Абдурахман Абсалямов
Избранные произведения. Том 4. Зелёный Берег. Любовь моей подруги. Мне было девятнадцать

© Татарское книжное издательство, 2014

* * *

Зелёный берег

Дорогим моим учителям – Нури-абы Юсупову, Джалял-абы Хасанову, Фазылу-абы Исхакову, Марии Константиновне Петропавловской, Магинур-апа Файзуллиной, Александре Дмитриевне Аитовой…

Я всегда вас помню, всегда думаю о вас. Вы в моих глазах лучшие на свете, самые честные и самые справедливые.

Абдурахман Абсалямов

Часть первая

1

Туман…

Землю окутал утренний белёсый туман. В двух шагах ничего не видно, будто нет ни густого леса на берегу, ни широкой, бесшумно текущей Волги, ни медленно плывущих теплоходов, самоходных барж, катеров – всё поглотил этот пухлый, как вата, туман. Кажется, что предупредительные гудки судов, раздающиеся над рекой, – это всего лишь последние отзвуки жизни перед тем, как она затихнет навеки. Пройдёт ещё несколько минут – и всё кончится, ничто больше не потревожит мёртвой тишины.

С дерева падает влажный от росы листок. Он не реет, как обычно, раздумчиво в прозрачно-голубом воздухе, словно колеблясь, опуститься на землю или лететь дальше, но под тяжестью облепивших его мелких жемчужных капель без шороха ложится у подножия осокоря, вершина которого смутно очерчена в вышине. Опускается ещё лист, ещё… Они как бы покоряются неизбежной судьбе: наше место – на земле, чтобы истлеть, превратиться в прах. Но это обманчиво. Жизни чужды безгласный покой и вечный сумрак.

Вот сквозь сгустки тумана начинают просвечивать лучи солнца. Сперва они кажутся нерешительными, даже робкими. Но если взглянуть внимательно, они медленно и настойчиво раздвигают туман. Он словно бы тает. Да, да, определённо тает! Белёсая пелена чуть вздрагивает, редеет, расползается. Всё явственнее проступают сперва макушки деревьев, потом и кроны. Становятся различимы крыши дачных построек, силуэты теплоходов на реке. Туман плывёт, припадает ниже к земле, прячется за деревьями. И вот – всё засияло вокруг: река между зелёными берегами, голубое небо над рекой, бесчисленные окна в домах. Отчётливо видно, как покачиваются лодки на мелких волнах. Каждый предмет выступает необычайно рельефно. Жизнь проснулась. Она приветствует солнце, победившее мрак.

Именно в эту раннюю пору Гаухар, придерживая на плече махровое полотенце, вышла на берег. Казалось, на мягко очерченном лице молодой женщины ещё не развеялась лёгкая утренняя дремота, а в каждом движении стройной фигуры чувствуется медлительность. Но эта истома через какие-то минуты исчезнет. До прохладной воды осталось всего несколько шагов. Чёрные миндалевидные глаза Гаухар широко открылись, лицо оживила улыбка. Она мельком огляделась, хотя за лето не раз видела этот отлогий берег. Так и есть – уровень реки в прошлом году был значительно выше, волны плескались почти возле дачи. А сейчас, чтобы добраться до кромки воды, ей пришлось вон сколько прошагать по изжелта-белому песку. Нынешним засушливым летом Волга явно обмелела: там и здесь выступили островки, от коренного русла отделились с обеих сторон несколько узких рукавов.

Берег пустынен. Неразъехавшиеся дачники ещё спят, никто не копается на приусадебных огородах, да и в город на работу ехать ещё не время. Нет ни души и на самом пляже. Купальщиков стало значительно меньше, а в конце месяца сюда будут приходить только любители, да и те окунутся, нырнут наспех и скорее побегут домой.

Молодую учительницу Гаухар нельзя назвать заядлой купальщицей. Всё же она достаточно закалена и, не боясь простуды, купается вплоть до осени. Сейчас ещё не чувствуется осенняя хмурость. Вокруг много тепла, света и летних красок. Чуть прищурясь, Гаухар с улыбкой смотрит на разгорающееся солнце, на широкий простор реки. В этой её улыбке, в свободной, непринуждённой позе угадывается радостное ощущение жизни и собственной молодости. Словно боясь вспугнуть в себе эту лёгкость, счастливое забвение, она не спеша сняла халат с крупным цветастым узором, поправила голубую резиновую шапочку на голове, осторожно шагнула вперёд, всем телом бросилась в прохладную воду. У неё захватило дыхание. Но это всего лишь на миг. Она поплыла, сильно и размеренно взмахивая руками.

Хорошо искупалась, вволю. На берегу растёрлась полотенцем, накинула халат. Потом, сняв резиновую шапочку, распустила длинную косу. Оказывается, волосы всё же намокли. Она рассыпала пряди по спине. «Пусть подсохнут, дома заплету». И загляделась на Волгу. Величава река в своём плавном колыхании. Сколько в ней скрытой мощи! Вобрать бы в себя хоть малую частицу этой силы – и всю жизнь не знать, что такое усталость.

Вот странно, – едва Гаухар открыла дачную калитку, настроение почему-то упало. Может быть, цветы навеяли грусть? Всё лето она ухаживала за клумбой. И цветы удались на редкость яркие, крупные. Но вот в последние дни стали терять свежесть. А сегодня уныло поникли, поблёкли. Что ни говори, лето кончается. Придётся каждое утро срезать букет и ставить в вазу. Конечно, они будут украшать комнату. Но жаль – ненадолго. Не рвать цветы, пусть красуются всю зиму, наперекор морозам и метелям! Почему природа так беспощадна к собственному творению? Неужели человек бессилен в этом случае и ничего не может изменить?

Но – надо ли изменять? Ведь некоторые законы природы не терпят вмешательства человека.

Впрочем, чего мудрить? У Гаухар есть дела посерьёзней, чем забота о клумбе. Но тут же мелькнула другая мысль: а может, не случайно возникла эта смутная тревога? Пожалуй, одно с другим связано. Человек очень сложно устроен, не всегда легко разгадаешь, откуда то или иное настроение. Это у Горького прочитала она: дети – цветы жизни. И вот – ей доверили воспитание ребят. Учеников в группе не меньше, чем цветов на этой клумбе. У каждого ребёнка уже сейчас намечается своя индивидуальность. Своя, неповторимая! Судьба, будущее ученика, во многом зависит от воспитателя. Разовьются и восторжествуют лучшие задатки детской души или зачахнут, убитые нахлынувшим холодом? Правда, советская школа за полувековую свою историю накопила немалый опыт. Сумеет ли Гаухар воспользоваться этим опытом – отомкнуть драгоценную копилку? У неё ведь за плечами всего лишь педучилище. Сейчас она заочно учится в институте. Но не сразу принесёт плоды эта учёба. Нелегко даётся Гаухар преподавательская работа. В затруднительных случаях она, бывает, теряется. Приходится заглядывать в учебники, советоваться с более опытными коллегами. И всё же трудные вопросы не убывают. Жизнь идёт вперёд, становится всё многограннее, сложнее. Круг науки раздвигается всё шире. Меняется психология детей, характер интересов. А учебные программы! Что ни год – новшества. Не велика ли нагрузка на ребят? Обо всём этом ежедневно говорят, спорят старшие преподаватели. Они испытующе приглядываются друг к другу, словно прикидывают: у всех ли хватит сил и знаний по теперешним временам?

А каково Гаухар в её годы? Конечно, она не одна в школе такая. Другие тоже тревожатся. Есть и спокойные. Эти идут по лёгкой, проторённой дорожке. Чего вперёд загадывать… Жизнь покажет, где правая сторона, где левая. Всё утрясётся. Нет, такие рассуждения не для Гаухар. Ей хочется заглянуть вперёд, чтоб не отстать от жизни, не очутиться на глухом пустыре. Теперешнее беспокойство её зародилось не вчера. И вот сегодня подступила какая-то особенная тревога.

Беглым, рассеянным взглядом она осмотрелась вокруг. Всё знакомо и всё как бы чужое. Дачный участок невелик. На нём уместились несколько сосен, летняя кухня, небольшой гараж. Главная дорожка усажена по обе стороны разноцветными флоксами. Но и любимые флоксы не радуют. Уже не оглядываясь на цветы, Гаухар прошла к крыльцу.

Внутри дачи, если не считать совсем крохотной передней, две комнаты: в первой, большой, – столовая, она же гостиная; во второй, что поменьше, – спальня. Дверь между ними после того, как Гаухар ушла купаться, так и осталась открытой.

На цыпочках Гаухар подошла к двери и, вытянув шею, заглянула внутрь. Джагфар, обняв подушку, мирно посапывая, всё ещё спал. Гаухар молча покачала головой, улыбнулась. Она переоделась на террасе и уже намеревалась пойти в летнюю кухню приготовить завтрак.

Но из спальни послышался хрипловатый спросонья голос Джагфара:

– Это ты, Гаухар? Сколько времени?.. О, ещё рано! Чего ты поднялась чуть свет?

– Я уже искупалась. Иди и ты освежись, вода замечательная.

– Не говори чепухи.

Джагфар с наслаждением зевнул, – должно быть, потянулся при этом.

– Смотри, спугнёшь сон, – рассмеялась Гаухар.

Проходя на кухню, она не удержалась, опять взглянула на клумбу. Цветы не тянулись к солнцу, в их склонённых головках было что-то обречённое. «Да, придётся сорвать, время пришло», – снова подумала Гаухар. Эта навязчивая мысль начинала раздражать её. Она ведь и раньше знала: цветы выращивают для того, чтобы срывать. Чего же тут необыкновенного? Но, видно, не зря говорят: не в своё время и птица не запоёт, – значит, не случайно ей приходит в голову одно и то же.

Хлопоча на кухне, Гаухар то и дело смотрела на часы. Впрочем, чтобы приготовить лёгкий завтрак, не так уж много надо времени; в полдень Гаухар пообедает у себя в школе, а Джагфар – в институте. А вот для того, чтобы запастись чем-нибудь на ужин, предстояло зайти в магазин или на базар. Семья у Гаухар не ахти какая, но всё же и для двоих надо что-то купить, ведь ни в городской квартире, ни на даче никаких припасов нет. Гаухар первое лето допускает такую беззаботность. Бывало, уезжая на дачу, она оставляла дома кое-что из непортящихся продуктов. А нынче Джагфар настоял: «Хоть раз отдохнём без всякой заботы». Уступив ему, Гаухар всего один раз в неделю заглядывала на городскую квартиру, чтобы проверить, всё ли благополучно. Впрочем, нельзя винить в беспечности одного Джагфара. Гаухар и самой хотелось этим летом не обременять себя лишней заботой. Вот начнутся занятия в школе – другое дело: на дачу можно будет приезжать только на воскресенье, да и то при хорошей погоде. А остальные шесть дней жизнь известная: едва кончатся уроки, беги сломя голову в магазин, если завуч или директор не придумают какого-либо совещания.

Говоря откровенно, Гаухар думала не только о безмятежном отдыхе. Ей хотелось закончить начатые весной этюды. В детстве и юности Гаухар не довелось учиться в художественной школе, хотя её всё время тянуло к рисованию. Пока были живы родители, они баловали единственную дочь, и девочка могла бы позволить себе такую роскошь, как увлечение рисованием. Но в те, хоть и не очень давние, годы кто в небольшой татарской деревушке мог знать, что рисование не пустая забава? Позднее, во время занятий в Арском педучилище, это её стремление как-то само собой заглохло. А на последнем курсе она увлеклась Джагфаром, вышла за него замуж. Тут уже отодвинулось на задний план не только рисование. Всё же училище Гаухар окончила далеко не последней. Муж не пожелал, чтобы она преподавала в сельской школе, да и сама Гаухар не особенно рвалась к этому. Нашлась работа и в городе. Ведя начальные классы, она не могла не обратить внимание на некоторые особенно забавные детские рисунки и сама как-то невольно снова потянулась к рисованию. Джагфар не возражал против этого, полагая, что эта временная прихоть молодой жены вскоре пройдёт. Действительно, на какое-то время Гаухар словно забывала о кисти и красках, сомневаясь в своих способностях. Потом снова садилась за мольберт. Это её непостоянство ещё больше утверждало Джагфара в прежней мысли: женские причуды не следует принимать всерьёз, пройдёт и у Гаухар блажь.

Сам Джагфар в ту пору заканчивал кандидатскую диссертацию. Гаухар без напоминаний мужа знала, как много связано с этим, и поставила своей задачей создать Джагфару необходимые условия для успешной работы. Поначалу это казалось не так трудно: можно и о муже заботиться, и для рисования находить время. Но у женщины столько набирается докучливых мелочей в домашнем хозяйстве, что порой из-за них приходится откладывать нечто более важное. Так случилось и с Гаухар, она ещё раз отложила свои рисунки.

Но вот успешно закончена и защищена диссертация. Джагфар получил более высокую должность, значительно увеличился его заработок. Со свойственной ему оперативностью Джагфар построил на берегу Волги небольшую дачу. Но без машины невозможно в полной мере пользоваться благами дачной жизни. Был куплен «Москвич».

Теперь Гаухар легче стало хозяйничать. Поубавились и заботы о муже. Нет, она не охладела к кистям и краскам. Давнее увлечение сохранилось, словно золотая искра под неостывшим пеплом. Правда, повзрослев, Гаухар трезвее смотрит на своё пристрастие, уже не мечтает стать знаменитым художником. Но для собственных небольших радостей можно ведь остаться просто вдохновенным, достаточно грамотным любителем – она охотно рисует волжские пейзажи, портреты учеников своего класса. Иногда муж полушутя-полусерьёзно говорит ей, что художнику необходимо разнообразие, это обогащает талант. Почему бы ей не расширить круг «натурщиков» за счёт ребят из других классов? Гаухар с кроткой улыбкой возражает: «Пожалуйста, Джагфар, не мешай мне, я ведь просто так, для забавы». Скажет и после своих слов несколько минут сидит в молчаливой задумчивости.

Среди зарисовок есть у неё портрет мальчика по имени Юлдаш. Знакомые в один голос говорят: «Вот это интересная, почти законченная вещь!» Но самой Гаухар что-то не нравится в портрете. За лето много раз переделывала его. И чем больше работала, тем глубже становилось недовольство. К осени совсем забросила. «Вот начнётся новый учебный год, ещё понаблюдаю в школе за Юлдашем. Может, пойму, чего не хватает в портрете».

* * *

Пока Гаухар готовила завтрак, Джагфар встал, умылся, потом внимательно осмотрел машину в гараже – совсем новенький, последней марки, «Москвич». Многим и не снится такой. Джагфар погладил ладонью капот. Это означало высшее удовлетворение. Он не разговаривал с машиной, как другие, не нахваливал её, не говорил ласковых слов. Свою молчаливую любовь он хранил глубоко в сердце, не разменивал её на слова.

Они завтракали весело, с шутками. Настроение у Гаухар было замечательное. Рассеялись непонятные утренние тревоги. Она трунила над Джагфаром: «При такой любви к «Москвичу» тебе не нужно было жениться». Он отшучивался: «Ничего, одно другому не мешает». Эти последние дни августа они провели как никогда хорошо, дружно и легко, словно отдавали благодарную дань погожему лету.

Первого сентября Гаухар встала необычно рано. За завтраком она торопила Джагфара. Он мельком взглянул на часы, рассмеялся.

– Владельцу собственной машины незачем так рано выходить из дому! Езды до города всего минут двадцать пять, а у нас полтора часа в запасе.

Но, посмотрев на озабоченное лицо жены, он вспомнил, какой нынче день, и не стал больше возражать. Сегодня Гаухар ни минуты лишней не пробудет дома. Сказав после завтрака традиционное «рахмат»[1], муж поднялся из-за стола.

Вскоре Джагфар, высокий и подтянутый, без шляпы, в отлично сшитом чёрном костюме и лёгком плаще нараспашку, прошёл через сад, вывел из гаража машину, рядом положил свою синюю папку со служебными бумагами. Гаухар устроилась возле него. Машина легко покатила по улице. Впрочем, улицы как таковой в дачном посёлке не было, строения тянулись не сплошь и не прямыми рядами. «Москвич» свернул на асфальтированную шоссейку. Джагфар не любил быстрой езды, однако на асфальте не удержался и прибавил скорость. Но мысли Гаухар неслись ещё быстрее. Ей было о чём подумать.

Вот и начался шестой год её учительствования. Каждое первое сентября она встречает с особенным волнением. Она соскучилась по классу, по детям. И особенно волновалась перед встречей с «первоклашками». Возможно, здесь имело значение то, что своих детей у неё не было. Сказать по правде, Гаухар очень беспокоило и огорчало это обстоятельство. Она не знала, кто тому виной, и до сих пор не могла набраться духу, чтобы посоветоваться с врачом. Что касается Джагфара, его не особенно трогало, что у них в семье до сего времени не появился ребёнок. «Ещё успеем обзавестись этой мелочью, сперва надо пожить для себя, жизнь не приходит дважды», – говаривал он. Конечно, Джагфар рассуждал так беспечно, словно бы в шутку, из желания не расстраивать лишний раз жену. Больше того – он всю вину за бездетность брал на себя. Гаухар верила и не верила этому, но оспаривать не хотела: не очень-то было приятно доискиваться. Оставалось одно утешение – привязанность к ребятишкам своего класса.

Показалась окраина города. На первых же улицах стало видно, что сегодня первое сентября. Школьники одеты по форме: у ребят выпущены из-под курточек белые воротнички, девочки в белых фартуках; у всех портфельчики и букеты цветов в руках. Идут в сопровождении родителей, бабушек, дедушек. Идут торопливо – боятся опоздать и от волнения спешат. Глядя на них, Гаухар невольно улыбалась, растроганно думала: «Птенчики глупые, не только вы, но и кое-кто постарше волнуется». Теперь она удивлялась: «Как это я целое лето прожила, не видя ребят? Нет, без них чего-то не хватает в жизни». Она поймала себя на том, что уже не впервые так думает и каждый раз с горечью возвращается к раздумьям о собственном ребёнке. Человеку присуще временами забывать о своей неполноценности, чтобы потом с ещё большим сожалением вспоминать о ней.

Знакомая четырёхэтажная школа. Асфальт, газоны между дорожками, и всюду ребятня.

Гаухар вышла из машины у самых дверей школы. Джагфар отправился к себе на работу. На лестнице Гаухар то и дело встречались группы школьников. Они шумно и радостно здоровались с учительницей. Гаухар по своему обыкновению одних гладила по голове, других легонько похлопывала по спине или по плечу. Они протягивали ей букеты, и Гаухар просила отнести их в учительскую.

Классы помещались на третьем этаже, а учительская на втором. Гаухар оживлённо здоровалась с коллегами. Некоторые из них жили в том же дачном посёлке на берегу Волги, но со многими она не виделась всё лето. Разговорам конца-края нет: одни спешат рассказать о санаториях, курортах, домах отдыха; другие сообщают, что предпочли провести лето в деревне у родственников. Всего не переслушать. С каждым вновь пришедшим надо поздороваться, о чём-то спросить, что-то сказать коротко о себе.

Явился директор школы Шариф Гильманович Исмагилов. Это уже довольно пожилой человек, но ещё сохранивший стройность фигуры, живость и весёлость в обращении. Он одинаково приветливо подавал каждому руку, а молоденьких учительниц одаривал ещё и улыбкой. Улыбнулся и Гаухар. Осведомился о летнем отдыхе. Гаухар в свою очередь нашла уместным спросить:

– Где вы так загорели, Шариф Гильманович? Ведь сами говорите, что на курорт не ездили.

– Э, жить целое лето на Волге и не загореть – как это можно? – отозвался директор, вскинув белёсые брови. – Вот поживёте подольше на свете, сумеете полюбить Волгу.

– Я и теперь люблю её, Шариф Гильманович! Можно сказать, всё лето не вылезала из воды.

– Вот и отлично, – уже рассеянно сказал директор, переходя к другой группе учителей.

Празднично и призывно разлился по коридорам первый в этом году звонок.

2

Среди учителей младших классов издавна живёт мнение: душа семи-восьмилетнего ребёнка, ещё не видевшего школы и не научившегося дома читать и писать, – эта душа подобна чистому листу бумаги. Достаточно опытный и чуткий учитель может начертать на этом листе что захочет, было бы на пользу ребёнку. Гаухар немало мечтала об этой возможности ещё в годы учёбы в Арском педучилище и особенно – после получения диплома. Но уже практика на последнем курсе училища показала, что не так-то просто осуществить эту мечту.

Когда поступила в начальную школу полноправной преподавательницей, ей предложили второй класс. Все хвалили этот класс и прежнюю учительницу. Завидовали, что Гаухар получает хорошее наследство. Всё же она решительно отказалась от этого класса. Джагфар, узнав об этом, крайне удивился. Но, по обыкновению, не выдавая своих чувств, не повышая голоса, заметил:

– Мудришь ты, Гаухар. Ну какая разница, первый класс или второй? Скажи спасибо, что взяли в такую школу. Ведь она считается примерной, почти что показательной.

Гаухар и сама это знала. Знала также: Джагфар приложил немало стараний, чтобы устроить её именно в эту школу, и у него хватило такта не подчёркивать своей роли. Она в душе была очень признательна ему: «Далеко не все люди умеют молча сеять добро, не вознося себя до небес, а мой Джагфар умеет». И ещё крепче привязалась к мужу. Если бы Джагфар не обладал таким спокойным здравомыслием, молодым супругам жилось бы значительно труднее. Скрывать нечего – Гаухар очень упряма. К тому же порой ведёт себя как ребёнок, который не знает, в какую сторону будут направлены его мысли и чем он займётся в ближайшее время. В те беспокойные дни, когда она подыскивала работу в городе, Джагфар пробовал предложить ей: «Может быть, устроишься в русскую школу?» Но Гаухар не решалась на это: родилась в татарской деревне, училась в татарской школе, русский язык по-настоящему узнала только в педучилище, да и то, пожалуй, не настолько глубоко, чтобы обучать русских ребят. Джагфар опять-таки сумел понять её и не настаивал на своём предложении.

Директор школы Шариф Гильманович подробно расспросил Гаухар, почему она отказывается от предложенного второго класса. Ему стало ясно: молодая учительница хочет, чтобы ей доверили воспитание малышей, ещё не испытавших влияния других преподавателей. Смена учителей не способствует формированию цельного характера ребёнка, говорила она. Директор обещал подумать и дать ответ через несколько дней.

Спустя неделю Гаухар зашла к нему.

– Что ж, – начал Шариф Гильманович, пристально глядя в глаза учительнице, – я решил удовлетворить вашу просьбу. Мне понравилось ваше стремление начертать своё имя на чистом листе бумаги. Однако не забывайте, Гаухар: доброе намерение – это одно, а практика – совсем другое. В сущности, у вас ведь совсем нет опыта, тогда как учительница первых классов играет большую роль в судьбе ребёнка. Вам придётся очень много работать над собой. Конечно, мы тоже не останемся в стороне, но всё же повседневно руководить учениками будете вы, вам и отвечать за них. Никто не вправе подменять учительницу, Гаухар. Вам предстоит о многом подумать. Понадобится совет – не стесняйтесь, приходите. Договорились?

Неуверенно, даже робко приступила Гаухар к работе в первом классе. Действительно, перед ней чистые листы бумаги. Что написать на них? Имя, фамилию и должность учителя? Нет, от неё требуется гораздо большее. Но что именно? С чего начать?

Гаухар немало терзалась в раздумьях. Временами ей казалось, что у неё ничего не получится, что она слишком много взяла на себя. Почему Шариф Гильманович сравнительно легко согласился с её желанием, похожим на прихоть? Ведь он должен бы понимать, насколько неосмотрительно и самонадеянно поступила она. Гаухар уже раскаивалась, что не согласилась взять второй класс. Шла бы себе уверенно по следам своей предшественницы, а ребятам казалось бы, что с ними занимается прежняя, знакомая учительница. Что тут обидного для Гаухар? В крайнем случае некоторые шероховатости в её работе можно было бы отнести на счёт недосмотров прежней воспитательницы. Именно такие недостойные мысли порой мелькали в её голове при неудачах в работе. Но уже в следующую минуту она вздрагивала от сознания собственного позора и торопилась к завучу, к директору, ничего не скрывая, рассказывала о своих трудностях и сомнениях. Старшие товарищи терпеливо выслушивали её, помогали советами, призывали больше верить в свои силы, ссылались на собственные неудачи и сомнения в прошлом. Особенно благотворное влияние на Гаухар оказывал Шариф Гильманович. Он как будто не открывал перед ней особенно глубоких истин, и всё же Гаухар уходила от него, как бы набравшись новых сил и уверенности.

Немало помогал ей муж. Джагфар, казалось, был очень далёк от понимания тонкостей школьной работы, но он постоянно находился возле Гаухар, хорошо знал её характер, видел, как она волнуется. И потому суждения его представлялись Гаухар наиболее обоснованными и убедительными.

– Ты ж горячишься, Гаухар, спешишь, – говорил он. – Не торопись. Всякое новое дело не сразу даётся. Новичок при неудаче склонен преувеличивать свои промахи. Порой ты сразу берёшь на себя очень много, а потом падаешь духом. Ты сначала взвесь свои силы, примерься. Главное – приступай к делу спокойно, с выдержкой.

И Гаухар постепенно успокаивалась, брала себя в руки. Она стала осмотрительней в выборе средств влияния на ребят, старалась говорить на уроках как можно понятней, не упрощая существа вопроса. Порой заходила в классы более опытных преподавателей, слушала, наблюдала. Гаухар, несомненно, была способной и восприимчивой. Через какие-нибудь полгода она уже сама подшучивала над своей недавней беспомощностью. А время-то идёт не останавливаясь. И вот смотри – её ученики уже перешли в третий класс. При этом ни одному из них не пришлось «натягивать» тройку. Гаухар была очень рада, что не подвела свою школу. Её хвалят и завуч, и директор. Но она настороженно принимает эти похвалы, помня недавние свои переживания.

Этой осенью она, как всегда, не без волнения переступила порог школы. Правда, это было уже не тревожное, а радостное волнение. Уроки проходили ровно, без сбивчивости и отклонений в сторону, чем грешила Гаухар в начале свой преподавательской деятельности. Она счастлива тем, что в каждом случае умеет спокойно и уверенно подойти к детям, а самое главное – тем, что любит ребят естественной, ненавязанной любовью, доставляющей ей подлинную радость.

Как-то в коридоре её остановил Шариф Гильманович.

– Послушайте, Гаухар, вы так редко теперь заходите ко мне. Уж не зазнались ли? Не закружилась ли голова от успехов? Не сочтите обидными мои слова, но, право, не следует забывать стариков.

Гаухар вспыхнула:

– Что вы, Шариф Гильманович, разве я забываю вас! Я всегда так благодарна вам.

Она говорила искренне, но в душе всё же не могла не признать, что меньше стала нуждаться в советах директора, а заходить просто так, из одного лишь уважения, казалось не совсем удобным, навязчивым. Надо держаться более тактично, пусть Шариф Гильманович не подумает, что она лишнего возомнила о себе.

Человек противоречиво устроен. В молодости он делает заявку на обладание в жизни очень многим. С другой стороны, бывает доволен и весьма скромными своими достижениями, радуется, как ребёнок, и кажется ему, что всё вокруг него озарено каким-то особым светом. Нечто подобное происходило и с Гаухар. Она понимала, что служит своему делу скромно и честно. Успехи её не так уж велики. И всё же сколько торжественности вот в этих минутах…

Ровно в десять она намеренно широко откроет дверь класса. Какое-то мгновение помедлит на пороге, потом войдёт. И, ещё помедлив, сдержанно и в то же время тепло скажет: «Здравствуйте, ребята!» Они дружно встанут, разноголосым хором ответят: «Здравствуйте!» И будут стоять. До той секунды будут стоять не шевелясь, пока учительница не скажет ровным голосом: «Садитесь». Но перед этим она оглядит весь класс. На ком-то из ребят чуть задержит взгляд. Что она перечувствует и передумает за эти короткие минуты? Вдруг увидит своих первоклассников уже юношами и девушками. Потом – совсем взрослыми людьми. Они заняты и озабочены важными, возможно, государственными делами. И неплохо справляются. Это она, Гаухар, воспитала и обучила видных государственных деятелей.

Вот какие мечты временами посещают Гаухар, когда она входит в класс. И эти минуты кажутся ей самыми яркими, самыми счастливо-торжественными, какие только возможно пережить человеку.

Так и проходит день за днём… Вчера дети, притихнув, слушали рассказ Гаухар, открывавший им новое чудо. Это был рассказ о полёте в космос. Сегодня ребята решают арифметические задачи. Посмотрите, как они сосредоточены. У одних голова склонена к плечу, другие беззвучно шевелят губами. И почти у всех на пальцах следы чернил. Те, кто решил задачу, не преминут подтолкнуть соседа локтем или дёрнуть за волосы.

Справа, у окошка, сидит любимец Гаухар – Юлдаш. Она хорошо знает: уделять особое внимание кому-либо из учеников непедагогично. Но что можно поделать с собой? Конечно, она не даёт никаких послаблений Юлдашу в учёбе. Это было бы прежде всего вредно для самого мальчика. Но своих чувств к Юлдашу она не может превозмочь. Ну только взгляните на этого проказника: смышлёно-лукавый чёрный глаз то и дело косит через окно на улицу; другой «сторожит» своего собрата, часто поглядывает на учительницу. Лицо у Юлдаша вроде бы смешливое, но в одно мгновение делается серьёзным. На вопросы мальчик отвечает без запинки. Одна беда у него – неряшлив: и костюмчик в пятнах, и руки плохо вымыты. Летом Гаухар довольно часто привозит Юлдаша на дачу. Усадит где-нибудь на освещённом месте и рисует. Потом ведёт к столу, угощает обедом или чаем.

Гаухар стала выделять Юлдаша со второго года учёбы. В первом классе все мальчики и девочки были для неё «на одно лицо». Потом каждый обрёл свою индивидуальность. У тридцати шести ребят оказалось тридцать шесть разных характеров. Вот и подбери ключ к их душам! Иногда Гаухар уставала от этих поисков, но никогда не прекращала их. Всё же это было очень увлекательно – каждый день открывать нечто новое в складывающихся характерах ребят. Может быть, сама Гаухар обладала счастливым складом души, но ребята никогда не надоедали ей, не раздражали. Неисчерпанную любовь к собственному ребёнку она как бы делила между школьниками.

* * *

Уже середина сентября, а Гаухар и Джагфар всё ещё живут на даче. Езда на машине в два конца отнимает у них совсем немного времени. Дни стоят погожие, тёплые. В дороге приятно смотреть на яркие осенние краски.

Тетради школьников Гаухар, как правило, проверяет на даче. Людей на берегу Волги осталось теперь мало, ничто тебя не отвлекает – занимаешься у открытого окна, освещённого заходящим солнцем, на душе тихо, спокойно. Иногда, оторвавшись от тетрадей, обопрёшься о локоть, незаметно погрузишься в думы. Вечерняя Волга располагает к размышлениям и мечтам. Это уж закон – некоторые семьи из поколения в поколение живут на берегу Волги, но никогда не скажут, что им примелькались красоты реки. Что ни день – Волга и летом, и зимой открывается с новой стороны. На реке не бывает скучно. Иногда кажется, что река – это какая-то особая, «вторая» жизнь в природе, и она столь же бесконечна, неисчерпаема, как и жизнь «первая». Волга принимает множество различных окрасок и оттенков, в зависимости от погоды, от настроения человека. В бездонных глубинах души она будит до сих пор неведомые мысли и чувства. Вдруг подумаешь: «Смотри-ка, я и не подозревал, что за мной водится такое, что я способен на столь глубокие переживания».

В такие минуты Гаухар сидит как очарованная. Иногда ей хочется громко петь, смеяться. А порой откуда-то нахлынет тихая грусть, но это не страшно, даже приятно. Страшновато бывает в другие, к счастью, редкие минуты, когда начинает казаться, что до сих пор ты жил напрасно, совсем не так, как надо. И вдруг спохватишься: «Ничего, ещё не поздно, не всё потеряно. Можно начать по-другому». Главное – нельзя понять, что за причины порождают это душевное состояние. Вот какой таинственной, колдовской силой обладает большая река. Волжанам не в новинку эта сила, они знают её.

Иногда Гаухар кажется, что она по-своему может объяснить эту смену настроений. Река тут ни при чём. Река только сопутствует душевным переживаниям. Должно быть, просто молодость бродит в душе, как неустоявшееся вино. Вероятно, это неизбежно: мечты молодости вступают в противоречие с реальными возможностями. Это и порождает тоску по несбыточному. Впрочем, как знать… Ведь и старики соглашаются: «В реке есть что-то такое…» Спросишь: «Что именно?» – а они в ответ только качают головой.

Джагфару, кажется, не свойственно видеть в природе некоторую загадочность. В предвечерний час он, надев пижаму, сидит, уткнувшись в какую-нибудь техническую книжку, или возится со своей машиной, не мозоля глаза Гаухар. Если же заметит, что жена вдруг загрустила, чем-то расстроена, он подойдёт, расскажет что-нибудь занятное, отвлекающее; бывает, рассмешит анекдотом и сам сдержанно посмеётся – это тоже помогает. Ему и грубого слова не скажешь, и оттолкнуть не сможешь, – отстань, мол, не до тебя, – немногословный Джагфар многое знает, многое видит.

Сегодня в сумерки выпали какие-то особые минуты. Джагфар пробыл у окна, рядом с женой, дольше обычного. Настроение было на редкость благостное. Сидели в какой-то тихой задумчивости. Уже стемнело. Но свет не зажигали. Сидели, прижавшись друг к другу, не желая шевелиться. Было им тепло и уютно.

Джагфар первым поднялся с места.

– Вот те на! Я и позабыл, что поставил на кухне чайник. Сейчас принесу, если не выкипел.

Гаухар тоже встала, зажгла свет. Взгляд её упал на неоконченный этюд. Это был портрет всё того же Юлдаша. Кажется, она уже начала улавливать своеобразие этого мальчика: его живое, изменчивое лицо, смешливость и лукавство во взгляде, способность становиться вдруг по-взрослому серьёзным.

Не надо только торопиться. Кто знает, придёт время – специалисты заметят портрет. О художнице Гаухар заговорят, напишут статьи…

Вопреки обычной своей скромности, так мечтала Гаухар, пока муж собирал на стол. Чай пили долго. Гаухар была очень оживлена, много смеялась. Смех вырывался у неё непосредственно, заразительно, в нём не было ни кокетства, ни принуждённости. Это особенно нравилось Джагфару. У него доставало ума, чтоб понять: так может смеяться чистый, бесхитростный человек.

