть не могли за его дурацкие шуточки.

Могло показаться, что он говорил: «Вы не думайте, что моё мнение – слово последней инстанции, но как бы то ни было, я всё равно сильнее вас и выше вас всех!»

С третьего курса мы были записаны вместе с ним в одно общество, и даже при том, что никакой особой дружбы между нами на наблюдалось, я почему-то был уверен, что чем-то вызываю у него уважение, и он, как мог, нагловато, дерзко и суетливо старался произвести на меня впечатление.

Несколько минут мы болтали с ним под ярко освещённым Солнцем портиком.

– Недурственная норка у меня здесь, не так ли? – сказал он, и с улыбкой блеснув глазами, а потом обвёл сверкающим взором всю округу.

Дотронувшись до моего плеча, повелевая мне повернуться, он властным движением длани обвёл открывшуюся нам панораму, включая уступы солнечного Итальянского сада, пол-акра росошных пурпурных роз и тупоносый моторный катер, мерно покачивавшийся в волнах прилива.

– Она куплена у Демара, нефтяного магната!

Тут он развернул меня обратно и вежливо, но без особых церемоний, сказал:

– Пойдёмьте внутрь!

Мы прошли через высокий, просторный холл в сверкающее розовое пространство, едва связывавшее дом с Французскими окнами по обеим сторонам.

Широко распахнутые окна сверкали девственной белизной на фоне яркой киношной зелени, которая будто вползала своими причудливыми лозами внутрь дома.

Лёгкий брил овевал комнату, подхватывая лёгкие занавески на окнах, словно полупрозрачные флаги, то задувая их внутрь, то вынося наружу, а то взвивая высоко вверх, к самому, похожему на пышный торт с глазурью, потолку, и тень от них прозрачной зыбью пробегала по густого, винного оттенка ковру, как зыбь в морской лагуне под свежим бризом.

В помещении единственно стационарным, неподвижным объектом была титаническая тахта, на которой, как на заякоренном аэростате, обретались две юные женщины.

Обе были в белом. Низ их лёгких белых платьев колыхался, как будто они только что вернулись из ведьминого облёта виллы.

На несколько мгновений я замер, прислушиваясь к шелесту, хлопанью штор и скрипу рамы с картиной на стене.

Затем что-то стукнуло, Том Бьюкенен закрывал один ряд окон, после чего хватка ветра мгновенно ослабела и умерла, и занавески, и ковёр и даже обе молодые женщины сдулись, прекратили парение и словно тихо опустились на пол.

Самую юную из двух я не знал – никогда с ней не встречался ни здесь, ни где бы то ни было.

Она расслаблено растянулась во весь рост на своей оконечности тахты, и замерла без движений, закинув голову так, что казалось – у неё на подбородке балансирует нечто, что ей крайне трудно удерживать. Вполне допускаю, что увлечённая этой вольтижировкой, она краем глаза всё же могла заметить мою скромную персону, но виду не подала вовсе, и я неожиданно для себя так растерялся от неожиданности, что чуть-чуть не рассыпался на кусочки в извинениях, что чем-то ей помешал

Вторая, о, это была Дези, которую я знал, как облупленную, при моём появлении сделала робкую попытку приподняться, и как будто подалась ко мне своим насупленым носиком, но не выдержала и тут же рассмеялась звонким, резким, очаровательным смехом, и я в ответ рассмеялся тоже и тотчас подошёл к тахте.

– Меня от счастья просто столбняк пробил!

Она заулыбалась снова, как будто выдала нечто чрезвычайно клёвое и острое, и на мгновение схватила мою руку, при этом заглядывая мне в лицо с таким видом, как будто бы я был единственным человеком на Земле, с которым стоит якшаться. Она умела выкидывать такие штучки! Затем она стала мурлыкать мне на ухо, что циркачку на другой стороне дивана зовут Бейкер (Сплетницы утверждали, впрочем, что милое мурлыканье Дэйзи – просто приём, заставлявщий её собеседника поближе наклоняться к самому её уху, но это абсолютные враки, ничуть не поколебавшие эффективность этой очаровательной манеры).

Как бы то нми было, губки Мисс Бэйкер затрепетали, и она едва заметно сделала мне быстрый кивок головой, и снова ещё более быстрым движением отбросила головку назад – скорее всего, виртуальный объект, которым она балансировала на подбородке, рискнул утратить равновесие и упасть, и поскольку это напугало её, она решила слегка сменить позу. Глядя на эту картину, я почему-то не мог избавиться от постоянного желания всё время не переставая извиняться перед ними. Чужой апломб и свободное обращение, в каких бы формах они ни проявлялись, всегда ошеломительно действовали на меня и всегда ввергали в дикое смущение и ступор.

Я пожирал глазами мою кузину, которая своим низким, волнующим голосом в это время закидывала меня вопросами. У неё был такой чудный тембр голоса, что слушатель всегда был готов каждый раз вместе с ней добираться до самого конца фразы и воспринимал её речь, как своего рода музыку, некую джазовую импровизацию, столь же неповторимую, сколь и прекрасную. При этом, совершенно неважно был ли в её музыке какой-то смысл. Наверно она знала об этом!

Её лицо было грустно и в такой же степени миловидно, яркие глаза и большой чувственный рот придавали ему необычайную живость. В её чувственном голосе было так много всего, что никогда потом не выходило из голов любивших её мужчин – мягкая напевная страстность, тайный призыв «Услышь меня!», лёгкое эхо только что испытанных счастливых мгновений, и обещание новых межгалактических радостей, которые, уж точно, гарантировано будут не хуже прежних.

Я поведал ей о своей дневной остановке в Чикаго, во время скитаний по Западу, и то, что множество друзей просили передать ей о своей лютой, неизбывной любви.

– Так они тоскуют по мне? – вскричала она в ликовании, делая вид, что не в состоянии в это поверить.

– Весь город потерян для мира! У всех тачек левая задняя шина в чёрном гудроне в знак траура, а всё побережье озёрной страны всю ночь содрогается от рыданий и скорбного воя! – заверил её я, как мне показалось, вполне серьёзно.

– Грациозно! – сказала она, мечтательно потягиваясь, – Давай дунем назад, Том! Завтра и навсегда! – и добавила бессвязно, – Ты видел нашу детку?

– Был бы счастлив!

– Она сейчас спит! Ей всего три годика! Ты и вправду не видел её?

– Никогда!

– Ладно! Нет, тебе надо обязательно увидеть её! Она…

Том Бьюкенен, бесприютно слонявшися всё это время вокруг, вдруг водрузил мне на плечо титаническую руку.

– Как дела, Ник? Чем занимаешься?

– Денежными делишками!

– С кем?

Я не стал запираться и сказал.

– Никогда о таких не слыхивал! – как бы порыскав в памяти, и перебрав ряды двуногих, пришпиленных в его коллекции, надменно констатировал он.

Это немного зацепило меня, и я возразил резко и отрывисто:

– Ещё услышишь! Без сомнений ещё услышишь, если надолго зацепишься у нас на Востоке!

– Ты не беспокойся, мы здесь бросили якорь надолго! – сказал он, бросив быстрый взор на Дэйзи и тотчас переводя взгляд на меня, точно готовясь к очередной моей шпильке, – Бог дал мне больше не быть дураком, чтобы жить где-то ещё!»

В это мгновение Мисс Бейкер сказала так, что я вздрогнул, не ожидая от неё услышать хоть слово: «Абсолютно!» Это было всё, что она сумела родить за столь долгое время. По всей видимости, она сама не ожидала от себя такой прыткой говорливости – и зевнув, двумя-тремя быстрыми бросками рук и ног стала выбираться из дебрей тахты, пока не вскочила на ноги.

– Я одеревенела и сейчас – как чурбан! – по окончанию операции призналась она, – Сколько помню себя здесь, так, кажется, никогда и не покидала эту софу!

– Не смотри на меня так! – обрезала её Дэйзи, как будто извиняясь, – С самого утра я тщетно пытаюсь выдернуть её в Нью-Йорк!

– Нет, спасибо!» – сказала Мисс Бейкер, обращаясь с улыбкой к четырём бокалам с коктейлем, внезапно возникшим на столе, – Я уже совсем растренировалась!

В глазах хозяина дома появилось явное недоверчиво-отстранённое выражение.

– Как бы ни так!» – изрёк он, залпом опрокидывая бокал так, как будто в нём оставалась какая-то жалкая капля на дне, – И как у тебя что-то выходит, это уже вообще загадка!

Я глянул на мисс Бейкер, удивляясь, как же это у неё «выходит»?

Она была стройной, с очень маленькой грудью, прямой спинкой, которая очень импонировала её манерам держаться в обществе – плечи напряжены, как у маленького бритого мальчика- кадета. Ею можно было очароваться сразу и навеки. Её серые с солнечным отливом глаза с любопытствующим сощуром мерили меня сверху – с высоты её очаровательного личика, с которого меж тем не сходило капризное выражение. Я внезапно поймал себя на мысли, что эту картину, может быть, на фотографии, или где-то ещё, я уже видел.

– Вы проживаете в Вест-Эгге, – заметила она несколько брезгливо, – Я кое-кого там знаю!

– А я никого там не знаю!

– Вы не можете не знать Гэтсби!

– Гэтсби? – удивилась Daisy, – Что такое Гэтсби?

Прежде чем я успел открыть рот и сказать, что Гэтсби – это мой ближайший сосед по Вест-Эггу, стали подавать жаркое, и глядя мне в рот, Том железной хваткой подцепил меня под локоть, и как шахматист, переставляющий шахматную фигуру с клетки на клетку, с неимоверной быстротой потащил меня из комнаты.

С лёгкой истомой в походке, степенно, защипнув платья на бёдрах, обе юные красотки двинулись, слегка опережая нас, к столу. Накрытый на веранде и обращённый к закату стол манил нас пламенем четырёх свечей, мерно трепетавших на тихом ветерке.

– И к чему тут СВЕЧИ? – скривилась Дэйзи, гася их одну за другой маленькими пальчиками, – В течение двух недель сюда грядёт самый длинный день в году! – Она оглядела нас сияющими глазами, – Вам приходилось когда-нибудь чаять наступления этого самого длинного дня, а потом спохватиться, что он уже позади? Это со мной случается год за годом!

– Давайте составим какой-нибудь план! – зевнув, как акула, проваливаясь в стул, как будто она падала в свою постель, шепнула мисс Бейкер.

– All right! – подхватила Дэйзи, – И какой же план? – она оглянулась на меня с таким видом, как будто я мог ей помочь, – Ну, и какие планы могут быть у людей?

И едва я собрался дать ответ, как она внезапно отшатнулась и уткнулась ужасающим взором в свой мизинец.

– Смотрите! – возопила она, – Я зашибла палец!

Мы разом воззрились туда – сустав был чёрно-синий и распух.

– Это ты постарался, Том, – обиженно воскликнула она, – То, что ты сделал это не нарочно, но это не извиняет тебя! Ты виноват! Это мне наука, не надо было выходить замуж за такого громилу, такого слона в посудной лавке, как ты, дылда!

– Меня корёжит от этого слова! Ненавижу его! – злобно перебил её Том, – Даже в шутку!

– Дылда и есть дылда! – упорствовала Дэйзи.

Временами Дэйзи и мисс Бейкер начинали говорить разом, но в их бессодержательном, ююмористическом щебете лёгкости не наблюдалось, их болтовня была такой же холодной, как их снежно-белые крахмальные платья, как их полярные глаза, не согретые и каплей естесственного тепла.

Они присутствовали здесь, сидели за столом, прилежно терпя присутствие Тома и меня, только из светской любезности, по прихоти занимая наше внимание и требуя внимания к себе. Они понимали, что скоро конец светскому рауту, конец званому обеду, конец этому вечеру, и тогда можно будет смахнуть всё случившееся из памяти.

В этом был острый диссонанс с тем, что было у нас на Западе, где все всегда с волнением ожидают и готовятся к вечеру, ожидая от него чудес, торопя его и боясь его завершения.

– Дэйзи! Когда я рядом с тобой, ты заставляешь меня чувствовать себя нецивилизованным дикарём! – посетовал я после второго бокала вкрадчивого, но не вполне безобидного красного кларета, – Давайте ограничимся каким-нибудь интересным, но безобидным разговором, ну, хотя бы о грядущем урожае кукурузы».

Когда я возвещал это, я не думал о том, какую неожиданную реакцию вызовет моя безобидная сентенция.

– Цивилизация летит в тартары! – крайне агрессивно почти изрыгнул Том, – Последнее время я стал предаваться грозному пессимизму. Ты не читал «Рост Цветных Империй»? Это книга Годдарда?

– Нет, не привелось!» – ответил я, удивляясь стремительной перемене его тона.

– Хорошо, это прекрасная книга, и все должны прочитать её! Её основная идея заключается в том, что если мы не будем на стрёме, ну, мы, белая раса, тогда нас неминуемо проглотят цветные! Это не пустые домыслы! Там всё доказано!

– Том у нас становится пророком! – сказала Дэйзи с невыразимой печалью, – Он с головой ушёл в книги с непроизносимо длинными терминами. Что это было за слово, которое мы…

– Ладно тебе, это сугубо научные книги! – начиная раздражаться, сказал Том, – Этот парень доводит свою мысль от начала до конца! Там есть здравое зерно! Это очень касается нас, управляющей нации, мы не должны допустить, чтобы цветные взяли над нами верх!»

– Нам нужно переколошматить их всех! – зашептала Дэйзи, свирепо прищурившись в сторону отчаянно пламеневшего на горизонте Солнца.

– Ох, жить бы нам в Калифорнии! – меланхолически пропела мисс Бейкер, но Том не дал ей закончить, дико задвигавшись на заскрежетавшем под его телом стуле.

– Идея в том, что мы – люди нордической расы, я и ты, и ты тоже, и…» После секундного колебания он включив в реестр и Дэйзи, и она, так, чтобы он не увидел, подмигнула мне, – И все вещи, которые мы производим в рамках нашей цивилизации, всё это создано нами, выдумано нами и нами же доведено до конца – вся наука, искусства, и всё такое прочее! Вам ясно?»

В его напоре, полном страсти и пафоса, в его фанатическом следовании основной мысли уже просвечивало уже не только упоение своей уникальной личностью, которое с годами лишь возросло. В дальних глубинах дома внезапно зазвонил телефон, и лакей сразу покинул свой пост и отправился отвечать, а Дэйзи, пользуясь

минутным замешательством, дипломатично склонилась ко мне.

– Я хочу открыть тебе наш фамильный секрет, – с горячим энтузиазмом зашептала она, – Это всё про нос нашего лакея! Ты разве не мечтал раскрыть тайну носа нашего лакея?

– Только затем и нёсся сюда! Других дел нет!

– Ладно, тогда слушай, он раньше не служил лакеем, он в одном Нью-Йорском доме, где скопилось столового серебра персон на двести, служил полировщиком и заведовал всем этим богатством. Вот он всё время и шмурыгал это серебро, целыми днями чистил и чистил его без устали, пока у него не случился насморк…

– Дальше было совсем плохо… – предположила мисс Бейкер.

– Да! В самую точку! Дальше было совсем плохо, кончилось всё тем, что ему пришлось бежать оттуда!

В это мгновение последние лучи Солнца с прощальной нежностью коснулись розовеющего лица Дэйзи, я не мог не прислушиваться к журчанию её шёпота, поневоле задержав дыхание и вытянув шею, но тут розовое свечение её щёк стало меркнуть, скользнув в последний раз по её лицу, как будто не желая покидать его, как наигравшийся на улие ребёнок, которого прохлада и темнота вечера заставляет неохотно расставаться с уличными забавами и брести домой.

Слуга вернулся и, наклонившись к Тому, стал что-то неслышно мурлыкать ему в самое ухо, отчего Том тут же помрачнел, и, оттолкнув от себя стул, молча пошёл в комнаты.

С его отсутствием внутри Дэйзи как будто что-то быстро перевернулось и она снова склонилась ко мне и почти пропела своим зовущим, звонким голосом:

– Ник, если бы ты знал, как я люблю видеть тебя сидящим за этим столом! Ты напоминаешь мне… розу! Ну, правда же? – оборотилась она к мисс Бейкер, ища подтверждения, – Абсолютно точно, ты – роза!

Откуда она взяла этот вздор? Во мне даже в страшном сне нельзя найти ничего от розы! Она ляпнула первое, что ей взбрело в голову, но от неё веяло каким-то лихорадящим теплом, как будто из её сердца рвалось что-то, прикрытое этими нежданными для неё самой, оглушающими словами. Внезапно она смяла салфетку, бросила её на стол, и сухо извинившись, тоже ушла к себе в комнату.

Мисс Бейкер и я переглянулись стремительными пустыми взглядами. Я хотел что-то сказать ей, но она предупредительно цыкнула на меня.

– Ш-ш!

Из-за закрытой двери слышался чей-то явно волнующийся голос, и мисс Бейкер без всякого стыда, вытянув шею, пыталась расслышать слова. Голос взвивался до предела слышимости, а потом ниспадал до едва внятного шёпота, потом перешёл в запальчивый всплеск и оборвался.

– Здесь мистер Гэтсби! Вы о нём как-то упомянули! Это мой сосед! – прокомментировал я.

– Замолчите! Я хочу знать, что происходит!

– А что там может происходить? – с наивностью младенца вопросил я.

– Вы хотите сказать, что ничего не знаете? – удивление мисс Бейкер было таким искренним, что я смутился, – Я думала, тут все всё знают!

– Я ничего не знаю!»

– Между нами… – она на секунду как будто замялась, не зная, что сказать, – Говорят, у Тома есть какая-то пассия в Нью-Йорке!

– У него есть женщина?» – почти повторил я в полной растеряности.

Мисс Бейкер только кивнула в ответ.

– Могла бы, честно говоря, набраться деликатности, и не звонить ему в обед? Не так ли? Как вы полагаете?

Пока я тужился, пытаясь уразуметь услышанное, снова зашумело крахмальное платье, заскрипели подошвы и хозяева снова пожаловали к столу.

– Надо было помочь в делах! – с принуждённым весельем закричала Дэйзи.

Она опустилась на стул, сверкнув глазами на мисс Бейкер, а потом испытующе посмотрев на меня, и непринуждённо продолжила, – Я глянула за дверь, о, как там романтично красиво! Не так ли? Птичка поёт в кустах, я думаю, это соловушка вернулся к нам вместе с последним трансатлантическим Стар-Лайном! Снова он нам поёт, и как поёт! – Дэйзи словно сама пела какую-то арию, – Это так романтично, не правда ли, Том?

– Очень романтично! – сказал он и затем горестно повернулся ко мне, – Если будет после обеда не так темно, я хочу показать тебе моих лошадей!

Телефон опять задребезжал вдали. Дэйзи решительно затрясла головой, и намеренье Тома завести беседу о лошадях, да и вообще вся беседа зависла в воздухе.