«Впереди нерабочий день – воскресенье. Надо будет отметить окончание дачного сезона, пригласить гостей», – думалось Джагфару за чаем. Он скажет об этом Гаухар только утром, в машине, не стоит заранее морочить ей голову. Как всякая женщина, она сейчас же взволнуется, начнёт строить слишком громоздкий план приёма гостей, пожалуй, и заснуть не даст. А скажешь неожиданно – ей и мудрить некогда будет.

Утром Гаухар, как обычно, проснулась раньше мужа. Тихо, чтобы не потревожить его, вышла во двор. Кажется, и сегодня день будет тёплый, тихий. Как тут выдержать, не искупаться? Ведь уже несколько дней не плескалась в реке. За чем же дело стало? Набросила полотенце на плечо, захватила резиновую шапочку и вышла из дому.

На берегу она, как всегда, загляделась на Волгу. Наверное, вода уже похолодела, но, право, никак не хочется этому верить: и трава как будто не сильно пожухла, и солнце просто в шутку ленится – не пылает, как летом. На реке прибавилось отмелей, вон сколько новых островков появилось. А вода и в самом деле холодная. Но Гаухар безбоязненно окунулась, быстро поплыла. Всё же было знобко. Она повернула к берегу. Только когда растёрлась и оделась, тело начало гореть. По дороге к дому окончательно согрелась.

Смотри-ка, что делает тепло! Оставшиеся на клумбе цветы повернули головки к солнцу. И всё-таки пора цветов миновала, они ещё радуют, но не по-летнему.

Джагфар уже давно был «на ходу» – наладил машину, заварил чай. Гаухар только успела убрать постели, как он внёс чайник. За столом Гаухар не без хвастовства сказала, что купаться хорошо и в начале осени, если, конечно, человек не ленив и не боязлив. Муж, посмеиваясь, ответил:

– Успею. Я и летом не спешил купаться, а сейчас куда торопиться…

Джагфар вёл машину быстрее обычного. Он был доволен, что «Москвич» послушен и хорошо тянет; лицо у него порозовело, глаза искрились. Нет, поистине век живи – век учись, в том числе и пониманию человека! Гаухар ещё никогда не видела мужа таким оживлённым, следила за ним с внутренней радостью. А Джагфар, кажется, чувствовал её хорошее настроение. Сочтя минуту подходящей, он поделился своим намерением пригласить гостей. Вообще-то Гаухар не одобряла неожиданных застолий, но на этот раз без возражений согласилась.

– В таком случае, я куплю продукты и буду ждать тебя дома, ты не задерживайся на работе, – ответила она.

Гаухар поднялась на третий этаж школы, в одной руке держа небольшой портфель, в другой – классный журнал. Ребята уже сидели в классе.

Она намеренно задержалась у двери, выжидая, пока утихнет шум, потом вошла в класс. Тридцать шесть учеников встали. Гаухар привычно поздоровалась, так же привычно сказала:

– Садитесь.

За какие-то минуты она успела оглядеть ребят. Одни, чуть улыбаясь, смело смотрят на неё; другие прячут глаза, делают вид, что роются в портфелях, некоторые перешёптываются с соседями. Знакомая картина. Гаухар словно бы чувствует дыхание класса. Затем следует привычная фраза:

– Ну, успокоились наконец?

Гаухар уже знает, у кого в первую очередь спросить урок, с кем предстоит поговорить особо, в учительской. Но и в течение урока она не перестаёт приглядывать за отдельными учениками. Непрестанное наблюдение за классом в натуре преподавателя. Делается это тактично, чтоб не бросалось в глаза ученикам, не походило на удручающий надзор.

И всё же только очень опытные педагоги, – да и то можно ошибиться, кажущееся спокойствие принять за настоящее, – ведут себя на уроках совершенно уверенно. А молодые, вроде Гаухар, – эти волнуются каждодневно. Но, присмотревшись внимательно к их лицам, можно увидеть и затаённую радость, и надежду, что в недалёкие лучшие дни, когда тревога за своих воспитанников рассеется, можно будет облегчённо вздохнуть.

Нынче суббота, день этот проходит в школе как-то особенно быстро, – последний урок подкрался незаметно. Детвора более шумно, чем в другие дни, выбегает из класса. Гаухар провожает их улыбчивым взглядом. Попытка удержать ребят была бы напрасной, да и незачем пытаться. В их годы она и сама выбегала бы на улицу так же шумно и торопливо. И совсем не потому, что слишком уже надоели уроки, а просто так, хочется бежать – вот и побежала бы. Свобода ведь всегда заставляет торопиться, бурно проявлять свои чувства.

По пути домой Гаухар купила в магазине всё необходимое, помня, что на сегодня Джагфар позвал гостей. Ему-то тем более не следовало забывать об этом, но он почему-то несколько запоздал и был явно не в духе.

– Чего хмуришься? – спросила Гаухар. – Надо бы тебе сегодня повеселее быть.

– Устал. Как назло, в субботу навалили всякой работы неотложной… Ты сама-то готова?

– За мной дело не станет.

Вскоре они были уже на даче. Джагфар сразу повеселел, – должно быть, дачный воздух освежил его. Он с особой готовностью помог жене накрыть стол. С полным знанием дела расставил закуски и напитки. Сам он мало пьёт – за всю их совместную жизнь Гаухар ни разу не видела его пьяным. Но толк в винах он знает. Гаухар удивлялась этой странности, как-то даже полюбопытствовала, где он добывает вина и коньяки, должно быть, особенных марок, со множеством печатей и медалей и в замысловатых, фигурных бутылках.

– При желании можно найти, – как-то неопределённо ответил Джагфар. – На вина нельзя скупиться. Гость хоть и не выпьет всего, что расставлено на столе, но посмотреть посмотрит. Нарядные бутылки особенно производят впечатление на женщин.

Дача обращена фасадом к Волге, и в этот погожий сентябрь комнаты целыми днями залиты солнцем. Багровые закаты над рекой – и те хорошо видны из окон. Дни удивительно ясные, на небе ни облачка. Единственное, что изменилось, – вода в реке сделалась вроде бы потемнее, чем летом.

– В природе что-то особенное творится: будто осень с летом поменялись местами, – говорила Гаухар, хлопоча у стола. – Хорошо, если погода удержится ровной… – Должно быть, ей доставляли удовольствие и эти хлопоты, и этот невзыскательный разговор – она улыбалась, хотя улыбка была несколько усталой.

– По-моему, учительнице следовало бы знать – погода не имеет права портиться, пока у нас не побывают гости и пока мы не устроим проводы дачному сезону, – шутливо и дружелюбно говорит Джагфар. – А потом учти: красота осени держится, пока светит солнце. При первом ненастном дне всё мгновенно изменится к худшему. Ведь так, милая? – Отступив на несколько шагов, прищурясь, он окинул взглядом накрытый стол. – Кажется, ничего, а?

– Лучше не придумаешь! – рассмеялась Гаухар. – Ты прямо-таки погружаешься в поэзию, расставляя эти бутылки.

– Я тут не оригинален, Гаухар. Настоящие поэты открыли эту красоту за тысячу лет до моего рождения. Вспомни-ка Омара Хайяма, Хафиза да и других. Я всего лишь жалкий подражатель… Впрочем, сколько сейчас времени? Не пора ли поторопиться нашим гостям? – Он взглянул на круглые часы, стоявшие на туалетном столике. – Ага, вот и они!

3

В эту пору в дачном посёлке не часто появляются автомобили. Джагфар не ошибся, когда услышал за окном гул машин, – это были гости. Через минуту-другую из-за деревьев показались «Победа» и «Москвич». Машины затормозили близ дачной калитки. Из передней кабинки «Победы» вышел инженер Исрафил Дидаров. Это был плотный, плечистый человек с короткой шеей, ему, должно быть, около пятидесяти. Лицо умное, спокойное, располагающее. Жена выглядит значительно моложе. Она в модном, укороченного покроя бордовом платье, на плечи накинут нарядный вязаный жакет. Из «Москвича» вышел седеющий, средних лет мужчина в зеленоватом плаще, у него очки в золотой оправе. Спутница его тоже не первой молодости, она в тёмном вечернем платье, волосы рыжеватого отлива уложены, как и у жены Исрафила, в замысловатую высокую причёску.

Хозяева радушно встретили гостей на крылечке дачи. Исрафил Дидаров обменялся с Джагфаром дружеским рукопожатием, уважительно поцеловал Гаухар руку, но мужчина в очках с золотой оправой, похожий на учёного, ограничился сдержанным поклоном: его примеру последовала с не меньшей важностью и жена. Они здесь впервые, и Гаухар даже не знает их имён, спросить у Джагфара как-то не нашла подходящей минуты, впрочем, Гаухар не была уверена, что муж знает больше, чем она, – ведь, помнится, предупреждая о гостях, он назвал только Дидаровых.

– Ну как, друзья, – непринуждённо обратился Джагфар к гостям, – зайдём прямо в дом или прогуляемся по берегу? Хозяева согласны на любой вариант.

И Дидаровы, и Джагфар почему-то смотрели выжидательно на седоватого человека. «Значит, он более именитый гость», – безошибочно определила Гаухар и теперь острее почувствовала свою неловкость перед незнакомой супружеской парой: как держаться с ними – важничать, как и они, или, наоборот, подчёркивать собственную простоту и приветливость?

– В дом всегда успеем, а сейчас, пока не стемнело, полюбуемся на Волгу, – решил за всех гость, поблёскивавший золотой оправой очков.

– Что ж, будь по-вашему, – согласился Джагфар. – Прошу – вот по этой тропинке. Она выводит прямо к Волге, потом петляет вдоль берега. Пусть каждый идёт, как ему нравится, – нам и торопиться некуда, и чинность соблюдать ни к чему.

– Я не первый раз здесь, – оглядевшись, сказал Дидаров, – и всё же не боюсь повториться: вы в раю живёте, друзья. Вот эти сосны просто великолепны! А воздух… настоящий источник озона! Особенно легко дышится после завода. Право, никакой санаторий не нужен, будь он хоть на самом берегу моря.

Дидаров не уставал восхищаться всё новыми картинами волжской природы, ярко освещёнными лучами закатного осеннего солнца. Особенно восторгался он могучей рекой, переливающейся всеми цветами радуги.

– Ничего не скажешь, наши хозяева умеют находить и ценить красоту, – продолжал он. – Я уроженец Урала, там тоже немало изумительных мест. Особенно хороши и величавы сосны в горах. В молодости мы не умеем замечать красоту, среди которой родились и выросли. То же самое было и со мной. А вот теперь никак не выберусь на Урал. – Он покачал головой, словно снисходительно укоряя себя, и закончил с улыбкой: – Вот и приходится завидовать друзьям, их вкусу и пониманию природы.

– Ну, и тебе, Исрафил, есть чем поделиться с друзьями, – с той же лёгкой шутливостью ответил Джагфар.

– Не знаю уж, чем я богат.

– Ну как же… Вспомни, например, как интересно ты рассказывал о происхождении своей фамилии. Лично я готов с удовольствием ещё раз послушать.

– Что ж, – охотно согласился Исрафил, – если не наскучило, почему не рассказать, коль уж напомнили о родных краях… О моём дедушке говорили, что он был своенравный, даже взбалмошный человек. Слово своё недорого ценил – что взбредёт на язык, то и болтает. Говорили ещё, что ему ужасно хотелось стать муллой, – он всячески старался показать, что очень сведущ в вопросах религии. Спорщик был невозможный, от восхода до заката солнца мог отстаивать своё превосходство в знании тонкостей шариата. В юности он какое-то время обучался в медресе, успел нахвататься религиозной схоластики. Но из медресе его довольно скоро выставили – думаю, что причиной тому была бедность ученика, вероучители не очень-то жаловали бедняков… Но тебя, Джагфар, больше всего интересует происхождение моей фамилии. Действительно, Дидаровы не встречаются среди татар. Корневой смысл этой фамилии невозможно установить. Некоторые грамотеи из числа наших общих знакомых склонны принимать меня за уроженца Кавказа, будто бы в Северной Осетии встречаются Дидаровы. Но ведь народ в словотворчестве не всегда идёт от географии. Полагаю, что в данном случае решение загадки надо искать в необычайно быстрой речи моего покойного деда. Мысль у него не успевала за языком. И, как многие скороговоры, он часто вставлял в свою неудержную речь бестолковую частицу. А именно – «ди-ди». О нём говорили: «Трудно что-либо понять, только и слышишь «ди» да «ди», – и за дедом укрепилось прозвище «Дидади». Отсюда уже недалеко и до образования фамилии Дидаров. Вот так оно и получилось.

Должно быть, Исрафил получил в наследство от деда словоохотливость. Он так увлёкся своим незамысловатым рассказом, что всё убыстрял и убыстрял шаг. Разумеется, Джагфар, как хозяин, не мог отставать от гостя и вскоре остался единственным слушателем, так как остальная часть компании поотстала.

Впрочем, они не скучали. Супруга Дидарова, Фануза, оказалась не менее разговорчивой особой. Сначала она неумеренно нахваливала мужа: уж такой он деловой, на все руки мастер – умеет из-под земли достать необходимую вещь, и везде-то у него друзья. По её словам, мужчина в золотых очках близкий друг Исрафила. Фануза успела шепнуть Гаухар, что человек этот занимает очень высокую должность. В своё время он женился на простой копировщице, и вот теперь она бог весть кем возомнила себя. Фануза Дидарова не скрывала своей неприязни к бывшей копировщице.

Иногда нечаянная искра от костра по-новому освещает человека с головы до ног. После этого ты смотришь на него и удивляешься: «Он ли это? Словно подменили его. Как я раньше не замечал этих неприятных черт в его характере!» Следует оговориться: столь крутая и неожиданная переоценка человека обычно происходит в том случае, если знакомство было поверхностным. Но всё же бывает и по-другому. Супружескую чету Дидаровых Гаухар благодаря Джагфару узнала не вчера. Они встречались хоть и не часто, но более или менее регулярно. Обычно муж говорил Гаухар: «Сегодня вечером у нас будут Дидаровы». Или: «Завтра мы пойдём к Дидаровым». Она как-то бездумно принимала эти сообщения, всецело полагаясь на мужа: «Осмотрительный Джагфар ничего не сделает попусту». На том же основании она не давала себе труда поглубже присматриваться к Дидаровым: «Наверно, Джагфар хорошо знает их и не находит ничего плохого…»

И вдруг жена Исрафила предстала в новом, неприглядном свете. Соперничая с бывшей копировщицей, высмеивая её, она выглядит удивительно жалкой, серенькой. В глазах у неё мелькает скрытый испуг, словно она ожидает, что кто-то, возможно, собственный муж, вдруг крикнет на неё: «Замолчи! Ведь и сама такая же ограниченная мещанка!»

Гаухар со страхом поймала себя на мысли, что ей тоже хочется крикнуть: «Фануза-апа, что с тобой?! Ты ли это?! Зачем ты кривляешься, азартно передразниваешь эту глупенькую и, может быть, несчастную женщину?! Перестань!» Подавив в себе это желание, она не успела подумать о муже, спросить его хотя бы в воображении своём: «Почему ты так близко сошёлся с этими людьми? Что ты нашёл в них?»

Закатный луч солнца скользнул по лицу Фанузы, шедшей рядом с Гаухар, осветил её необычайно ярко. Маленькое, слегка удлинённое, это лицо было теперь очень настороженным, ревниво-любопытным. Фануза ещё пристальней следила за мужем. О чём он так увлечённо говорит с Джагфаром? Почему её, Фанузу, не вовлекут в этот разговор?

Джагфар и Дидаров остановились у самой кромки воды. Теперь не умолкая говорил Джагфар. Он вытянул перед собой руку, обвёл ладонью полукруг, должно быть ещё раз обращая внимание собеседника на красоты Волги.

Огромный раскалённый шар солнца ослепительно сияет над рекой. Через несколько минут он скроется за горами на противоположном берегу Волги. А пока что солнце разливает тепло, кажется, даже более щедро, чем днём. Вдали, поблёскивая отражёнными в окнах лучами, проплывают пароходы. С палуб доносятся звуки музыки. В этот предвечерний час музыка звучит над водой особенно отчётливо, то заставляет грустить, то напоминает о чём-то неуловимом, то зовёт куда-то. «Если бы удалось изобразить на полотне эту реку, пароход, берега, – думает Гаухар, – вот это лёгкое колыхание воды, прощальный луч солнца над величавым сосновым бором, стелющим по земле огромные тени…

Возможно, когда-нибудь я сумею запечатлеть всё это. Но что делать с музыкой? Как уловить её и какими красками передать?.. – Она вздохнула с огорчением. – Как ещё несовершенно искусство наше перед лицом живой, могучей природы…»

Только половина багрового шара лежала на вершине холма на том берегу Волги. Вокруг не было ни единого облачка. Но вот скрылся весь шар. Теперь горизонт залило красное зарево. С исчезновением солнца темнота не поглощает сразу берега реки, как это бывает в южных краях. Заря здесь такая алая, чистая, отлогие горы противоположного берега выступают так рельефно на фоне зари, что хочется смотреть бесконечно. В голове рождаются непривычные мысли, фантастические и в то же время увлекательные. А небо на западе разгорается всё ярче, его алый свет окрашивает и зеркально спокойную гладь воды, и светло-жёлтый песок, и устремившиеся в небо вершины леса.

Вскоре заря начала тускнеть, а вечерняя синева сгущаться. Всё же сентябрьские сумерки неторопливы. Гулять по совершенно пустынному берегу в эти минуты особенно приятно. Рокот моторной лодки, идущей где-то за изгибом берега, доносится отчётливо и вместе с тем мягко, будто и слышишь его, и не слышишь. На небе, ещё достаточно светлом, показалась неполная луна. Она обозначилась не совсем уверенно. Лишь после того как заря совсем отгорела, луна, оставшись одна в небе и как бы пользуясь тем, что звёзды не успели зажечься, рассеяла свои серебряные блики по всей широкой Волге, от берега до берега.

Теперь Джагфар и Дидаров присоединились к другим гуляющим. Все одновременно остановились на минуту, словно каждый старался запомнить, чем особенно хорош этот вечер.

– Не пора ли возвращаться домой? – напомнил Джагфар. И обратился к жене: – Как ты думаешь?

– Пусть решают гости. Может, они ещё не налюбовались красотами природы.

– Пойдёмте домой, стало прохладно, – решительно заявил человек в очках. Он, кажется, не уловил шутливых интонаций в голосе Гаухар и не счёл нужным поблагодарить хозяев за доставленное удовольствие.

Возвращались так же неторопливо, беседуя уже несколько натянуто. Дидаров и Джагфар опять удалились. У них разговор шёл более оживлённый, Исрафил чему-то смеялся. Кажется, это единственный в компании по-настоящему весёлый и беззаботный человек. Гаухар раньше, подчиняясь каким-то смутным впечатлениям, недолюбливала его, но сегодня вроде бы примирилась с ним, – должно быть потому, что он всё же несколько выигрывал в сравнении со своей женой.

Гаухар первая вошла в дом и, как водится, пригласила гостей.

– Добро пожаловать. Руки мыть вот здесь.

Через десять-пятнадцать минут они уже сидели за столом.

– Прошу вас, угощайтесь, – хлопотала Гаухар. – Вот яблоки, виноград, сливы. А вот редиска, огурцы, помидоры… Кому нравится, выжмите лимон в салат. Не стесняйтесь, пожалуйста. – При всём радушии Гаухар была недостаточно опытной хозяйкой. Закуски предлагала как-то вразброд, не в традиционной последовательности.

– А мы, с разрешения хозяина, сейчас попробуем божественные напитки, – говорил неунывающий Исрафил Дидаров. – Ого, да тут полный букет: и мускат «Чёрные глаза», и «Алиготэ», коньяк болгарский и армянский… А вот и беленькое отечественного производства! Кто чего желает, прошу вас…

Показав нарядные этикетки и расхвалив вина, Дидаров сперва налил женщинам, потом взял толстую бутылку, прищёлкнул языком, обратился к соседу, то и дело озабоченно поправлявшему очки:

– Пожалуй, с коньячка начнём, а? К водочке успеем вернуться. – Он рассмеялся. – Как говорится, перво-наперво бери, что мило душе. С этого милого и начнём.

На неподвижном, холодном лице его молчаливого соседа мелькнуло подобие улыбки. После того как Дидаров провозгласил тост за здоровье и благополучие хозяев, мужчины дружно выпили; женщины чинно пригубили вино и отставили бокалы. И Дидаров, и важничающий гость не забыли, конечно, что им предстоит вести машины на обратном пути, но, по-видимому, были вполне уверены в себе.

Как бывает в начале застолья, мужчины уделяли внимание преимущественно своим жёнам – и выпить предлагали, и тарелки с закусками подносили. Но после трёх-четырёх рюмок с усиленной настойчивостью принялись угощать, уже не отличая чужих от своих, при этом позволяли себе некоторую игривость. Словно очнувшись от какого-то полузабытья, все заговорили враз, перебивая друг друга; у всех зарумянились лица.

Больше всех неожиданно повеселел человек в очках, имя которого почему-то так и не было произнесено за столом. Его высокомерие и холодность оказались деланными. Он не жалел комплиментов для женщин, смешил анекдотами, метко парировал шутки. Он стал подлинным «украшением стола», а Исрафил Дидаров оказался всего лишь его тенью. Женщины больше всего уделяли внимание герою вечера. Он принимал это как должное, однако не забывался, не позволял себе ничего лишнего, для него все женщины, разделявшие весёлую компанию, были одинаково милы и приятны, хотя на первом плане оставалась жена. Хорошо сложенный, с отработанными манерами, этот мужчина средних лет, казалось, предназначен был находиться в центре любой вечеринки, где умели оценить хорошего собеседника. Он вёл непринуждённый разговор о писателях, актёрах, композиторах. Сначала Гаухар казалось, что он, будучи человеком безусловно восприимчивым, просто понахватался там и здесь верхов. Но вот он повёл речь о местном выдающемся художнике, творчество которого Гаухар хорошо знала, рассуждал достаточно обоснованно, проявляя достаточный вкус. Гаухар была вынуждена переменить своё мнение о госте. Ей даже стало неловко за свои любительские рисунки. Она осудила себя и за то, что порой с опрометчивой пренебрежительностью отзывалась о том или ином человеке: «Что он понимает в искусстве!» – а себя словно бы выделяла молчаливо как знатока художественного мастерства. Оказывается, ценители прекрасного могут обнаружиться совсем неожиданно.

Словно угадав мысли Гаухар, гость ещё раз окинул взглядом её этюды, развешанные на стенах, сказал извиняющимся тоном:

– Вы уж, пожалуйста, простите меня, Гаухар-ханум, я разболтался об искусстве, тогда как в этом доме, судя по надписям под рисунками, живёт человек, более тонко понимающий искусство и даже владеющий кистью.

– Вы преувеличиваете, – смущённо возразила Гаухар. – Я всего лишь любитель, каких тысячи. Эти мои наброски очень далеки от совершенства.

– Скромность украшает человека. Но принижать себя, Гаухар-ханум, тоже не следует. Насколько мне дано судить, в этих рисунках весьма заметно зерно дарования. Правда, моё пристрастие к художеству скорее всего слабость, присущая романтическим натурам.

Гаухар хотела бы продолжить интересный для неё разговор, но Дидаров, разлив всем вино, вручил бокал и Гаухар, возгласив при этом:

– За будущие успехи молодой художницы!

Все принялись чокаться. А гость в золотых очках прочувственно сказал Гаухар:

– От всей души желаю вам подняться на высшие ступени!

После этого к разговору об искусстве не возвращались. Все забыли о только что провозглашённом тосте. Взяли верх другие, часто менявшиеся темы. Временами даже трудно было разобрать, кто о чём говорит. И Гаухар оставалось только потчевать гостей.

Гости разъехались в двенадцатом часу. Джагфар и Гаухар вышли на улицу проводить их. Это были недолгие минуты. Вот машины прощально загудели, потом где-то на повороте в последний раз сверкнули фары и тут же исчезли.

Пора бы хозяевам вернуться в дом. Но на улице так ярко светит луна! На небе ни облачка, вокруг полная тишина. Только на берегу реки словно бы слышатся какие-то вздохи и шорохи. Волны, что ли, тихо плещут о камни? Хорошо бы хоть недолго посидеть на берегу. Но Джагфар уже позёвывал. За столом он, хотя и «передёргивал» последние рюмки, тем не менее выпил изрядно.

Пока Гаухар раздумывала, Джагфар вдруг повернулся к ней и предложил:

– Может, всё-таки прогуляемся? Правда, пора бы спать, но признаться, после сытной еды тяжело, да и в голове немного шумит. Неплохо бы размяться и освежиться на ночь.

Гаухар сразу же согласилась. Миновав тенистую рощу, они вышли на берег. По воде далеко протянулась лунная дорожка. Вот по этой дорожке так и прошагать бы к настоящему мастерству, к известности. Коротенький, скорее всего случайный разговор за столом о живописи взволновал Гаухар. Ведь дома такие разговоры и не возникали. Джагфар всегда с усмешкой, порой снисходительной, чаще страдальческой, относился к увлечению жены. Неужели её опыты настолько смешны? Может, по-настоящему сведущие люди и в самом деле увидят в её рисунках проблески дарования? Но своими раздумьями Гаухар не решилась делиться с мужем.

Джагфар вдруг, словно угадав мысли Гаухар, добродушно рассмеялся.

– Глядя на Волгу да на луну, ты, должно быть, размечталась о своём рисовании? Не вздумай принять за чистую монету похвалы этого очкарика. Он крутил привычную пластинку. Для него не существует отдельных художников и их картин, есть только искусство вообще. Если он и называет одну-другую фамилии, так для того, чтобы пустить пыль в глаза.

– Не наговаривай на человека, Джагфар. По-моему, он достаточно осведомлён и правильно судит о живописи.

– Я так и знал, что ты это скажешь. Он же финансист, какое ему дело до картин?

– Ну и что? Он ведь и не выдавал себя за художника.

– Ладно, на этом и закончим. Мы оба всего лишь дилетанты в искусстве. Спорить без достаточных знаний – это пустая трата времени.

Они повернули к дому. Гаухар всё же хотелось возразить мужу, но, право, в такую ночь лучше не затевать споров. Кажется, она слегка недовольна собой: за время прогулки не расспросила мужа о госте в очках. Расспрашивать сейчас, после недружелюбного отзыва Джагфара об этом несколько странном человеке, как-то неудобно. У неё так и не осталось в памяти имя гостя, хотя кто-то из Дидаровых перед уходом назвал его. Гаухар только вздохнула, подумав: «Ладно, можно прожить и без этого, если не встретимся ещё раз».

На следующий день с самого утра погода начала резко портиться; похолодавший ветер взметал сухие листья, пожелтевшую хвою; к вечеру заморосил дождь.

Джагфар только что вернулся из города, ему понадобилось съездить за какими-то бумагами, забытыми на работе. Он стоял у окна и задумчиво говорил:

– Вот и кончилось бабье лето… Очень уж быстро кончилось.

– Что ты там бормочешь? – добродушно и как-то безотчётно спросила Гаухар, хотя слышала, что сказал муж.

– Так просто… Размышляю об изменчивости природы, – ответил Джагфар, почему-то смутившись. И вдруг оживился: – А знаешь, гостям повезло. Какой чудесный был вчера день! Говорят, когда теряешь человека, всегда бывает хорошая погода… Впрочем, мало ли пустых предрассудков.

Гаухар хотя и почувствовала какую-то странную многозначительность в словах его, но не стала допытываться, – она вообще не любила выспрашивать, выяснять недоговорённости.

А на следующий день, в понедельник, она узнала в школе, что погиб её любимый ученик, мальчик Юлдаш. Он попал под машину. Это было настолько неожиданно и оглушающе, что у Гаухар потемнело перед глазами. С трудом она закончила урок и пошла к родителям Юлдаша. Она не первый день знала родителей мальчика и не находила слов, как утешить их. Поплакали вместе. Выяснилось, что несчастье случилось позавчера, в субботу. Юлдаш возвращался из школы, перебегал улицу. Ухватился за прицеп, чтобы прокатиться, и сорвался… Что тут можно ещё добавить?

Вечером Джагфар сказал жене:

– Ты прости меня, Гаухар. Я узнал о беде ещё вчера, когда ездил в город, но не решился сказать, чтоб не испортить тебе настроение. Сегодня я узнал все подробности. Шофер затормозил, но…

– Не надо, молчи, – глухо проговорила Гаухар. И вдруг, закрыв лицо руками, зарыдала.

4

Как уже говорилось, Джагфар в недалёком прошлом успешно защитил кандидатскую диссертацию. Ему поручили преподавание политэкономии в одном из высших учебных заведений города. Он был на хорошем счету, как молодой способный преподаватель. Его часто вызывали и для консультаций, и как оппонента при защите научных работ. Жизнь молодых супругов, казалось, вошла в ровную колею. Денежные затруднения, возникшие было после покупки машины и строительства дачи, остались позади. Всё налаживалось как нельзя лучше. Конечно, если дать волю прихотям, никогда не будешь доволен. Деньги, приобретение вещей, новые и новые бытовые удобства – всё это может захлестнуть человека, коль он забудет пословицу: «По одёжке протягивай ножки».

Джагфара нельзя было отнести к таким людям. Безусловно, он знал цену житейским удовольствиям, но, кажется, ещё лучше знал меру во всём. Он был достаточно благоразумен. И всё же со временем стал терять некоторые прежние ориентиры. Ещё не так давно заработок Гаухар казался ему большим подспорьем в их бюджете. А теперь он думал по-иному. Он словно бы сверх меры возвысился в собственных глазах. Но ощущение это умел прятать даже от себя за осторожными словами. С некоторых пор он стал намекать, не пора ли Гаухар покинуть работу: «Ведь ты очень много занималась в школе, теперь имеешь право отдохнуть. Зачем женщине так перенапрягаться, раньше времени утрачивать молодость?»

Эти слова его казались Гаухар ребячеством, и она, слушая, только улыбалась. В то же время она невольно гордилась мужем: «Он хочет сохранить мою молодость. Ну что ж, а кто из мужей желает того, чтоб жена его скорей состарилась?»

Но она не знала других мыслей Джагфара, которыми он редко делился даже с собой: «Велик ли заработок у Гаухар? Право, если всё переводить на деньги, так жена умелым хозяйничанием в доме заработает гораздо больше. Став только хозяйкой, она больше будет заботиться и обо мне. А это улучшит моё настроение и работоспособность. Следовательно, мой заработок повысится. А сейчас она и хозяйничает, и служит. И ни там, ни здесь не может полностью проявить себя».

Так думал Джагфар наедине с собой. Одно время он серьёзно вознамерился пригласить к себе мать, жившую в Башкирии: «Пусть она возьмёт на себя домашнее хозяйство, а Гаухар будет преподавать, если уж решительно не хочет покидать школу». Удержало Джагфара другое столь же практическое соображение. Вместе с матерью жил отчим и трое детей. Нельзя же всю эту ораву посадить себе на шею. В деревне у них – плохое ли, хорошее ли – своё хозяйство, ну и пусть живут. Ведь не бедствуют. Джагфар не любил ни отчима, ни сводных своих братьев, ни сестру. Сам он уехал из родных краёв сразу же после окончания районной десятилетки и после этого ни разу не навещал мать. Даже в очень трудные времена не просил поддержки у отчима, не жаловался матери. Но и сам не помогал им, когда «вышел в люди», да они, судя по письмам, и не нуждались в помощи. Гаухар несколько раз заводила разговор: «Пригласил бы мать, хочу увидеть её». Но Джагфар всё уклонялся – то говорил: «Сейчас в деревне горячая пора», то ссылался на плохую и дальнюю дорогу: «От их деревни до железки не менее ста километров наберётся». Наконец Гаухар поняла, что мужу попросту неприятны напоминания о матери, и замолчала. Сам Джагфар тоже не заводил разговора.

Но в последнее время он вернулся к прежним своим намерениям:

– В самом деле, может, вызовем маму? Тебе ведь очень трудно: и в школу беги, и за домашним хозяйством смотри…

Теперь Гаухар отвергала это предложение.

– Если хочешь, пригласим маму в гости. Встречу как положено. Но взваливать на неё домашние дела, сам понимаешь, неудобно.

Через некоторое время Джагфар осторожно высказал другое предложение:

– Тебе невозможно разрываться на две части. Может, хотя бы временно уйдёшь с работы? Отдохнула бы. На досуге этюдами своими занялась бы.

Но Гаухар не прельстилась ни временным уходом с работы, ни этюдами. Школа для неё была дороже всего.

Человек доверчивый, бесхитростный, Гаухар и на этот раз не раскусила мужа. Она всё ещё верила, что Джагфар обеспокоен больше всего заботами о ней.

Ему на руку было это заблуждение жены. С первых же дней их совместной жизни он скрывал от неё свой внутренний мир. «Не обязательно Гаухар всё знать – спокойней будет спать», – говаривал он себе, когда задумывался о таких тонких материях, как искренность и правдивость между супругами.

Джагфар с малых лет был так воспитан, что чужого не трогал, но и своего добра не уступал. Он и на жену смотрел как на собственное, ревностно оберегаемое добро. Гаухар была женственна, привлекательна, многие мужчины заглядывались на неё. Джагфар враждебно хмурился, перехватывая эти взгляды. Перед женитьбой он вызнал всех молодых людей, интересовавшихся Гаухар, и, действуя очень тонко, изобретательно, сумел устранить со своего пути возможных соперников. Ни сами незадачливые поклонники, ни Гаухар так и не узнали, что за странные и таинственные причины разъединили их. А после женитьбы Джагфар стал задумываться над тем, как понадёжнее запрятать свой драгоценный камушек. Это была щекотливая и очень трудная задача. Ведь до того, как Джагфар крепко встал на ноги, он сам был заинтересован в том, чтобы Гаухар работала. А позже Гаухар уже ни за какие блага не хотела расставаться со школой. Джагфар отлично понимал: действовать нажимом в данном случае никак невозможно – могут так осадить, и прежде всего сама Гаухар, что, пожалуй, сядешь на мель. Надо действовать ещё более осторожно и умно, чем он действовал раньше, добиваясь завоевания Гаухар.

Может быть, Джагфар и придумал бы что-нибудь действенное, если бы не этот печальный случай с Юлдашем. Положение Гаухар было сложным, ответственным. Конечно, она ничуточки не повинна в происшедшем. Но если бы именно сейчас она под влиянием Джагфара покинула школу или хотя бы осталась равнодушной к гибели своего ученика, чего бы только не наговорили досужие языки! Досталось бы и учителям, которые совсем не смотрят за поведением школьников на улице, а как случилась по их вине беда, они торопятся сбежать из школы. Разве это порядки!