Среди битых осколков последовавших затем пяти минут я запомнил только эти дурацкие свечи, которые кто-то запалил снова, и моё мучительнейшее желание уставиться на всех, кто здесь есть, только с одним ньюансом – при этом никому не глядеть в глаза. Я не могу засвидетельствовать, что в это время чувствовали Дэйзи и Том, но, судя по всему, даже у мисс Бейкер с её сардоническим складом едва ли получалось более не замечать железной, трескучей прилипчивости этого пятого зануды среди нас. Может быть, кому-то ситуация и могла показаться пикантной, но на мой вкус, тут следовало бы звонить в полицию! Разговоры о лошадях, само собой, сразу отпали.

Том и мисс Бейкер с пятью футами сумерек между собой, повлеклись в библиотеку, словно для погребального бдения над вполне материальным невидимкой, а мне ничего другого не оставалось, как изображая из себя оживлённого светского льва, впрочем, ставшего вдруг туговатым на ухо, идти в сопровождении Дэйзи по сплошному балкону, огибавшему дом, пока наше путешествие не закончилось уже на совершенно тёмной центральной веранде. Здесь весьма кстати оказался уютный плетёный диванчик, на котором мы рядом и уселись.

Дэйзи подпёрла лицо руками, как будто проверяя идеальность овала своего лица, а глаза её беспокойно и пристально вперивались в клубящийся бархатистый сумрак. Я видел её напряжённое ожидание и внутренний раскардаш, но как мог пытался извлечь её из этого душевного мрака нудными расспросами о её дочке.

«Ник! Мы почти ничего не знаем друг о друге! – внезапно сказала она, – И это несмотря на то, что мы родня! Ты даже не соизволили пожаловать на мою свадьбу!»

«Меня здесь ещё не было! Я был на войне!»

– Да, это верно! – сказала она, помолчав, – Ладно, у меня были скверные времена, Ник, и я с тех пор смотрю на всё с цинизмом!

Истинно говорю вам, судя по всему, у неё были на то веские основания. Я ждал, но она ничего больше не говорила, и тогда мне ничего не оставалось, как снова запрячь в разговор её бедную дочурку.

– Надеюсь, она уже разговаривает и… кушает… и всё такое…

– О, да! – она посмотрела как будто сквозь меня, совершенно отсутствующим взглядом, – Слушай, Ник, рассказать тебе, что я сказала, когда она родилась? Хочешь послушать?

– Страшно хочу!»

– Это зрелище поможет тебе… понять… очень многое! Ладно, ей и часа не было от рождения, а Том бог знает где шлялся! Я только сумела очухаться и придти в себя после наркоза, и сразу спросила нянечку, мальчик или девочка? Нянечка сказала, что девочка, я откинулась и зарыдала. Я потом рыдала всю ночь. А потом я подумала, а чего я рыдаю? Пусть так! Девочка, так девочка! Пусть будет девочка, раз так богу угодно! Я даже рада, что девочка! Очень рада! А потом я стала молить бога, чтобы она выросла дурой набитой, потому что женщине лучше быть красивенькой маленькой дурёхой!

– Тебе понятно, что ничего хорошего нигде нет! – твёрдо продолжала она, – И все знают это – знает большинство думающих людей! Самые провинутые знают! А я не знаю, я уверена! Я побывала везде и попробовала всё! – её глаза сверкнули совсем так, как сверкали у Тома, и она засмеялась вызывающим, сардоническим смехом, – Многоопытная и разуверившаяся, вот кто я такая!

Её голос принуждал меня внимательно слушать и верить, но как только стихли его последние отзвуки, я почувствовал в её словах какую-то скрытую фальшь. Ло почти дурно от мысли, что весь этот вечер задуман только для того, чтобы благодаря обману и хитрым маневрам заставить меня увлечься чьим-то чрезмерным эмоциональным пафосом. Через минуту это предчувствие полностью оправдалось – на очаровательном личике Дэзи воцарилась самоуверенная улыбка, как будто она сумела доказать свою принадлежность к некой тайной привелигированной секте, в которой верховодил Том.

Изнутри кремовая комната рдела под светом яркой лампы.

Том и мисс Бекер рассиживались по разным концам своей бескрайней тахты, и барышня во весь голос зачитывала что-то из «Сэтердэй Ивнинг Пост» – произносимые ей слова сливались в какую-то ровную убаюкивающую песню муэдзина. Свет лампы ярко бликовал на лаковых башмаках Тома, благородными отсветами тусклого золота отливал в локонах мисс Бейкер, преходя в цвет палой осенней листвы, струился по страницам, перелистываемым ритмическим движением властных, мускулистых пальцев.

Когда мы вошли, на мгновение воцарилось молчание, и она воздела предостерегающий палец.

– Продолжение следует… – сказала она, отбрасывая журнал на стол, – в нашем следующем выпуске!

Её тело утвердило себя порывистым движением коленки, и она встала и выпрямилась.

– Десять часов! – заметила она, поглядев для подтверждения в потолок, – Хорошей девочке пора в постельку!

– Завтра у Джордан соревнования в Винчестере! – разъянила Дэйзи, – Ей нужно отправляться туда рано утром!

– Ох, так, знгачит, это вы – Джордан Бейкер!

Тут я вспомнил, где я мог видеть это прелестное личико – эта полубрезгливая гримаска довольно часто мелькала на страницах журналов, иллюстрирующих спортивную жизнь Ашвилла, Хот-Спрингса и Палм-Бич. У меня на слуху была довольно злая и грязная сплетня, противная в своей неприглядности, но детали её к тому времени уже вылетели из моей головы.

– Доброй ночи! – мягко промурлыкала она, – И пожалуйста, поднимите меня в восемь!

– О если бы это было возможно! Ты точно не встанешь!

– А вот и встану! Доброй ночи, мистер Каррауэй! Увидимся ещё!

– Разумеется, увидитесь! – кивнула головой Дэзи, – Кто ж тому помеха? Фактически, я уже размышляю, не поженить ли вас! Приезжайте как можно чаще, Ник! Я, как бы это лучше сказать… займусь вашим сводничеством! Нам надо обязательно вас свести! Что, если случайно удасться запереть вас двоих в чулане или отпихнуть от берега в лодке без вёсел или придумать что-нибудь в этом духе?

– Спокойной ночи! – прокричала мисс Бейкер уже с лестницы, – Я не сумела расслышать ни слова!

– Она чудная девочка! – сказал Том через мгновение, – Не стоило бы только давать ей такой свободы, ей не идёт вести бродячую жизнь!

– Кто это разрешает? – холодно выдала Дэйзи.

– Её семейка!

– Её семейка – одна столетняя тётка. Но Ник уже готов присмотреть за ней! Правда, Ник? Ты готов отличиться? Этим летом она намерена приезжать к нам каждый вик-энд! Нет сомнений, что тёплый домашний климат окажет на её здоровье самое благотворное влияние!

Том и Дэйзи молча уставились друг на друга.

– Она из Нью-Йорка? – порывисто спросил я.

– Из Луисвилля! Наша чистая юность является вместе с ней! О, наша прекрасная, чистая юность!

– У тебя, что, с Ником сердечное рандеву на веранде? – неожиданно спросил Том.

– Рандеву? Сердечное? – она кинула быстрый взгляд на меня, – Точно не помню, но но, по-моему, мы толковали о нордической расе! Да, именно так! Всё получилась как бы само собой, не помню, как!

– Не следует верить всяким сплетням, Ник! – посоветовал Том.

Я стал легко отнекиваться, что, де, никаких сплетен не было и спустя недолгое время стал раскланиваться. Вся компания хором провожала меня, выстроившись рядком в квадрате яркого света против двери и наблюдала, как я сажусь в машину. Я уже завёл мотор, как вдруг Дэйзи сорвалась с места и властно закричала: «Подожди!»

– Я совсем забыла спросить у тебя одну важную вещь! Мы слышали, что дома тебя ждёт невеста?

– Верно-верно! – поддакнул с готовностью Том, – У тебя есть невеста?

– Какая чушь! Для этого я слишком беден!

– Нет, мы всё равно слышали! – упорстововала Дэйзи, которая к моему величайшему изумлению расцвела, как прекрасный бутон, – Три человека сказали об этом, и это не может быть неправдой!

Конечно, мне было понятно, откуда растут ноги у таких слухов, но дело-то было в том, что у меня на самом деле не было никакой невесты! Идиотские сплетни о моей скорой помолвке и послукжили причиной моего почти бегства на Восток. Разбежаться со старой приятельницей из-за грязных сплетен невозможно, но, по зрелому размышлению, мне очень не хотелось, чтобы блудливые языки довели меня до свадебного окольцевания.

Прекрасный приём Тома и Дэзи тронул меня до глубины души, тронул в такой степени, что, казалось, даже их богатство временно не стояло между нами непреодолимой стеной, хотя, возвращаясь по дороге домой, я всё время ловил себя на мысли, что от всего этого у меня остался в душе какой-то неприятный осадок. Я чувствовал, что Дэйзи подобало бы в одно мгновение подхватить своего ребёнка и уносить ноги из этого дома как можно скорее, однако, как я понял, у неё ничего такого не было даже в мыслях.

Касательно же Тома, то удивительно было скорее не обнаружение в Нью-Йорке его тайной привязанности, но то, как книга способны вывести его из равновесия. Видимо, грубое плотское самолюбование больше не поглощало его мрачную, властную душу в такой степени, как раньше, и выход был найден в угрызении заплесневелых корок чистых идей и выхолощенной философии.

Плоские крыши придорожных закусочных, разогревшиеся по-летнему, теперь отдавали накопленное тепло. Асфальт перед гаражами был горяч мягок, и в мягких ореолах света торчали цветастые бензоколонки. Я вернулся в Вест-Эгг, загнал машину под навес и сел на перевёрнутую газонокосилку, которая валялась за домом в траве.