Джагфар согласен: с безвременной и столь ужасной смертью ребёнка, рождённого и для счастливой жизни, и, возможно, для больших дел, очень тяжело примириться не только родителям, но и коллективу преподавателей, в особенности Гаухар. Как-никак, она не может превозмочь чувства своей ответственности. Но если рассуждать здраво, что тут поделаешь? Не разбивать же голову о камень. В жизни бывает всякое. Тут поможет единственный врач – время. Как ни тяжело, надо терпеть, минуют эти чёрные дни. Джагфар старался втолковать Гаухар свои доводы, облегчить её страдания. Он был очень внимателен к ней, ни при каких обстоятельствах не говорил ничего обидного. Он связался со следователем, который вёл дело. Было установлено: мальчик погиб далеко от школы, вечером. Шофёра винить нельзя: он не мог видеть, что делается у него на прицепе. Выслушав рассказ Джагфара о переживаниях Гаухар, следователь и тот посоветовал:

– Слов нет, тяжёлый случай. Но ваша обязанность, Маулиханов, убедить Гаухар-ханум, чтоб не падала духом. Ведь на руках у неё тридцать пять учеников, надо и о них подумать.

Всё же, как ни суди, сейчас и думать нельзя об уходе Гаухар из школы. Надобно и Джагфару терпеть, дождаться более спокойного времени. Самое главное – не раздражаться, не выходить из себя, видя печальную, замкнутую в своём горе Гаухар. Успокаивая себя, он рассуждал: «Если бы женщина временами не проявляла слабости, она не была бы женщиной».

Желая как-то развлечь Гаухар, он предложил ей съездить на дачу:

– Нынче выходной, сядем в машину, не успеем оглянуться – уже там. Нагуляемся досыта в лесу.

Зная, как Гаухар любит лес с его поздними осенними красками и загадочно притихшие берега реки, Джагфар не сомневался, что жена примет это разумное предложение. Её неожиданный отказ по-настоящему расстроил и огорчил его. Но он и в этом случае проявил завидную выдержку, спокойно сказал:

– Воля твоя… Я хотел только, чтобы тебе было лучше. Природа ведь успокаивает. Говорят, люди искусства особенно чувствуют это благотворное влияние природы.

Гаухар взглянула на мужа с благодарностью, но от поездки всё же отказалась. Каждое лишнее движение словно бы усиливало душевную её боль. Это хорошо, что в такие тяжёлые дни муж находит силы сохранять внешнее спокойствие, заботиться о ней. Гаухар больше всего хочется сейчас покоя. Муж не настаивает на прогулке, – значит, им не о чем спорить. Гаухар довольна, что близкий человек без лишних слов понимает её.

Гаухар часто смотрела на неоконченный портрет Юлдаша (некоторые свои зарисовки она привезла на городскую квартиру). «О чём она сейчас думает? – старался разгадать Джагфар. – Может быть, теперь, когда мальчика не стало на свете, усилилось её желание поскорее закончить портрет? В её представлении это был бы своего рода памятник Юлдашу. И родители ребёнка, и школьный коллектив поняли бы её и по достоинству оценили этот труд. У Гаухар полегчало бы на душе. Не завести ли с ней разговор об этом? – подумал Джагфар. Но сейчас же возразил себе: – Нет, не следует, нельзя. Если у неё есть такое намерение, пусть выскажет сама, а я одобрю, поддержу. Так будет деликатней. Подскажи эту идею кто-то другой – Гаухар вдруг расстроится из-за своей недогадливости, помрачнеет ещё больше и, пожалуй, не найдёт сил взяться за портрет». Рассуждениям Джагфара нельзя отказать в тонкости, и порой трудно было понять, расчёт руководит им или искреннее сочувствие жене.

* * *

В выходной день, под вечер, на городскую квартиру неожиданно позвонил Исрафил Дидаров. Заговорил было о каких-то пустяках. Но Джагфар, обрадованный звонком, прервал:

– Знаешь что? Заходи к нам. Посидим, потолкуем.

– Стоит ли? Может быть, Гаухар-ханум сейчас не до гостей?

– Почему же? Думаю, ей будет приятно. Она отвлечётся, повеселеет.

Гаухар слышала этот разговор и не проявила особой радости от предстоящей встречи с Дидаровым. Молча ушла на кухню, чтобы приготовить чай.

Вскоре явился Исрафил. Шляпу он снял ещё на лестнице и пальто расстегнул, должно быть, трудновато ему подниматься на третий этаж – одышка мешает. Сегодня как-то больше заметны у него и седина в волосах, и пополневший живот. Будь Исрафил повыше ростом, пожалуй, не бросалась бы в глаза эта обозначившаяся полнота, да вот рост маловат. И всё же Дидарову не откажешь ни в своего рода элегантности, ни в живости манер. Не скажешь, что Исрафил небрежно одевается, жена присматривает за ним, а он умеет оберегать свежесть только что выглаженного костюма. Речь его безукоризненно ясна и сопровождается отработанной жестикуляцией.

Гаухар нередко замечает и другое: её муж Джагфар внутренне как бы любуется Исрафилом, старается походить на него и предупредительным отношением к людям, и готовностью поддержать разговор на любую тему. Джагфар в меру и умело шутит, любит смешить других, да и сам непрочь посмеяться, – кажется, и это в какой-то мере идёт от Исрафила. Впрочем, в присутствии Дидарова он держится настороже, редко обнаруживает склонность к явному подражанию приятелю, – дескать, у меня есть своя голова, которая живёт собственным умом.

Если смотреть внимательно, – а Гаухар не лишена наблюдательности, – можно заметить, что Джагфар кое-что перенимает и от человека, которого он называет то «финансистом», то «очкариком»: после какой-либо удачи на работе в манерах Джагфара вдруг появляется та же важность, некая медлительность. А если обобщить наблюдения, то можно безошибочно заключить: Джагфар склонен подражать людям, способным в какой-то мере влиять на других. Но Гаухар не вдаётся в подобные обобщения, ей и неприятно это, и обидно за мужа, за себя.

Хотя Джагфар уверен, что умеет глубоко прятать свои потаённые мысли и стремления, достаточно проницательный Дидаров хорошо понимает его. Он отчётливо видит скрытый эгоизм своего дружка, его осмотрительность, а также ревнивые старания уберечь жену от посторонних влияний и от каких-либо неожиданных, непонятных для него поступков. Трудно определить, давно ли Дидаров начал с любопытством присматриваться к приятелю, но можно сказать определённо: в тот вечер, когда они гуляли компанией по берегу Волги, у него уже было довольно точное представление о характере Джагфара. И он тогда ещё больше укрепился в своём мнении. Одно оказалось неожиданным для него: мнение Гаухар бывает в некоторых случаях далеко не безразлично для Джагфара.

Как и всегда, Дидарова встретили приветливо. Квартира наполнилась оживлёнными голосами хозяев и гостя. Гаухар тоже несколько приободрилась – это впервые за последние столь тяжёлые для неё дни. Она сейчас же принялась хлопотать на кухне. В маленьком белом передничке, она, на взгляд Дидарова, была очень хороша. Правда, Гаухар несколько похудела и побледнела, но это делало её ещё привлекательнее. Исрафил Дидаров не хотел показывать, что Гаухар нравится ему. Ведь тогда, на даче, он не проявил особого внимания к ней. И на этот раз он был любезен не больше того, чем требовало хорошее воспитание. Но с глазами своими он ничего не мог поделать. Глаза каждый раз загорались у него, как только молодая красивая хозяйка проходила мимо.

– Почему вы один, Исрафил-абы? – спросила Гаухар. – Почему не позвали с собой Фанузу?

– Ах, Гаухар-ханум, поди пойми вас, женщин! Мне показалось, что Фануза даже на свежий воздух не желает сегодня выйти. Хочет подомовничать. К тому же вы… у вас такое несчастье… В той же школе преподаёт моя свояченица, – может быть, вы её знаете: Фаягуль Идрисджанова. Она называет себя Фаей, Фаечкой: так, мол, больше к лицу, раз преподаю иностранный язык. Так вот, Фаягуль и рассказала моей жене об этом прискорбном случае.

Короткий этот разговор произошёл уже за столом, когда хозяйка подала чай. Выслушав ответ гостя, Гаухар промолчала. Тень мелькнула на её лице. Вскоре хозяйка опять вышла на кухню.

– Кажется, я нечаянно расстроил Гаухар-ханум? – забеспокоился Дидаров.

– Если бы женщина не была так изменчива, её не называли бы женщиной, – с улыбкой ответил Джагфар любимой своей поговоркой. – Это пройдёт. Она всё ещё не может успокоиться. Но, слава богу, начинает оживать понемногу.

Когда Гаухар вернулась к столу, Дидаров больше не напоминал ей о гибели ученика. Он говорил о всяких мелочах, порой забавных, стараясь развлечь хозяйку.

Гаухар не могла не заметить этого, подумала: «Он всё же умеет быть тактичным». Она почувствовала было себя несколько спокойней. Но ненадолго. Кончилось тем, что она, боясь испортить настроение гостю, оставила мужчин одних, сославшись на головную боль.

Исрафил проводил её сочувственным взглядом, вздохнул.

– Если хозяйка плохо себя чувствует, уют покидает дом. Не правда ли?

Джагфар ответил полушутливой любезностью:

– Уют возвращается вместе с приходом желанного гостя.

– Спасибо, – кивнул Дидаров.

И продолжал уже деловым тоном:

– Прости, Джагфар, мою забывчивость. Я ведь намеревался с первых же слов поздравить тебя с избранием в депутаты райсовета. Всем сердцем рад!.. Нет-нет, не скромничай. Это ведь очень большая честь и немалая ответственность – быть депутатом райсовета. Я всегда думаю: для того чтобы подняться на более высокую ступень, надо крепко стоять на низшей. Но, друг мой, прими совет: не переставай быть просто человеком, не задирай нос, – мол, я теперь видный общественный деятель. Удача… как бы тебе сказать… не вечно сопутствует нам: сегодня есть, а завтра нет. Но я уверен, Джагфар, – тебя не ослепит суетная слава. Ты человек интеллигентный, образованный. Только невежественные, тёмные люди, едва возвысятся немного, уже думают, что достигли вершины мира. А между тем наше общество подняло их не для зазнайства… Ты вот говоришь: быть депутатом райсовета – ничего особенного. Конечно, если рассуждать трезво, это всего лишь деятель районного масштаба. Но общество оказало тебе доверие, вот что важно! И если будешь действовать с умом… Скажем, тебя выбрали в какую-нибудь комиссию. Приходишь, заседаешь, когда надо, высказываешься, подписываешь какой-нибудь там акт или постановление. Предположим, об улучшении жилищных условий. Так ведь? Наш народ такой: потерпит, подождёт, была бы подана надежда… Это не мои слова. Так говаривал один мой знакомый, бывший депутат… Так вот, глядишь, и удобный случай выдастся тебе. Ведь жизнь не всегда поворачивается спиной к человеку… Впрочем, хватит. Слишком разболтался я. Ещё раз поздравляю, дорогой Джагфар. И желаю удачи. – Он взглянул на часы. – Ну, мне пора домой. Гаухар-ханум, кажется, прилегла. Ладно, не будем тревожить её. Передай привет и пожелания здоровья… Да, чуть не забыл напомнить. Ты, конечно, придёшь к нам на завод с лекцией? Это на пятницу запланировано… С начальством своим договорился? Отпустят, не возражают? Ну и отлично! Аудитория будет избранная – только инженеры и техники, то есть командиры производства. Разумеется, надо подготовиться… Впрочем, ты и сам превосходно знаешь это. До скорого свидания.

Проводив Дидарова, Джагфар заторопился к жене. Гаухар была в спальне, сидела, задумавшись.

– Тебе что, нездоровится? – забеспокоился Джагфар. – Ты совсем бледная, Гаухар.

Будто не слыша мужа, она спросила настороженно:

– Зачем приходил Исрафил-абы?

– Просто так, навестить. Я думал, ты сама это поняла.

Гаухар покачала головой.

– Навряд ли он сделает что-либо просто… Он и на работу к тебе захаживает?

– Очень редко. Сама знаешь, у нас нет особенно близкой дружбы. Исрафил пригласил меня читать у них на заводе лекции по политэкономии. Один раз в месяц, для инженерно-технического состава. Он только что напомнил мне об этом.

Гаухар молчала несколько минут, потом уже без всякой неприязни к мужу, скорее озабоченно проговорила:

– Исрафил-абы почему-то всё больше беспокоит меня, даже тревожит. В тот раз, на Волге, я впервые как-то особенно остро почувствовала это.

– Мне кажется, это у тебя от нервов, – осторожно сказал Джагфар.

Ещё помолчав, Гаухар спросила:

– А что за человек этот… в очках с золотой оправой? Я даже имени его не запомнила.

– Я его не видел с тех пор, – неохотно ответил Джагфар. – Это приятель Исрафила. Он немного помог, когда мы покупали машину. Там, знаешь, такая очередь была.

– Ты ведь говорил, что дождался своей очереди.

– Дождался бы, конечно… Почти дождался… А зачем тебе понадобился этот очкарик? Чтобы говорить об искусстве? – В голосе Джагфара послышались неприязненные нотки.

Гаухар, пожав плечами, промолчала.

– Пожалуй, хватит. Не будем думать о всякой ерунде. – Джагфар взглянул на ручные часы. – Чего нам ломать голову из-за Дидарова или из-за этого… в очках? Надо поберечь себя для более серьёзных забот. Ложись-ка, отдохни. Я сам уберу со стола.

Но Гаухар медленно поднялась с дивана, молча принялась наводить порядок. Муж помогал ей. Когда посуда была убрана, стулья расставлены вокруг стола, Джагфар открыл портфель, достал книги с бумажными закладками внутри.

– Ты, право, отдохни, Гаухар, а я посижу немного, – надо подготовиться к лекции.

Всё так же молча она направилась в спальню. Но когда Джагфар, уже в первом часу ночи, тоже пришёл в спальню, жена всё ещё не спала.

– Почему не спишь? – с тревогой спросил Джагфар. – Зачем изводишь себя?

– Мне кажется, у Исрафил-абы есть какое-то дело к тебе, – глухо проговорила Гаухар. И добавила после молчания: – К тебе как к депутату.

Джагфар рассмеялся. Это был неумеренно громкий смех для столь позднего часа.

– У кого есть дело, Гаухар, тот не станет целый вечер болтать о пустяках… Давай-ка отдохнём, уже час ночи. Не проспать бы, завтра столько всяких дел.

Он начал раздеваться.

– Спокойной ночи, Гаухар.

– Спокойной ночи, – уже дружелюбно ответила Гаухар.

Полураздетая, она подошла к окну, приоткрыла занавеску. На улице пусто – лунный свет и тишина. Только смутно слышен гул одинокой запоздавшей машины. Почему-то не хочется спать. А Джагфар уже тихо посапывает. Гаухар накинула тёплый халат, вышла на балкон.

Луна плывёт и плывёт по бескрайнему небу. Порой на неё набегает жидкое, просвечивающее облако. Вскоре, словно растаяв, исчезает. Прохладный воздух время от времени колышется. А в доме будто замерло всё живое…

– Фая – свояченица Исрафила! – безотчётно вслух проговорила Гаухар. Сказала – и удивилась, словно сделав неожиданное открытие.

5

Странными бывают отношения людей между собой. Гаухар никогда не ссорилась с Фаягуль Идрисджановой по-настоящему. Да и как ссориться, если им разговаривать ни разу не доводилось? И по работе они не связаны: Гаухар учительствует в младших классах, Фаягуль преподаёт немецкий язык в старших. Они встречаются далеко не каждый день, да и то в учительской на переменах, подходя, чуть кивнут друг другу – только и всего. Почему же Гаухар неприятно удивилась неожиданному открытию, что Фаягуль доводится свояченицей Исрафилу? До того неприятной была новость, что в прошлую ночь у Гаухар сон пропал. Она не могла ответить себе на этот вопрос. Но ведь неспроста же они в учительской как бы случайно обмениваются недружелюбными взглядами. Ещё в старину говаривали: «Между двумя красивыми женщинами всегда стоит тень мужчины». Но Фаягуль незамужняя, да если б и был у неё муж, какое до него дело Гаухар? Что касается Джагфара, он, наверно, и в глаза не видал вертлявую свояченицу Исрафила Дидарова. Значит, нет причин для смутной тревоги. Зачем же вспоминать ещё одну народную поговорку: «При желании всегда найдёшь ком грязи под ногами»? При желании… А по существу, у Гаухар не найдётся ни малейшего основания в чём-то подозревать мужа. С работы приходит вовремя, вечерами никуда не отлучается, заработок полностью приносит Гаухар; в нарядах жену не стесняет, о своих костюмах заботится меньше. Чего же ещё не хватает ей? Да, случаются кое-какие неприятности. Но у кого их не бывает?

И всё же сегодня Гаухар в первый раз не ответила на короткий поклон Фаягуль. Сделала вид, что не заметила. Если кого и могла ввести в заблуждение эта наивная уловка, только не Фаягуль. Проходя мимо Гаухар, она чуть усмехнулась. Усмешка показалась Гаухар очень коварной. Но именно в этот момент ей сказали, что у неё в классе подрались ученики. Она побежала в класс. Распахнула дверь – и остановилась, поражённая. Ребята сбились в кучу, летят книги, тетради, портфели, на полу пролиты чернила.

– Что вы делаете?! – насколько хватило голоса, крикнула Гаухар.

Но разве в таком содоме услышат голос учителя! Наскакивая друг на друга, мальчишки кричали: победители – торжествующе, побеждённые – плаксиво. Невозможно было понять, что это – игра, в которой забыта мера, или настоящая драка.

Гаухар, не помня себя, кого-то оттолкнула, кого-то оттянула за уши, за волосы. Кое-как разняла драчунов. Поостыв, ребята рассаживались по местам. Бледная и гневная, как никогда в жизни, Гаухар подошла к своему столу.

– Кто начал драку? Из-за чего началась свалка? – допрашивала она. – Ну, почему молчите? Чья это чернильница разбита? – Она показала на осколки возле парт. – Нет хозяина? Чья чернильница, спрашиваю?

– Моя, – еле слышно ответила девочка по имени Зюбаржат.

– Надо отвечать стоя. Забыла школьные правила?

Девочка встала, так же тихо повторила:

– Моя. Мальчики уронили.

– Сейчас же вытри пол, выбрось осколки. Девочки, помогите ей. Остальным привести в порядок парты, тетради, книги, свою одежду.

Через какие-нибудь пять минут в классе был наведён порядок. Чернила на полу вытерли, но пятно осталось, придётся отмывать порошком. Гаухар пересчитала взглядом учеников. Все на месте. Осталось выяснить, кто, из-за чего начал потасовку. Девочка, у которой разбили чернильницу, всхлипывая, тёрла заплаканные глаза.

– Видите, к чему привела ваша свалка? Взгляните на лицо Зюбаржат – на кого она похожа!

Кто-то засмеялся было, но, встретив суровый взгляд учительницы, сконфуженно умолк. Всё же получилось так, будто единственной виновницей происшествия была Зюбаржат. А между тем она не принимала никакого участия в драке, даже не заметила, кто схватил с её парты чернильницу. Гаухар как-то не успела сообразить, что в данную минуту Зюбаржат выглядит как бы зачинщицей всего. Классу было объявлено, что завтра выяснится, кто зачинщик озорства и в чём причина.

– Виновные понесут наказание. А пока продолжим урок.

Какой уж там урок! Гаухар всё ещё не могла успокоиться, а ребята сосредоточиться. В классе чувствовалась какая-то тяжесть, словно не хватало воздуха. Наконец раздался звонок.

В учительской Гаухар вволю наплакалась. А когда обрела дар речи, рассказала директору о том, что произошло у неё в классе.

– Завтра я всё выясню, – коротко сказал Шариф Гильманович.

Гаухар сквозь слёзы взглянула на него.

– Я прошу вас, очень прошу… разрешите, я сама… мы сами разберёмся во всём. Должно быть, вся вина на мне… Почему это случилось именно в моём классе?! Я как следует поговорю с ребятами. Потом расскажу вам, ничего не скрою!

– Хорошо, Гаухар, я верю вам. Разберитесь и доложите мне. А возможно, и на педагогическом совете.

Вдруг резко открылась дверь. Быстро вошла, почти вбежала молодая женщина, бросила директору: «Здравствуйте!» Но, увидев расстроенную Гаухар, повернула обратно, успев сказать, что зайдёт позже. Это была Фаягуль Идрисджанова.

Здесь уместно будет сказать несколько слов об этой особе. Преподавательница немецкого языка Фаягуль Идрисджанова на год или два моложе Гаухар. Она красива, но красота у неё какая-то холодная, отчуждённая, будто неживая. Густые светлые волосы высоко и горделиво уложены в замысловатую причёску. Голубые глаза у Фаягуль почти всегда полуприкрыты длинными ресницами, трудно сказать что-либо о выражении этих глаз. Нельзя отрицать – фигура у неё стройная, походка уверенная, чеканная. Говорят, что Фаягуль уже побывала замужем, вскоре развелась. Замкнутое лицо её позволяет предполагать скрытный характер. Она и в самом деле необщительна, зато остра на язык, как правило, говорит о людях иронично. Ходит Фаягуль, высокомерно подняв голову, будто никого не замечая вокруг.

Гаухар каким-то внутренним чутьём поняла, что Фаягуль неспроста заходила в учительскую. И не случайно удалилась так быстро. Впрочем, ей было не до размышлений в эти минуты. Домой Гаухар вернулась невесёлая. Разделась, постояла, устремив хмурый взгляд куда-то в угол передней и словно не решаясь войти в свою квартиру. Опять ей представилась Фаягуль, потом шумный класс, расплывшееся на полу чернильное пятно… Она глубоко и прерывисто вздохнула.

Как-то год или два тому назад Гаухар сказали, что видели на улице её мужа с какой-то блондинкой. Она не придала этому никакого значения и тут же забыла о сообщении досужей соседки. Вскоре после того как Джагфар купил машину, его опять видели с блондинкой. На этот раз они будто бы ехали в машине. Теперь Гаухар не удержалась, спросила нерешительно мужа, что за блондинка была с ним. Джагфар громко рассмеялся: «Ты ревнуешь?» Через несколько дней он показал на улице пожилую, но молодящуюся белокурую женщину, работающую в том же институте, где преподавал Джагфар.

– Вот кого я по пути подвёз в магазин. Что, успокоилась? А то пойдём, спросим её.

Гаухар посмеялась над собой и опять всё предала забвению. Она ведь безоговорочно верила мужу. И вот сегодня её воображение никак не могло расстаться с Фаягуль Идрисджановой, стройной, высокой и так уверенной в собственной неотразимой красоте.

Вернулся с работы Джагфар. Пообедали спокойно, но молча, разговор почему-то не клеился.

– Ты опять чем-то расстроена, Гаухар? Опять что-нибудь неприятное случилось в классе? – Джагфар испытующе взглянул на жену.

Гаухар только что перемыла посуду и теперь сидела за кухонным столом, как-то неловко облокотясь.

– Да, Джагфар, очень неприятный случай. – Она попыталась как бы встряхнуться, но сейчас же опять поникла. – Тут одно к одному… Видишь ли, какое дело…

– Успокойся, всё пройдёт, – прервал её Джагфар. – А если и не сразу пройдёт, возьми себя в руки. Не навечно же ты привязана к школе.

Гаухар, словно испугавшись, вскинула голову, взглянула на мужа с глубоким упрёком.

– Ты ведь даже не знаешь, что произошло, Джагфар.

– А мне и не обязательно знать подробности. Смотри на всё проще. Если тяжело работать в школе, зачем терзать себя?

– Погоди, Джагфар. Что ты говоришь, разве это возможно?!

– Вполне возможно. И давно бы надо расстаться с этой школой. Если бы ты слушалась моих советов… Впрочем, ещё не поздно, я могу потолковать кое с кем.

– Джагфар, я тебя не понимаю! Ты говоришь что-то уму непостижимое. Или я сама… – Гаухар вдруг зарыдала. Все тяжёлые, но не совсем ясные мысли, каждый раз угнетавшие её после очередной, как бы мельком оброненной Джагфаром фразы, – дескать, пора бы ей покинуть школу, – теперь облеклись в реальную, мрачную для неё перспективу. – Я ведь догадываюсь, к чему ты клонишь, Джагфар. Это значит – сидеть дома, в тёмном углу. Уж сколько раз я слышу это! Нет, ты не разговаривай так со мной, Джагфар. Я не заслужила этого. Не хочу, слышишь, не хочу! Для чего же я училась? Хотела быть полезной… Да, у меня большая неприятность в школе. Но я должна сначала осознать, в чём тут моя вина. И если виновата, исправить. Работой, делом исправить. Бежать от того, что, возможно, сама натворила… это было бы низко, Джагфар!

– Ты, как всегда, сгущаешь краски, Гаухар, – мягко возразил Джагфар. – Подумай-ка хорошенько. Что мы, стеснены в деньгах? Нужда схватила нас за горло? Ведь ничего похожего нет! Пока необходимо было, ты работала, кто тебя удерживал? А теперь отпала эта необходимость. К тому же ты ещё и учишься. Хоть и заочно, всё равно учёба. А если захвораешь? Зачем рисковать из-за каких-то лишних десятков рублей, без которых мы вполне обойдёмся?

– Но я люблю школу, не могу без неё. И учиться тоже должна. Верно, трудновато, Джагфар, да ведь ничто не даётся без трудностей.

– Эти правильные слова, Гаухар, ты могла бы высказать на собрании. Возможно, кто-нибудь похлопает тебе. А дома разговаривать готовыми лозунгами… Я и сам мог бы ответить тем же. Речь идёт о более конкретном и серьёзном: как нам построить дальнейшую жизнь.

Если сейчас ты не готова принять моё предложение, потерплю. Рано или поздно ты сама придёшь к той же мысли. А теперь прошу тебя – успокойся. Такие сцены тяжелы и для тебя, и для меня. Побережём друг друга.

Джагфар вышел из кухни. Подобные не столь уж острые стычки случались у них и прежде. Они никогда не пугали Гаухар. В сущности, муж у неё мягкой души человек. В основе всех его советов лежит доброе намерение. Возможно, сегодня он несколько резковат, более требователен. Это случается и с самой Гаухар. К тому же в конце разговора Джагфар уступил, согласился подождать. Ну что ж, она тоже готова прислушаться к некоторым его суждениям. А впрочем, посмотрим. Время – лучший советчик.

И Гаухар занялась подготовкой к завтрашним урокам. Постепенно успокоилась. И отступили куда-то обрывки неприятных мыслей о Фаягуль. Иногда она задумывалась над тем, как ей хорошенько разобраться в том, что произошло в классе. С чего начать? Какое вынести решение о зачинщиках?

Джагфар – в другой комнате. У него своя работа, быть может, нелёгкая. Гаухар прислушивается. Вон как углубился, даже шороха не слышно из его комнаты. Надо всё же признать – она частенько мешает мужу каким-нибудь женским капризом. А ведь, если вдуматься, главную ношу жизни несёт на себе Джагфар. А она, Гаухар, во многом пользуется результатами его трудов. В самом деле – хорошая мебель в квартире, дача, машина, модная одежда… На зарплату Гаухар не приобретёшь этого. А её уверенность в завтрашнем дне, не держится ли и она на их семейном благополучии? Гаухар не очень-то обременяет себя заботами о материальном фундаменте их житья-бытья, это дело мужа. Если вникнуть, у него хватает забот…

Уже почти двенадцать часов. Гаухар сложила стопкой тетради, конспекты лекций в заочном институте, вышла в комнату к мужу. Джагфар при свете настольной лампы просматривает книги, делает выписки, тут же разложены какие-то диаграммы, таблицы.

Гаухар растрогалась, погладила мужа по голове. Он оторвался от своих записей, взял её руку, признательно поцеловал.

– Отдохнул бы. Наверно, устал? – сказала она.

– Есть немного. Завтра начинаю новый цикл лекций. Вот готовлюсь к первой лекции. Жизнь с каждым годом меняется, если не просматривать новинки, не заметишь, как отстанешь.

Гаухар села рядом с мужем, положила голову ему на плечо.

– Я мешаю тебе?

– Нет, я уже закончил… Как у тебя настроение?

– Кажется, успокоилась.

– Вот и отлично. Если ты спокойна, можешь своротить гору дел. И не устанешь… Ой, смотри, у тебя седой волосок!

– Где?

– Вот, на виске. Вырвать?

– Конечно.

Он вырвал волосок, положил ей на ладонь. Гаухар долго смотрела. В сущности, это ведь ещё не седина. До настоящей седины пока далеко.

Они поговорили ещё немного. Этот лёгкий, сдобренный взаимными шутками разговор окончательно примирил их. Потом они пошли в спальню, разобрали постели. Джагфар по своему обыкновению вскоре засопел, а Гаухар, тоже по привычке, долго лежала с открытыми глазами. Она вспоминала свою педагогическую работу, которая длится всего каких-нибудь пять-шесть лет, да и те прошли сравнительно гладко. А ведь опыт, закалка даются главным образом в преодолении испытаний. Успела ли она накопить достаточный опыт? Нет, конечно. Старшие коллеги говорят ей: бывает, недели, месяцы, годы ведёшь класс без сучка и задоринки, думаешь, уже до мелочей знаешь своё дело, ребята привыкли к тебе, – и вдруг… Всё меняется, летит кувырком, и ты вроде не тот, и ученики не те. Не сразу придёшь в себя после такой передряги… Гаухар как раз переживает сейчас такое испытание. Тут есть над чем призадуматься. Впрочем, она, кажется, знает, что надо делать. Но горький урок этот запомнит.

* * *

Утром Гаухар, как всегда, скромно, но аккуратно одетая, явилась в школу за полчаса до звонка на первый урок. Сказать правду, мужчины-коллеги не обходили её своим вниманием. Даже завуч, человек немногословный, педантичный, заметил: «Вы, Гаухар-ханум, словно изнутри светитесь».

Учителей, особенно учительниц, являвшихся в класс небрежно одетыми, Гаухар в душе строго осуждала. Неряшливость казалась ей прежде всего неуважением к школе. Ещё на третьем году её работы в группу Гаухар перевели из параллельного класса мальчика, слывшего озорником. Его неоднократно уличали в неблаговидном поведении: свою учительницу он рисовал в тетрадке в виде лохматого чёрта, и чтоб не оставалось сомнений, кто был прообразом рисунка, он ставил под ним имя своей учительницы. Надо сказать, что сам «художник» был великим неряхой. Приходил в школу грязным, растрёпанным, вероятно, даже неумытым. При первом же знакомстве с мальчиком Гаухар вернула его домой, строго приказала сходить в этот же день в баню, постричься, надеть чистую рубашку и завтра явиться на занятия.

Мальчик не задумываясь ответил, поразив Гаухар дерзостью:

– Пусть Раушания-апа сперва сама сходит в баню, вымоет шею, причешется и пришьёт пуговицу к кофточке, потом и я пойду мыться.

Раушания – прежняя учительница мальчика. Неряшливая по внешнему своему виду, она ещё допускала грубое обращение с учениками.

Гаухар постаралась замолчать выходку мальчика, но с того дня стала особенно следить за своей одеждой, за манерой держаться. Что касается дерзкого мальчика, он назавтра явился в класс подстриженный, а через месяц-другой стал вообще аккуратистом, легко переходил из класса в класс. Но Гаухар не забывала его отзыва о прежней учительнице. Самый придирчивый взгляд взрослого человека может оказаться недостаточно наблюдательным, но десятки острых детских глазёнок видят всё!

Класс привычно встал, здороваясь с Гаухар. Она в обычном, ровном тоне начала урок. Вскоре заметила, что ребята удивлённо переглядываются. Несомненно, они ждали, что учительница начнёт урок с разговора о вчерашнем происшествии. А она, будто ничего и не случилось, рассказывала о живой природе.

К середине дня ребята держались уже свободнее, – вероятно, думали, что всё обошлось, с них ничего не спросят. Нет, Гаухар не забыла. Когда до конца последнего урока остались какие-нибудь пять минут, она вдруг закрыла книгу, которую держала в руках, подошла вплотную к передней парте, обвела класс строгим взглядом.

– А теперь поговорим о вчерашнем. Случай, надо сказать, очень редкий и тревожный. Но прежде всего давайте объяснимся с Зюбаржат. Получилось так, будто она чуть ли не главная зачинщица всего. И вы, видать, готовы согласиться с этим. Между тем поведение ваше следует назвать не только плохим, но прямо-таки позорным. Вы затеяли драку, словно хулиганы. И чернильницу у Зюбаржат разбили.

– Гаухар-апа, – обратилась девочка, – мне принесли новую чернильницу. Такую, как моя прежняя.

– Кто принёс? Тот, кто разбил твою чернильницу?

– Не знаю, Гаухар-апа. Когда я пришла утром в класс, чернильница стояла на моей парте. Чернила налиты, и мешочек мой рядом лежит.

– Садись, Зюбаржат.

В классе Гаухар не было подлиз и ябед. Она, насколько это было в её силах, приучила детей не лгать. Если же ребята правдивы, то и «доносчики» не заводятся. И сейчас она не сомневалась, что Зюбаржат говорит чистую правду. Ну, а какой смысл допытываться, кто именно разбил чернильницу? Поставить виновного перед классом, чтобы проучить? Но ведь он уже признал свою вину, добровольно исправил свой, возможно, нечаянный, проступок. Если бы чернильница не была принесена, всё равно вряд ли удалось бы найти виновного. Скорее всего это случилось во время свалки, когда никто ничего не видел. Да и сам виновный в первую минуту мог не заметить, как смахнул чернильницу с парты.

– Я не буду допытываться, кто поставил на парту Зюбаржат новую чернильницу, – продолжала Гаухар разговор с учениками. – Вероятно, тот, кто разбил старую. Но кто бы ни сделал это, он осознал свою ошибку. Вот это самое ценное. Осознал, – следовательно, впредь будет осторожным. Да и в драку не полезет. Так ведь, ребята?

Класс молчал. Гаухар тоже перевела дыхание.

– Ну, из-за чего всё же поднялась драка? Кто хочет сказать? Поговорим откровенно. Неужели нет желающих? Не думаю, чтобы она началась ни с того ни с сего. Ты хочешь сказать, Ахмет?

Поднялся мальчик, сидевший на последней парте. Он был самый рослый в классе, потому Гаухар и посадила его позади других. Ребята иногда называли его жирафом. И вот что сказал Ахмет:

– У нас в классе больше всех любит хвалиться Каюм. Ну, он начал уверять: «У меня лобзик самый острый. Не только дерево – железо распилит». Гафар ему: «Неправда, не распилит. Только мой лобзик возьмёт железо!»

Ахмет замолчал. Да и не нужно было продолжать. Конечно, из-за лобзика и разгорелся сыр-бор. Каюм, разумеется, толкнул Гафара: «Замолчи ты со своим лобзиком!» Гафар ответил толчком посильнее. И началось. У каждого нашлись сторонники. И пошло – полетели чернильница, тетрадки, книжки.

– Вот мы и добрались до корня, – заключила Гаухар. – Теперь совершенно ясно – не было серьёзной причины, чтобы начать драку, которая опозорила весь класс. Вы горячились, как петухи. Позабыли о чувстве товарищества. Директор школы Шариф Гильманович хотел сам всё расследовать. Я попросила разрешить, чтоб разобрался класс. Теперь надо оправдать доверие директора. После урока я должна зайти к нему и рассказать всё, как было. И, пожалуй, не буду наказывать зачинщиков драки, они без того поняли свою ошибку. Но я строго предупреждаю: чтоб больше такое не повторялось! Пусть это будет в первый и последний раз. На том и закончим, можете расходиться. Не шуметь. Споров, кто виноват больше, Каюм или Гафар, не затевать.

Ребята чинно вышли из класса. Но уже на лестнице начался галдёж. Что ни говори, дети есть дети, дисциплина, пока не привыкли, сковывает, утомляет их. К тому же надо дать выход лишней энергии.

Гаухар зашла к директору, рассказала обо всём. Сидевшая у директора преподавательница, выслушав, заметила:

– На первый взгляд всё вроде бы правильно. А если вникнешь, получается вроде бы не так гладко… Не обижайся, Гаухар, но не оказываешь ли ты ребятам медвежью услугу тем, что слишком доверяешь им? Они, почувствовав мягкость твою, сядут тебе на шею. Это одно. А второе – надо ли выгораживать Зюбаржат? Я не хочу считать её главной виновницей, но чернильницу-то разбили именно у неё. Раз уж так случилось, она не лучше других. Значит, отвечай вместе со всеми. Насколько я поняла, вначале вы держались той же мысли, потом передумали. Чуть ли не извинялись перед Зюбаржат. Мне кажется это непедагогичным. Как бы ни поступил учитель, он в глазах класса всегда должен остаться правым. Что будет, если ученики усомнятся в этом?

– Извините, – ответила Гаухар старой учительнице, – но мне кажется совсем не обязательным охранять правоту учителя во что бы то ни стало. Ведь ребята заметят, что преподаватель был не прав, промолчат, но останутся при своём мнении. Что плохого, если тут же, на глазах у детей, учитель сам исправит свою ошибку? Он покажет хороший пример ребятам.

Старой учительнице не понравились слишком вольные рассуждения Гаухар, да ещё в присутствии директора школы. «Вот они, молодые учителя! Их самих ещё надо воспитывать. Сегодня она не заметит свою маленькую ошибку, завтра не увидит и большую».

– Я, милая Гаухар, тороплюсь на урок, – колюче сказала она, – а то потолковала бы с тобой подробней. Я тридцать семь лет учу детей. Из моих учеников немало вышло и профессоров. Я многое видела. Надо бы тебе посчитаться с этим.

Она с достоинством вышла из учительской. Гаухар смущённо обратилась к директору:

– Мне, Шариф Гильманович, не хотелось спорить с ней, но как-то так получилось… Я ведь тоже ищу свой путь. Если неверно беседовала с классом, скажите мне об этом, я сумею извлечь урок на будущее.

– Не обижайтесь на старую учительницу, Гаухар-ханум, – сдержанно улыбнулся Шариф Гильманович, – и от своего пути не отступайте, если считаете его правильным. Педагогическое дело, как и всё живое, постоянно обновляется, жизнь выдвигает перед ним всё более сложные задачи. Мы ведь воспитываем нового человека. И здесь нет проторённых путей. Воспитатель-одиночка, возможно, и не сразу проторит прямую дорогу. Надо общаться с коллективом, присматриваться к товарищам… Что касается происшествия в вашем классе, тут опять же нельзя действовать по шаблону. Поэтому я не собираюсь давать вам «руководящие указания». Вы нашли своё решение задачи. Посмотрим, каковы будут результаты. Я больше склоняюсь к вашей точке зрения: преподаватель всё же должен искать, самостоятельно проявлять инициативу.

Гаухар поблагодарила директора за понимание и вышла из учительской в приподнятом настроении. Но на улице ей вспомнились со всеми подробностями возражения старой учительницы. И опять встревожилась Гаухар: «Возможно, какая-то правда остаётся и за моей противницей. Ведь не зря же она десятки лет проработала в школе. У неё большой опыт, много наблюдений. Может быть, надо действительно прежде всего оберегать авторитет преподавателя?.. – Но тут она спросила себя: – Оберегать даже вопреки правде? – И всё запротестовало в ней: – Нет, это недопустимо! Предположим, дети заметят мою неправоту. Но вот они подрастут, будут учиться в старших классах, а потом выйдут в большую жизнь, не осудят ли они меня за нарушение справедливости? Если же ошибка будет исправлена мною при них, не вспомнят ли они с благодарностью свою учительницу? «Правильно поступила тогда Гаухар-апа». Новаторские поиски преподавателя – что это, дежурная фраза на педагогических советах или действительно творчество, смелый шаг в будущее?..»

У Гаухар даже заломило в висках от напряжённых раздумий. Но ведь учитель обязан думать! Глубоко, взволнованно! Иначе что же… согласиться с Джагфаром, замкнуться в своих комнатах на даче? Жить только для себя, для мужа?.. Лёгкая, но бесплодная жизнь… Нет, пусть дорога будет неровной, трудной, но Гаухар не изменит профессии учителя. Это – крепко, на всю жизнь!

6

В конце октября выпал первый снег, но зима ещё не установилась по-настоящему. Вскоре в центре большого города снега не осталось и в помине. Куда ни глянешь – чёрные тротуары и мостовая. Только в скверах и на склонах ближних гор, где не ходят люди и нет пути машинам, местами белел снег. Погода стояла переменчивая: то потеплеет, то пахнёт холодный ветер и полетит колючая крупа. На дорогах гололедица. Солнце совсем не появлялось. Часа в три-половине четвёртого всё затягивалось какой-то сумеречной пеленой. И вот наконец-то повалил настоящий снег – хлопья частые, пушистые. День и ночь не прекращался снегопад. Всю землю укутал. И впервые за долгие дни засияло зимнее солнце. Люди облегчённо вздохнули: кончилась чёрная осень.

У Гаухар тоже посветлело на душе. Недавние дни с их иногда тяжёлыми переживаниями казались ей неприятным сном. Не пора ли встряхнуться, поднять голову?

Теперь уж ей ясно: всё началось с гибели Юлдаша. А потом одно пошло громоздиться на другое… Но ведь жизнь не замерла, продолжается. Никого не обрадуешь тем, что согнёшься от горя, и никто тебя не похвалит за это. Подлинное мужество состоит в умении всегда преодолевать трудности, невзгоды, а не в том, чтобы, покорившись стихии, плыть по мутным волнам. От чёрных мыслей и на душе становится черно. Она тогда и о некоторых людях стала думать дурно. Вот ополчилась на Исрафила Дидарова. Приписала ему бог весть что. Не требуется ни особой смелости, ни глубокого ума, чтобы так сразу очернить человека. Справедливо ли было порицать Исрафила, поддавшись собственному дурному настроению? Что плохого сделал он? Наоборот, и при покупке машины, и при строительстве дачи, и при переезде на новую квартиру не обошлось без помощи Дидарова. Нельзя, в самом деле, быть такой неблагодарной.

Теперь, когда на душе у Гаухар посветлело, она ещё раз попыталась найти источник своей неприязни к Исрафилу Дидарову. И тут среди прочих догадок в её воображении смутно мелькнуло холёное, красивое, холодное лицо Фаягуль Идрисджановой. Но какая тут связь? Ведь оба они так не похожи друг на друга.

Как-то в минуту откровенности Исрафил Дидаров признался, что сильно изменился за годы войны. По его словам, раньше он был лучше, – ну, чище душой, что ли, честнее в своём отношении к людям, к жизни вообще. А, дескать, после войны в характере у него появились кое-какие странности, которые и самому ему порой кажутся неприятными. «Допустим, что так, минувшая страшная война и в самом деле оставила рубцы не только на теле, но и в душе некоторых людей. А при чём тут Фаягуль? Она ведь не была на фронте? – спросила себя Гаухар. И сейчас же ответила: – Если в натуре Фаягуль и есть что-то порочное, отталкивающее, как мне кажется, то это не случайное, не наносное, а врождённое. Отрицательные черты такого происхождения, как правило, гораздо опаснее, потому что они устойчивее».

Вот так и бывает. Казалось бы, всё неприятное, что несколько дней тяготило человека, осталось позади, впору забыть о нём. Ан нет. Снова шевельнулся в душе какой-то червяк. И опять мрачные мысли гнетут и тревожат душу.

Хотя Гаухар довольно часто и неприязненно думала о Фаягуль, она никогда не упоминала её имени в разговоре с мужем, – словно муж способен сделать что-то страшное для Гаухар, не только видя Фаягуль, но даже услышав её имя. И Гаухар незаметно для себя постепенно прониклась страхом перед отчуждённой красотой этой женщины.

Не в опасной ли красоте заключается превосходство Фаягуль над ней, Гаухар? «Постой, – вдруг осенило Гаухар, – уж не для того ли Джагфар частенько бывает у Дидаровых, чтобы видеться там с Фаей? Может быть, не на собраниях задерживается, а проводит время с Фаягуль?»

Эта мысль, мелькнув однажды, не переставала терзать её. Сгорая от стыда, Гаухар всё же стала следить за мужем. Однако ничего предосудительного в его поведении не обнаруживала. Тогда, глубоко запрятав тайный умысел, однажды сказала Джагфару:

– Знаешь, мне хочется повидаться с Фанузой-апа. Она говорила тогда, на даче, что у неё есть модные выкройки. Ты не встречал её?

– Я с чужими жёнами если и встречаюсь, то чисто случайно, – рассмеялся Джагфар. – Слава богу, Фануза старше меня почти вдвое.

– Если сама она старше, у неё может найтись молоденькая подружка, – сказала Гаухар, покраснев от своей неумелой шутки.

– И подружка не интересует меня. Лучше моей жены никого нет.

– Ты уж скажешь! – опять возразила Гаухар, а сама нежно взглянула на Джагфара. «Дурочка, подозреваешь такого верного мужа. Хорошо, что Джагфар не догадывается о моих намёках, – высмеял бы меня и пристыдил». – И она уже с лёгким сердцем объяснила себе: «Значит, Фаягуль неприятна мне просто как женщина сомнительной нравственности. Но за что же она ненавидит меня? Возможно, ей нравится Джагфар? Ну, нравиться-то никому не запретишь…»

Подозрения и сомнения мучили её несколько дней. И вот она освободилась от этого тяжкого груза. Идёт в школу лёгким, быстрым шагом. А кругом белый снег. Она с наслаждением вдыхает посвежевший воздух. На душе тоже чисто, не осталось ни единого пятнышка. Как хорошо и свободно!

Как только Гаухар переступила порог школы, все её мысли обратились к детям. Можно ли их не любить! Вон как они ластятся, прижимаются к своей Гаухар-апа, верят, что она способна уберечь их от любых жизненных невзгод. И как они быстро и безошибочно угадывают настроение учительницы! Если Гаухар не в духе, сидят тихо и смирно. А при хорошем её настроении они беззаботны и веселы. Преподавательница начальных классов никогда не должна забывать о чуткости своих воспитанников; они бессознательно перенимают у неё жесты, манеру говорить, выражение лица. Какие бы бури ни бушевали в душе учителя, надо стараться, чтобы дети ничего не заметили, – пусть перенимают только самое лучшее.

На утренней перекличке не отозвался Фуат Каримов. Он не явился на уроки в этот день. «Фуат частенько хворает. Наверное, опять заболел», – подумала Гаухар. Всё же она спросила учеников:

– Кто нынче утром, перед уходом в школу, или вчера вечером видел Фуата?

Никто ничего не мог сказать. После уроков Гаухар направилась к Фуату домой.

В школе, среди детей, ей не приходили в голову тревожные мысли. А сейчас стало беспокойно. Ребёнок ведь, разве он помнит каждую минуту, что на улицах города его почти всюду подстерегает неожиданная опасность? Автомобильное движение с каждым годом увеличивается. Вот Юлдаш забавы ради ухватился за прицеп, и вон какая случилась беда. Гибель Юлдаша повлияла на характер Гаухар. Раньше она знать не знала, что такое нервы, а теперь при неожиданном звуке вздрагивает, всякая неизвестность тревожит её. Знакомые учительницы говорят: «Гаухар, ты ведь такая спокойная была». Она пожимает плечами: «Что тут поделаешь, не могу совладать с собой». А ведь прохожие на улице, наверное, думают о ней: «У этой модно одетой женщины, должно быть, нет никаких забот и печалей. Вон как быстро шагает и высоко держит голову».

Не прошла Гаухар и половины пути, ей повстречался Исрафил Дидаров, одетый в добротное зимнее пальто и пыжиковую шапку.

– О, Гаухар-ханум, здравствуйте! Куда это вы держите путь? Даже не замечаете друзей.

– Ах, извините, Исрафил-абы, я задумалась, шла, опустив голову… Один мой ученик, Каримов, почему-то не явился в школу. Раньше не пропускал ни одного дня. Решила навестить его, узнать.

– Каримов? Это не сын Исхака?

– Да, кажется, отца Фуата зовут Исхаком, – вдруг встревожившись, ответила Гаухар. – Вы что-нибудь знаете?

– Не беспокойтесь, Гаухар-ханум, семье Исхака дали квартиру. Кажется, где-то в Ленинском районе. Между прочим, Исхак всем говорит, что ему помог депутат Джагфар Маулиханов. Мальчик так радуется. Ведь новая квартира для человека – полжизни.

Исрафил Дидаров куда-то очень спешил, но всё же счёл нужным предупредить:

– Не ходили бы, право. Чего беспокоиться о посторонних людях, к тому же теперь счастливых! Ваше время так дорого.

Гаухар благодарно кивнула ему:

– Ничего, я ведь к своему ученику иду. – Посмотрела вслед Исрафилу, подумала: «Хороший человек этот Исрафил-абы, как он радуется за людей, а вот я позволяла себе думать о нём… Ладно, моё счастье, что он ни о чём не догадывается, а то и разговаривать не стал бы со мной». Гаухар ещё раз пожалела, что в недалёком прошлом плохо думала о Дидарове. Что поделать: если слово не воробей, вылетит – не поймаешь, так ведь мысль ещё неуловимей слова.

Она от души радовалась и тому, что муж сделал доброе дело. Ей приходилось бывать в квартире у Каримовых. Деревянный дом, одна комнатушка и кухня, теснота. У Каримовых трое или четверо детей, мать часто болеет. Наверно, обрадовалась, бедняжка, удобствам в новом доме – воде, газу, паровому отоплению. Всё это так облегчает жизнь.

И всё-таки Гаухар пошла на квартиру Каримовых по старому адресу. Пока не увидишь собственными глазами, неспокойно на душе. Каримовы действительно переехали, прежнюю квартиру уже заняли другие люди. Гаухар извинилась за беспокойство, сказала, кто она, зачем спрашивала о Каримовых.

День был светлый, мягкий. Не переставая радоваться за Фуата, Гаухар зашла по пути в магазины. Сегодня она приготовит замечательный ужин, Джагфар так любит мучное. Гаухар всегда приятно угодить ему, а теперь, после стольких переживаний, портивших ей настроение, Джагфару будет особенно радостно увидеть повеселевшее лицо жены, к тому же любимое блюдо на столе.

Дома Гаухар сняла пальто, поправила у зеркала причёску, надела поверх платья халат. Она уже несколько дней не убирала толком в квартире. Начала с того, что энергично протёрла тряпкой мебель, потом вымыла пол. Теперь можно и за ужин взяться. Она то и дело посматривала на часы: вот-вот должен явиться Джагфар. Гаухар не сдержала улыбку. У мужа есть привычки, забавные, а порой раздражающие, смотря по настроению Гаухар. Иногда, подойдя к дверям квартиры, он прислушается, потом осторожно откроет ключом дверь и так же неслышно войдёт в переднюю; не издав ни малейшего шороха, положит папку на столик, снимет пальто, шляпу, глядя в зеркало, поправит галстук. После этого «церемониала» Джагфар, ступая на носочки, подойдёт к двери, заглянет в комнату и вдруг, словно вынырнув из-под земли, встанет перед женой.

Эти его привычки Гаухар знает досконально. В прежние годы её всегда пугали невинные проделки мужа; вздрогнув всем телом, она вскрикивала: «Ах!» – и, схватившись за грудь, вскакивала с места. Джагфар в ответ улыбался и многозначительно грозил пальцем, потом, вытянув шею, заглядывал в дверь другой комнаты и, ещё раз осмотревшись, обнимал жену за плечи, усаживал на диван и принимался целовать.

– Зачем ты каждый день пугаешь меня? – тихо упрекала Гаухар.

Он, ещё крепче прижав её к груди, игриво, шёпотом напевал:

– Я отдал бы всё на свете за один лишь возглас: «Ах!»

Этот человек умел быть серьёзным и сосредоточенным на работе, а придя домой, порой становился сущим ребёнком.

– У мужчины, женатого на красивой женщине, положение нелёгкое. Единственное средство защиты – это припугнуть жену.

После таких выходок Гаухар иногда отчитывала мужа, а чаще хохотала вместе с ним. Сегодня Гаухар особенно весело смеялась.

Прибранная квартира, ласки жены, вовремя приготовленный ужин окончательно разнежили Джагфара. Он ел с аппетитом, то и дело похваливая жену.

– Меня можно и не хвалить – продукты куплены в магазине, – а вот ты, – Гаухар признательно посмотрела на мужа, – действительно заслужил доброе слово. Говорят, Каримовым дали хорошую квартиру. Их сынишка Фуат учится в моём классе. Сегодня он не явился на уроки. Я забеспокоилась, после занятий направилась к ним. По дороге встретился мне Исрафил-абы и рассказал, что у Каримовых новоселье. Оказывается, это ты похлопотал за них.

– Значит, дали им квартиру? – отозвался Джагфар вроде бы равнодушно. – Ну, тут моя заслуга невелика, Гаухар. Я, как депутат, обследовал у них жилищные условия. Доложил в райсовете. Только и всего. Если хочешь знать, я обследовал десятки квартир. К сожалению, не всем дают, за кого хлопочешь. Всё ещё не хватает у нас квартир, чтобы удовлетворить всех нуждающихся.

– Ты ведь и сам, наверно, не для всех просишь?

– Это само собой. Ходатайствуем только за тех, кому действительно положено. Да и то удовлетворяют, говорю, далеко не каждого. Кто-то ещё может потерпеть, а иному уже невмоготу.

Гаухар понравилось, что муж не выпячивает себя в хлопотах о Каримовых, – наверно, не каждый депутат столь скромен.

После ужина Джагфар просматривал газеты и журналы. Гаухар в другой комнате проверяла тетради учеников. Она особенно аккуратно очинила красный и синий карандаши: красным поправляла ошибки, синим ставила отметки. Выводить четвёрки и пятёрки ей было приятно. Сегодня высоких отметок набралось больше обычного. Уж не излишне ли снисходительна она благодаря хорошему настроению? Ещё раз перелистала тетради, – нет, натяжек как будто не допустила. Она всегда старалась быть справедливой, ведь стоит однажды покривить душой, так и пойдёт.

Весь следующий день Гаухар провела в отличном настроении. Уроки прошли у неё как-то легко, оживлённо. Она рассказывала ребятам о новостройках, не преминула сообщить при этом, что Фуат переехал в новую квартиру: ничто так не убеждает ребят, как факт, близкий к их собственной жизни. Фуата и сегодня нет на уроках, – должно быть, уже переводится в другую школу. Гаухар это не очень радовало. Хотя Фуат не особенно хорошо учился, но Гаухар верила в лучшее: ей казалось, что она уже подобрала ключик к Фуату. Когда-то ещё найдёт этот ключик новая учительница… И найдёт ли?

Завтра Гаухар ожидало большое событие в жизни учителей – районное совещание преподавателей начальных классов. Возможно, ей захочется выступить. Неплохо бы посоветоваться с опытным человеком. Гаухар решила навестить Рахиму-апа, у которой когда-то и сама училась в начальной школе.

В те времена, теперь уже довольно отдалённые, Рахима-ханум учительствовала в том селе, где жила семья маленькой Гаухар. Муж Рахимы, Галимджан-абы, до женитьбы своей работавший в городе, на заводе сельхозмашин, впоследствии был выбран секретарём сельского райкома. Обоим им полюбилась скромная, вдумчивая девочка Гаухар, они частенько приглашали её к себе домой. Эта привязанность, наверно, объяснялась тем, что у Галимджана и Рахимы в первые годы супружеской жизни не было своих детей. Только повзрослев, Гаухар осознала, сколько добра принесли ей эти добрые, умные люди в пору её детства и ранней юности, как деятельно помогали они духовному росту Гаухар, накоплению знаний и житейского опыта. Именно при их помощи, следуя их советам, она поступила в педучилище.

Потом они расстались. Встретились уже в Казани лет через десять. Гаухар к тому времени окончила педучилище, вышла замуж. А Рахима-ханум обзавелась своими двумя девочками-близнецами. Они были так похожи друг на друга, что в первое время Гаухар путала их: обе смуглые, рослые, у обеих спадающие на плечи чёрные волосы; черты лица, цвет глаз – всё совпадало, даже голоса звучали одинаково. Наверное, только мать с первого взгляда узнавала, кто из них Ильсюяр, кто Ильгизар.

Встреча старых друзей была задушевной, радостной, словно и не расставались. Теперь они хоть и не очень часто, но регулярно навещают друг друга. Конечно, каждый из них по-своему изменился. Гаухар стала вполне сложившейся, красивой женщиной. Галимджан-абы старался держаться молодцом, но это не всегда удавалось ему: годы ощутимым бременем легли на плечи. Заметно располневшая Рахима-ханум совершенно поседела, а ведь Гаухар помнила её стройной, черноволосой женщиной. Всё же супруги не хотят признать себя побеждёнными временем. Галимджан, покинув партийную работу, работает по старой своей специальности на одном из казанских заводов. Рахима-ханум стала пенсионеркой, но это не мешает ей учительствовать по три-четыре дня в неделю.

Живут они в новом большом доме неподалёку от той школы, где преподаёт Гаухар. Пять-семь минут езды на автобусе – и Гаухар сошла напротив знакомого дома.

Рахима-ханум, как она выразилась, «сумерничала в одиночестве», Галимджан задержался на работе. Старая учительница по обыкновению встретила свою любимицу приветственными возгласами. Конечно, не обошлось с её стороны и без шутливых упрёков: «Ты совсем забыла нас!» Справедливости ради следует заметить: у самой Гаухар было больше поводов для таких укоров. В течение лета она несколько раз приглашала старых друзей погостить у них на даче, но они так и не собрались: то занятость мешала, то недомогание, а в конце лета они должны были уделять много внимания своим девочкам, поступавшим этой осенью в институт.

Сегодня Джагфар предупредил, что вернётся с работы поздно. Поэтому Гаухар спокойно гостевала у своей старой учительницы. Они не торопясь пили чай и так же неторопливо разговаривали. О чём только не вспоминали: и о жизни в деревне, и о всяких казусах, случающихся с учителями в их работе. Конечно, Гаухар не забыла посоветоваться и о главном, ради чего и пришла. Рахима-ханум уже знала о завтрашнем совещании учителей начальных классов. Что ж, это хорошо, если Гаухар надумает выступить. Пусть она подробнее поговорит о роли семьи в воспитании ребят. В наши дни вопрос этот наиболее важный для начальной школы.

В связи с этим вспомнили и о семье новосёлов Каримовых. Оказалось, что Исхак Каримов, отец мальчика Фуата, учившегося у Гаухар, работает агентом по снабжению на том же заводе, что и Галимджан-абы. Мало того – доводится близким родственником Исрафилу Дидарову.

– Ещё и родственник Дидарова? – переспросила Гаухар. – Вон как!

– Да, да, милая. Почему вы так удивились?

– Хочу сказать, как всё связано бывает в жизни, – ответила Гаухар, думая о чём-то своём.

– Разве вы не знали об их родстве?

– Откуда мне знать! Я ведь не спрашиваю детей об их родне.

– Конечно, конечно, – соглашалась Рахима-ханум. – Но твой муж правильно сделал, что похлопотал о Каримовых. У них и в самом деле была очень плохая квартира. Я слышала об этом от Галимджана, он ведь член завкома у себя на заводе. Да, да, милая! Исхак Каримов стоял в списке нуждающихся в улучшении жилья. Надо только радоваться тому, что он несколько раньше срока получил квартиру. Не правда ли?

– Разумеется, – в свою очередь согласилась Гаухар. – Несколько дней назад я случайно повстречала Исрафила Дидарова. Он первый сообщил мне о переезде Каримовых на новую квартиру. Но почему-то умолчал о своём родстве с ними.

– А почему он должен был докладывать об этом? Просто не посчитал нужным или подумал, что тебе безразлично это. Всякое бывает.

– Всякое бывает, – в тон ей повторила Гаухар.

Несколько помедлив, она стала прощаться.

Когда Гаухар уже оделась и поправляла перед зеркалом платок на голове, Рахима-ханум ещё раз упомянула Каримовых.

– Вот ты удивляешься, милая Гаухар, неожиданным связям в жизни… А я тебе больше могу сказать. Ведь Исхак Каримов приходится зятем вашей учительнице Фае Идрисджановой. Он женат на её родной сестре. Некоторое время Фая в комнатушке за стенкой у Каримовых жила. Ещё не так давно она жаловалась, что у неё невозможно плохие жилищные условия. Вот видишь, теперь и Фаечке живётся лучше.

Гаухар круто повернулась:

– Откуда вы знаете Фаягуль, Рахима-ханум?

Старая учительница тихонько рассмеялась.

– Всё оттуда же, драгоценная Гаухар: в жизни многое бывает связано.

– Вон как! – неприязненно сказала Гаухар. – Вдвойне повезло Фае. – И она повторила, словно стараясь закрепить в памяти эту новость: – Значит, Фая Идрисджанова родственница не только Дидарову, но и Каримову!

7

В последнюю неделю Фаягуль почему-то не показывалась в школе – скорее всего из-за хлопот с переездом на новую квартиру. Гаухар не обратила бы внимания на это, но с того дня, как побывала у Рахимы-ханум, на душе у неё опять смутно. Теперь ей понятно, зачем Исрафил Дидаров не так давно приходил к депутату райсовета Джагфару Маулиханову: он устраивал квартиру своим родственникам. Как выяснилось, новая квартира у Каримовых трёхкомнатная, нетрудно догадаться, что одна комната отведена близкой родственнице Исхака, Фаягуль Идрисджановой.

Сердце Гаухар сжималось от боли. Ох, до чего же тяжко мучиться ревностью! Когда-то раньше Гаухар думала, что не умеет ревновать. Где там! Просто она не знала себя.

Сегодня утром Джагфар опять предупредил, что вернётся позже обычного – у него лекция на заводе.

Набравшись смелости, Гаухар сказала:

– Джагфар, отказался бы ты от лекций на заводе у этого Дидарова.

– Это ещё что за разговор? – уставился на жену Джагфар. Нет, он не смутился, не отвёл глаза. Он сказал твёрдо и энергично: – У нас официальная договорённость. Я не бросаюсь своими обязанностями. На следующий же день меня вызовут для объяснений в райком. Что я им отвечу? «Меня жена не пустила», – так, что ли?

Гаухар потупилась. Что ещё она может сказать? Не сознаваться же ей открыто в своих ревнивых подозрениях.

Видя её растерянность, Джагфар уже мягче добавил:

– Я ведь иду не на собственный завод Дидарова, на государственный завод. А потом – главный инженер Дидаров не обязан посещать мои лекции.

– А Галимджан-абы будет? – спросила вдруг Гаухар. Она и сама не могла бы объяснить, почему задала этот вопрос с какой-то последней надеждой.

– Не знаю, Гаухар. Это не моё дело – определять состав слушателей, – уже холодно ответил Джагфар.

Он говорил правду. Не лектор, а партком завода вовлекал людей в партучёбу. Что касается Галимджана-абы, то его, пожилого человека, не обременяли ни партучёбой, ни занятиями в различных кружках. Узнав, что для пропаганды знаний по политэкономии приглашён молодой учёный Джагфар Маулиханов, Галимджан-абы всё же пришёл на первую лекцию. И не раскаялся. Впоследствии стал постоянным посетителем.

Лекции у Джагфара получались очень интересные. Он не повторял вузовскую программу своим слушателям – инженерам и техникам, они ведь в своё время проходили обязательный курс политэкономии. Он сообщал новый материал, связанный преимущественно с заводской экономикой. Предмет, казалось бы, суховатый, будучи умело связан с жизнью, стал частицей этой жизни, заинтересовал слушателей.

Сегодня даже главный инженер завода Дидаров, человек, надо полагать, искушённый в вопросах заводской экономики, и тот был на лекции. Он случайно заглянул в клубный зал, да заслушался и остался до конца. Он возвращался из клуба вместе с другими. Шёл по заводскому двору рядом с Галимджаном-абы, посчитал необходимым высказать похвалу лектору:

– Каково, Галимджан?! Горазда молодёжь на новое! Было что послушать?

Возможно, он спрашивал испытующе, ожидая, что старый коммунист не согласится с ним. Но Галимджан-абы промолчал, занятый какими-то своими мыслями.

Когда миновали проходную, Дидаров приостановился, стал оглядываться вокруг. Сказал словно самому себе:

– Наш лектор, кажется, всё ещё отвечает на вопросы. Когда я выходил из зала, его обступили со всех сторон – не пробиться. А я хотел было подвезти его на машине домой.

Именно в эту минуту к ним как бы случайно подошла молоденькая миловидная женщина, смело взяла под руку Дидарова.

– Извините, пожалуйста, – сказала она Галимджану, – я разлучаю вас с моим родственником.

– Галимджан, поехали вместе, – предложил Дидаров.

– Благодарю. Я пройдусь, подышу воздухом, чего-то голова разболелась.

– Садись, Фаечка, – пригласил Исрафил.

Машина фыркнула и умчалась.

Рахима в разговоре с мужем как-то упоминала о родственнице Дидарова, учительнице Фае Идрисджановой. «Должно быть, она и есть, – рассеянно подумал Галимджан. – Кажется, изрядная вертихвостка. Впрочем, как следует-то не разглядел, смолоду не любил таращить глаза на посторонних женщин».

На ближайшей остановке Галимджан сел в троллейбус. В эти часы пассажиров бывает немного, он спокойно доехал до центра. А потом пешком пересёк площадь, направился к скверу. Ему уже давненько не доводилось бывать здесь в зимнее время да ещё вечером. Поглядывая по сторонам, он осторожно поднялся по ступенькам вверх. На площадке остановился. «Уф! Вон как стучит сердце! Надо бы пересесть в другой троллейбус и доехать до самого дома. Ведь знаю же, что сердце сдаёт. Нет, дай посмотрю зимний парк».

Он медленно зашагал по главной аллее. На улице, за домами, ветра совсем не было, а здесь, на широкой аллее, гляди, как продувает сквозняк, пощипывает щёки. Старые липы сдержанно гудят. В парке мельтешат прохожие, норовят рысцой пробежать по аллее, пряча лицо в воротник.

Чтобы дать отдохнуть сердцу, Галимджан шагал размеренно, обходя небольшие наметённые сугробы. Шёл, поглядывая на чернеющие в темноте клёны и липы. Старался что-то припомнить… Не в этом ли уголке парка он, тогда ещё юноша, окончивший ремесленное училище и поступивший в вечернюю школу, не у этой ли скамейки познакомился со своей Рахимой?.. Тогда здесь стояло деревянное здание летнего театра. У него было два билета. Один билет он предложил Рахиме.

* * *

Незаметно Галимджан углубился в воспоминания, которые разворошили в памяти кое-какие весьма любопытные факты.

…Из десятилетки – в технический вуз. А по окончании учёбы он работал и в деревнях, в МТС, и в райкомах… По правде говоря, у него и постоянного-то места жительства долгие годы не было. Словно надеясь прожить тысячу лет, он, не задумываясь, ехал работать, куда направляла партия. Приживался довольно скоро, и любое место через год-другой казалось ему близким, родным. Жена оказалась под стать ему: прирождённая путешественница, она нигде не чувствовала себя чужой. О дочерях уже и говорить не приходится, им только бы переехать.

Вот эти последние несколько лет Галимджан живёт в большом городе, работает начальником цеха на заводе. Правда, ему предлагали и место директора, и главного инженера – он не согласился. «Моя жизнь, – отвечал он, – прошла пёстро, я мало работал по специальности, которую приобрёл в техническом институте. Мне надо многому переучиваться: техника ушла далеко вперёд, люди сильно изменились, сейчас рядовые рабочие знают не меньше техников, с которыми я работал лет двадцать тому назад». Его поняли. И вот Галимджан – начальник цеха, рядовой инженер. Он вполне доволен своей работой, но приглядывается, приноравливается и к новым усложнённым машинам и к новой технологии. И снова предложили ему должность главного инженера. Что мог Галимджан ответить на это? Конечно, он уже освоился на заводе. Пожалуй, потянул бы, но… пошатнулось здоровье. Прошлым летом из-за сердца даже слёг в больницу. А подлечившись, попросил оставить его на прежней работе.

Именно в эти дни главный инженер Исрафил Дидаров, с которым он в одной дивизии служил на фронте, повёл с ним такой разговор:

– Вы, Галимджан, совсем не заботитесь о своём здоровье. На вашем месте я бы давно начал хлопотать о персональной пенсии. Ведь вам дадут её без возражений.

Это так удивило Галимджана, так не вязалось с его пониманием своего места в жизни, что он, откинув голову, рассмеялся совсем по-молодому.

– Не смейтесь, – возразил Исрафил, – а лучше прислушайтесь к советам друзей. Сердце уже давало вам один сигнал? Давало. Не надо гнаться за вторым, может быть, последним. Надо пожить для себя.