Ветер утихомирился, яркая южная ночь оживала, наполненная мириадами звуков, шумом птичьих крыльев в жёсткой листве, органным звучанием мощных лягушачьих хоров, изнемогших от жажды жизни, великие вздохи мехов земли.

Рядом со мной на фоне небесной лазури просквозил пластичный кошачий контур, я покорно повернул голову вслед ей, и вдруг понял, что здесь я уже не один – в пятидесяти шагах от меня от густой бархатной тьмы соседского дома отделилась тёмная фигура. Засунув руки в карманы, там стоял человек, задрав голову и любуясь рассыпанное по небу чистое серебро. Спокойствие, тихая раслабленность, естесственность его позы явно говорили мне, что явился сам мистер Гэтсби, чтобы не прогадать при справедливом разделе невиданных сокровищ Вест-Эггского неба.

Решение окликнуть его я принял после того, как вспомнил о словах мисс Бейкер в его адрес и подумал, что надо рассказать ему об этом. Это могло бы быть мне хорошей рекомендацией. Но почему-то окликнуть его я всё-таки не решился, у его фигуры был такой вид, как будто вмешательство со стороны было неуместным нарушением права чяеловека на одиночество. Тут он как-то трепетно протянул руку в темневшей воде, и вопреки довольно приличному расстоянию между нами, я вдруг почувствовал, что его сотрясает дрожь. Я устремил взор туда, куда он протягивал руку, но там, кроме мглы, ничего не было, только где-то невероятно далеко мерцал одинокий зелёный огонёк, скорее всего, сигнальный фонарь на причале. Когда я снова посмотрел в сторону Гэтсби, его уже не было и в мятущейся нервной темноте я был совсем один.

Глава 2

Любой отправляющийся из Вест-Эгга в Нью-Йорк в автомобиле, проехав полпути, сворачивает по шоссе и четверть мили едет вдоль железной дороги, словно огибая мрачный, унылый пустырь, и тогда пред ним вздымается настоящая Страна Шлака – призрачное поселение, где шлак разрастается, как спелая пшеница, всходит пепельными холмами, возвышается дымными сопками, восходит однотонными шлаковыми садами, красуется шлаковыми поместьями, вздымается чёрными трубами, и даже, если повнимательнее вглядеться в это чудесное место – обзаводится славными серо-шлаковыми человечками-гномами, которые мельтешат в шлаково-дымном мареве. Порой по невидимым человеческому глазу рельсам из преисподней выползает целая вереница серых, пыльных вагонов, которые внезапно с диким лязгом останавливаются невесть где, и тотчас же свора пыльных человечков начинает копошиться вокруг, орудуя лопатами и ломами, поднимая такие тучи ядовитой пыли, что в конце концов не дано разглядеть, чем они там занимаются в болезненном, злачном мороке.

Но если проявить известное терпение и подождать минуту-другую, то клубы пыли над этой безотрадной местностью начинают спадать и из серости постепенно выступают глаза доктора Т.-Джю Эклберга. Это потрясающие глаза, глаза неверояной голубизны и величины – одна их радужная оболочка достигает метра ширины. Нет, не с обычного человеческого лица взирают они на вас, нет, они смотрят на вас сквозь огромные роговые очки в жёлтой оправе, оседлав огроминый виртуальный нос. Надо полагать, что установлены они здесь сумасшедшим фантазёром выдумщиком – окулистом из Киниса, страстно возжаждавшим расширения клиентуры, и разочаровавшись в результатах, ослеп или бросился в бега в другие города и веси, даже не вспомнив потом про свою величественную задумку. Может быть, уже давно и нет его самого на свете, а вот его огромные глаза остались взирать на мир, и хотя краска давно вылиняла и облупилась под Солнцем и дождями, эти нечеловечески грустные глаза как прежде обозревают окружающие свалки и карьеры.

Одной своей стороной Страна Шлака ограничивается чрезвычайно загаженной речонкой, и в минуты, когда мост разводят для прохода барж, пассажиры поезда вынуждены целых полчаса любоваться унылыми видами шлаковой страны чудес. Без задержек движения здесь не обходится, и именно благодаря им мне посчастливилось познакомиться с любовницей Тома Бьюканена.

О том, что у Тома Бьюканена есть любовница, знали везде и все знавшие Тома. Странное возмущение выражалось его поведению в модных кафе, когда он, оставив её за столиком одну, расхаживал, как гусак, по залу, здороваясь со всеми своими знакомыми. Как ни стыдно признаваться в этом, взглянуть на это диво хотелось и мне, знакомиться при этом с ней совершенно не хотелось, но пришлось. Однажды мы с Томом ехали поездом в Нью-Йорк, и когда поезд, как полагается, остановился у шлаковых куч, Том вдруг встрепенулся, схватил меня за руку и буквально вытянул меня из вагона на свет божий.

– Давай сойдём! – неожиданно усказал он, – Ты не против познакомиться с моей приятельницей?

За завтраком он уже изрядно хлебнул, и, должно быть, намереваясь провести весь день в моём обществе, решил действовать по своему плану, даже силком. Мысль о том, что на воскресенье я могу иметь свои собственные планы, скорее всего, не приходила ему в голову.

Я последовал за ним и тоже перелез через низкую белую стену, отделявшую железнодорожные пути и, сопровождаемый пронзительным взором доктора Эклберга, метров сто сопровождал его в обратном направлении. Вокруг не было даже намёка на какое-то жильё, только три чрезвычайно скучных здания выстроились на краю пустыря – гротескный мираж Мэйн-Стрит, который возник невесть где в пустыне, никуда не ведёт и вокруг которого нет ничего живого. В одном здании когда-то был торговый комплекс, но так давно, что память об этом стёрлась даже из памяти покорителей Запада, и теперь он стоял совершенно пустым, во втором располагался круглосуточно работавший ресторанчик, в третьем был гараж с вывеской «Джордж Вилсон. Автомобили. Покупка, Продажа, Ремонт». Вот сюда-то и вели наши пути. Я последовал вслед за Томом. Убогость и нищету того, что было внутри, трудно описать. Старенький «Форд» был, похоже единственной почти наполовину целой вещью. Он притулился в самом углу, и глядя на него, мне пришла мысль, что эта свалка является просто маскировкой роскошных аппратаментов на верхних этажах, но мои предположения прервал видимо хозяин, явившийся в замасленном комбинезоне, вытирая ветошью руки, он выкатился из тёмного закутка, служившего конторой – бледный тип довольно приятной наружности. Видя нас, он расцвёл плохо скрываемой надеждой.

– Ну, что ж, привет, Вилсон! Здорово, дружище! – весело похлопывая того по плечу, крикнул Том, – Как делишки?

– Не на что жаловаться! – как-то не слишком уверенно отвечал Уилсон, – Жду- не дождусь, когда продадите мне ту тачку!

– Не спеши, Вил! На той неделе мой шофёр приведёт её в порядок! Вот тогда…

– Не слишком ли он спешит? Шучу! Он что-то не слишком спешит! Тебе не кажется?

– Не кажется! – железным голосом отрезал Том, – Если ждун отказал и не работает, что ж, я могу продать её кому-то другому!

– Нет-нет, что вы, сэр, я совсем не это имел в виде, я имел в виду… просто…

Пока конец фразы гас в космическом пространстве, Том лениво оглядывал невиданный по красоте интерьер.

Затем я услышал шаги на лестнице, и на мгновение толстенькая женская фигура загородила свет, тёкший из офисной двери. Женщина была, так сказать, средних лет, точнее ей было лет за тридцать, склонна к полноте, но несла свои цветущие телеса с таким чувственным достоинством, с каким управляются опытные полные женщины.

Её лицо, венчавшее синее в горошек крепдешиновое платье, не имело ни одной красивой, ни одной правильной черты, что компенсировалось шедшим от неё физически ощутимым, мощным потоком жизни, таким сильным, что, казалось, каждая её клеточка дышала весельем живой природы и цветения. Она неторопливо улыбнулась вошедшим, и пройдя мимо мужа, сразу двинулась к Тому, взяла его за руку, здороваясь и заглядывая ему в глаза. Облизнув губы и, как говорят, не повернув головы качан и чувств никаких не изведав, сказала муженьку, даже не глядя в его сторону:

– Стулья нельзя было принести? Людям даже присесть негде!

– О, разумеется, разумеется! – Вилсон суетливо метнулся к своему закутку и сразу слился с цементной окраской стен. Его костюм, который, вероятно не чистили со времён Адама, был так мощно припорошен известковым налётом, точно так же, как его причёска, что, замри он, выделить его на фоне стен было абсолютно невозможно. Как ни странно, на женщине, на мгновение замеревшей подле Тома, такого налёта было вовсе не заметно.

– Я хочу тебя видеть! – властно обратился Том, – Едем следующим поездом!

– Олл райт!

– Встреча внизу на перроне, у газетного киоска!

Она кивнула как раз в то мгновение, как в дверях показался Вилсон с двумя обшарпанными стульями.

Мы ждали её на дороге, чуть в стороне, вдали от чужих глаз.

Это было за несколько дней до Четвёртого Июля и коричневый от Солнца, тщедушный мальчишка-итальянец раскладывал сигнальные петарды вдоль железнодорожного полотна.

– Мрачная дырища, не так ли? – сказал Том, холодновато перемигиваясь с доктором Эклбергом.

– Полный мрак! Хуже нет!

– Вот ей и нужно иногда проветриться!

– А муж как? Ничего?

– Вилсон! Он пребывает в праведной уверенности, что она ездит в Нью-Йорк к своей сестре! Этот чурбан, похоже, не замечает, что пока ещё живёт на свете!