Этот разговор как-то не запечатлелся в памяти Галимджана. Ведь с ним и в обкоме деликатно заговаривали о пенсии. Но, выслушав его ответ, больше не возвращались к этому вопросу. Предложения Дидарова были забыты Галимджаном в тот же день.

Отношения его с Дидаровым складывались на заводе не совсем ровно. И прямодушный, не мелочный Галимджан далеко не всё понимал в поведении фронтового своего друга. На некоторые его обещания и уверения, например, не всегда можно было положиться: порой говорил одно, а делал другое. Но характер его, доступный и общительный, казалось, сглаживал эти шероховатости.

Вдруг Галимджан услышал стороной, что Дидаров плохо отзывается о нём как об инженере. Дескать, сильно постарел человек, не может угнаться за современным техническим прогрессом, пора бы ему на пенсию. Если верить этому слуху, не о слабом сердце Галимджана заботился Дидаров, а был недоволен работой его. Возможно, им руководили какие-то другие соображения. Но и на этот раз Галимджан не стал углубляться в неприятные размышления, счёл излишним требовать объяснений от Дидарова, – мало ли что наговорить могут.

Впрочем, вскоре выпал любопытный случай, который устранил возникшее было между ними недоразумение. Главного инженера сильно расхвалили в местной газете за улучшение конструкции одной машины, выпускаемой заводом. Действительно, машина теперь стала проще, надёжней и производительней. Но улучшение это было сделано далеко не одним Дидаровым, а целым коллективом, в том числе в какой-то мере и Галимджаном. Сперва Галимджан полагал, что главный инженер, если не на страницах той же газеты, то на каком-нибудь совещании укажет на допущенные в печати преувеличения его, Дидарова, заслуг. Ведь на заводе чуть ли не открыто осуждают его: присвоил себе немалую долю чужой славы. Конечно, пересуды эти не могли не дойти до Исрафила. И Галимджан думал: «Не должен смолчать бывший фронтовик Дидаров. Иначе не сможет он прямо смотреть в глаза товарищам по работе». Но Дидаров и виду не подавал, что у него неспокойно на душе.

Тут уж Галимджан не утерпел. Выбрав подходящую минуту, когда никто не мог их услышать, он высказался напрямик:

– Знаешь, Исрафил, неудобно получилось. В коллективе нашем многие утверждают, что в газете напечатана несколько однобокая статья.

– Да, да, – сразу спохватился Дидаров, – всё собираюсь сказать товарищам: я ведь на другой же день позвонил корреспонденту газеты и сказал, что он слишком возвеличил главного инженера и почти замолчал участие коллектива в реконструкции машины. Корреспондент извинился и объяснил, что статью его неудачно исправили в редакции. Он пообещал напечатать дополнительный материал, да, по-видимому, редакция не хочет ставить себя в неловкое положение. Очень досадно, что так вышло. Как думаешь, при первом же удобном случае не объясниться ли мне с товарищами, участвовавшими в реконструкции машины?

По правде сказать, Галимджан не ожидал от Дидарова такой прыти. Скорее можно было предположить, что он сначала попытается оспорить сложившееся о нём неблагоприятное мнение.

– Пожалуй, лучше бы объясниться, Исрафил, – согласился Галимджан, – а то ведь бог весть что подумают люди.

– Верно, верно! – понимающе кивал Дидаров. – Будут говорить: «Газета искусственно раздувает авторитет главного инженера». Ох, уж эти невоздержанные языки! И как я мог не учесть этого, ума не приложу! Тысячу раз благодарю, Галимджан, что напомнил! Я всё исправлю!

Казалось, Дидаров говорил совершенно искренне, но всё же Галимджан, зная непостоянство его, не был окончательно уверен, что он сдержит своё обещание, – пожалуй, начнёт откладывать, тянуть, а там и вовсе забудет. Но на этот раз Дидаров не заставил долго ждать. На одном довольно авторитетном и многолюдном совещании у директора завода он очень удачно подхватил выступление одного из ораторов.

– Это верно, журналисты не всегда умело освещают достижения новаторов производства. Иной раз в погоне за сенсацией больше вреда принесут, чем пользы… – И рассказал подробно, как корреспондент газеты неумеренно высоко оценил рационализаторскую деятельность главного инженера, оставив в тени других новаторов производства.

Галимджан остался очень доволен этим выступлением Дидарова. И ведь как хорошо Исрафил закончил свою речь. «Передовики нашего завода, – сказал он, – готовы и впредь выполнять большие и сложные производственные задачи». Участники совещания похвалили главного инженера за прямоту и объективность. Дидаров снискал расположение заводской общественности. Даже те, кто открыто недолюбливали главного инженера, должны были согласиться, что в данном случае он проявил себя с лучшей стороны.

Надо заметить, что Дидаров и прежде немало проработал на командных производственных должностях.

Несколько лет тому назад он допустил какую-то грубую ошибку, его понизили в должности и некоторое время держали как бы на испытании. Не исключено, что теперь нашлись бы люди, готовые напомнить Дидарову о прошлом. Но после выступления его на совещании ни у кого не повернулся язык, чтобы копаться в этом прошлом и как-то связывать его с недавней газетной статьёй. Чем плох Исрафил Дидаров? Знает дело. До старости ему ещё далеко. На здоровье не жалуется, энергичен, оперативен.

И всё же нашлись люди, не изменившие критического отношения к Дидарову. Молодой инженер Светлана Нилина, девушка искренняя и вспыльчивая, вскоре после совещания заговорила с Галимджаном:

– Эх, Галимджан Нигметджанович, ну почему вы такой?!

Она произнесла эти слова так горячо и неожиданно, что Галимджан даже смутился, потом, улыбаясь, спросил:

– Какой же это «такой»?

В конторе начальника цеха они были одни. Светлана возбуждена, лицо горит, в глазах мелькают огоньки. Через маленькое окно комнаты она то и дело взглядывает на ближайший угол огромного цеха. Но там всё в порядке. Десятки рабочих склонились над станками, слышно, как точат, режут, шлифуют. Иногда вспыхивают и осыпаются снопы искр. Над станками равномерно движется умный, словно живой, конвейер: в определённых местах он замедляет бег, чтобы рабочие успели снять с ленты нужные детали. На улице ещё светло, но в цехе горит яркий свет.

– Как бы это сказать… – волнуется Светлана. – Вас, заслуженного человека, игнорируют, не исключено, что над вашим доверием и простодушием тайно посмеиваются… Нет, я бы не выдержала этого!

– Светлана, кто же это тайно посмеивается надо мной? – всё ещё не скрывая собственной лёгкой усмешки, спросил Галимджан.

– Да всё тот же Исрафил Дидаров! – выкрикнула Светлана. – Я только что схватилась с ним. Он ведь все наши новшества, даже вот этот конвейер, готов себе приписать… Вы вместе с другими трудились над усовершенствованием машины, а кто назван в газетной статье?! И вы молчите!..

– Не горячитесь, Светлана Ивановна, – уже серьёзно возразил Галимджан. – Во-первых, я не молчу. Я говорил с Исрафилом. Ну, не о себе, конечно. Статья действительно однобокая. Но ведь Исрафил признал это на совещании и объяснил, почему так получилось. Вы же присутствовали, слышали. Во-вторых, главный инженер выступил после моего серьёзного разговора с ним.

– Он был неискренен! – не уступала Нилина.

– Вот вы и заявили бы об этом на совещании, если уверены в неискренности Дидарова, – спокойно заметил Галимджан.

– И заявила бы!.. Но я ещё молода, Галимджан Нигметджанович. Меня могли неправильно понять.

– Пожалуй, верно, – согласился Галимджан. Помолчав минуту, вдруг сказал, должно быть думая, что признание его многое объяснит Светлане: – Исрафил Дидаров мой фронтовой друг.

– Ваш друг?! – с негодованием воскликнула она.

Вскочила с места, выбежала из конторы. Послышался звонкий топот её каблучков по железной лесенке, – казалось, это бьётся её взволнованное сердце.

Через окошечко Галимджан посмотрел ей вслед, покачал головой.

Между тем в цехе всё шло своим чередом. Человеку несведущему вряд ли возможно было уловить ритм сложного труда. Рабочие двигались словно бы не спеша. А на самом деле всё в цехе было точно согласовано с общим ходом дела. Рабочие принимали детали с конвейера именно в тот момент, когда нужно было; обработав, возвращали детали на конвейер тоже в рассчитанные секунды, чтобы подача этих деталей ни на миг не опоздала к следующей операции.

Как бы много личных усилий каждого отдельного человека ни было вложено здесь, выполненная в цехе работа – это результат общего труда, плод деятельности всего заводского коллектива. В этом мощь и жизненность гигантского завода. Разве для Галимджана и для тысяч таких же работников, как он, не является счастьем чувство близкой причастности, слитности с этим грандиозным процессом! По совести говоря, это и было одной из главных причин того, что Галимджан не захотел уйти из цеха. Об этом ведь не скажешь громко, так, чтобы все люди слышали, в том числе и эта славная девушка Светлана. Да и зачем говорить, объяснять? Достаточно того, что сам он понимает всю глубину и важность этих мыслей и чувств. И не один он обладает этими духовными сокровищами.

Погружённый в свои переживания, Галимджан и не заметил, как в контору цеха вошёл Дидаров. Он в новом синем сатиновом халате, но без головного убора. Широко улыбаясь, без тени высокомерия и самодовольства, он поздоровался с Галимджаном за руку. Глядя на Исрафила, право, нельзя было поверить тем некрасивым историям, которые иногда рассказывают о нём. Всё это гнилой плод какого-то недоразумения или же личной неприязни.

Не переставая приветливо улыбаться, Дидаров сказал:

– Завтра, Галимджан, пожалуйста, загляни ко мне в кабинет. У меня есть кое-какие новые рационализаторские соображения. Хочу знать твоё мнение. Попьём чайку с лимоном и поговорим. Как в цехе дела?.. Идут? Ну и отлично!.. Давай-ка взглянем на конвейер, там получилась какая-то небольшая загвоздка…

Вечером, вернувшись домой, Галимджан первым делом извлёк из шкафа свой фронтовой архив, хранившийся в объёмистой синей папке. Он один дома. У Рахимы сегодня школьное собрание, она не скоро вернётся. Девочки на институтской вечеринке. Вот пачка фотографий. Среди них и фото Дидарова. Хороший, ясный снимок. Капитан Дидаров значительно моложе теперешнего главного инженера, статный, подтянутый, и брюшка нет у капитана. Но улыбка та же, располагающая. Исрафил Дидаров снят возле пушек батареи, – сразу видно, что артиллерист. На фото внизу крупными буквами начертано: «Моему лучшему фронтовому другу Галимджану». Да, они крепко дружили, два офицера одной и той же дивизии. Какой, интересно, год? Ага, 1943! Где тогда находилась дивизия? Эх, годы, годы! Тем, кто не участвовал в войне, вряд ли понятен весь смысл этого восклицания. Вон ведь какая торопыга эта Светлана! В те времена она наверняка ещё лежала в люльке. Ради того, чтобы тысячи, миллионы таких Светлан могли спокойно расти, учиться, выходить в люди, чтобы потом работать во славу лучшего будущего, – ради этого и воевало с фашистами наше поколение… Дидаров, помнится, вскоре был ранен и выбыл из дивизии. А Галимджан и после взятия Берлина не сразу вернулся на родину. Только после победы над японскими самураями он увидел родную Казань. Шёл 1946 год. Потом снова партийная работа, район…

Утром Галимджан, как всегда, точно в положенное время входил в заводские ворота. Повстречался здесь со Светланой Нилиной. Она в белом берете и меховой шубке. Приветливо улыбается, словно и не было вчерашней стычки.

– Светлана Ивановна, вы, кажется, вчера обиделись на меня? – сказал Галимджан.

Она не удивилась этой чрезмерной его деликатности, только лицо её как-то померкло.

– Должно быть, мои ровесники, в том числе и я, не совсем понимаем людей, переживших войну, – несколько смущённо сказала она, глядя на истоптанный снег под ногами. – Наверно, фронтовая дружба достойна самой высокой оценки… И всё-таки, – не знаю, Галимджан Нигметджанович, – я бы, пожалуй, не стерпела. Может быть, вы… – она прикусила губу и помолчала. – Может, вы боитесь?

– Боюсь?! Чего мне бояться? – ещё больше удивился Галимджан. – Не вижу никаких оснований для этого.

– Потерять старую дружбу боитесь, вот что! – выпалила Светлана. – Ведь она для вас, как вы сами говорите, так дорога! А мне кажется, – только не сердитесь, пожалуйста, Галимджан Нигметджанович, – вы стараетесь сохранить хотя бы тень прежней дружбы. Только я не знаю, нужна ли сейчас Исрафилу Дидарову даже тень этой дружбы… Мы, заводская молодёжь, ждём от вас, бывшего фронтовика, другого. На фронте вы были непримиримы и неустрашимы в борьбе со злом. Так будьте же и сейчас таким воином. Не ошибаетесь ли вы в Дидарове? Заслуживает ли он и тени былой вашей дружбы?

Галимджан ничего не ответил ей. Молча прошёл на заводской двор. А Светлана Нилина направилась к заводоуправлению.

Галимджан быстро шагал, не глядя под ноги, бормотал:

– Эх, молодёжь, молодёжь! Это мы-то примиряемся со злом?! Мы хотим «сохранить тень»?! Ай-яй-яй! Спешат, горячатся некоторые молодые люди, порой скажут необдуманное хлёсткое словцо. Право, они похожи на торопливых портных – изо всех сил тянут материю, не думают, что разойдётся по шву или совсем порвётся… Вот и Светлана. За кого она принимает меня, за слепца, что ли? Неужели я не сумею разобраться в человеке, с которым солдатскую кашу ел из одного котелка? Ну, предположим, может в чём-то свихнуться человек. Так что ж теперь, рубить с плеча? А если посмотреть, разобраться…

Рассеянно здороваясь со встречными людьми, он прошёл в цех.

Как и было условлено, Галимджан в двенадцатом часу навестил Дидарова. Кабинет у главного инженера просторный, окна светлые, стол широкий. При виде входившего гостя Исрафил поднялся с кресла, с улыбкой протянул руку, пригласил сесть. Затем вызвал секретаршу.

– Машенька, распорядитесь, чтобы принесли чайку. Да погорячее, покрепче и с лимоном.

После этого чинно опустился в кресло, положил ладони на стол. Как и полагалось, он справился о самочувствии Галимджана, о здоровье Рахимы-ханум. В это время принесли чай.

Помешивая в стакане ложечкой, Дидаров пристально вглядывался в лицо Галимджана.

– Ты вроде бы немного осунулся, дорогой. Может, опять сердце? Пей, пожалуйста, чай. Положи лимон. Сейчас в магазинах что-то не видно лимонов.

– Да, не видно, – как-то безразлично согласился Галимджан, тоже помешивая в стакане. – Лимон, конечно, вкусен, но обесцвечивает чай, отнимает у него аромат.

Дидаров тихонько рассмеялся.

– Добро с добром редко уживается. Что тебе дороже – вкус лимона или цвет чая?.. Ну ладно, оставим эти рассуждения философам. Наших голов тут не хватит… Я ведь говорил, что у меня есть к тебе дело. Давай, старый друг, работать рука об руку. Теперь, сам знаешь, время технического прогресса, на одном «ура», как раньше, не выедешь. Время идёт…

– Я не совсем понимаю, – осторожно перебил Галимджан. – Мы ведь вместе работаем. Что ты ещё имеешь в виду?

– Мне, Галимджан, нужен помощник. Ну, официально говоря, заместитель. По штату положено, а человека нет. Я тебя давно знаю. Теперь ты вошёл в ритм нашего завода, успешно осваиваешь новую технику, – одним словом, стал хорошим, современным инженером.

– Спасибо за доверие, Исрафил, – помедлив, ответил Галимджан, – ты уж позволь мне остаться в цехе. И со здоровьем у меня не шибко, да и годы…

– Всё же подумай, Галимджан. Ведь в цехе тоже требуется здоровье, да ещё побольше. Я предлагаю тебе неплохое место. Спокойней будет и на виду.

– Подумать-то подумаю, но… кажется, не соглашусь. И цех вроде бы не на кого оставить…

– Ну, для этого дела мы найдём подходящего человека. Я считаю, мы ещё вернёмся к этому разговору.

И, словно поощряя Галимджана, главный инженер крепче обычного пожал ему руку.

У себя в конторе Галимджан закурил, глубоко затягиваясь, размышлял: «Со здоровьем неважно – это верно. И к высоким должностям не стремлюсь – тоже правда. Но ведь я никогда не бежал от трудностей, не ставил на первый план своё спокойствие. Может, в интересах производства Исрафилу действительно нужен хороший помощник?.. Нет, не пойду… Так почему же я так жадно дымлю? И не слишком ли быстро и решительно отказался от предложения Дидарова? Дидаров, кажется, понял, что в глубине души меня удерживает что-то очень важное. Прощаясь со мной, он очень крепко жал мне руку, словно хотел добавить что-то к своим словам…»

Размышления его были прерваны неожиданными гостями.

– Вот и начальник цеха, сам Галимджан Нигметджанович, – входя в контору, весело сказала Светлана Ивановна, словно хотела подчеркнуть, что происшедшие между ними разговоры о Дидарове не должны повредить их добрым отношениям. – Вот, разрешите представить, Галимджан Нигметджанович, к нам пожаловал товарищ из министерства, Билал Шангиреевич Шангараев. – Она чуть посторонилась, пропуская вперёд высокого, крепко сложенного человека с гладко причёсанными чёрными волосами и такими же чёрными глазами. – Билал Шангиреевич интересуется делами нашего цеха.

– Добро пожаловать, – приветливо отозвался Галимджан. – Поговорим в конторе или хотите посмотреть цех?

– Да, покажите мне цех, – густым, ровным голосом сказал гость.

8

Если остановиться вот на этой возвышенной точке, увидишь удивительную панораму одного из районов города: добрый десяток кружевных железных кранов, подобно огромным птицам, словно бы парят на одном месте в воздухе. Уже опустился вечер, но этот район ярко освещён, мощные прожекторы рассекают сгустившиеся сумерки. Всего два-три месяца назад здесь ещё тянулся ряд одноэтажных домов, привычно взиравших на улицу словно прищуренными окнами. И вот уже нет этих строений. На их месте закончена кладка фундамента огромного каменного дома. Но в двадцати-тридцати шагах от стройки почему-то осталась нетронутой одинокая и небольшая деревянная изба. Вероятно, её дни сочтены. Жильцы уже переселены; двери и окна покинутой избы распахнуты; стены обмотаны толстым металлическим тросом, конец которого привязан к стволу могучего тополя, словно домишко может уплыть, как льдина в ледоход. Самое большое через неделю здесь не останется и следа от последнего деревянного жилища. Только древний тополь будет напоминать, где оно находилось. Странное дело – наиболее прочные бревенчатые строения не ломают, а при помощи могучих кранов и тросов перетаскивают на свободные пустыри, но деревья, десятки лет словно охранявшие прежнее жильё людей, остаются на привычных своих местах. Строительство каменного многоэтажного гиганта закончится, и обитателям его будет казаться, что этот тополь всегда рос у них под окнами. Вероятно, здесь разобьют цветочные газоны, под тополем поставят скамейки, чтоб на них отдыхали старики, а рядом играли дети. И только в час вечернего заката кто-нибудь из этих стариков невольно глянет на вершину тополя и вспомнит, как жили в прошлом.

Гаухар по дороге в свою школу часто проходит мимо этой стройки и почти всегда останавливается, чтобы взглянуть, как продвигается кладка огромного здания. Ого, красная кирпичная стена уже приблизилась почти вплотную к старому деревянному домишку! Может быть, сегодня сюда подадут несколько мощных тракторов, привяжут к ним концы тросов и поволокут бревенчатую хату на ближайший пустырь, чтобы использовать для какой-нибудь хозяйственной надобности. Завтра Гаухар уже ничего не увидит на этом месте. Что же, пока не поздно, надо попрощаться с давним обиталищем.

Не случайно защемило сердце у Гаухар. Дорогие воспоминания связаны у неё с этой ветхой, заброшенной скворечней. Здесь вдвоём с мужем когда-то жила старшая сестра матери Гаухар. Помнится, дядя и тётка были уже немолодыми людьми. Родители Гаухар два-три раза в году наведывались к ним погостить. И, как правило, брали с собой дочку. Каждый приезд в большой, шумный, красочный город Казань надолго запоминался девочке. Ей снились яркие, беспокойные сны. Но вот умерла тётка, а вскоре и дядя. Мать потом рассказывала Гаухар: нашлись какие-то дальние родственники умерших владельцев, они неизвестно кому продали дом. Через много лет, когда Гаухар приехала в Казань учиться, ей захотелось взглянуть на памятное пристанище. Она ни за что не отыскала бы его, если бы не помог исполинский приметный тополь, всё ещё стоявший в палисаднике.

Сейчас Гаухар не удержалась, подошла вплотную к избе. Долго смотрела на распахнутые двери, на окна без стёкол, на поваленный забор и ограду палисадника. Прощайте, приметы невозвратимого детства! На глаза навернулись слёзы. И всё же она осторожно вошла внутрь покинутого жилья. Прошлась по комнатам с ободранными обоями. На полу валяются обломки ветхой брошенной мебели, запылённые обрывки каких-то книг. Увидев маленький чуланчик, она так и замерла, прижав руки к груди. И конфигурация комнатушки, и старинный, в восточном духе, узор на уцелевших лоскутах обоев – всё подсказывало ей, что именно здесь когда-то укладывали спать девочку Гаухар, приезжавшую из деревни с родителями погостить у дяди и тётки.

Вдруг позади послышался шум. Она быстро оглянулась, ей почудилось – какие-то мальчишки забежали в брошенное помещение. Нет, она одна здесь. Только ветер шуршит свисающими клочьями обоев.

Грустной вернулась на улицу Гаухар. В то же время где-то в глубине души затаилась радость: ведь Гаухар хотя бы несколько минут побыла в своём детстве. Вероятно, она уже не меньше трети жизни прожила, и ей предстоит ещё много прожить, а детство всегда будет вспоминаться в каком-то светлом ореоле. У человека нет поры дороже, светлее, и если бы возможно было, он временами возвращался бы в эти золотые годы, когда ничего не надо, кроме увлекательных игр, куска хлеба и чудесных, сказочных снов.

Она тихо брела по улице, погружённая в тёплый поток воспоминаний, которым, казалось, не будет конца. Вдруг кто-то окликнул её. Гаухар сразу остановилась, услышав в голосе что-то знакомое. Да, чутьё не обмануло, это Билал Шангараев, которого она хорошо знала ещё в студенческие годы.

– О, Бил! – не сдержавшись, воскликнула Гаухар, назвав молодого человека, как называла когда-то в пору своего девичества. – Откуда ты взялся, Бил?!

* * *

Группа студентов строительного института и такая же группа слушателей Арского педучилища почти месяц провели вместе в одном из домов отдыха на берегу Камы. Днём они играли вместе в волейбол, вечерами сидели на берегу реки, пели хором, много разговаривали, – наверно, не осталось слов, которые не были сказаны, песен, которых не успели пропеть.

У Билала Шангараева, высокого, плечистого юноши, был и безотказный слух, и приятный, но, конечно, необработанный голос. Во всём его облике чувствовалась сила в сочетании с внутренней интеллигентностью; он был деликатен в обращении, начитан, правильно строил свою речь. Одевался скромно и легко, по-студенчески. Благо лето стояло жаркое, лишней одеждой никто себя не обременял: утром и вечером ходили в майках, трусах, в лёгких платьях. Как будущий строитель, Шангараев замечательно чертил, да и рисовал неплохо. А Гаухар уже и тогда «ходила на этюды». Молодые люди подружились. Билал хвалил рисунки Гаухар: «Из вас получился бы хороший архитектор. Переходите к нам, в строительный». Гаухар молча улыбалась. Ей – быть архитектором!.. Если окончит благополучно Арское педучилище, и то хорошо.

Гаухар была не из тех бойких девчат, что вешаются парням на шею. Хотя Билал был приятен ей, она ничем особо не выказывала это и сама ни разу не задавалась мыслью, нравится ли Билалу. Может быть, всё это и пришло бы в своё время, но срок путёвок закончился, пришлось уезжать. В подобных случаях у молодёжи принято обмениваться адресами. Гаухар и Билал не отступили от общей привычки. Больше того – в каникулы Билал дважды приезжал в Арск, наведывался в общежитие к Гаухар.

Потом он исчез куда-то, три-четыре года не давал знать о себе. Гаухар совсем забыла о нём, она переживала тяжёлое время: сперва умер отец, потом – мать. Девушка осталась совсем одна. К тому же выпускной год в училище, экзамены. Её, конечно, пошлют учительницей куда-нибудь в деревню. Гаухар не задумывалась над тем, как сложится её жизнь, – в деревню так в деревню, ведь она и сама не в городе выросла. Ей не с кем было посоветоваться. Девчата, что половчее, одна за другой выходили замуж.

Совсем неожиданно и Гаухар улыбнулось счастье. Во время экскурсионной поездки в Казань она случайно познакомилась с Джагфаром. Нельзя сказать, чтоб у неё вспыхнуло очень глубокое чувство. Но Джагфар был внимателен, заботлив, уже неплохо зарабатывал. У совершенно одинокой, в какой-то мере растерявшейся перед жизнью девушки не было времени для раздумий и не приходилось надеяться на какую-то особенно счастливую звезду. Когда они, что называется, присмотрелись друг к другу, Джагфар предложил выйти за него. Гаухар ответила согласием. Ей не довелось раскаиваться. Джагфар помог молодой жене устроиться на работу, позаботился об одежде и обуви для неё, сумел хорошо наладить жизнь в Казани.

Если бы спросили, по-настоящему ли глубоко и беззаветно она любит мужа, Гаухар вряд ли ответила бы достаточно внятно и убедительно. Она тогда просто не задумывалась об этом. Ей нравился Джагфар. Она ценила его заботы о ней. При всей своей ворчливости, он всё же не воспретил молодой жене заочно учиться в институте. Приятно было чувствовать себя полной хозяйкой в хорошо обставленной квартире. А тут появились дача, машина. Не всякой замужней женщине выпадало столько благ. У Гаухар было высокоразвитое сознание долга перед мужем, и Джагфар ценил это. Её привязанность к нему постепенно переросла в более сложную гамму чувств. Вероятно, всё это в представлении Гаухар можно было назвать искренней любовью. Во всяком случае, она считала себя счастливой. Жизнь её можно было уподобить течению Волги в тихую погоду: не испытывая необходимости задумываться над тем, вполне ли хорошо ей сегодня, она спокойно и величаво струит свои чистые воды между привычными берегами.

Именно в этот период и появился в Казани Билал Шангараев. Гаухар случайно повстречала его по дороге на работу. Конечно, разговорились. Впрочем, некогда было разговаривать долго. Всё же, отвечая на заданный вопрос, Гаухар сказала: «Да, вышла замуж». Какая-то тень мелькнула на лице Билала, всегда живом и выразительном. Опять не встречались что-то около двух лет. После выяснилось, что всё это время он жил и работал в Ленинграде.

И вот Билал Шангараев опять в Казани. Он очень изменился: возмужал, усвоил манеры солидного человека, одет хорошо. «Безусловно, женат, иначе не выглядел бы таким аккуратным, собранным», – невольно подумала Гаухар. Она ошиблась – Билал, как и прежде, был холост.

На этот раз он недолго скрытничал. При первом же подходящем случае признался, что давно любит Гаухар, ему без неё жизнь не жизнь. Он клянёт себя, что так долго робел, колебался, не говорил ей о своём глубоком чувстве. И вот наказан: она замужем. Но это не останавливает его, он по-прежнему её любит.

Вот уж чего не ожидала Гаухар. Её состояние нельзя было назвать ни удивлением, ни растерянностью. Она на какую-то минуту словно бы перестала сознавать себя, выключилась из реальности. И только собравшись с мыслями, обиженно и негодующе заговорила:

– Ты с ума сошёл, Билал, разве говорят такое замужней женщине, если уважают её?! Как ты смеешь! Ты запятнал нашу дружбу. Неужели ты думаешь, что я способна изменить мужу?

Он говорил что-то сумбурное. Из всех его торопливых и сбивчивых объяснений она поняла только одно: он не к измене склоняет её, она должна уйти от Джагфара, чтобы навсегда связать свою жизнь с ним, с Билалом.

Гаухар не захотела ничего слушать, оборвала разговор. И Билал опять исчез. Но теперь каждый год появлялся в Казани – то весной, то осенью. Находил возможность встретить Гаухар, не переставал говорить ей о своих чувствах. Он не был ни развязным, ни надоедливым, говорил сдержанно, но убеждённо. Гаухар и сердилась, и недоумевала: «На что он надеется? Я ведь не подавала ему ни малейшего повода. Он ни капельки не интересует меня. Не отрицаю – умный, воспитанный и, кажется, дельный человек. Но между нами ничего не может быть, кроме обычного знакомства. Надо бы раз и навсегда отчитать его – резко, даже грубо. Нет, язык не повернётся, ведь сам-то Билал достаточно деликатен».

Так рассуждала Гаухар. А Билал, ничего не желая принимать во внимание, как-то заявил ей:

– Ты не хочешь понять меня. В таком случае я честно объяснюсь с Джагфаром. Он должен уступить.

Охваченная минутным испугом, Гаухар растерялась, не сразу нашлась с ответом. Потом, придя в себя, гневно бросила Шангараеву какое-то очень обидное слово. Помолчав, добавила почти с ненавистью:

– Видеть тебя не хочу! Это последний наш разговор, так и знай!

Повернулась и ушла, не простившись.

А потом – каждый день ждала беды. Что, если Билал действительно решит объясниться с Джагфаром? И наплетёт ему всяких небылиц? Что она ответит мужу? Поверит ли он её оправданиям?.. Несколько раз Шангараев встречался ей на улице, – возможно, выслеживал её. Она молча проходила мимо, даже не взглянув на него. Вдруг Билал опять исчез куда-то. Долго не появлялся и не давал знать о себе. Джагфар не заводил никакого неприятного разговора с женой. «Значит, Билал всё же набрался здравого смысла и не рискнул объясниться с Джагфаром», – облегчённо думала Гаухар.

* * *

И вот он опять встретился на её пути, окликнул. Она, застигнутая врасплох, ответила ему на этот раз приветливо. В ту же минуту у неё мелькнула мысль: «Кажется, прошла у него блажь. Должно быть, женился. Давно пора».

Билал, сняв шляпу, тепло поздоровался и даже чуть задержал руку Гаухар.

– А я уже подумал – ты и знать не захочешь меня. Ты всё ещё в Казани? Так влюблена в свой город, что и не думаешь расстаться с ним?

– Наверно, каждый считает, что нет места лучше его родного гнезда, – уже сдержанно отозвалась Гаухар.

– Это верно. Всё же Ленинград – красивейший город в мире. Многие не зря считают: жить там – мечта.

Гаухар невольно улыбнулась, это была скорее ироническая, чем добродушная, улыбка.

– Одна наша учительница частенько говорит: «Жить в Париже – мечта». Наверное, вычитала из книг, – сама-то, кроме Казани, нигде не бывала.

– Париж… – повторил Билал, словно не замечая её иронии. – Париж – совсем другое дело. Я был там, очень красивый город. Но я не променял бы на него родной Ленинград. Вполне уверен: ни один город так не волнует и не вдохновляет человека, как наш величественный Ленинград. Я ещё далеко не пенсионер, Гаухар, тихий уголок не может служить для меня приютом. Конечно, это нельзя отнести к Казани. За эти годы, – он горько усмехнулся, – я успел достаточно хорошо присмотреться к городу – ведь я строитель. Здесь построено много новых интересных зданий. В частности, школ. Да, да, Гаухар, в том числе и школ! Но если бы ты знала, какие школы построены в Ленинграде! Сколько там всяких новшеств, отвечающих задачам современной советской педагогики! Я не учитель, но представляю себе, с какой радостью вошёл бы в одну из таких школ любой преподаватель!

– Я не отказалась бы поработать в такой школе, – серьёзно сказала Гаухар. – У нас, учителей, в этом направлении мечты безграничны. Но пока что приходится удовлетворяться тем, что есть.

– Вот это и обидно, Гаухар!

Внешне Билал говорил как будто спокойно, рассудительно, но чувствовалось, что он внутренне напряжён до отказа. Неужели этот глупец всё ещё не оставил своих вздорных мечтаний? Гаухар поняла: ей следует уходить. Она уже сожалела, что в начале разговора проявила мягкость, даже приветливость. Словно почувствовав критическую минуту, Билал вдруг заговорил с новым подъёмом, хотя всё ещё крепился, не выходил из рамок:

– Гаухар, стоит вам только захотеть, я устрою вас в самую новую, в самую лучшую школу в Ленинграде… Хотите – я сам построю для вас прекрасную школу? Наша организация строит и школы. Хотите?!

– Спасибо, – сухо ответила Гаухар. – Во-первых, я преподаю на татарском языке, работать в русской школе мне было бы трудно. Но это… лишь одна сторона вопроса. Во-вторых… Я понимаю ваш намёк. Он неуместен, как и все прежние. Я ведь однажды уже сказала вам. Думала, что вы запомнили и смирились с этим.

По-видимому, придётся повторить. Я замужем, Билал. Давайте навсегда покончим с этим. Не отравляйте меня ядом при каждой встрече…

Теперь Билал заговорил отрывисто, задыхаясь:

– Гаухар-ханум, подумайте же и обо мне… Я ведь человек! Не по глупости, не ради прихоти… Я ведь по-настоящему, глубоко…

– Замолчите, Билал. Я ухожу.

– Нет, нет, Гаухар-ханум! Я нигде не встречал и не встречу такой красивой женщины, с таким сердцем, как вы! Может быть, я ослеплён, не спорю. Но ведь я люблю вас! Мне никого больше не надо. Ради вас я готов на любой подвиг, как и на любую жертву!..

– Билал, я счастлива, и никакие ваши признания не заставят меня уйти от мужа. Вы тоже найдёте себе хорошую девушку и женитесь на ней. Надо надеяться, девушка эта отдаст вам свои лучшие чувства, сердце, любовь. Оставьте меня в покое, не позорьте. И не унижайте себя. Прощайте. Больше не встречайтесь на моём пути, это бесполезно для вас и неприятно мне.

Гаухар ушла. Она не обернулась и не взглянула на Билала. Он стоял на перекрёстке, смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом большого дома. Билал не мог ни закричать, ни рассердиться, ни оскорбить её в гневе и отчаянии своём. Неведомая сила властвовала над ним, всецело подчинила его. У него не было воли противостоять этой силе. Более того – он не считал нужным сопротивляться, словно это было что-то сверхъестественное.

Гаухар скрылась из глаз, не вернётся. Билал провёл ладонью по лицу. Затем без всякой цели побрёл по улице. Вот он совершенно отчётливо видит Гаухар. Они сидят на крутом берегу Камы и смотрят вдаль. Гаухар только что закончила этюд, Билал хвалит рисунок. Не льстит, нет, – хвалит от всего сердца! Глаза Гаухар зажигаются радостью… И почему Билал не сказал именно тогда о своей любви? Оба они были юными, свободными в чувствах. Правда, тогда Билал не мог ничего обещать Гаухар, кроме собственного горячего сердца. Он был всего лишь студент. И только в мечтах дарил Гаухар красивую жизнь. Эту мечту невозможно было осуществить, пока не окончена учёба. И Билал молчал. Он всё ждал того дня, когда оба они окончат учёбу. А за это время… Билал до сих пор не может поверить, что Гаухар в те дни навсегда связала свою жизнь с другим человеком. Она, конечно, ждала до поры до времени объяснения Билала. Но сколько может ждать девушка?.. А теперь Гаухар не хочет ломать налаженный семейный уклад. Хотя и не любит мужа, – Билал мог думать только так, – всё же остаётся верной ему. Мало ли молодых женщин приносят себя в жертву долгу…

Темнеет, на улицах города зажигаются огни. Люди движутся непрерывно – куда-то спешат, кого-то встречают, провожают, одни смеются, другие грустят. Проезжают переполненные троллейбусы и автобусы, быстро катятся автомобили – легковые и грузовые. А Билал Шангараев, как заблудившийся человек, идёт то в одну сторону, то в другую. Что же ему теперь делать?!

9

Когда Гаухар, окончив занятия, вошла в учительскую, солнце светило прямо в окно. У окна на диване сидели две женщины. Одна из них Фаягуль Идрисджанова, другую Гаухар не знает. Перебивая друг друга, они, оживлённо разговаривали о чём-то. Увидев в дверях Гаухар, незнакомая женщина многозначительно подтолкнула локтем Фаягуль. Та подняла голову и, заметив Гаухар, так и вспыхнула. Обе они сразу замолчали.

Гаухар открыла шкаф, чтобы положить на место классный журнал. Она ничем не выдала себя, хотя сразу поняла, что собеседницы судачили о ней. И разговор, видать, шёл недобрый. Но чем могла бы ответить Гаухар? Это было одно из тех нелепых положений, когда человеку и следовало бы заступиться за себя, но он ничем не может доказать, что сплетничали именно о нём. В подобных случаях самое благоразумное – промолчать, сделать вид, что тебя совершенно не интересует вздорная болтовня. Гаухар так и сделала. Она с достоинством покинула учительскую.

Ещё задолго до этого случая Гаухар чувствовала, что Фаягуль за что-то невзлюбила её. Допытываться, выспрашивать, за что именно, было не в характере Гаухар. Набиваться Идрисджановой в подружки не собиралась. На людях обе они не выказывали взаимной отчуждённости. Оставаться же с глазу на глаз избегали. «Эта ненавистница не существует для меня», – ещё раз сказала себе Гаухар. На том вроде бы и успокоилась.

Но вот ей стала известна вся история с получением квартиры родственниками Фаягуль Каримовыми. Фаягуль, как прежней их жиличке, досталась в этой квартире отдельная хорошая комната. И тут нельзя было забыть, что Джагфар, по просьбе Дидарова, хлопотал в райсовете за Каримовых. Следовательно, вольно или невольно хлопоты его распространялись и на Фаягуль. Как не связать все эти факты в один узел? А если Джагфар заведомо знал, что он должен облагодетельствовать и Фаягуль? Значит, можно предположить… Как только Гаухар начинала думать об этом, буря возмущения и прежней острой ревности поднималась в её груди.

Ко всему прочему до Гаухар стали доходить слухи, что Фаягуль не первый день злоязычничает о ней. А в последнее время не стесняется болтать о том, будто между Гаухар и Билалом Шангараевым «что-то было, возможно, и сейчас кое-что есть». Сперва это взорвало Гаухар. Она готова была при первой же встрече выговорить Фаягуль всё, что накипело. Но тут она вспомнила, что ещё в прежние времена говорила мужу о навязчивых признаниях Билала Шангараева. Джагфара эти признания жены ничуть не расстроили. Он шутливо заметил: «Наверно, парень ищет жён, которым успели примелькаться мужья. Надеюсь, я ещё не зачислен в их разряд?» Этот ответ успокоил Гаухар. Помнится, она даже с гордостью подумала о Джагфаре: «Вот ведь какой молодец муж у меня, настоящий мужчина, не обращает внимания на сплетни. Что там ни говори, а уважающий себя и жену мужчина – это незаурядный человек, возле него и жене дышится легче».

У неё и сейчас отлегло от сердца. Нечего надоедать Джагфару ещё одним напоминанием о сплетнях Фаягуль. Да и есть ли у неё самой серьёзный повод ревновать Джагфара? Ведь он так снисходительно и благородно отнёсся к её признаниям об ухаживании Билала.

Вероятно, другая женщина, менее ранимая и более сдержанная и скрытная, нежели Гаухар, на том и остановилась бы. Но характер Гаухар требовал прямых и последовательных решений. После зрелых размышлений она рассудила так: рано или поздно муж всё равно узнает о её непримиримой вражде с Фаягуль Идрисджановой – ведь вражду эту уже теперь кое-кто замечает. Почему же она должна так долго молчать? Надо всё высказать Джагфару. Пусть это получится не совсем складно, зато правдиво. И он не будет потом упрекать её в неискренности.

Не исключено, что она всё же помедлила бы с этим разговором, последствия которого трудно было предвидеть. Но неожиданно она вспомнила об одном случае в их семейной жизни.

Однажды, на второй или третий год её замужества, Гаухар сочла принципиально необходимым объясниться с мужем, на её взгляд, по очень серьёзному поводу. Слово за слово – она так разожгла себя, что потеряла контроль над собой и уже не щадила Джагфара.

– Подумай только, – запальчиво говорила она, – ты неправильно живёшь! Ведь ты бывший комсомольский работник. И в институте, говоришь, четыре года был комсоргом. Так неужели за последние пять-шесть лет в тебе совершенно потух комсомольский огонёк?! Ты ведь теперь почти никакого участия не принимаешь в общественной работе. Это очень плохо, Джагфар! Это значит морально зачахнуть!..

Он выслушал её очень спокойно, потом рассудительно ответил:

– Вряд ли следует горячиться тебе, Гаухар. Для нашей малочисленной семьи вполне достаточно того, что ты общественно активна. Ведь я пишу кандидатскую, не забывай этого. Дело, сама знаешь, очень нелёгкое. К тому же годы не останавливаются, жизнь тоже. А человек? Он ведь соответственно меняется. Вчерашние мерки для него сегодня уже не подходят. Что такое комсомольская активность в сравнении с движениями науки! С её всё возрастающим влиянием на жизнь! Подожди, вот защищу кандидатскую…

Но Гаухар уже не могла остановиться:

– Разве я против того, чтобы ты рос, совершенствовался в науке? Будем откровенны! Ты ведь только прячешься за науку, произносишь весомые, красивые слова. Да, да! Посмотри-ка на себя внимательней. Это верно, знания у тебя прибавляются. Но – только формально! В быту, в привычках ты пятишься назад, готов скатиться в болото мещанства. И что наиболее печально – сам не замечаешь этого!.. Погоди, не перебивай и не улыбайся так иронически. Тебя прельщает погоня за удобствами, за благополучием в жизни: «Вот защищу кандидатскую – меня повысят в должности, увеличат зарплату, заживём тогда на широкую ногу». Это уж и не знаю, что сказать… Это измена нашим комсомольским традициям! Бегство от самого себя, от современности!..

В пылу спора Гаухар не выбирала слов. Говорила искренне, она действительно хотела добра Джагфару и себе. Но по горячности своей и молодости не умела достаточно серьёзно аргументировать эти мысли, впадала в противоречия, была наивна.

К чести Джагфара, он не обиделся на её необдуманные выпады, не позволил ни грубостей, ни даже колкостей со своей стороны, только усмехнулся сдержанно и ответил с достоинством:

– Надо поосторожней бросаться словами, Гаухар. Говорят, злоба вытесняет ум. Под горячую руку чего не наговоришь друг другу. Не правда ли?.. Подумай хорошенько – разве личное благополучие обязательно мешает человеку быть активным? И разве я, будущий научный работник, не принесу больше пользы, чем теперь? Главное – умей сочетать личное с интересами коллектива.

Говоря всё это, Джагфар с некоторой тревогой, даже с испугом ловил себя на мысли: ведь он обманывает сейчас и себя и Гаухар, будущее своё он теперь представляет как, прежде всего, удачную карьеру, выгодное продвижение по службе. Прежняя комсомольская увлечённость высокими идеями уже не волновала его черствеющую душу, в этом Гаухар права. И надо ему почаще оглядываться на себя, следить за своим поведением, за высказываниями на людях, чтобы не подвести самого себя.

Гаухар не заметила этого внутреннего испуга мужа, а его возражения приняла за чистую правду. Она позавидовала, с каким обезоруживающим спокойствием и достоинством держался Джагфар. И ей стало стыдно за свои не совсем обоснованные нападки на него. Надо признать, она допускала в своих обличениях и крайности, и даже грубость. А через минуту-другую Гаухар принялась извиняться перед мужем. Говоря попросту, она ведь только одного хочет – чтобы Джагфар не был в стороне от общественной жизни коллектива.

И Джагфар ещё раз показал своё благородство и великодушие – поблагодарил жену за то, что сумела понять его. Он не подчёркивал своё превосходство, не читал ей скучных нотаций. «Вот видишь, как неуместна бывает запальчивость в серьёзных разговорах». – Он снисходительно, ласково улыбнулся, только и всего.

Случай этот послужил тогда некоторым уроком для Гаухар. Она вынуждена была признаться в неуравновешенности собственного характера, одновременно стараясь перенять от Джагфара его внутреннюю собранность. Кажется, впервые возникло у неё зрелое женское суждение: что там ни говори, мужчина всё-таки «глава» семьи, коренник; Джагфар без напоминаний принял на себя заботы о будущем благополучии жены.

С другой стороны, спор их не прошёл бесследно и для Джагфара. Он как-то подтянулся и, к удовольствию Гаухар, стал бывать на собраниях, даже выступал иногда, проявив себя неплохим оратором.

Как только Гаухар вспомнила о тогдашней перемене в поведении мужа, она окончательно решила: «Нечего медлить, выскажу ему всё о Фаягуль, – на пользу пойдёт». Она ещё не знала, упомянет ли о самом неприятном – о своих ревнивых подозрениях. «Ладно, по ходу объяснений видно будет, что сказать, о чём умолчать».

Казалось, всё правильно было в её рассуждениях, но одного обстоятельства она не захотела принять во внимание: после того случая прошло несколько лет.

Когда Гаухар вернулась из школы домой, Джагфара ещё не было. Да, сегодня у него лекция на заводе. И опять, как и раньше, при мысли о заводе ей вспомнился Исрафил Дидаров, а вместе с ним и Фаягуль. В груди что-то кольнуло. Но сейчас же это почти болезненное ощущение прошло. Наверно, она уже привыкла и примирилась с тем, что Джагфару приходится бывать на заводе. Вот только Фаягуль занозой торчала в сердце.

Она неторопливо сняла шубку, устроила её на вешалку, привычно поправила перед зеркалом причёску. Не могла не отметить при этом: щёки у неё раскраснелись от мороза, горят, как бывало в девичестве. Ей было приятно видеть это, и последние невесёлые мысли забылись. А не приняться ли за неоконченную картину, пока Гаухар одна в квартире? Давненько уж она не брала кисть в руки, наверно, и краски-то высохли. Нет, пока отложим картину, настроение, пожалуй, не совсем подходящее. Вон в окно видна предвечерняя Казань. Как красиво и легко бесчисленные струйки дыма взвиваются к небу; в окнах громадных каменных зданий пламенеет отражение закатного солнца; чуть подальше видны ажурные краны; на улицах суетливое движение машин и пешеходов.

Гаухар, не видя ничего вокруг, прищурясь, всматривалась в этот привычный городской пейзаж, увидев в нём что-то новое. Руки безотчётно потянулись за карандашом и бумагой – то и другое лежало на столе. И всё же прежде, чем нанести первые штрихи, надо ещё более пристально, напряжённо посмотреть за окно, чтобы решить, с чего начать.

Вот уже и Фаягуль забыта. Перед взором Гаухар были только эти прозрачные струйки дыма над зелёными и красными крышами домов да вот ещё этот лист бумаги, по которому быстро бегает отточенный кончик карандаша. Её ум, сердце как бы слились воедино с мелькающим перед глазами карандашом. Один штрих, другой, третий… Вот она, та минута, когда надо закрепить контуры. Скорей, скорей! Иначе краски потускнеют, погаснут. Дистанция между Гаухар и улицей словно бы исчезла, нет ни окна, ни квартиры. Перед глазами только бумага, а на ней схваченные на лету движения жизни. Ну, ещё, пусть хоть ещё минуту светит этот последний луч!.. Кончено, всё потускнело, погасло.

Вздохнув, Гаухар отошла от окна. Постояла с закрытыми глазами, вдруг неожиданно для себя глянула на незаконченный рисунок. Тихо и радостно улыбнулась. «А ведь неплохо начато, право неплохо. Будто в самом деле вьётся дымок из труб, и снег такой пушистый, что хочется взять в горсть. Отработаю детали – и готов рисуночек».

Гаухар чувствовала такую удовлетворённость собой, такую радость, словно сделала невесть какое важное дело. А ведь завтра же найдёт в рисунке очень много ошибок, будет ругать себя. Но о завтра думать не хочется, главное – сегодня она верит в себя как в художника. Вероятно, такова уж природа человека, склонного к творчеству: хотя бы в первую минуту порадоваться тому, что сделал. Особенно нужны эти минуты не профессиональным художникам, а любителям: они очень редко показывают свои работы на выставках и ещё реже слышат со стороны доброжелательные отзывы. Если уж сам не порадуешься своей работе, что ещё остается?

За окном смеркалось. Гаухар зажгла свет и, уже не посмотрев на рисунок, положила его в альбом вместе с другими. Она переоделась, привычно занялась домашним хозяйством.

Около восьми вернулся и Джагфар. К удивлению Гаухар, с ним пришёл Исрафил Дидаров. Вот уж не вовремя! Ничем особенным Исрафил не помешал ей, но неожиданное его появление было как-то не по душе Гаухар. Дидаров словно почувствовал это, начал объяснять, что подвёз Джагфара с завода на своей машине. Ну, раз уж приехали вместе, Джагфар затащил его в квартиру, так что пусть хозяйка не сетует. Джагфар подтвердил:

– Да, да, я не отпустил его. Повечеряем вместе.

Гаухар промолчала. Насколько могла, приветливо предложила гостю раздеться, пройти в столовую.

На скорую руку был накрыт стол, появилось вино, кое-какая закуска. И вдруг Гаухар остро почувствовала: и мужу, и Исрафилу не по душе, что вот сейчас она села за стол вместе с ними, с мужчинами. В любое другое время они рады были бы ей, но сегодня… сегодня хозяйка лучше бы оставила их наедине.

Для вида Гаухар посидела с ними, поговорила о том о сём и, убедившись окончательно, что неприятное чувство её было не обманчивым, нашла какую-то причину и поднялась из-за стола. Потом совсем ушла из комнаты. Её не пытались удерживать, даже не сказали для приличия: «Побудь с нами, без хозяйки стол – сирота».

Гаухар было очень горько. Не зная, за что взяться, чем заглушить обиду, она уединилась в спальне и, совершенно убитая, опустилась на стул, закрыла лицо ладонями. Она не плакала, и от этого ей было ещё тяжелее. За какой-нибудь час перед этим у неё было такое бодрое настроение, особенно когда удался рисунок, – ей так хотелось побыть с Джагфаром наедине… А тут неожиданная помеха…

Она с нетерпением ждала, когда, наконец, уйдёт Исрафил и она объяснится с мужем, облегчит сердце. Но гость не торопился. Минуло девять, десять часов, а за столом в соседней комнате всё разговаривают и разговаривают. Голоса у собеседников становятся всё громче. Оба, кажется, изрядно выпили. Так ещё никогда не было у них. Что это такое? Может, войти к ним и положить конец этому затяжному застолью? Что она, чужой человек в своём доме? Войти и сказать: «Хватит, время позднее!»

Вместо этого она начала прислушиваться к громким голосам и уже не могла оторваться.

– …Так что, друг мой Джагфар, жизнь очень сложная штука, – слегка запинаясь, говорил Дидаров. – В ней так много неожиданного. Когда-то и моя жена дипломированной учительницей была. Я всегда ей говорил: «Пожалуйста, преподавай в школе, ходи на собрания и совещания – пожалуйста… Хочешь быть передовой, идейной учительницей? Сколько душе угодно! Могу даже кое в чём помочь тебе. Например, подготовить умное выступление на вашем педагогическом совете. Но ради всего святого, ради бога, не будь идейной наставницей дома! Не будь – и всё тут! Не читай мне скучных нотаций. Дом – это дом, как говорят добрые люди – место покоя, отдыха и удовольствий…» Правильно я говорю, Джагфар? Ну чего ты молчишь? Смотри на жизнь смелее. Да, да, будь настоящим мужчиной, гордым и независимым! Ты ведь учёный, экономист… Ну вот, скажи: может ли человек жить однообразно, по чьей-то указке? Нет, не может он так жить! По законам природы ему необходимо разнообразие. И развлечения нужны. Женщинам не понять этого… На работе тебя целый день дёргают, торопят: «Давай, давай скорее!» Одно не так, другое не этак… Вернёшься к себе домой – и здесь начинают шпынять. Ты слушаешь меня, Джагфар? Слушай хорошенько! Это нужно знать каждому мужчине, если он хочет жить по-настоящему. Этому в вузах не учат, эти уроки надо брать у самой жизни. Так что слушай… Будь в каждом случае находчив, изворотлив, иначе того и гляди свернут шею. Понял?.. То-то! Тебе когда-нибудь доводилось видеть белку, которая вертится в колесе? Если вдуматься, человек в жизни та же белка. Но!.. – Исрафил хлопнул ладонью по столу. – Человеку дан великий ум. Благодаря уму он далеко не всегда белка. Если на работе нельзя без того, чтоб не вертеться, то уж дома… Здесь мужчина полный хозяин, царёк в своём небольшом царстве. Вот именно – царёк! Надо называть вещи своими именами. На работе человек то белка, то лошадь. Везёт, вертится. Даже оглянуться на себя некогда. Против этого не попрёшь. Это уж так поставлено, вроде бы закон. Поэтому умные головы кроме городской квартиры обзаводятся ещё дачей. Кто строит, кто покупает. Всё делают тихо, скромно, без показухи. А почему бы не строить? В наше время жизнь народа всё улучшается. Почему же тебе было не обзавестись уголком вдали от городского шума? Вот ты и завёл… Значит, молодец!.. Э, да ты никак задремал? Для кого же я тут разоряюсь, толкую? Проснись, подними голову! Эх, размазня! Ну-ну, не обижайся, я по дружбе…

Но Джагфар не спит, даже не дремлет. Он совсем не размазня. Этот проклятый Дидаров кого хочешь заговорит. Ловок на язык. И высказывает именно то самое, что давно уже засело у Джагфара где-то в тайниках души. Однако он никогда и никому не выложил бы всё это напрямик. Потому он и сидит, опустив голову, избегая смотреть в глаза Дидарову. Если посмотрит, сразу увидит: ведь они с Дидаровым братья родные, как говорится, и по крови, и по духу. А вот в этом родстве Джагфару и не хотелось бы признаваться. Не потому, что очень совестно или зазорно. Просто незачем открывать лишнее, Джагфар не привык к этому. Он многому учится у Дидарова. Но болтать не желает.

Гаухар, сгорая от стыда, все эти откровенности слушала через стенку. «Если бы оба они были трезвыми, Дидаров, наверно, не наговорил бы столько пошлостей, а Джагфар не стал бы слушать, – мучительно думала она. – Значит, они пьяны. Но ведь что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Неужели Исрафил такой двуличный человек? Он главный инженер, один из руководителей на большом заводе, многие слушают его, верят, делятся с ним мыслями не только о производстве. Главный инженер бывает советчиком, особенно для молодёжи, не только в технике, но и по делам человеческим. Как же люди не видят маску на лице этого лжеца? Или видят, да… Неужели жизнь так сложна и трудна?..»

А вот ещё одно «неужели». Почему Джагфар терпит около себя этого пройдоху? Приводит к себе домой, слушает его бесстыдную болтовню. Что может быть общего между ними?..

Выйти, что ли, к ним?.. Но Гаухар опять останавливается. Нет, просто бранью тут ничего путного не добьёшься. Надо во что бы то ни стало вырвать мужа из-под влияния Дидарова, иначе он погибнет. Всё же Гаухар и подумать не могла, что её Джагфар, этот аккуратист, выдержанный, рассудительный человек, вдруг так податлив. Ведь он смотрит в рот Дидарову и молчит. Значит, на уме у него тоже темно? Нет, это ужасно, нельзя терпеть этого! Вероятно, и сама она повинна в нравственном падении мужа. Если бы она внимательней присматривалась к нему, к его дружкам, сегодня не пришлось бы так страдать.

Но ведь она о другом собиралась говорить с Джагфаром. С чего же начать?.. Может, вообще не заводить сегодня никаких объяснений, подождать более удобного времени, когда муж сумеет выслушать её на трезвую голову? Не в силах, не может она ждать!

– Ну, Джагфар, кажется, я немного засиделся, да и вино ударило в голову. Ты всё наливаешь да наливаешь, – послышался за стеной голос Дидарова. – Пора домой. Ты не обижайся на меня, – может, что лишнее сказал. Но это не мои слова, не я их придумал. Это, брат, сама жизнь! У тебя хватит ума, сам всё поймешь. Ладно, до свидания.

Гаухар торопливо убирала со стола посуду, словно ей хотелось как можно скорее избавиться от следов чего-то постыдного, происходившего в её квартире. Джагфар с взлохмаченными волосами, с расстёгнутым воротом, развалясь, сидел на диване.

– Не люблю я этого твоего друга, – словно самой себе сказала Гаухар.

Джагфар как бы недоумевающе пожал плечами:

– Что ж, ищи такого, кто по вкусу… А я тем временем пойду отдохну.

Для внимательного и всегда обходительного Джагфара ответ этот был резким, грубоватым.

Но Гаухар было не до тонкостей сейчас. Ей в пору было следить за собой, чтоб не сорваться, не закричать.

– Если хочешь отдохнуть, я сейчас постелю, – ответила она. А помолчав, добавила: – Но мне надо бы серьёзно поговорить с тобой, Джагфар. Лучше всего не откладывать, сейчас поговорить. Всё равно рано или поздно этот разговор состоится.

Джагфар настороженно повернул голову, взглянул на жену, – куда девалась его дремотная ленца.

У Гаухар было определённое намерение высказать своё мнение о Дидарове, предостеречь мужа, что дружба с этим двуличным человеком вряд ли сулит добро. Но в последнюю минуту у неё как-то само собой сорвалось с языка:

– Я хотела бы, Джагфар… Я хочу рассказать тебе кое-что о Фаягуль Идрисджановой. Не первый раз собираюсь…

Краска бросилась в лицо Джагфару. Он был выпивши, но не настолько, чтобы не понять, о чём может пойти речь.

– Сама не знаю, почему, – начала Гаухар, – но я не люблю Фаягуль и не могу преодолеть это неприятное чувство. Впрочем, она первая подала пример беспричинной враждебности. Мы с ней не ссорились открыто, ничего оскорбительного не говорили друг другу. Но при первых же встречах она так высокомерно и презрительно смотрела на меня, что мне оставалось отвечать тем же. Я понимаю, Джагфар, – это мелочная взаимная ненависть унизительна для интеллигентного человека, особенно для учителя, – но ничего не могу поделать с собой. Как-то я не удержалась, обратилась к Шарифу Гильмановичу. Он согласился, что такие отношения не украшают учителя, и посоветовал…

– Ты рассказала эту чепуху директору? – перебил Джагфар.

– Как же было не рассказать? Между двумя учителями, работающими в одной и той же школе, возникла вражда, и эту свару надо скрывать от уважаемого, более опытного человека, от твоего руководителя? Это никуда не годится, Джагфар.

– И ваш директор нашёл время выслушивать женские сплетни?

– Это не просто сплетня, Джагфар! У меня почему-то так тяжко на сердце, что я решила объясниться с тобой…

– А я не желаю ни разбираться, ни объясняться по поводу бабьих глупостей! – отрезал Джагфар. – К тому же я… выпил, хочу спать… А главное – эта Фая и твои отношения с ней ни капельки не интересуют меня.

«Как же не интересуют? – хотела сказать Гаухар. – Ведь у тебя такие близкие отношения с её родственником Дидаровым, и ты хлопотал…» В последний миг она удержалась от этих слов. Теперь уж ни к чему уточнять. Вполне достаточно того, что Джагфар знает о враждебном отношении жены к Фаягуль.

Чтобы уйти от дальнейшего неприятного разговора, Джагфар решил лечь спать.

Постель приготовлена. Когда Джагфар раздевался, лицо у него было отчуждённое, движения резкие. Он лёг, отвернулся к стене. Притворился или в самом деле заснул – кто его знает…

Гаухар, потушив свет, вышла в столовую. Как ни странно, непривычные грубости мужа, словно вызывавшего её на ссору, не обидели Гаухар, не прибавили ей тревоги в сердце. Наоборот, она вроде бы стала спокойнее. Ей казалось, что она сделала самое главное: сколько времени не решалась открыться мужу в своей молчаливой вражде к Фаягуль – и вот решилась. Всё наиболее тяжёлое осталось где-то позади. Но сделает ли он необходимые для себя выводы? Осмотрительному Джагфару, пожалуй, достаточно и сегодняшнего урока. Если у него, предположим, и назревало что-то с Фаягуль, так теперь он поостережётся давать жене какие-либо новые поводы к ревности. Пожалуй, оно и лучше, что объяснения не были подробными: лишние резкие слова, лишняя нервозность, а может, и злоба. Зачем это? Пройдёт какое-то время, и они сумеют спокойно поговорить обо всём.

Так думала Гаухар в одиночестве поздним вечером. В столовой было тихо, только слышалось тиканье часов на серванте. Человек честных мыслей и поступков, она не сомневалась, что и мужу её не чужды эти качества. Иначе что же могло скреплять их близость? Такого мнения держалась она вплоть до сегодняшнего вечера. Не может быть, чтобы вот в этот час между нею и мужем вдруг пролегла какая-то резкая разделяющая черта.

Гаухар глубоко вздохнула. Всё же странная штука эта жизнь. В Казани живут сотни тысяч женщин, и лишь к одной из них – к Фаягуль Идрисджановой – Гаухар ревнует мужа, ревнует остро, мучительно. Откуда взялась эта ревность? Ведь у Гаухар, в сущности, нет ни одного реального факта. Так что же, наделена женщина тонким чутьём или излишней мнительностью? Скорее всего – последнее. Теперь ей ясно: за годы жизни она успела глубоко полюбить мужа и ужасно боится потерять его. Сейчас Гаухар хочется заплакать, положить голову на грудь Джагфару и сказать: «Я тебя никому, никому не отдам!»

Она поднялась со стула, направилась в спальню. Поправила сползшее с Джагфара одеяло. Потом и сама улеглась. Прижалась щекой к тёплому плечу мужа, дремотно притихла. А перед тем, как погрузиться в сон, ещё раз подумала: «Ты мой единственный, я тебя никому не отдам».

10

Перед наступлением зимних каникул главной заботой Гаухар было выровнять успеваемость всех учеников. И она добилась многого. Тридцать три школьника учатся хорошо, надо только следить, чтоб не распускались. А вот два мальчика – Дамир и Шаукат – не перестают беспокоить Гаухар. Видно, в прошлом году не обращала на них должного внимания, не замечала отставания, надеясь на будущее: ещё успеют исправиться, ведь до сих пор они без особых затруднений переходили из класса в класс. И вот результаты – с самого начала учебного года оба тянутся в хвосте. Гаухар предупреждала обоих, чаще, чем других, вызывала к доске, беседовала с родителями. Но шли дни, а успехов у ребят что-то не замечалось.

И тогда Гаухар поняла, что на этих ребят не действуют ни уговоры, ни принуждения, с ними надо заниматься по-особому, с каждым в отдельности. Это только на первый взгляд кажется, что у школьников младшего возраста примерно одинаковые недостатки, а на самом деле всё у них индивидуальное. Взять Дамира. Он быстро схватывает объяснения учительницы, но при одном условии: надо, что называется, «стоять над душой», иначе он сейчас же отвлечётся, будет смотреть в окно, наблюдать, что делается на улице, и забудет про уроки. Шаукат по-своему старателен, побаивается учительницу, но туго воспринимает; ему всё объяснишь подробно, прикажешь повторить за тобой слово в слово, а через какую-то минуту всё выветривается у него из головы. Он битый час может смотреть в учебник, читать вслух, а спросишь: «Что прочёл?» – ничего не сможет ответить.

Тут всё надо начинать с другого конца.

Гаухар ещё раз побывала у ребят дома, осторожно поговорила с родителями, попросила помочь ей, как она выразилась, «найти ключ к сердцу ребёнка». Отец Дамира своеобразно понял свою задачу – схватился было за ремень, чтобы тут же «поучить уму-разуму» сына. Но Гаухар решительно удержала его:

– Не бейте мальчика. Он тогда может совсем возненавидеть учёбу. С ним надо по-доброму, ласково. Первое время ежедневно проверяйте, как он выполняет школьные задания. Возможно, он поддался чьему-то дурному влиянию. Выясните, с кем он дружит. И если приятели у него ненадёжные, запретите встречаться с ними. Действуйте обязательно согласованно с матерью. Это очень важно. Требования родителей не должны быть противоречивыми.

Она потом проверила результаты этой своей беседы и с удовлетворением убедилась, что для Дамира родители установили дома строгий, но разумный режим.

С Шаукатом дело обстояло куда сложнее. Тут причина была не в разлагающем влиянии улицы. Мальчик, к счастью, ещё не испорчен, но у него подавлена психика. Он постоянно угнетён. Большую часть времени проводит дома. Возьмёт учебник, сядет за стол и, не раскрывая книгу, смотрит куда-то в угол.

При дальнейшем наблюдении картина выяснилась совсем безрадостная. Гаухар и раньше знала, что Шаукат растёт без отца. А мать по-прежнему не уделяла ему внимания, вечера часто проводила со случайными знакомыми и домой возвращалась поздно. И сын рос «сам по себе», как растёт трава в поле. Когда соседи, а потом и Гаухар пытались спросить женщину, знает ли Шаукат отца, она раздражённо отвечала: «Не терзайте мне сердце! Что вам за дело до меня и моего сына?!» Между тем мальчик часто прихварывал и почти всегда был без присмотра. Иногда соседи помогали ему, чем могли. А матери, казалось, ни до чего не было дела.

Когда Гаухар начала заходить к ним, мать первое время недружелюбно косилась на неё, потом делала вид, что не замечает незваную гостью. В хорошую погоду Гаухар звала мальчика на улицу, чтобы на свободе поговорить, как-то пробудить в нём живость, – мать кричала на сына:

– Чего так долго копаешься? Раз учительница пришла за тобой, собирайся скорее. Ей ведь платят деньги за тебя.

Конечно, Гаухар сумела бы призвать женщину к порядку, но решила до поры до времени молчать, пока не выяснит всего, что ей казалось нужным. На улице она придумывала какое-либо занятие, игру для Шауката или обращала его внимание на природу, развивала в нём интерес к окружающему, наблюдательность. Постепенно мальчик стал оживать. Однажды он громко рассмеялся на улице, – это был первый смех, который Гаухар услышала от него. Теперь он уже спрашивал учительницу о том, что ему казалось непонятным, сам рассказывал о различных случаях из своей жизни. Это было какое-то убогое, немыслимое в наше время прозябание. И, к радости Гаухар, мальчик выздоравливал душой, словно воскресал после тяжёлой болезни.

Казалось, мать стала замечать непонятные ей перемены в Шаукате: прислушиваясь к его разговорам с учительницей, она бросала начатое домашнее дело и смотрела на сына, удивление и подозрительность были в её взгляде.

Однажды, когда Гаухар собиралась уйти домой, женщина сказала ворчливо:

– Погоди немного. Я хочу спросить тебя кое о чём… – И прикрикнула на Шауката: – Ну, чего уставился?! Больно умён стал. Иди побегай на улице.

И когда они остались одни, мать сказала, не глядя на учительницу:

– Ты мне не испортишь мальчишку?

– Чем же это?

– Да вот всякими этими прогулками и мудрёными разговорчиками.

– А как по-вашему, Шаукат до «разговорчиков» со мной во всём хорош был?

– Где уж там, – сказала женщина. – Сама видишь, какая у меня жизнь. Это верно – мальчишки-то все балованные растут. А мой Шаукат какой-то совсем чудной стал: вдруг задумается или чего-то бормочет, как во сне… Ты скажи, это к лучшему или к худшему?

– К лучшему, – твёрдо сказала Гаухар. – Он человеком становится. А я помогаю ему в этом.

И, пользуясь случаем, она высказала этой тёмной и своенравной женщине всё, что давно хотелось сказать. И о том, что Шаукат растёт запущенным, словно круглый сирота, что у него пропал интерес к учёбе. А без учения в наше время жить невозможно. Что каждая мать должна выполнить свой долг перед ребёнком…

Женщина слушала, хмурила брови. Потом хлопнула ладонью по столу.

– Теперь меня послушай… Ты в мои домашние дела не путайся. Как умею, так и живу. Давай уговоримся: друг другу мешать не будем. Ты учительша, ну и занимайся, коль приставлена к этому. А у меня свой путь, своя дорога. Меня не научай, я не девочка, чтоб по твоей указке ходить.

На следующий день Шаукат явился в школу подстриженным, в свежей, выстиранной рубашке.

И вдруг ещё новость: мать Шауката пришла на очередное родительское собрание, чего за ней не водилось раньше. Правда, всё время она просидела молча в дальнем углу. И, уходя, ни словом не обмолвилась с Гаухар. Ну что ж, для начала и это неплохо. Остальное, надо полагать, доделает жизнь.