Итак, Том Бьюкенен вместе с нами отправился в Нью-Йорк, точнее, не совсем вместе, потому что Миссис Вилсон ради сохранения приличий всё же путешествовала в другом вагоне. Это было странной для наглости Тома уступкой аборигентской щепетильности тех жителей Вест-Эгга, которыее решили сегодня от тоски покататься на поезде.

Она переоделась и была в в платье из коричневого с белыми фигурами муслина, очень туго затянутого на её роскошных бёдрах, что стало особенно заметно, когда Том подавал ей руку при выходе из вагона на платформе Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке

В киоске она тут же прикупила киножурнал и выпуск «Таун Тэттл». У передвижного аптарского прилавка она прикупила себе крем и маленькй флакончик духов. Поднявшись наверх, под навесом, у крутого въезда, пропустив четыре машины такси, она удовлетворилась пятым – новеньким авто лавандового цвета со светло-серой обшивкой внутри, который тут же вынес нас из подземного мрака на яркий Солнечный свет. Но не успели мы отъехать, как она, откинувшись на спинку сиденья, требовательно постучала в стекло шофёру.

– Я хочу точно такую же собачку! – уверенно сказала она, – Пусть у нас будет жить в квартирке маленький пёсик! Это так мило!

Мы дали задний ход и остановились прямо перед древним старцем, до боли похожим на Джона Д. Рокфеллера. На груди эрзац-Рокфеллера болталась корзина с десятком копошащихся щенков загадочной породы.

– Что за порода? – деловито спросила Миссис Вилсон, как только старикан доковылял до двери.

– Всякие, на все вкусы! Что вы хотите, мадам?

– Немецкую овчарку! Судя по всему у вас с этим не очень?

Старик непоределённым взглядом оглядел содержимое корзины и за шкирку вытащил оттуда барахтающегося щенка.

– Это совсем не немецкая овчарка! – сказал Том, – Это точно не овчарка!

– Да, пожалуй, не очень! – с нескрываемым огорчением согласился экс-рокфеллер, – Это скорее походит на эрделя! Он погладил гладку бобриковую шкурку пёсика, – Попробуйте, какая мягкая шкурка! Шерсть-то какая! Богато, я вам скажу! Здоровая, как бык! Вам точно не придётся лечить её от простуды!

– Любишка! – сказала с волнением миссис Вилсон, – Сколько вы хотите?

– За неё? За мою лучшую собачку?

Энтузиазм миссис Висон сразу вметнул цену почти до небес. Старик с трепетом и восхищением воззрился на копошащееся в его руках чудо.

– Этот пёсик обойдётся вам в десять долларов!

Эта человеческая тень явно происходила из рода Рокфеллеров.

Маленький эрдельтерьерчик несомненно имел в числе своих многочисленных предков одного эрдельтерьера, но не более. Его выдавали поразительно белые лапы. Он тут же оказался на коленях миссис Вилсон, которая тут же стала сюсюкать над ним и гладить его гладкую морозоустойчивую шубу.

– Скажите, это мальчик или девочка? – деликатно выясняла она.

– Эта собачка? Конечно, мальчик!

– Это сучка! – в сердцах сказал Том, – Вы думаете, я слепой? Держите деньжата! Купите на них ещё десяток таких же ублюдков!

Мы вырулили на Пятую Авеню, такую спокойную, мирную, воистине пасторальную улицу и в это воистину идиллическое воскресенье я ничуть не был бы удивлён, если бы из-за угла не выскочило бы целое стадо белых, блеющих библейских овечек.

– Остановите здесь! – сказал я, – Настал момент покинуть вас!

– Нет, ни в коем случае! – живо откликнулся Том, – Марта обидится, если ты не похвалишь её апартаменты! Как думаешь, Миртл?

– Не покидайте нас! – просительно воззвала миссис Вилсон, – Я звякну Кэтрин! Кэт – моя сестра, красавица, спортсменка, пионерка – все знатоки согласны с этим!

– Я бы рад, но…

Мы двинулись дальше, миновали Парк и выскочили к Западной Сотой. Вся сто Пятьдесят Восьмая была заставлена одинаковыми под кальку многоквартирными домами. Всё это было похоже на аккуратно разрезанный большой пирог. У одного такого ломтя мы и остановились. Подняв голову и гордо поводя по сторонам с видом королевы, на минуту возвратившуюся на улицу детства, миссис Вилсон выхватили щенка вместе с остальными покупками и величественно неспешно проследовала в дом.

– Может, позвонить Мак-Ки? Пусть они тоже заглянут? – обсуждала она сама с собой, пока мы поднимались в лифте, – Как мне не забыть позвать сестрёнку?

Аппартаменты, если это возможно было назвать так, располагались под самой крышей, тут была крошечная гостиная, крошечная столовая, и ещё более крошечная ванная. Крошечная гостиная была вся заставлена чересчур для неё громоздкой мебелью, обитой гобеленом, так что невозможно было сделать и шагу, чтобы не уткнуться в троицу прелестниц, раскачивающихся на качелях Версальского парка. Впрочем, стены были абсолютно голые, если не считать сильно увеличенной фотографии, на которой, по видимому, была изображена пушистая курица на туманной, изрезанной трещинами скале. Если была возможность отойти на большую дистанцию, курица вовсе не гляделась курицей, а была похожа на шляпу, под которой морщинилось древнее старушечье лицо с пухлыми яблочными щёчками. На столе грудой валялись старые номера «Таун Тэттл», а поверх них субтильный томик «Симона, Называемого Петром». Завершали картину несколько таблоидов, питающихся самой нечистоплотной скандальной хроникой. Войдя в гостиную, миссис Вилсон тут же увлеклась щенком. Мальчик -лифтёр, выслушав её нотации, с великой неохотой отправился на добычу ящика с соломой и молоком для собачки. Вернувшись назад, он по собственному почину доставил ещё и банку твёрдых, как железо, собачьих галет – одна из них потом до ночи кисла в блюдечке с молоком. Пока все хлопотали вокруг, Том сразу же полез в секретер и вытащил оттуда бутылку виски.

За всю жизнь мне пришлось наклюкаться в умат только два раза. Этот был вторым. Поэтому, сразу скажу, всё происходившее тогда я воспринимал сквозь мутную пелену, хотя до восьми часов в окна врывалось яркое Солнце.

Миссис Вилсон, сразу уютно устроившись на коленях Тома, всё время звонила кому-то, а когда выяснилось, что курева нет, мне не оставалось ничего, как отправиться за сигаретами. Вернувшись, я застал пустую гостиную, и скромно усевшись в углу и принялся за чтение «Симона, Прозываемого Петром» – и не мог понять, то ли это была несусветная чушь, то ли от выпитого виски я ни черта не соображал, но слова так и не склеивались в моей голове во что-то путное. Не читайте, друзья мои, так называемых «священных» книг!

Спустя какое-то время Том и Миртл (мы уже с миссис Вильмон запросто кликали друг друга по имени) возвратились в гостиную, а немного погодя заявились гости.

Что касается Кэтрин, сестры хозяйки, то ей оказалась видавшая виды девица, довольно стройная, лет за тридцать, с лицом, забеленным, как у клоуна в цирке и копной ярко-рыжих, коротко стриженых волос. Она выщипала все брови до волосинки и навела их поверх под более, как ей казалось, впечатляющим углом, но это дерзновенное поветрие подправлять Природу сыграло с ней не лучшую шутку и сделало её черты странно расплывчатыми и как бы притянутыми за уши.

Стоило ей двинуться, как множество разных кармических колец и браслетов, скользивших на её руках, начинало позвякивать, как куча коровьих колокольчиков.

Она заскочила в комнату с таким хозяйским видом и так властно оглядела мебель в гостиной, что мне поневоле пришло в голову, что она постоянно живёт здесь. Но едва я осмелился спросить её об этом, как она делано-громко расхохоталась, гротескно повторила мой вопрос и одновременно разъяснила, что вдвоём с подругой снимает номер в отеле.

Мистер Мак-Ки оказался маленьким женоподобным человечком с палевым увядшим личиком. По всей видимости, всего минуту назад он брился и ввиду крайней спешки не успел стереть импозантный клок мыльной пены со щеки. Он был жутко респектабелен и надолго задерживался возле каждого, чинно пожимая руки, заглядывая в глаза и раскланиваясь в уверениях. Из его сентенций я уразумел только то, что он как-то граничит «с миром искусства», хотя потом мне стало известно, что он обыкновенный фотограф, и грандиозный портрет старушки-курицы, матери миссис Вилсон, чьё астральное тело благодаря этому теперь постоянно парило под потолком – его рук дело. Он появился с женой на прицепе – слегка томной, довольно красивой мегерой, сразу заполнившей пространство своим пронзительным визгом. Она первым делом поставила меня в известность, что за всю их счастливую совместную жизнь он сфотографировал её не менее ста двадцати семи раз.

Миссис Вильсон к тому времени успела переодеться ещё раз, и теперь на ней было очень помпезное платье из шифона кремового цвета, которое довольно противно шелестело при каждом её перемещении по комнате. Впрочем, с переменой платья, её облик так трансформировался, что мне стоило только удивляться. Теперь это была совсем другая женщина, чем так, какая гладила щенка в машине. Та, буквально брызгавшая изливавшейся из неё кипучей жизненной энергией, вдруг обратилась в сгусток какой-то плохо сформулированной и пропечённой полусветской спеси. Её смех, ужимки, разговоры с каждой минутой становились всё более жеманными, искусственными, и скоро и так довольно стеснённая гостиная вовсе перестала вмещать её распрямившейся, как пружина, сущности, так что в конце концов мне стало казаться, что на скрипучем, гремящем шарнирами и суставами стержне, в дымном, душном пространстве, вооружённая ступой и метлой, с диким ускорением вертится какая-то разнузданная Шекспировская ведьма.