Заботы Гаухар всё же не пропали даром. Дамир заметно подтянулся в учёбе; что касается Шауката, он стал активнее на уроках. Гаухар не переставала следить за обоими. В то же время ей не давала покоя прежняя загадка: почему они первые два года учились не хуже других, а на третьем у них заметно упала успеваемость, на четвёртом же дело чуть не дошло до катастрофы? Возможно, начиная с третьего года занятий от ребят требуется больше усилий в усвоении усложняющейся учебной программы. Эту закономерность крепко следует запомнить и использовать в будущей практике. Своими соображениями она поделилась на совещании преподавателей. Её похвалили за инициативу и главным образом за умелое вмешательство в режим домашней жизни Дамира и Шауката.

В зимние каникулы Гаухар хотя и реже, но продолжала посещать «трудных» ребят. Она добивалась, чтобы Дамир и Шаукат больше времени проводили на свежем воздухе, играли со сверстниками; не забывала проверять, повторяют ли ребята пройденные разделы учебников. Тому и другому составила отдельные расписания на каждый день каникул, с указанием, что именно нужно сделать.

И вот настал день, когда она сказала:

– А теперь я прощаюсь с вами до конца каникул: у меня у самой наступили экзамены в институте. Надо много заниматься. Вы ведь не забудете моё расписание?

– Нет, – ответил Дамир, прямо смотря в глаза учительнице.

– Нет, – повторил Шаукат с некоторой заминкой.

– Я посмотрю за ним, помогу, – добавил Дамир.

* * *

Гаухар так замоталась в школе и с экзаменами в институте, что сильно запустила домашние дела. Случалось теперь, что в доме у них не было горячего обеда, ограничивались сухомяткой. А Гаухар хорошо знала, что муж привык к наваристым супам. Долго ли он будет терпеть такой беспорядок? Правда, скандалов жене Джагфар не устраивал, держался ровно, предупредительно, но Гаухар уже замечала, что он вроде бы начинает охладевать к ней. Что тут было делать? Оставалось надеяться, что Джагфар со свойственным ему ещё в недавние времена великодушием поймёт, как трудно сейчас жене. За это умение понять близкого человека и ободрить его Джагфар заслуживает признательности. И Гаухар говорила себе: «Я сумею вознаградить его. Вот пройдут горячие дни – опять возьмусь за хозяйство, буду больше уделять мужу внимания. А пока мне тоже нелегко».

– Ох, умираю от усталости! – жаловалась она, вернувшись из института.

Джагфар не придавал большого значения этим жалобам. А Гаухар, зная, что она в долгу перед мужем, не давала себе лишней минуты отдыха, шла на кухню, зажигала газ, чтобы вскипятить чай или выстирать рубашки Джагфара.

Теперь Гаухар ложилась спать позже обычного. Когда приходила в спальню, было уже далеко за полночь. Гаухар осторожно, чтобы не разбудить мужа, гасила свет. Но уснуть быстро не могла. Думала о Джагфаре, которому, кажется, лишнего приписала в своих подозрениях. «Ну ничего, всё пройдёт, забудется, лишь бы только экзамены сдать благополучно». Вспоминала и о Дамире с Шаукатом. «Давненько их не видела. Непременно завтра забегу». Но бывают минуты – вдруг ни с того ни с сего перед глазами возникает Билал Шангараев. С тех пор, как случайно столкнулись на улице, она не встречала его. «Наверно, уехал. А зачем он приезжал в Казань? Только для того, чтобы влить в моё сердце капельку яда?..» Впрочем, что ей до Билала?

Она просыпается рано, гладит Джагфару сорочки, носовые платки, готовит завтрак. Потом будит мужа:

– Пора, Джагфар, пора. В выходной отоспишься.

Он смотрит на часы, сладко потягивается, ещё минуту-другую валяется в постели, наконец идёт умываться.

За завтраком Джагфар перебрасывается с женой незначительными фразами, а иногда хмуро молчит. Настроение его зависит от качества приготовленного завтрака. Гаухар помалкивает: что поделаешь, не успела вчера забежать в магазин. Вот сегодня должна вернуться пораньше, приготовит обед посытнее. Ну, а завтрак, надо признаться, бедноват.

Всё же ей обидно, что муж бывает так неприветлив: поел, что приготовлено, надел, что подано, и ушёл, даже спасибо не сказал, словно у жены только и дела, что стирать ему рубашки, готовить пищу, убирать комнаты.

Случается, Гаухар не успеет и подумать о настроении Джагфара: торопится в институт, все мысли о том, как лучше ответить экзаменаторам. Она уже приучила себя – в такие дни не забивать голову ничем посторонним. Да, да, повседневные домашние заботы и обязанности приходится считать чем-то докучливым. Что поделаешь, не разорваться же на части, ведь надо ещё и к урокам в школе одновременно готовиться, – не успеешь оглянуться, как кончатся каникулы. Её не раз хвалили на педагогическом совете за хорошие уроки. Приятно слышать, как тебя ставят в пример – будто крылья вырастают за плечами, и мелких огорчений как не бывало.

Она далека от того, чтобы переоценивать себя, просто ей радостно сознавать собственную причастность к любимому учительскому делу. Ради него и в институт поступила. После удачного экзамена выйдет на улицу, оглядится кругом: «Ах, до чего хорошо жить! – Потом спохватится: – Уже смеркается! Как незаметно прошёл день. А я, кажется, впервые вспомнила сегодня о муже, о доме. – Её охватывает беспокойство: – Как там Джагфар? Наверно, устал ждать?» Ведь на кухне у неё хоть шаром покати, голодной мышке нечем поживиться. Она покупает в магазине что попадётся под руку – и скорее, скорее домой. Если Джагфар на этот раз не хмурится, встречает её приветливой ворчливой шуткой, она готова прыгать от радости. И шубку ещё не снимет, а уже принимается расказывать, какой у неё нынче удачный день. Джагфару невольно передаётся её оживление, и если она расскажет при этом о чём-нибудь забавном, оба смеются. В такие минуты Гаухар кажется, что мир и согласие вернулись в их дом.

Вдруг она спохватывается:

– Ты проголодался, бедняжка! Потерпи ещё немного, сейчас всё будет готово.

Джагфар хвалит её за расторопность, за вкусный и сытный обед. Гаухар знает, что обед нельзя назвать ни вкусным, ни сытным, но она радуется его похвалам.

Вечер проходит спокойно, как в лучшие времена. Джагфар словоохотлив, говорит о своей лекции, прочитанной студентам. Рассказывает в обычной своей шутливой манере, порой высмеивая и самого себя. Надо признаться, Гаухар не очень-то понимает, о чём была лекция, но ей нравится остроумие мужа. Как прежде, в пору своей разгоравшейся влюблённости, она слушает Джагфара, удивляясь, даже любуясь его находчивостью, юмором: «Смотри-ка, право, молодец Джагфар, с ним не заскучаешь».

Но даже эти счастливые вечера бывают омрачены. Гаухар вдруг почувствует какую-то внутреннюю напряжённость мужа, и ей кажется, он отягощён внутренней борьбой. Это походит на попытки человека выбраться из вязкого болота. Он не первый день ведёт эту борьбу, вот ещё одно усилие – и выберется, встряхнётся! Как бы в предчувствии своей победы, Джагфар снова веселеет, ходит с высоко поднятой головой. Потом – словно оборвалось что в душе – он замыкается, мрачнеет, словечка приветливого не скажет и делами жены совсем не интересуется.

Не утерпев, Гаухар спрашивает:

– Что с тобой, Джагфар? Ты словно в воду опущенный.

Он буркнет что-то неразборчивое или огрызнётся, а то ляжет на диван, заложит руки под голову и молча смотрит в потолок. У Гаухар начинает щемить сердце. Оживают прежние тяжёлые подозрения, невольно она вспоминает о ненавистной Фаягуль, о её высокомерных взглядах. Выбрав минуту, когда муж добреет, Гаухар опять осторожно принимается за свои расспросы:

– Сказал бы всё же – чем ты был расстроен в эти дни?

Джагфар отделается шуткой или сошлётся на какие-то неполадки на работе, помянет недобрым словом начальство, которое «дело не дело – любит подсыпать соли в кровь». Нельзя сказать, чтобы объяснения эти удовлетворяли Гаухар, но в поисках душевного спокойствия она принимала на веру отговорки мужа. Если же душевное смятение не утихало, она призывала на помощь более глубокие рассуждения. «Что поделаешь, мы живём в очень сложном и многообразном мире. Дороги наши не всегда прямые и гладкие. Только совсем легкомысленный человек, закрыв глаза, плывёт по волнам жизни. Джагфар не из таких. Он не может оставаться равнодушным к житейским неполадкам и противоречиям, а с другой стороны, не привык хныкать, жаловаться, находить разрядку в желчных словах, как это делают другие. Вот и носит молча тяжесть в душе. Надо ли удивляться, что Джагфар такой неровный? Это в порядке вещей. Должно пройти со временем».

После таких мыслей Гаухар смелее смотрит на мир, с большей верой в лучшее ждёт завтрашний день. Заметив, что муж опять помрачнел, она уже не всегда следует его примеру. «Нет, – говорит она себе, – пусть дороги наши тернисты, надо вести себя ровнее, что пользы поддаваться дурному настроению, то и дело терзать себя?..»

Чтобы твёрже укрепиться в этом мнении, Гаухар вспоминает прежнюю свою жизнь с Джагфаром. Раньше они легче понимали друг друга, глубже чувствовали взаимную близость; грустные минуты случались и тогда, но проходили очень быстро, не оставляя рубцов на сердце. А теперь есть какая-то печальная закономерность в их настроениях: можно безошибочно сказать – после душевного подъёма обязательно наступит упадок. Ясно, что надо преодолевать это непостоянство или… Что кроется за этим «или», она и не хотела, и боялась разгадывать.

* * *

Наконец-то окончилась зимняя экзаменационная сессия в институте, настал и последний день каникул. Завтра в школу. Гаухар и в малой степени не успела отдохнуть, даже осунулась за это время. Но разве это имеет значение для молодой энергичной женщины? Через несколько дней силы у неё восстановятся, она будет здоровой и цветущей.

Коль скоро Гаухар стала чувствовать себя свободней, больше времени отдавала дому, Джагфар заметно воспрял духом. Если бы жена вообще не выходила за ворота, он, вероятно, чувствовал бы себя совсем хорошо.

Сегодня Гаухар, как только вернулась домой, не теряя времени, повязала фартучек, принялась крошить мясо. Решила приготовить любимое блюдо Джагфара – перемячи[2]. Мясо, мука, масло есть. Лук, правда, кончился, но одолжила у соседки.

Мурлыча песенку, она лепила перемячи. Вот-вот должен вернуться Джагфар. Он никогда не опаздывает без предупреждения, обязательно позвонит по телефону. Сегодня не звонил, значит, должен явиться вовремя. И действительно, на лестнице слышны его шаги: только Джагфар может ходить на цыпочках – он ещё нет-нет да и вспомнит проказы молодости. «Ах, дурачок, ну чего он крадётся, точно кот? Ладно уж, пусть подурачится».

Гаухар принялась жарить перемячи, вся погрузилась в кухонное колдовство. Но всё же где-то в подсознании отсчитывала минуты: вот неслышно открылась дверь, вот Джагфар так же осторожно раздевается, на цыпочках пробирается в комнату; увидев стол, накрытый белой скатертью, должно быть, довольно улыбнулся – ведь во всей квартире пахнет только что жаренными перемячами.

Вдруг дверь в кухню разом открылась и рядом с Гаухар появился муж. Она думала, что Джагфар всё ещё где-то в одной из комнат, поэтому, вздрогнув, вскрикнула:

– Ах! – и чуть не выронила вилку. – Джагфар, до каких пор ты будешь пугать меня?!

Многие десятки раз он проделывал свою незатейливую выходку, и ещё не было случая, чтоб не удалось напугать жену.

Джагфар довольно рассмеялся, обняв жену за плечи, проговорил нараспев:

– Ой, перемячи, перемячи! – и пошёл переодеваться в пижаму. Из соседней комнаты всё ещё доносился его смех.

«Вот глупый, чему радуется всегда?» – думала Гаухар.

Но ей и самой было весело. К тому же перемячи удались на славу. Какой женщине не хочется по-настоящему угостить мужа!

Тем временем Джагфар умывался в ванной комнате. Гаухар не очень-то нравилось, что муж, умываясь, всегда фыркает, как настоящая лошадь, но сейчас фырканье это как бы говорило о мужской силе, здоровье. Всё же какое это счастье – любимый муж!.. Почему-то ей вспомнилась та несчастная женщина – мать Шауката. Природа обошла её, не наделила ни внешней, ни духовной красотой. У неё нет ни мужа, ни родственников. Появился ребёнок, но не как плод радостной человеческой любви, а как печальный и досадный результат случайной связи. Он не принёс матери счастья, не утешил, только прибавил забот и озлобленности. Гаухар показалось на миг, что она способна понять ожесточённость этой женщины против несчастного Шауката. Впрочем, к чему эти мысли, когда сама она лишена материнства… И, чтоб отвлечься, она громко позвала:

– Ты готов, Джагфар? Садись за стол.

– Это проще всего. Сейчас сядем. – Причёсывая мокрые волосы, Джагфар вышел из ванной. – Ужасно голоден. Кажется, одним махом, не жуя, проглочу все твои перемячи.

– А я и одного не дам тебе, если не захочешь жевать, – рассмеялась Гаухар. – Хочешь, прочту тебе лекцию о правилах…

– Спасибо! Я – без правил. – Джагфар подхватил на вилку перемяч, отправил в рот.

– Значит, остался без языка. Не будешь болтать за едой.

– В Алма-Ате меня угощали бешбармаком, в Ташкенте пловом, но, кажется, всем этим яствам далеко до наших перемячей, – говорил Джагфар, утолив первый голод.

– Каждый хвалит свою любимую еду. Ешь, Джагфар, только береги язык, тебе ведь завтра читать лекцию.

11

Дни заметно удлинились. Не только в четыре, в пять, но и в шесть часов вечера ещё светло. Когда много света, меньше устаёшь на работе и настроение бодрее. После уроков Гаухар, как всегда, не очень торопится домой: по дороге заходит то к одному ученику на дом, то к другому, беседует с родителями. Ведь у неё тридцать пять учеников, даже с тем, кто хорошо учится, нет-нет да и случится какой-нибудь казус. О Дамире она теперь меньше беспокоится, в учёбе он уже наступает товарищам на пятки. Заметно подтянулся и Шаукат. Он стал активнее относиться не только к учёбе, но и ко всему, что происходит вокруг. Конечно, и на нём сказывается живительное приближение весны, но главное – он почувствовал внимание людей, наверно, и мать стала лучше относиться к нему. Одно время Гаухар уже отчаялась было изменить что-либо в Шаукате, думала, что он искалечен нравственно на всю жизнь. Но, оказывается, оставалась надежда на исправление мальчика.

Как-то произошёл случай, который и обрадовал, и встревожил Гаухар.

Последний урок только что закончился. Гаухар, как обычно, задержалась на несколько минут в классе – складывала книги в портфель, убирала в шкаф учебные пособия. Она заметила: Шаукат стоит у окна, подзывает к себе товарищей:

– Дамир, Хасан, смотрите-ка, синичка прилетела, на карнизе сидит. Тихо! Не вспугните её!

Но Дамир или пропустил мимо ушей предупреждение, или не посчитался с ним – шумно подбежал к окну. Синица вспорхнула, мгновенно скрылась из виду. Дамир посмотрел на Шауката, громко рассмеялся.

– Ребята, глядите-ка, Шаукат готов заплакать! Эка беда – улетела, на то у неё и крылья. Ты вот и полетел бы, да крыльев нет.

– Она не улетела бы, ты напугал её, – через силу ответил Шаукат. – Она ведь голодная. Я хотел покрошить ей хлеба.

– Откуда ты знаешь, что голодная? – не переставал смеяться Дамир. – Она что, сказала тебе?

– После зимы птицы всегда голодные.

– Ври больше! Птицы долго могут обходиться без корма. Иначе все они погибли бы за зиму. – Дамир дёрнул ближайшего мальчика за ухо и хотел бежать к выходу.

Гаухар остановила его:

– Ты почему вспугнул синицу? Ведь Шаукат просил тебя не шуметь. А ты ответил насмешками. Шаукат правильно говорит, птица голодна, потому она и прилетела к нашему окну. Ты должен бережней относиться к птицам, они приносят много пользы человеку и к тому же украшают природу. Разве я неправильно говорю?

Дамир смущённо молчал.

– Ну, отвечай, Дамир, – настаивала учительница. Мальчик поднял голову:

– Вы-то правильно говорите, а Шаукатка ничего не смыслит, он ведь с придурью.

Дамир, должно быть, запросто, по-ребячьи, выпалил словечко. Но Гаухар так и вспыхнула. «До чего же я ещё плохо знаю ребят! Четвёртый год занимаюсь с ними и не замечаю, как они бывают грубы!» Она заставила себя воздержаться от резкостей. Усадила Дамира за переднюю парту, велела Шаукату сесть рядом с ним. Сама разговаривала стоя – так получалось внушительней.

– Дамир, – начала она, – ты обидел товарища. Сильно обидел! Я не ожидала от тебя такой выходки. Сейчас же попроси у Шауката извинения. Он умный, сердечный мальчик. Никто из вас и не подумал накормить птицу, а Шаукат хотел дать ей крошек. Почему же ты думаешь, что он глупее других? Кто дал тебе право так судить о товарище?.. Вот что – завтра же сделайте кормушки, насыпьте в них зёрен или хлебных крошек, выставьте кормушки за окно, на карниз. Договорились?

– Но синичка больше не прилетит, она испугалась, – сказал Шаукат.

– Прилетит. Птицы не злопамятны, и вы убедитесь в этом.

– Хорошо, – ответил деловитый Дамир, – мы сделаем кормушки.

– А ты, Шаукат, почему не поднимаешь глаз? Всё ещё сердишься на товарища? Долго держать обиду – нехорошая привычка. С этой привычкой тяжело будет жить. А ты, Дамир, так и не попросил извинения у Шауката.

Дамир, весь пунцовый, молчал, он дышал тяжело и отрывисто.

– Ну, мы ждём, Дамир, скажи: «Извини, Шаукат, я больше не буду оскорблять тебя». Скажешь – и тебе сразу легче станет.

Очень трудно признать себя виноватым и произнести первые слова извинения. Однако учительница и ребята вместе с ней ждут. Как ни крутился, ни вертелся Дамир, но пришлось ему повторить слова учительницы: «Извини, Шаукатка, я больше не буду оскорблять тебя». Голос у него был сиплый, чужой. Выговорив эти страшно тяжёлые слова, Дамир шумно перевёл дух.

Но учительница не унималась:

– Ты сказал: «Извини, Шаукатка». Это неправильно. Нельзя коверкать имена. Имя даётся человеку на всю жизнь. Подумай-ка… Значит, не Шаукатка, а Шаукат.

– Шаукат, – уже с присвистом просипел Дамир.

– Ну вот, молодец. Ты настоящий мужчина, честно признал свою ошибку. А теперь отправляйтесь вместе домой. Забудьте эту неприятность, будьте снова друзьями. Завтра приходите с кормушками. Сумеете сделать?

– Сумеем! – хором ответили ребята. – Надо взять дощечку вот такой величины, просверлить в углах дырочки, продёрнуть в них верёвочки, вот и всё!

Они объяснили всё это, перебивая и поправляя друг друга. Учительница терпеливо выслушала всех, кивнула:

– Правильно. А что надо сделать, чтобы крошки не просыпались с дощечки?

– По сторонам прибить тоненькие планки.

– Верно, Шаукат! Молодцы! А теперь – по домам!

Гаухар задержалась в классе ещё на несколько минут. Стояла у окна и смотрела. Ребята, пожалуй, не помирятся так скоро, как хотелось бы ей. Действительно, при выходе Дамир задиристо толкнул Шауката. Тот не остался в долгу. К удовольствию Гаухар, на том и кончилась «дуэль». Прежде Шаукат, забитый, неуверенный в своих силёнках, только слезами умел отвечать на обиду. А тут, видишь, расхрабрился, дал сдачи. И правильно, – может быть, впервые сумел постоять за себя.

На следующий день, после первого урока, ребята показали учительнице отлично сделанные кормушки. Большинству мастеров наверняка помогали отцы или же старшие братья. А Шаукату пришлось положиться только на собственные руки, смекалку и старание. И получилась у него кормушка, пожалуй, самая лучшая. Он прибил к дощечке пятую планочку, выступающую свободным концом вперед. Это для того, чтобы птица, поклевав, могла отдохнуть на планочке, почистить перья, почирикать. Да, признали ребята, это здорово придумано.

Осталось в большую перемену прикрепить кормушки к карнизу или к внешнему переплёту оконных рам. Но эту работу, с общего согласия, поручили сторожу.

Сперва кормушки не привлекали внимания птиц. Ребята разочарованно посматривали в окна. Но вот в конце последнего урока на одну из кормушек вдруг опустилась откуда-то выпорхнувшая синичка. И надо же было случиться – она выбрала кормушку именно Шауката.

Что тут поднялось в классе! Одни кричали: «Это вчерашняя!» Другие не соглашались: «А по каким приметам это видно?» Даже девочки приняли участие в споре. Одна из них пропищала: «Шаукат, спроси у неё: «Ты вчерашняя?»

Гаухар еле уняла ребят:

– Замолчите же! Опять вспугнёте.

Тишину удалось установить, хотя конец урока был скомкан: какая уж тут арифметика, коль за окном творится такое! Впрочем, трудно сказать, скомкан ли. Скорее всего, арифметика была дополнена живым, наглядным примером из биологии.

Поклевав, синичка улетела. А через некоторое время заявились сразу две. И опять невозможно было установить, обе гостьи новенькие или одна из них прилетела вторично, чтобы указать дорогу подружке. Глаза у ребятишек так и горели. Вот задребезжал звонок, никто словно и не услышал его. Все столпились у окна. Только и слов было: «Не толкайтесь!», «Тихо, не пугайте!» Но синицы оказались не из пугливых, они клевали неторопливо, с остановками. А поклевав, уселись на пятую планку, стали охорашиваться, словно решили принарядиться для солнечного дня.

Гаухар тоже стояла у окна. Но не только синицы интересовали её. Больше всего она смотрела на Дамира и Шауката. Мальчики стояли рядом, плечом к плечу. Порой они обменивались какими-то словами. А однажды Дамир со вздохом сказал громко:

– Да, пятая планочка – это вещь!

Гаухар всё ещё продолжала время от времени навещать обоих ребят. Теперь ей не нужно было заходить в два дома: чаще всего мальчики сами наведывались друг к другу, вместе готовили уроки, читали книжки. Удивительнее всего было наблюдать третьего участника этих встреч – мать Шауката. Не спуская глаз со своего сына, она жадно слушала, как он читает. Казалось, женщина впервые приобщилась к этому чуду, имя которому – книга. И, возможно, благодаря этому чуду, она также впервые по-настоящему почувствовала себя родной матерью Шауката.

* * *

В один из таких дней Гаухар, выйдя из дома Шауката, направилась к скверу – захотелось подышать воздухом. Неожиданно встретился ей человек в очках с золотой оправой, тот самый, что был однажды у них в гостях на даче. Он шёл под руку с таким же, как сам, солидным мужчиной средних лет, в шляпе, с портфелем. Гаухар приветливо улыбнулась, но человек в очках вдруг посмотрел в противоположную сторону. Мужчины молча прошли мимо. «Должно быть, не узнал меня», – подумала Гаухар. Ей стало как-то обидно, хотя она отлично понимала, что было бы глупо обижаться. Дома она рассказала мужу об этой встрече.

– Нашла чем огорчаться! Рассуждая здраво – кто ты ему?

– Как кто? – удивилась Гаухар. – Он же был у нас в гостях!

– Ну и что из этого? А если он каждую неделю у кого-нибудь бывает? Разве можно упомнить всех, кто приглашал?

– Да как же не помнить, Джагфар! Если я хоть однажды побываю у кого-то в гостях, поверь, не забуду хозяев.

На этот раз Джагфар откровенно расхохотался.

– Иногда, Гаухар, ты рассуждаешь как ребёнок. Даже в школе, с детьми, вряд ли можно разговаривать так по-детски. Скажи, ты сколько раз в год ходишь в гости и к кому ходишь?

– Хоть и не часто, всё же ходим – то к твоим друзьям, то к моим.

– То-то и оно – к друзьям, да и то по большим праздникам или по случаю какого-нибудь семейного торжества. А этот человек каждую неделю бывает в гостях, небось и фамилий хозяев не может упомнить.

– Я этого не понимаю, Джагфар.

– И не поймёшь, потому что мы люди иного круга, а он… – Джагфар многозначительно помолчал. – А ты ещё говорила тогда, что этот человек глубокий ценитель искусства. Ценитель… как бы не так!

– Погоди, Джагфар. Если он такой… ну, неподходящий, что ли… зачем же ты пригласил его к нам? Да ещё при нём…

– И опять – ты сущий ребёнок, Гаухар! Пойми – ты в хорошей квартире живёшь? В хорошей. Есть у тебя, пусть скромная, дача на берегу Волги? Есть. Это что, с неба свалилось? И за всё это даже не угостить полезного человека чашкой чая! Да тут не одну чашку – десять подашь, и не только чай, а чего-нибудь и покрепче нальёшь. Пусть хоть лопнет, я от этого не обеднею.

– Постой! Ведь ты и дачу, и ту же машину купил на собственные деньги?!

– Вот наивная душа! Деньги – это всего лишь одна сторона дела. Можешь быть при деньгах и ничего не сумеешь купить. Пока что в магазинах не всегда найдётся товар, который хотелось бы купить. Вот тут и нужен «человек в очках».

– А я-то не могла понять… – задумчиво говорила Гаухар. – Теперь всё ясно. Месяца два-три назад я встретила в театре жену этого человека. Совсем близко от меня разговаривает с какой-то расфуфыренной особой. А на меня и не взглянет. Потом гордо прошла мимо. Тогда я очень удивилась, но теперь…

– Если она не замечает, ты тоже не замечай. Вот вы и квиты.

Гаухар покачала головой:

– Нет, этого мало. Таких типов надо…

– Что «надо»?! – вдруг рассердился Джагфар. – Не слишком ли круто берёшь? Без «человека в очках» не обходятся люди и покрупнее нас с тобой, однако и они придерживают язык.

Гаухар в течение нескольких дней была под впечатлением этого разговора. Джагфар словно распахнул перед её глазами завесу, но открыл столь неприятную сторону жизни, что не хотелось смотреть. Иной раз увидишь человека и подумаешь: нет в нём ни сучка ни задоринки. А на поверку вон что получается. Нет, надо быть более проницательной, строгой. Строгой?.. Не с Джагфара ли начинать эту проверку людей? Ведь он мирится с тем, что «человек в очках» вроде бы необходим в нашей жизни. С Джагфара?! Гаухар даже вздрогнула, то ли от страха, то ли просто от неприятного ощущения. Ведь Джагфар – самый близкий, самый родной человек. Он может заблуждаться в чём-то, но он вполне исправим… До чего сложна жизнь! Почему именно с Джагфара следует начинать? Чем он особенно провинился?.. И снова буря поднялась в душе Гаухар. Она уже знала: однажды начатый тяжёлый разговор с Джагфаром не сегодня, так завтра продолжится. Право, только в школе и отдохнёшь душой от постоянных толчков и ушибов, которые подстерегают тебя чуть ли не на каждом шагу. Воспитание ребят тоже далеко не лёгкая задача, тут встречаются свои трудности. И всё же дети есть дети. Они доставляют немало огорчений, но какой радостью наполняется сердце, когда убедишься, что в трудную минуту помогла ребёнку избежать опасных срывов и провалов…

Нынче утром Шаукат, как только явился в школу, сейчас же спросил:

– Гаухар-апа, теперь синички прилетают кормиться только два раза в день, почему так редко?

– Потому что весна на дворе, на дорогах и на улицах много всякого корма. Видишь, как почернели дороги?

– Вижу, Гаухар-апа. А всё-таки пусть прилетали бы почаще. Так интересно смотреть на них.

Наступающая весна принесла резвому Дамиру новые впечатления, а мечтательный Шаукат остаётся верен своим синицам. Он установил, что птицы прилетают теперь только два раза в день. А когда появится зелень, Шаукат убедится, что синицы совсем перестанут навещать кормушки. В сравнении с другими явлениями жизни всё это сущие мелочи. Но они говорят о том, что теперь Шаукат смотрит на мир не рассеянными, пустыми глазами, а сосредоточенными и пытливыми.

А сама учительница Гаухар, не уподобляется ли она своему ученику Шаукату, неуверенно, ощупью, открывающему всё новые и новые явления жизни? Одни открытия радуют, окрыляют, другие наводят грусть, тоску или же порождают недовольство, разочарование.

Сегодня Джагфар явился с работы опять сумрачный, нелюдимый.

– Ты что как в воду опущенный? – попробовала пошутить Гаухар. – Весной нельзя хандрить.

– Сейчас ещё только март, настоящая весна начнётся в апреле. – В голосе Джагфара послышалось нечто вызывающее, словно он искал повода для ссоры.

– Нет, апрель – это уже середина весны, – возразила Гаухар. – А иногда весенняя погода вообще очень рано наступает.

– По-моему, всё в природе наступает в положенное время. Только глупцам кажется, что они могут управлять временами года.

– О, да ты мудрецом становишься, Джагфар! – нервно рассмеялась Гаухар. – Коли так, ответь мне на один вопрос, который уже давненько висит у меня на кончике языка… Прошлый раз довольно подробно ты обрисовал мне этого типа в очках. А теперь скажи… – Гаухар помолчала, словно колеблясь, продолжать ли дальше. – Скажи, Исрафил Дидаров из той же породы?

Джагфар долгим, испытующим взглядом посмотрел на жену. Вопрос не случайный и задан неспроста. Что, она подозревает в чём-то Исрафила? Но лицо Гаухар было непроницаемым. И Джагфар хмуро отозвался:

– Я не ясновидец. Если ты слышала об Исрафиле что-либо предосудительное, держи при себе, – когда-нибудь может пригодиться.

– Я не ожидала, что вопрос будет неприятен тебе. Не хочешь отвечать – не отвечай. У меня просто к слову пришлось. Вообще-то Исрафил-абы интересует меня только потому, что ты дружишь с ним.

– Понятно, – буркнул Джагфар и отвернулся. Гаухар многозначительно усмехнулась. Довольно странно, – из-за пустяков Джагфар не стал бы так сердиться. Должно быть, вопрос о Дидарове чувствительно задел его. Тем более хочется знать доподлинное мнение Джагфара о его дружке.

Нет сомнения, Гаухар продолжала бы расспросы, но тут муж перевёл разговор на другое, вернулся к прежней, излюбленной своей теме. Теперь он говорил дружелюбно, с мягкой укоризной:

– Что нам этот «очкарик» и даже Исрафил Дидаров! Давай потолкуем о том, что всего ближе: о самих себе. Вот скоро весна, и вслед за ней не заметишь, как подкатится лето. Опять будем жить на даче. Опять два хозяйства повиснут на твоих плечах. А тут ещё школа… Послушалась бы ты меня, ушла бы из школы. Ты слышишь, Гаухар, что я говорю?

Помедлив, она сказала сухо:

– Не в первый раз слышу.

– И что же ты ответишь?

– Я и раньше много думала над этим, Джагфар. Ответ будет всё тот же… – В голосе у неё зазвучали жёсткие ноты. – Я не уйду из школы, Джагфар. Школа – моя вторая жизнь. Не будем больше говорить об этом.

У Джагфара изменилось лицо. Он встал, прошёлся по комнате. Если бы Гаухар умела читать мысли мужа, она узнала бы, что он собирается ответить. «Ты разбиваешь нашу жизнь, Гаухар», – вот что хотел сказать Джагфар. Но в последнюю минуту всё же сдержался. У него вырвалось нечто другое:

– Смотри, не пришлось бы раскаиваться потом.

Сказал и вышел из комнаты.

Гаухар молча пожала плечами. Сперва она приняла слова мужа, как дружеское предостережение: дескать, не пришлось бы тебе слишком трудно. Но сейчас же её словно обожгло: «А ведь это была угроза! Но чем может грозить Джагфар?..» Мысли у неё спутались. Из глаз хлынули горькие слёзы.

Порой сквозь слёзы она нечаянно смотрела за окно. Ей казалось, что пробуждающаяся природа тоже плачет. День был туманный, пасмурный. Правда, ручьи ещё не шумели и весенний дождь не моросил, но на улице было сыро, неприветливо. Наверно, природа грустит, прощаясь с зимой.

Прошли самые тяжёлые минуты. Понемногу успокаивалась Гаухар. В голове стало яснее. И теперь можно дать отчёт себе, что же всё-таки происходит.

После замужества Гаухар далеко не сразу привыкла к спокойной семейной жизни. Да, она чувствовала себя очень счастливой. Но в то же время боялась, как бы это огромное счастье не рухнуло от какого-нибудь страшного удара. И тогда иссякнут шумные, весёлые ручьи её весны, на дне останется только бесплодный песок. Эта боязнь не давала ей покоя в первые годы замужества. Надо признаться – перед замужеством она не успела достаточно глубоко узнать Джагфара. Наверно, это и порождало у неё тревогу, неуверенность. На её глазах некоторые подружки после двух-трёх лет замужества расходились. Гаухар не могла представить, как она пережила бы развод. С годами Джагфар стал неотделим от её собственного дыхания. Не будет Джагфара – она перестанет дышать, умрёт. Конечно, сейчас она видит некоторые недостатки мужа, которые он, вероятно, пока не может преодолеть. Без этих недостатков нет и Джагфара. Если бы она знала о них раньше, возможно, не поторопилась бы с замужеством. Ведь почти каждая девушка, выходя замуж, думает, что она нашла невесть кого, и только пожив с мужем, более зрело оценивает своего избранника.

И ещё надо заметить: Гаухар не была завистливой к чужому счастью, более полному, чем у неё. И потому не раскаивалась, что выбор её был довольно скромен. Она не скрывала, не скрывает и сейчас, что Билал Шангараев духовными своими качествами заметно превосходит Джагфара. В быту он, пожалуй, считался бы с Гаухар больше, чем считается Джагфар. И всё же она не сделала бы шага, даже и полшага навстречу Билалу. Она не искала для себя никого, кроме Джагфара. Джагфар стал для неё единственным.