– Моя дорогуша! – обращалась она к сестре неестесственно высоким, дребезжащим голосом, – Вся эта жульническая публика только и делает, что норовит тебя обмишулить! На прошлой неделе у меня тут была педикюрша, ты бы видела её счёт! Если бы она удаляла у меня аппендицит, он был бы много меньше!

– Как её зовут, не припомните? – спосила миссис Мак-Ки.

– Миссис Эберхардс! Она ходит по домам и приводит чужие ноги в порядок!

– Как мне нравится ваше платье! – отметила миссис Мак-Ки, – Какая прелесть!

Миссис Вилсон, презрительно передёрнувшись, сразу отринула комплимент:

– Старьё несусветное! – изревла она одной стороной рта, – Я его ещё иногда терплю, но только тогда, когда мне всё равно, как я выгляжу!

– Нет-нет, вы как хотите, а оно вам очень к лицу! – не желая уступать, трещала миссис Мак-Ки, – Случись Честеру снять вас в такой позе, получилось бы нечто!

Мы в полном молчании взирали на миссис Вилсон, в то время как она откидывала со лба выбившуюся прядь и одаривала нас ослепительной улыбкой.

Мистер Мак-Ки с преувеличенным вниманием взирал на неё, потом сделал шаг навстречу, протянул руку, как будто примериваясь, убрал, а потом снова протянул.

– Нужно только дать другое освещение! – сказал наконец он, потом, помолчав, добавил, – Здесь главное – лепка лица и моделинг! Мне пришлось бы потрудиться, чтобы вся масса волос вошла к кадр!

– А я не стала бы нипочём менять тут освещение! – закричала миссис Мак-Ки, – По-моему, как ни крути, тут как раз…

– Ш-шш! – попытался одёрнуть её муж, и нам снова пришлось вернуться к прошлому объекту, но тут Том Бьюкенен очнулся от забвения и поднялся.

– Почтенные молодожёны! – сказал он, – Вам бы лучше выпить чего-нибудь! Миртл! В содовой лёд кончился, добавь! А то у тебя как бы все тут не заснули!

– Я сказала мальчишке насчёт льда! – брови Миртл, демонстрируя крайнее возмущение нерадивости разных плебеев, приподнялись, – Вот людишки! Ходи тут за ними следом всё время!

Она посмотрела на меня и вдруг расхохоталась. Без видимой причины. Потом подхватила щенка, нежно чмокнула его в мордочку и выскочила на кухню с таким видом, как будто там выстроилась дюжина поваров с кочерёжками на плечах.

– У меня классные штуки выходили на Лонг-Айленде! – не без апломба выразился вдруг мистер Мак-Ки. У него был один-единственный недостаток, который искупал все его неизвестные достоинства – он не умел вовремя вступать в разговор.

Том с недоумением посмотрел на него и захлопал глазами. Так лев начинает хлопать глазами, узрев под носом вонючего скунса.

– Две вещицы до сих пор висят у нас дома!

– Две что? – недоумённо вставил Том.

– Два этюдика! Один назван мною «Мыс Монтон. Чайки», другой – «Мыс Монтон. Море».

– Когда выпьешь, всегда хочется на море!

Сестра Кэтрин уселась рядом со мной на диване.

– А вы тоже живёте на Лонг-Айленде? – живо осведомилась она.

– Я живу в Вест-Эгге!

– Вы шутите! Неужто? Я за какой-то надобностью была там месяц назад. У некоего человечка по имени Гэтсби. Вы случаем не знаете его? Интересная личность!

– Он живёт в соседнем доме! Дверь в дверь!

– Знаете, тут болтают, что он приходится не то племянником, не то двоюродным братом кайзера Вильгельма! Вот откуда у него такие деньжищи!

Обмен донельзя увлекательными сообщениями был прерван миссис Мак-Ки, которая внезапно указала пальцем на Кэтрин и воскликнула:

– Честер, я думаю, у тебя и с ней что-нибудь получилось бы!

Но мистер Мак-Ки на этот выпад никак не отреагировал и снова обратился к Тому:

– Если бы мне представился шанс, я бы с удовольствием поработал на Лонг-Айленде! Только бы за что-нибудь зацепиться, а там бы всё само собой пошло-поехало!

– Попросите Миртл! – заржал Том, провожая взглядом миссис Вилсон, которая бережно несла поднос, – У неё классно выходят рекомендательные письма! Миртл, поможешь написать?

– Что за письмо? – озадаченно вопросила она, – Кого кому рекомендовать?

– Рекомендательное письмо твоему мужу, с тем, чтобы он позволил мистеру Мак-Ки сделать с него несколько милых, живеньких этюдиков! – рот у Тома тут задвигался почти отдельно от его лица, он зашевелил губами, что-то как будто пережёвывая жвачку, – «Джордж Б. Вилмон. У газгольдера в шляпе с подзорной трубой», «Джордж Б. Вилсон. В гараже с ржавым гаечным ключом»! Или что-то в таком духе!

Кэтрин заскользила как можно ближе ко мне и тут же зашептала мне в ухо:

– Всем им ненавистны их мужья и жёны! Миртл – муж, Тому – жена!

– Неужто?

– Не! На! Ви! Ст! Ны! – она сначала повернула голову на Миртл, потом на Тома, – Честное слово, не могу понять, как можно жить с тем, кто тебе не-на-ви-стен! Развелись бы и те, и другие, и переженились бы снова! На их месте я бы поступила именно так!

– Ей, что, Вилсон совсем не мил? Вилсон был жене не мил! Вилсон слился! Вилсон слил! Так как?

Тут же, как только был услышан мой вопрос, прозвучал мгновенный ответ Миртл, она выдала целую струю свежего, сочного, сверхциничного мата.

– Сами видите! – почти восторженно заорала Кэтрин и мгновенно перешла на нежный шёпот, – Тут вся фишка в его жене! Она католичка, а у католичек нет понятия развода! Они сосут кровь до конца!

Дэйзи никогда не была католичкой, и таланту, ладности и хитроумию этой лжи можно было только бесконечно дивиться и завидовать.

– Когда они наконец надумают пожениться, – продолжила Кэтрин, – они отправятся на Запад, в какую-нибудь глухомань и отсидятся там, пока не стихнет вся эта заваруха!

– Мне больше импонирует Европа!

– О, так вы предпочитаете Европу? – громко продекламировала Кэт, – А я только что возвратилась из Монте-Карло!

– О, как!

– В прошлом году! Я ездила туда с одной девчонкой!

– Долго тусили?

– Нет, одна нога здесь, другая – там! Съездили и тут же вернулись! Возвращались через Марсель! У нас было больше тысячи двухсот долларов, когда мы начинали, но за два дня в частных игорных залах нас обокрали подчистую! Как мы добирались домой, страшно вспомнить! Боже мой, как я ненавижу этот мерзкий город!

Позднее небо в окне на миг засветилось медовой лазурью Средиземноморья – но визгливый голос миссис Мак-Ки тут же вернул всех в тесноту гостиной.

– Я тоже чуть не вляпалась в такую же грязь! – начала она широкое вещание, – Чуть было не вляпалась в замужество с одним маленьким клоуном, который до этого несколько лет таскался за мной, как хвост за черепахой. Я знала, с самого начала знала, что он мизинца моего не стоит, но терпела до времени! Сама знала, и все вокруг говорили: «Люсиль! Он тебя не стоит! Он тебя не стоит! Что ты делаешь?» но, если бы не Честер, он бы всё равно рано или поздно уломал меня!

– Да, это как у львов в пустыне – самка бегает, бегает ото льва, а потом чует, что не может сладить с его упорством – раз, и всё!

– Да вы слушайте! – сказала Миртл Вилсон, как неваляшка, качая головой в разные стороны, – В конце концов вы ведь не вышли за него замуж?

– Разумеется, не вышла!

– Ну, так вот, а я вышла! – сказала Миртл Вилсон многозначительно морщась.

– А зачем вышла, Миртл? – с петушиным задором бросилась в бой Кэтрин, – Зачем? Тебя ведь никто не насиловал, не так ли?

Миртл долго не могла ничего ответить. Не потому, что её всё время насиловали, об этом можно было только мечтать, а просто этот разговор на таких нотах был слегка оскорбителен для неё. Наконец достойная по её мнению мотивация была обнаружена.

– Я вышла за него замуж, потому что надеялась, что он джентльмен! – наконец разразилась она, – Я надеялась, что передо мной воспитанный человек, а оказалось, он мне в подмётки не гож!

– Ты уже забыла, как по нему с ума сходила? Страшно было смотреть! – иронически заметила Кэтрин.

– Я сходила с ума по нему? – в голос заорала Миртл, выходя из себя, – Это кто надумал такое? Я по нём с ума сходила не больше, чем вот по этому типу!

При этом она яростно ткнула в меня пальцем, и как мне показалось, все уставились на меня с немым укором, как на самое подплинтуссное существо в компании. Я, как мог, старался показать своим видом, что даже и не мечтал претендовать на столь высокие чувства.

– Только раз я спятила с ума по-настоящему – когда выскочила за него замуж! Тут на меня словно затмение накатило! Но знать бы вам, как быстро до меня дошло, что я ошиблась! Он, как повелось, одолжил у какого-то своего собутыльника костюм, чтобы идти в нём на свадьбу! Прошло несколько дней, его как раз не было дома, приходит его приятель и, нате вам, требует вернуть ему костюм! «Ах, вот как! – говорю ему я, – вот как! Так, значит, это не его костюм, а ваш? Я первый раз про такое слышу!» Но я поняла, что этот человек не врёт и отдала ему костюм, а потом кинулась на кровать и до самой ночи ревела, как сумасшедшая!

– Она на самом деле должна уйти от него! – прямо в ухо зашептала мне Кэтрин, – Одиннадцать лет они так и живут в этом притоне над гаражом! Одиннадцать лет! До того, как она встретила Тома, у неё даже ни одной подружке неоткуда было взяться!

Бутылка виски – вторая за вечер – заходила по рукам, исключая Кэтрин, которой всё это было совершенно неинтересно, и которая оправдывалась, что ей весело «и так».

Том вызвал по телефону швейцара и заказал ему какие-то супер-разрекламированные сэндвичи, которые якобы могут заменить полноценный ужин. Я рвался уйти, мне хотелось побродить пешком по парку в мягком вечернем полумраке, но каждый раз меня втягивали в очередной яростный, доходивший до визга и крика, спор, в ходе которого я всегда оказывался словно канатами притянутым к креслу. Смутные мысли мелькали в моей голове. Вполне возможно, когда тут идёт оголтелый спор, внизу проходит какой-нибудь случайный прохожий, и привлечённый неясными звуками, начинает засматриваться вверх, на жёлтые квадраты наших окон, задаваясь вопросом, какие сакральные тайны хранят эти жёлтые сверкающие квадраты? И порой передо мной являлся лик этого прохожего, его поднятая голова, кадык и лицо ушедшего в себя человека. Я был здесь наверху, но одновременно я был и там, внизу, привлечённый, завороженный, и в то же время запуганный немыслимым, грозным разнообразием жизненных проявлений мира.

Миртл придвинула ко мне кресло и села рядом, и с её тёплым дыханием на меня стала изливаться сага о её первом свидании с Томом.

– Я сидела на одном из сидений у самого входа. Эти сиденья не очень престижные, и их занимают в самую последнюю очередь. Я ехала к своей сестре в Нью-Йорк с намереньем остаться у неё на ночь. Том был настоящий красавчик, в новом фраке, в сверкающих лаковых туфлях, короче, от него невозможно было отвести взгляда, но взгляд мне так или иначе приходилось отводить, как только я встречалась с ним взглядом, я сразу переводила взор на рекламный плакат над его головой. И вот мы стали покидать вагон. В толпе он так прижимался своей крахмальной грудью к моему плечу, что я вынуждена предупредить его, что позову полицейского, если он не прекратит свои шашни, да он, конечно, пропустил это мимо ушей. Я как будто перестала быть собой, и когда он подсаживал меня на машину, я уже не понимала, куда я сажусь, в такси или в метро. И в голове у меня горела только одна мысль: «Только раз ведь живём, всего раз!»

Закончив свой рассказ, она расхохоталась громким деланым смехом и внимательно посмотрела на миссис Мак-Ки.

– Дорогуша моя! – закричала она, – Стоит мне прекратить носить это платье, я сразу подарю его вам! Я иду покупать другое завтра! Ждать осталось недолго! Мне надо составить список дел, которые предстоит сделать завтра! Массаж, макияж, ошейник для пёсика, потом купить такую чудную пепельницу с пружиной, как она мне нравится, и наконец чёрный шёлковый венок с такими вот цветами на могилку мамы, которые не вянут всё лето. Надо бы записать всё это, а то я наверняка что-нибудь забуду, и потом буду мучиться!

Было девять часов, и время летело, как бешеное. Только я снова посмотрел на циферблат, как удивился – было уже десять. Мистер Мак-Ки дремал в кресле, широко раздвинув ноги и водрузив кулаки на колени, как какая-то важная шишка, принимающая позу перед объективом паппарацци. Я вынул свой носовой платок и жалостливо вытер с его щеки клок пены, который не давал мне успокоиться весь вечер.

Маленькая собачка сидела на столе, моргая подслеповатыми глазками в крутом сигарном дыму, и по временам начинал еле слышно скулить.

Появлялись какие-то левые люди, потом они исчезали, спорили, куда им отправиться для продолжения банкета, теряли кого-то, начинали искать, и наконец находили за своей спиной. Близ полуночи я услышал вдруг громкие голоса Тома и миссис Вилсон, набычившись, они стояли друг перед другом и в запальчивом задоре, перебивая друг друга, вели спор, имеет ли миссис Вилсон право произносить имя Дэйзи.

– Дэйзи! Дэйзи! Дэйзи! – упорно выкрикивала миссис Вильсон, как будто попавшая в школу непослушания, – Сколько захочу, столько и буду твердить: «Дэйзи! Дэйзи! Дэй…!»

Последовало мгновенное, короткое и практически незаметное идеальное по траектории движение Тома и крытой ладонью он разбил ей нос.

Началась эра окровавленных полотенец и салфеток, столпотворения на полу ванной, дикие взвизги женщин и звериный, надсадный и непрекращающийся крик боли, который не заглушался остальными звуками. Под этот музыкальный аккомпанимент мистер Мак-Ки очухался ото сна, и в неком, как казалось, оцепенении, затрусил к двери. На полпути он оглянулся и несколько секунд, как истинный эстет, обозревал общую картину битвы – опрокинутые стулья, сдвинутая с мест мебель, суетящиеся среди этого бедлама его жена и Кэтрин, едва ли понимающие, что теперь важнее – утешать или обвинять, хватающиеся за всё подряд и всё подряд испускающие из рук, пытающиеся оказать посильную помощь и не знающие, что делать, когда на диване, прикрывая широкими страницами «Таун Тэттла» лежит окровавленная жертва, загораживая от зрителей улыбки счастливых девушек Версаля. Затем замерший мистер Мак-Ки встрепенулся и шустро побежал к двери. Воспользовавшись моментом, я бросился вслед за ним.

– Вы не против, если мы как-нибудь позавтракаем вместе? – предложил он, когда мы с охами-вздохами спускались на лифте.

– Где?

– Где вам угодно!

– Убери руку с рычага! – рявкнул лифтёр.

– Приношу свои извинения! – не без достоинства ответил ему мистер Мак-Ки, – Я не заметил, как прикоснулся к этой штуке!

– Олл Райт! – говорю, – С превеликим удовольствием!..

…В конце концов я очутился у его постели, а он сидел на краю в нижнем белье и бережно раскрывал большую папку.

– «Красавица и Чудовище»… «Одинокие старики»… «Старая Кляча»… «Бруклинский Мост в Бурю»…

Затем я осознал себя лежащим на скамье в самом нижнем, промозглом и сыром уровне Пенсильванского вокзала, пялясь слипающимися глазами в утренний выпуск «Трибюн» и дожидаясь четырёхчасового утреннего поезда.

Глава 3

На вилле моего соседа круглое лето вечерами всегда гремела музыка.

В призрачной синеве сада мужские и женские силуэты порхали как лёгкие мотыльки, среди шёпотов ночи шампанских пузырьков и звёзд. В часы дневного прилива я наблюдал, как гости прыгают с вышки на причальном плоту в воду или жарятся пляже, зарываясь в горячий песок, в то время как два его моторных катера рассекают в разных направлениях воду Лонг-Айленда, влача за собой взмывающие аквапланы.

В вик-энд его «Роллс-Ройс» превращался в омнибус, курсировавший между виллой и городом, подвозя и увозя гостей. Большой многоместный форд тоже трудился на славу, подкатывая к станции во время прихода каждого поезда, похожий на жёлтого трудолюбивого жука.

И каждый понедельник восьмёрка слуг, включая экстра-классного садовника, брались за тряпки, швабры, молотки и садовые ножницы и начинали чинить разрушения прошлой ночи.

Каждую пятницу пять корзин лимонов и апельсинов прибывали от Нью-Йоркского поставщика фруктов – и каждый понедельник эти фрукты покидали виллу с заднего хода в виде горы разноцветных корок. Кухня славилась соковыжималкой, способной за полчаса выжать сок из двухсот апельсинов – всё, что было для этого необходимо – это нажать двести раз на красную кнопку.

Пару раз в месяц на виллу врывалась целая армия поставщиков и доставляла несколько сот ярдов парусины и такое количество разноцветных лампочек, как будто намеревались превратить огромный сад Гэтсби в сплошную рождественскую ёлку. На бескрайних столах, среди блистающих рядов разных закусок и салатов, цветастых, как наряды арлекинов, красовались нашпигованные специями поросята и индейки с боками червлёного золота.

В главном холле воздвигался обширный бар, по типу богатых гостиничных баров – с блестящим бронзовым подиумом, и моё знание спиртных напитков буксовало от перечисления всех этих ликёров, джинов и каких-то забытых древних настоек, названия каких не только я, но и присутствовашие дамы не могли внятно произнести на обычном человеческом языке.

К семи вечера оркестр занимал своё место, это было не пять каких-нибудь жалких оборванных музыкантишек, а полный состав – здесь были и гобои, и тромбоны, и саксофоны и скрипки, и корнеты и пикколо, и целая армия маленьких и больших барабанов.

Последние купальщики возвращались с пляжа и переодевались наверху, машины из Нью-Йорка выстраивались по пять вряд, а все холлы, салоны и веранды расцвечивались разноцветьем красок и причудливым обилием самых разнообразных и странных причёсок последней моды вкупе с шалями, от каких у кастильских красоток отвисли бы челюсти. Бар постепенно раскочегаривался на полную мощь, и по саду всё время, как лебеди по пруду, плыли подносы с коктейлями, воздух полнился тысячами ароматов и множеством смешков, шепотков и светской болтовни, россказней, баек, сплетен, оборванных внезапным вторжением, обидами, которые бывают забыты на второй рюмке, пылких признаний и вальяжных привествий тех, кто никогда не знал о сущестовании друг друга или ещё вчера ненавидел и интриговал.

По мере того, как Солнце отворачивало от людей своё ярое лицо, огни на поляне сверкали всё ярче. Вот оркестр грянул золотистый, нежный шлягер, так сочетавшийся с морем коктейлей, и оперная капелла взяла тоном выше.

Весёлый смех, короткий или раскатистый, рос с каждой минутой, изливаясь из сердец всё свободнее, всё легче, все жарче и избыточней, и новый взрыв готов был полыхнуть, зажигаясь от любой ничтожной шутки. Быстро сплотившиеся кружки гостей мгновенно распадались, чтобы образовать новые, ещё более шумные и многолюдные. Особенными непоседами были юные красотки, самоуверенные и наглые, они мелькали, как ночные мотылки, выставляя ножки, выскакивая то там, то тут, то в окружении солидных дам бальзаковского возраста, ловя искры бриллиантового света славы, и на мгновение становились центром притяжения и внимания, тут же уносясь в ауре своей победы, мелькая среди плывущих, мельтешащих, ржущих в непрерывно меняющихся красках лиц. Внезапно какая-то потрясённая цыганской свободой душа, сотрясая паловыми кружевами и рюшками, за секунду до того опрокинув схваченный с проплывающего мимо подноса бокал зелья, выскакивает под брезентовые паруса навеса и начинает неистово вращаться в диком одиночном танце типа Фриско. И вдруг – мгновенная тишина, и пришедший в себя дирижёр с ходу меняет темп, а поверх одновременно поворачивающихся голов бежит эектрический ложный слушок, что это дублёрша Гилды Грэй из «Фоли Бержер». Приём в разгаре!

Я уверен, что когда в ту первую ночь я перешагнул границы владений Гэтсби, я был одним из немногих официально приглашённых гостей. Народ не ждал никаких приглашений, все знали, что сюда можно в любой момент явиться запросто, и валили на пир гурьбой. Все просто заскакивали в автомобили, следовали в Лонг-Айленд и, поколесив по дорогам, неминуемо оказывались на вилле Гэтсби. Всегда рядом оказывался некто, готовый представить новоприбывшего хозяину, и на этом вручение вверительных грамот заканчивалось – все начинали вести себя так, как ведут себя люди, оказавшиеся в загородном увеселительном заведении. Ничего странного не было и в том, что приехавшие так и не удосуживались встретиться с хозяином – наивная нагловатость, с какой они пользовались благородным гостеприимством шефа, могла сама по себе представлять из себя входной билет.

Что касается меня, то я был приглашён на приём по всей форме.

Ранним утром во вторник предо мной оказался шофёр Гэтсби, облачённый в цветастый флафрок цвета аля-голубые яйца малиновки и церемонно преподнёс мне послание, составленное по всей форме подобных приглашений – в удивительно выспренных и чинных выражениях в духе давно минувших времён, где значилось, что мистер Грэй сочтёт для себя высочайшей честью, если я соглашусь пожаловать к нему сегодня вечером на «маленькую, скромную вечеринку». Шофёр буквально растекался в уверениях, что его хозяин издали неоднократно наблюдал за мной и всегда имел великое желание пригласить меня к себе, но этому всегда мешали какие-то неотложные дела и стечение неблагоприятных обстоятельств. Приглашение завершалось залихватской подписью с лихим росчерком – Джей Гэтсби.

Облачённый к кипельную фланель, в начале восьмого вечера я вторгся во владения Гэтсби, удивляясь своей брошенности и забытости среди снующих толп совершенно чужих мне людей, чьи лица, правда, то и дело выныривая из водоворотов и заводей на газонах и тропинках поместья, иной раз воскрешали мне лица обывателей, путешествующих в пригородных поездах. Я был несказанно изумлён толпам юных англичан, вкраплённых в толпу и слонявшихся повсюду. Одеты они всегда были с иголочки, и все имели слегка голодный вид, и как правило составляли компанию солидным, источающим благополучие американцам, с самым серьёзным видом всё время убеждая их в чём-то чрезвычайно важном. Моё исконное недоверие к бессребренности и ненакопительству сразу подсказало мне, что по всей видимости, они что-то впаривают более состоятельным двуногим – либо какие-то неликвиды фондового рынка, либо страховые полисы на всё, что угодно, либо автомобили. Не было ничего удивительного в том, что запах близких маленьких и великих денег раздувает их хищные юные ноздри, дразнит неудовлетворённые аппетиты, создавая иллюзию, что стоит только несколько раз раскрыть рот и сказать несколько пустых фраз уверенным тоном, как ключ к успеху окажется в их руках и хрустящие купюры сразу польются в загодя раскрытые карманы.

Явившись на виллу, я первым делом сделал попытку разыскать хозяина, но первые встреченные мной двое-трое гуляк, когда я стал допрашивать их о местонахождении гуру, с таким удивлением вперивались в моё лицо, так искренне отшатывались от меня и столь пылко убеждали меня в том, что никто здесь этого не ведает, что я понурил голову и поплёлся к столам со спиртными напитками и коктейлями, единственной рекреации, где одинокому путнику было гарантировано остаться не замеченным в своей полной бомжеватой бесприютности. Скорее всего, моя скованность и смущение рано или поздно завершились бы самым естественным образом – я просто напился бы до чёртиков, когда бы внезапно не наткнулся на Джордан Бейкер. Она только что выскочила из дома и картинно замерла на верхней ступеньке мраморной лестницы, слегка отклонившись назад телом и с презрительным прищуром изучая копошащихся внизу букашек.

Никакой уверенности, будет ли она рада моему обществу или нет, у меня не было, но мне дьявольски хотелось ухватиться хоть за кого-то, к кому можно пристать с обычными в таких случаях душещипательными разговорами.

– Хэллоу! – взвигнул я, бросаясь по лестнице в скверном киношном духе. Голос мой, громким, неестесственным эхом разнёсся по полянам вкруг дома.

– Я почемуто была уверена, что встречусь с вами здесь! – смотря сквозь меня, сказала Джордан небрежно, когда я преодолевая последние мраморные ступени, – Вы уверяли меня, что живёте дверь в дверь с…

Она аккуратно взяла мою руку, холодновато уверяя меня, что сможет заняться мной чуть погодя, и тут же повернулась вполоборота к двум девушкам, облачённым в одинаковые ядовито-жёлтые платья и замершим у подножия лестницы.

– Хэллоу! – хором пропели девицы, – Как жиль, что победа не ваша!

Они вели речь о состязании в гольф. Неделей раньше она проиграла финал.

– Вы верно, не узнаёте нас, – набралась смелости начать речь одна из желтушных девиц, – Если вы помните, мы здесь и познакомились месяц назад!

– У вас причёска была тогда другого цвета! – огласила свой окончательный вердикт Джордан.

Я взъярился, как норовистый конь, но опоздал – дивицы уже прошествовали мимо, и замечание, сделанное Джордан могла воспринять на свой счёт только полная Луна, как будто только что выпрыгнувшая из корзины со спелыми фруктами. С тонкой, золотистой рукой Джордан, продетой под мою руку, мы сбежали по лестнице и принялись бродить по саду. Поднос с коктейлями вырулил из тьмы и мы с бокалами в руках сели за стол, где уже расселись жёлтые девицы и троица мужчин, представленые как мистер Мурамумбл.

– Вы частый гость на этих приёмах? – осведомилась Джордан у ближайшей соседки.

– Последний раз, когда познакомились! – ответила уверенно-настороженным тоном, – Ты была тогда, Люсиль?

Оказалось, что Люсиль тоже была.

– Я люблю бывать здесь! – сказала Люсиль, – Я никогда ни о чём не задумываюсь, и потому мне всегда и везде хорошо! В последний раз я зацепилась за стул и разорвала платье. Он спросил, как мои фамилия и адрес, и в течение недели я получила посылку от Круарье, а в посылке новенький вечерний наряд.

– Вы не отказались от него? – вцепилась в девушка Джордан.

– Нет, приняла! Я хотела надеть его сегодняя, но оказалось, что надо немного заузить бюст! Голубой газ с блёстками. Долларов двести шестьдесят! Аховая вещь!

– Никакому простофиле такое в голову не придёт! – акцентированно изрекла вторая жёлтая девица, – Похоже, он старается обходить острые камни, кого бы это ни касалось!

– Кто это – он? – заинтересовался я.

– Гэтсби! Кто-то говорил мне…

Жёлтые девицы и Джордан сдвинули головы и зашептались, как матёрые заговорщицы.

– Кто-то говорил мне, что он как-то раз… убил человека!

Тут всех пробила душевная дрожь. Все три господина Мурамумбла вытянули черепашьи шеи, ловя слоновьими ушами каждое следующее слово.

– Я не думаю, что ВСЁ так грустно! – скептически резюмировала Люсиль, – Гораздо вероятнее то, что он всю войну был… гер-рманским шпионом!

Средний Мурамумбл горячо закивал, во всём соглашаясь с ней.

– Я лично слышал это от моего приятеля, который знает его, как облупленного! Он вместе с ним с молодых ногтей рос в Германии! – неопровержимым голосом заверил он нас.

– Ой, нет! – вскричала первая желтоблузка, – Такого просто не может быть! Всем известно, что во время войны он служил в Американской армии! – наши головы доверчиво повернулись к ней, и чувствуя наше доверчивое внимание, она продолжала в торжествующем раже, – Вы посмотрите, какое у него лицо, когда он думает, что никто не смотрит на него! В эти мгновения ни у кого не может быть никаких сомнений, что перед нами самый настоящий, самый матёрый профессиональный киллер! Не сомневайтесь, это так и есть!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.