12

С наступлением каждой весны в характере Гаухар давала о себе знать привычка, которую она обычно называла тремя словами: «Надо немного побеситься». Ничего угрожающего для семейной жизни не было в этой её привычке. Просто хотелось дать какой-то исход приливу молодых сил. В эти весенние дни её сердцу было просторно в груди. И она давала волю приятному чувству бодрости, лёгкости, ей казалось, что для неё нет ничего невозможного, – вот подует крепкий ветер, и она взовьётся высоко-высоко.

Так или примерно так встречала Гаухар каждую весну, сбросившую с себя снежный покров. И в этом году в назначенное для них время забурлили весенние ручьи, на отрогах гор, на буграх появились первые проталины. В городском парке над ворохами перегнивших листьев поднимается пар, волнует своим тёплым запахом. А над прошлогодними гнёздами на вершинах деревьев вьются, галдят весенние гости – грачи. Птичье новоселье сопровождается неизбежными их драками. Ребят так и тянет на улицу. Во время уроков они жадно поглядывают на окна и, едва заслышав звонок, шумно устремляются из класса.

Гаухар порой и сама готова забыть обо всём, и в то же время её будто одёргивает кто-то. На переменах она, как заворожённая, слушает неповторимую песнь капели, а на глаза навёртываются непрошеные, беспричинные слёзы. Она опускает голову и словно бы погружается в мутный туман, на сердце вдруг делается холодно, тоскливо, – начинает угнетать тревога перед чем-то неизвестным. Гаухар никак не может понять себя: ведь нет никаких видимых причин для страхов, между тем гнетущее настроение не проходит. Её смятение стали замечать и сослуживцы. Они по-разному судили: может быть, у Гаухар случились какие-то неполадки в заочном институте или семейные неприятности. Но она ни на что не сетовала, не просила дополнительного отпуска в связи с предстоящими весенними экзаменами. Всё же директор школы Шариф Гильманович повёл с ней деликатный разговор о трудностях, связанных с учёбой в институте.

– Спасибо за заботу, Шариф Гильманович, – ответила Гаухар. – Конечно, моя учёба требует напряжения, да и дома хватает забот. Но в общем ничего, справляюсь.

– А в классе у тебя благополучно? – допытывается директор. – Как ведут себя Дамир и Шаукат?

– Не могу пожаловаться. Оба мальчика в центре внимания у меня. И с родителями их держу связь. Дамир и Шаукат определённо стали серьёзнее, подтянулись.

– Хорошо, я рад за вас. На здоровье не жалуетесь?

– Ну, если с этих пор начну жаловаться…

– Ах, Гаухар, беда порой ломает не только деревья, но и людей. Правда, человек силён тем, что умеет превозмочь беду… Супруг ваш, надеюсь, тоже в добром здравии? И на работе у него всё в порядке?

– Вроде бы нормально…

И вот тут Шариф Гильманович услышал какие-то подозрительные нотки в голосе Гаухар.

– Весна ведь, – затягивал он разговор. – Весной у молодых людей бывает что-то вроде кори.

– Ничего такого не чувствую, – как бы спохватившись, уже сдержанно ответила Гаухар, – так занята, что порой даже не замечаю, какая погода на улице.

– Да, да, конечно, у вас много работы, – кивал Шариф Гильманович, продолжая пытливо смотреть на Гаухар. – Но весной реки сильнее бурлят, только к середине лета успокаиваются.

Гаухар промолчала. Шариф Гильманович, должно быть, понял, что далеконько зашёл в своих заботливых расспросах. Извинившись, что задержал, он дружелюбно попрощался с Гаухар.

Может быть, именно этот разговор ещё сильнее взбудоражил Гаухар. Перед ней всё чаще всплывал откуда-то из тумана образ Билала Шангараева. Уж не это ли было главной причиной её волнений? Дней десять тому назад она видела странный сон. Будто Билал ведёт какой-то бурный разговор с Джагфаром. Лицо у Джагфара багровое, он грубит, ругается, возмущённо кричит: «Меня обманули! Разрушили все мои надежды!» Вдруг откуда-то появилась Фаягуль. Прильнув к Джагфару, она что-то шепчет ему на ухо, будто зовёт куда-то. Гаухар не отпускает мужа. А Фаягуль громко и вызывающе хохочет. Джагфар растерянно смотрит то на Гаухар, то на Фаягуль. Глаза его открываются всё шире, притягивают Гаухар…

Может быть, следовало рассказать Шарифу Гильмановичу и об этом сне, и о ревнивых подозрениях, – ведь директор не случайно подвёл свои расспросы почти вплотную к тому, что не давало покоя Гаухар. Нет, слишком тяжелы были бы эти признания. Стыда-то сколько! Если бы Джагфар на самом деле позволил себе непорядочность, а то ведь одни её подозрения. Что мог подумать Шариф Гильманович, выслушав эти признания? Не слишком ли низко пала бы в его глазах Гаухар? Ведь он, должно быть, видит: Гаухар молода, интересна, привлекает внимание мужчин. Да и в самом деле – чем она хуже Джагфара, чтобы так страдать из-за него? Она может идти по жизни с высоко поднятой головой, на зависть всяким Фаягуль, и эта их зависть не унизила бы её, а, пожалуй, ещё больше окрылила.

Так сбивчиво и беспорядочно думала Гаухар, идя по улице. День клонился к вечеру. В этот час ручьи бегут ещё стремительней. Их журчанье и всплески будоражат человека, заставляют чаще биться сердце. Ах, почему бы этим ручьям не унести в своих струях невесёлые думы Гаухар?

* * *

Сегодня Джагфар очень поздно вернулся с работы. И не предупредил по телефону, что опоздает. Пришёл заметно выпивши, даже пошатывался. Гаухар поразило это, – за годы их совместной жизни такого ещё не случалось. Если бы дома выпил, ещё как-то терпимо, а то ведь на глазах у соседей шёл и спотыкался.

– Джагфар, где ты был?! Что случилось?! – взволнованно допытывалась Гаухар.

Он пробормотал что-то невнятное, с размаху швырнул шляпу на полку, пальто бросил на спинку стула. Затем прошагал в комнату, вдруг чему-то рассмеялся, плюхнулся на диван и обхватил руками голову.

У Гаухар гнев сменился жалостью. Она подсела к мужу, обняла за плечи.

– Джагфар, выпей чаю. Тебе будет легче. У меня чай крепкий и горячий… Или разденься, ляг, – наверно, голова болит?

Он убрал с плеча руку жены, отодвинулся в сторону. Гаухар взглянула на него удивлённо и обиженно.

– Ты что это, Джагфар?.. Нехорошо ведь так… Правда, ложись-ка, отдохни.

– Нет, ты меня не гони, не гони! – повысив голос, сказал Джагфар. Он посмотрел на жену почти с ненавистью. Лицо у него побледнело, губы скривились. – Отдохни, говоришь? Нет, кончился мой отдых! Крепость разрушена, обращена в пыль, развеяна по ветру.

– Джагфар, ты говоришь бог знает что… Пойдём, я уложу тебя… Не упрямься, дорогой. Ну, выпил немного, в другой раз будешь осторожней. Посмотри, на тебе лица нет. Ты ведь никогда не был таким, Джагфар!

– Не был, да вот стал… А почему стал? Не знаешь? Ага, не знаешь? А я знаю!

– Не надо, Джагфар, не болтай чепуху. Ты, наверно, и сам не понимаешь, что говоришь.

– Нет, понимаю! Отлично понимаю! Ты думаешь, я ничего не замечаю? Замечаю! – Джагфар закрыл ладонями лицо. Потом опять схватился за голову, в его тёмных расширенных глазах мелькнуло что-то дикое. – Боишься, что люди увидели меня пьяного… А я вот не боюсь! Мне бояться нечего. Я с другими не гулял!

Гаухар побледнела. Были случаи – она ждала, что муж когда-нибудь попрекнёт её Билалом. Да не за те девические встречи, а за более поздние, когда Билал приезжал в Казань, а она, Гаухар, уже была замужем. Но ведь она-то хорошо знает, что в этих встречах не было ничего позорного ни для неё, ни для Джагфара. Да, она-то знает. А сплетни?.. Сплетники могли изобразить всё по-иному. Признаться, о сплетнях она никогда не думала. И не предполагала, что Джагфар вот так грубо бросит ей в лицо обвинение… Что же остаётся после этого? На её глазах Джагфар словно провалился в какую-то яму. И первым её побуждением было помочь мужу выбраться. Она поняла это не столько умом, сколько почувствовала сердцем, – если сейчас не помочь, Джагфар увязнет ещё глубже, потом уже не вытащишь его. Она была настолько далека от сознания малейшей своей вины, что даже не пыталась оправдываться.

– Джагфар, ты и впрямь не знаешь, что говоришь. Идём, отдохни, завтра обо всём потолкуем, объяснимся…

– Объяснимся?.. Хватит, и без того всё ясно. Я круглым дураком был раньше! Поддался всяким твоим ласковым словечкам… Если я сейчас ничего не позволяю себе с другими, то знаешь…

– А я разве позволяю? Что взбредёт тебе в голову, то и болтаешь…

– Нечего на одно моё слово отвечать пятью словами! Ты сама прекрасно знаешь, о чём идёт речь. Нет, словами не отделаешься!

– Это ложь, ложь, Джагфар! Если тебе что-нибудь наговорили, так это всего лишь грязная сплетня! – с глубокой горечью говорила Гаухар. – Наберись терпения, я всё тебе объясню.

– Не надо, не трудись. Ты мне уже не один, десять раз рассказывала. И я всё верил тебе. Да вот обжёгся на этом доверии. Теперь я никому уже не верю. Спасибо, добрые люди открыли мне глаза.

Джагфар, как бывалый игрок, не сразу выкладывал карты на стол, а по одной. Теперь уже ясно – кто-то насплетничал ему. Обычно Джагфар не так доверчив к людям, но уж если поверит чему, то разубедить его очень трудно. Гаухар давно это знала. С дрожью в голосе она спросила:

– Кто открыл тебе глаза? Уж не Дидаров ли Исрафил?

– Это неважно. Со временем я и сам мог бы додуматься.

– Джагфар, не верь лживым словам чужих людей, – чуть не со слезами просила Гаухар. – Я верна тебе, всегда была верна…

Джагфар перебил:

– Помолчи! Сказал – не верю ни одному твоему слову, значит, не верю.

Объяснения длились целый вечер. В конце на разный манер повторялись одни и те же утомительные фразы: «Я тебе больше не верю!» Или: «Это ложь, клевета!»

Гаухар в первый раз ночевала в родном доме как в чужом. Не раздеваясь, не ложась в постель, она сидела недвижимо на краю кровати, ничего не видя, уставилась куда-то в угол. Если бы её спросили: «Что ты надумала? К какому пришла решению?» – она ничего не сумела бы ответить. Она не спала, но и не бодрствовала, её состояние походило на неглубокий обморок – мысли недвижимы, голова как бы одеревенела. Надо же случиться такому, чтобы родной, близкий человек, которому ты веришь безгранично, за которого, если придёт такая минута, готова жизнь отдать, этот человек, ещё вчера являвшийся твоей опорой, – вдруг стал чужим, неузнаваемым, враждебным. Нет, это ужасно, это невозможно, этому нельзя поверить.

Светало очень медленно. В спальне, между двумя кроватями, на тумбочке, всё ещё мерцала лампа. Чем ярче разгоралось утро, тем тусклее светила лампа. Наконец матовый абажур её превратился в мертвенный круг. Неузнаваемо померкло и лицо Гаухар: веки опухли, на щеках выступила желтизна, в уголках губ залегли глубокие морщинки.

Джагфар крепко спит. Надо бы разбудить его. Да, да, ещё минута-другая – и Гаухар разбудит. Ей и самой скоро в школу идти. Но как она пойдёт с таким истомлённым, безжизненным лицом! Ведь каждый поймёт с первого взгляда – что-то случилось с ней. И от ребят не скроешь разбитости своей. Они не умеют притворяться, делать вид, будто ничего не замечают. Обязательно спросят: «Гаухар-апа, вы нездоровы?» Даже в этом случае она была бы не способна обмануть ребят. Но ведь и правды не скажешь… Какой-то странный звук послышался в комнате. Гаухар вздрогнула. Неужели это она простонала?

Где-то за домами показалось солнце. Оно не принесло облегчения Гаухар: ломит виски, в голове шум, путаница.

Она едва поднялась с кровати, побрела на кухню. Умылась, поставила на плиту чайник с водой.

Проснулся и Джагфар. Не глядя на жену, ни слова не сказав ей, умылся, причесался перед зеркалом, молча ушёл из дому, не дожидаясь чая.

Гаухар недолго постояла в опустевшей кухне, не зная, что делать, затем погасила плиту. Каждое лишнее движение причиняло ей физическую боль. Но надо всё же переодеться, привести себя в порядок.

На улице ей казалось, что все прохожие только на неё и смотрят – одни с жалостью, другие со злорадством. Гаухар ни разу не подняла голову, пока не вошла в школу. Но и там ей не стало легче. Конечно, и учителя, и ребята только и делали, что всматривались в её лицо. Она, не медля ни минуты, взяла в учительской журнал, направилась в класс.

Гаухар делала всё, как и в обычные рабочие дни: заставляла учеников читать и писать, потом собрала у них тетради, продиктовала задание на дом. На переменах заходила в учительскую, о чём-то разговаривала с коллегами. Но всё это делал за неё кто-то другой. Хорошо ещё, что сегодня ей не встретилась Фаягуль Идрисджанова. Возможно, Гаухар не удержалась и бросила бы ей в лицо что-нибудь оскорбительное. Конечно, учителя спрашивали: «Что с вами?» Она отвечала обычной в подобных случаях фразой: «Что-то нездоровится». Всё ещё надеясь на какое-то чудо, – вдруг спадёт с души тяжесть, – она никому не пожаловалась, как ей тяжело. Она не хотела думать, верят ли люди, что ей нездоровится, или видят её притворство. То и другое ей было безразлично. Кое-как закончив последний урок, она поспешила домой.

Напрасно торопилась. Дома пусто, неприютно.

Она не помнит, долго ли тянулся этот вечер. Джагфар пришёл опять очень поздно. По привычке Гаухар встретила его, как всегда: вскипятила чай, поставила на стол ужин.

Джагфар не прикоснулся ни к еде, ни к чаю. Молча разделся и лёг в постель.

Гаухар долго одиноко сидела над остывшим нетронутым ужином. Джагфар ничем не напомнил о себе. Может, притворился, что спит? Может, начал сознавать, что напрасно вчера обидел жену? Но мужская гордость не позволяет ему признать свою вину, и он оттягивает минуту своего раскаяния? Если бы это было так!

13

Вот и кончились занятия в начальной школе. Сколько забот и волнений осталось позади! Казалось, что этот день никогда не придёт. Но всё же пришёл. Высказаны добрые слова и пожелания, которые обычно говорятся школьникам в последний день занятий. Ребята, теснясь, размахивая портфелями, шумно выходили из класса. Тридцать пять детских душ и тридцать пять только ещё начатых судеб… Рано обольщать себя уверенностью, что все эти судьбы сложатся счастливо. В следующий-то класс все ребята перешли, это уже точно. Так ли успешно закончат они старшие классы? Ведь жизнь по-настоящему ещё не задевала их. Вдруг начнут хлестать встречные холодные ветры, многое может измениться к худшему в детских судьбах.

Если бы это было во власти Гаухар, она, конечно, сумела бы уберечь своих воспитанников от непогоды, бурь, но тут уже начинаются мечты, фантазия… А реально сделаны только первые шаги. Эти ребятишки, не знавшие ни букв, ни цифр, не отличавшие «А» от «Б», «3» от «4», в течение нескольких лет находились под её опекой. Она учила их грамоте, открывала глаза на некоторые явления природы, отдавала им тепло своего сердца, делала всё для того, чтобы они относились друг к другу по-товарищески. Короче говоря, только начала учить их. А учиться надо им всю жизнь. Если все тридцать пять в будущем взрослых людей поймут эту главную свою обязанность, значит, Гаухар выполнила перед ними свой долг.

«…Остаться бы на час-другой в пустом классе, посидеть с нерадостными своими думами, не показываясь людям на глаза», – думала Гаухар. Но это невозможно. Ребята, уходя из класса, не раз оглядывались, переговаривались, и нечего тешить себя мыслью, что они ничего не понимают. Гаухар готова была сквозь землю провалиться, когда замечала их взгляды, брошенные украдкой. Что поделаешь, учительница, точно камень в перстне, всегда на виду.

Гурьбой, вслед за учительницей, ребята направились в сквер. Шум-гам, писк девчонок, смех, возня мальчишек, разговоры о том, как провести лето. Ребят не остановишь, не удержишь, они хорошо понимают, что сегодня «всё можно», – никто не вызовет к доске, не сделает выговор и уж конечно не накажет. Говори что хочешь, кричи во всё горло, спорь друг с другом – учительница только улыбается, глядя на них. Вон один прицепил к волосам товарища тополиный пух и заливается смехом; другой показывает на птенчика, притаившегося в ярко-зелёной листве, – волнуется, что дружки пройдут и не заметят; третий изловил какую-то невиданную букашку, хочет, чтоб все посмотрели.

Наконец-то Гаухар попрощалась с ребятами, проводила долгим взглядом весёлую их ватагу и свернула в ближайший переулок. Было очень тоскливо на душе. Дома никто её не ждёт. Завтра уже не надо идти в школу. Чем теперь заполнить жизнь? Что ожидает её впереди? Конечно, заочное обучение, к которому она так стремилась раньше, довольно важно для жизни. Но ведь диплом об окончании института только в том случае приносит полную радость, когда в личной жизни всё хорошо, когда сердце привязано к близким людям. А у неё пусто в сердце, пусто вокруг. Вероятно, такая же пустота ожидала бы её, если бы она послушалась Джагфара – ушла из школы и занялась только хозяйством. Да, близкий человек остался бы около неё. Но надолго ли хватило бы у него привязанности к скучной и послушной домохозяйке? Не могла Гаухар запереть себя на кухне ради мужа, кем бы он ни был.

Может быть, ещё не всё потеряно? Возможно, она примирится с Джагфаром? Вряд ли. Их отношения всё осложняются, запутываются.

Сперва Гаухар никак не могла поверить, что нагрянувшая беда непоправима. Хотя она и горевала, и мучилась, тем не менее считала, что тягостное наваждение как-то само по себе минует, ведь это всего лишь затянувшийся страшный сон, – ничем иным она и не могла назвать надвигающийся разрыв. Крушение семьи она считала чем-то противоестественным. Разве можно пойти на это?! И Джагфар, сколько бы он ни упрямился, рано или поздно признает свою ошибку.

Но Джагфар продолжал упорствовать. Тогда она решила облегчить ему примирение, несколько раз начинала разговор: «Давай покончим с этой бессмысленной ссорой. И у меня камень на сердце, и тебе, вижу, нелегко». Муж отмалчивался. Порой Гаухар готова была даже принять вину на себя, хотя и не понимала, в чём ей надо признаваться. Она говорила: «Ладно, я согласна, никто из нас не чище чистого. Наверно, случалось, что и я была неправа: напрасно сердилась, была резка… Если так, прости меня».

Муж язвительно усмехался в ответ, как бы говоря: «Погоди, ещё и не в том признаешься».

Гаухар безошибочно понимала эту усмешку. И снова надолго замыкалась в себе. Не могла же она, в самом деле, наговаривать на себя всякие небылицы. За все годы её замужества она была верна Джагфару. Берегла себя только для него. А он ни во что не ставит её верность. Да что же это такое – затянувшийся бред наяву? Давно ли жизнь её была наполненной, она всегда видела около себя близкого человека, могла поделиться с ним самым сокровенным, пожаловаться на случившуюся неприятность: когда выговоришься, и боль не боль, и беда не беда, сразу становится легко. А теперь что?.. «Пусто кругом», – сотый раз повторяла она себе.

Гаухар довольно много читала, знала из книг, что время всесильно, оно многое может исправить и залечить душевные раны. Но Гаухар не помогало и всемогущее время. Наоборот, с каждым днём ей становилось всё тяжелее. Надо отдать ей должное: невыносимую боль – и потерю близкого человека, и незаслуженную, страшную для женщины обиду – она таила глубоко в сердце, ни с кем не делилась своим горем, ибо считала, что горе это поразило не только её, но и Джагфара. К тому же она всё ещё не переставала ждать и надеяться.

…В квартире было пусто, безжизненно. Гаухар сидела у окна, ждала Джагфара, – может быть, сегодня удастся поговорить как следует. Ведь Джагфар за все эти тяжкие дни не намекал на возможность окончательного разрыва. Должно быть, это не зря. Наверно, ему тоже чем-то дорога ещё их совместная жизнь.

Жизнь… Словно впервые Гаухар поняла, как значительно и объемлюще это слово. Жить вместе – это не просто общая, удобная и уютная квартира. Первые годы они с Джагфаром жили на окраине города, снимали частную квартиру, тесную и невзрачную. И всё же Гаухар была неизмеримо счастлива. Она и сейчас готова лишиться всех благ, только бы муж не топтал её человеческое достоинство, не бросал в лицо оскорбительные и необоснованные обвинения. Ей не так уж много надо: пусть Джагфар будет по-человечески приветлив, уважителен – и она опять готова жить для него.

Сегодня Джагфар вернулся домой несколько раньше. В последнее время он не являлся пьяным, но по-прежнему не разговаривал с женой. Вот и сейчас – молча разделся, молча умылся, молча поужинал. Ни на одно обращение Гаухар не ответил. И ей не оставалось ничего иного, как уединиться на кухне. Только когда Джагфар поужинал, она вернулась в комнату.

– Джагфар, – как можно спокойнее и мягче начала она, – дальше так нельзя. Нам всё же надо объясниться…

– Опять ты за ту же песню? Не хочу слушать!

Даже эти пренебрежительные слова обрадовали Гаухар: главное – Джагфар вступил в разговор, ответил!

– Послушай, – в том же сердечном тоне продолжала Гаухар, – это очень жестоко – таить в сердце злобу против близкого человека, обвинять его в самом бесчестном. Переносить это невозможно.

Джагфар пожал плечами.

– Надо было раньше думать о последствиях. Теперь уже поздно взывать к жалости.

– Неужели ты всё ещё веришь, что я виновата перед тобой?! – воскликнула Гаухар. – Да ты поймёшь, наконец, как это низко?!

– И понимать не хочу. А вот тебе пора понять, что мы уже отрезанные ломти.

– Джагфар, как у тебя повернулся язык сказать такое?!

– Что знаю, то и говорю. И прошу – больше не беспокой меня.

– Слушай, я ведь вынуждена буду у кого-то просить защиты от клеветы.

– Это твоё дело.

– Ну, хоть скажи прямо: в чём я всё же виновата? Из твоих намёков можно понять, будто я тебе изменила. Где? Когда? С кем? Если ты имеешь в виду Билала, так я в своё время всё рассказала тебе о его неудачных ухаживаниях. Допустим, он всё ещё не забыл свою мальчишескую глупость, так разве я виновата в этом? Я ещё раз резко напомнила ему, что замужем, и потребовала категорически, чтобы он оставил меня в покое…

– Не трать, пожалуйста, красивые слова, я всё равно не верю тебе.

– Ты думаешь, что я неисправимая лгунья?

– Ладно, хватит слов, я устал слушать. Я ведь не требую у тебя отчёта. Что сделала, то сделала. Вот и всё.

– Нет, Джагфар, клянусь – нет! Нас кто-то ссорит. Я ни капельки не виновата.

– Я это уже слышал.

– Постой, ведь это… Нет, нет!..

Она порывисто встала со стула, словно хотела удержать Джагфара. Но он уже вышел из комнаты.

У Гаухар стучало в висках, перед глазами плыли красные круги. Она и раньше тяжело переживала даже пустяковую размолвку, а теперь уже не пустяк, дело идёт к полному разрыву. Значит, Джагфару не только не нужен мир в семье, но и семья не нужна. Он хочет избавиться от жены. Это так страшно, будто глухой ночью остаёшься одна в лесу.

Гаухар даже покачнуло. Она еле удержалась на ногах. Подошла к раскрытому окну глотнуть воздуха. На улице шумно, людно: мчатся машины, слышны голоса, смех. Вот парень и девушка – они прошли, держась за руки, прижимаясь плечом друг к другу. Им, наверно, хорошо, радостно. Когда-то и у Гаухар были такие прогулки. Неужели ей дано столь короткое счастье? Что надо сделать, дабы продлить его? Говорят, за счастье нужно бороться. Может, это всего лишь слова? Ведь она, Гаухар, пыталась по-своему бороться. А что получилось? Нет, пора прийти к какому-то одному решению. Хватит тайно страдать, биться головой о стенку. Хоть и стыдно, а придётся вынести на люди своё горе. Человек не должен оставаться одиноким в беде. Это может кончиться очень плохо.

Если к кому и следует обратиться за сочувствием, кто способен понять её – это Рахима-апа и Галимджан-абы. И, пожалуй, ещё Шариф Гильманович. Он – уже на самый крайний случай. Он, конечно, внимательно выслушает, даст хороший совет. Но Гаухар никогда не была у него дома, не знает его семью. А в школе вряд ли удастся поговорить наедине, да ещё, чего доброго, повстречаешь Фаягуль. Самое верное – пойти к Рахиме-апа и Галимджану-абы. Они относятся к Гаухар как к родной дочери. Рахима – учительница, значит, можно надеяться на её тактичность и проницательность. То же и Галимджан-абы: он был на партработе, перед его глазами прошли судьбы сотен людей, он-то уж знает цену человеческой беды.

На следующий вечер Гаухар направилась к своим старым друзьям. О дочерях Рахимы она как-то забыла, вспомнила, уже поднимаясь по лестнице. Смутилась было – девушки взрослые, удобно ли при них так откровенничать, – но передумывать было уже поздно. Она нерешительно нажала кнопку звонка. Дверь открыла Рахима-апа. Не успели как следует поздороваться, из комнаты вышел и Галимджан-абы.

– Ты на себя не похожа, Гаухар! – тревожно воскликнула Рахима-апа, как только они сели на диван. – Что случилось? Дома-то у тебя всё хорошо?

Гаухар настороженно посмотрела на открытую дверь соседней комнаты.

– Никого нет, – успокоил Галимджан-абы, – девушки наши на экскурсию уехали.

Гаухар молча кивнула. Впрочем, если бы сёстры и оказались дома, всё равно Гаухар не выдержала бы. Горло у неё сдавило клещами. Она разрыдалась. С большим трудом её успокоили. Сделав нечеловеческое усилие над собой, она сбивчиво, прерывисто начала рассказывать о своей беде. Это было мучительно – всё заново переживать на людях, хотя и близких. Но что поделаешь, ведь молчание ещё более тягостно.

Выслушав эту исповедь, Рахима и Галимджан какое-то время выжидали, пока Гаухар хоть немного успокоится. Оба они до сих пор считали, что Гаухар счастлива с мужем, ведь она не раз уверяла их в этом. И вдруг такая неожиданность… Не укладывалось в голове: как могло случиться такое? К тому же Гаухар в рассказе своём ничем не порочила мужа, только жаловалась на необоснованную и оскорбительную ревность его, на то, как груб он в своих обвинениях. Она умолчала и об Исрафиле Дидарове, и о Фаягуль. Что она могла бы сказать о них? Подозревает, что Дидаров дурно влияет на Джагфара, а Фаягуль как-то связана с ним. Но никаких фактов у Гаухар нет. Зачем же ей клеветать на людей?

Ни Рахима, ни Галимджан не вызывали её на крайние откровенности. Главное сейчас – помочь Гаухар взять себя в руки. А там они сообща придумают, что надо делать. Им ясно главное: острый разлад между мужем и женой зашёл слишком далеко, затянулся.

Гаухар спросила Галимджана, не возьмёт ли он на себя труд сходить для начала на работу к Джагфару, посоветоваться в парткоме. Она сама пошла бы, но чувствует, что у неё не хватит сил – ужасно совестно. Она не собирается затевать какое-либо дело против Джагфара. Пусть в парткоме поговорят с ним и выяснят, бесповоротно ли он решил порвать с женой.

Галимджан отозвался сочувственно. Что ж, он согласен потолковать с секретарём парткома. Может быть, удастся помирить супругов. Ведь разрушить семью легко, а вот скрепить её потом ой до чего трудно! И Рахима, и Галимджан уверены в невиновности Гаухар, они знают её с детства, она неспособна на что-либо дурное. Возможно, и Джагфар не так уж безнадёжен. Скорее всего произошло какое-то серьёзное недоразумение, разобраться в нём самостоятельно муж и жена не в силах. Оба погорячились, наговорили друг другу лишнего – иной раз это случается с молодыми людьми.

Но, подумав, Галимджан-абы несколько изменил своё первоначальное намерение, счёл более разумным сначала поговорить откровенно на дому с самим Джагфаром, и если уж не удастся переубедить его, тогда пойти в партком.

Выбрав субботний день, Галимджан-абы явился к Маулихановым. Джагфар давненько знал старика, но, как говорится, пить чай за одним столом им до сих пор не доводилось.

И вот сидят они друг против друга. Джагфар чувствует себя неловко: не вовремя пожаловал гость. А Галимджан не торопится объявить, с какой цепью пришёл. Поддерживая разговор о том о сём, он исподтишка наблюдал за супругами. Да, кажется, глубокий разлад у них: смотрят в разные стороны, ни словом не обмолвились между собой. Чтобы как-то сгладить неловкость, Гаухар отлучилась на кухню приготовить чай.

После первой чашки горячего доброго напитка Галимджан повёл разговор.

– Да вы что, или крепко поссорились? – обратился он к супругам. – Не улыбнётесь, слова доброго не скажете друг другу. Не годится так. Что случилось? Чего не поделили?

Ни хозяин, ни хозяйка не отозвались.

– Долго будем в молчанку играть? – не отступал Галимджан. – Я давненько знаю вас обоих, не замечал, чтобы между вами пробегала чёрная кошка. Перестаньте дуться, ребята! Жизнь не так уж плоха, особенно весной. Не надо портить её глупыми недоразумениями. Ну, признавайтесь, что случилось?! Давайте же ваши руки! Ну-ка, Гаухар, дай сюда ладонь. Вот так, молодец! А теперь ты, Джагфар! Ну, чего медлишь?

Джагфар поднялся из-за стола, лицо у него побледнело. Нельзя больше молчать – это неуважение к гостю.

– Галимджан-абы, если бы всё было так просто, мы и сами помирились бы – ведь взрослые люди. К сожалению, причина серьёзная. Мне не хочется повторять всё то, что я уже не раз высказывал Гаухар. Она знала, на какой путь становится…

– Джагфар, ты и перед Галимджаном-абы обвиняешь меня в том, чего не было? – дрогнувшим голосом произнесла Гаухар.

– Да! – подтвердил Джагфар. – И перед Галимджаном-абы обвиняю в том, что было!

Они говорили весь вечер. Галимджан не повышал голоса, не горячился и слова подбирал только самые нужные, самые убедительные. Джагфар твёрдо стоял на своём. Он не оскорблял Гаухар словами, но всем видом своим показывал безграничное презрение к ней. Нет, у него и в мыслях нет желания мириться с женой. Галимджан всё глубже задумывался. Он не предполагал, что дело обстоит так непоправимо. Вряд ли будет толк, если он и в партком обратится.

– А всё же подумайте хорошенько, ребята, – ведь не горшок разбиваете, – сказал он в заключение и тоже поднялся из-за стола. – Я не хочу оставаться в стороне, но всё же решайте сами.

Уходя, он пожелал спокойной ночи. Но не была спокойной эта ночь. Джагфар и Гаухар не поносили друг друга, не оскорбляли. Их разделяла глухая стена. Гаухар молча плакала. А потом и слёзы иссякли у неё. К утру она была совершенно измучена, её шатало. Джагфар, так и не проронив ни слова, ушёл на работу. За ночь он тоже осунулся, пожелтел.

Между тем дни шли своим чередом. В обычное время Гаухар завела бы разговор с мужем о переезде на дачу. Но зачем ей нужна эта дача, когда на душе невыносимая тяжесть? Судя по всему, и Джагфару было безразлично, как и где отдыхать этим летом. Да и удастся ли вообще отдохнуть?..

В тот день, когда Галимджан должен был направиться в партком, Гаухар чувствовала себя особенно плохо. Всё же она не усидела дома, проводила его до самого института, где работал Джагфар, и осталась ждать на улице.

Галимджан не пробыл в парткоме и часа. Гаухар встретила его молчаливым взглядом, тревога и надежда были в этом взгляде. Добрый старик не решился поднять глаза на неё, только рукой махнул.

– Они не хотят ни во что вмешиваться, – тихо говорил он. – Дело, слышь, очень деликатное. Может, муж с женой договорятся как-нибудь. Что касается поведения Джагфара Маулиханова, то мы, дескать, не можем сказать о нём ничего плохого.

Потом они шли молча, каждый был погружён в свои думы. Вдруг Гаухар остановилась.

– Спасибо, Галимджан-абы… Если разрешите, я ещё зайду к вам поговорить. Извините, что затрудняю. Но у меня ведь никого нет, не с кем поделиться…

Губы у неё дрожали, голос прерывался. Она повернулась и медленным шагом пошла в сторону. Куда, зачем – Галимджан не решался спросить.

Он в замешательстве потоптался на месте. Может, догнать, остановить Гаухар? А что он может ещё сказать ей?.. Пожалуй, разумнее всего пойти домой, сообщить Рахиме о неудачном посещении секретаря парткома. Может, Рахима придумает что-нибудь утешительное для Гаухар. В подобных ситуациях женщины бывают находчивее мужчин.

14

И всё же Гаухар начала готовиться к экзаменам в своём институте. Занималась целыми днями, порой прихватывала и ночи.

Джагфар недоумевал: что это – хочет забыться или намеревается как-то оттянуть время? Но что может дать ей эта оттяжка? Уж не задумала ли она какую-нибудь каверзу? Ведь трудно поверить, чтобы в таком настроении она могла заниматься серьёзно. Ох, скорее бы выдернуть этот больной зуб! Хочешь не хочешь, а во избежание шума приходится ждать подходящего случая. Что ж, Джагфар будет ждать. Терпения у него хватит. А вот вытерпит ли Гаухар?..

По правде говоря, Джагфар в душе кое-чего побаивался. Ведь уговорила же Гаухар этого старика пойти в партком института. Хорошо, если покипятится-покипятится, да и остынет. «А вообще, надо признаться, – думал Джагфар, – лишнего я перехватил». Он был искренен перед собой. В его расчёты не входил полный разрыв. Ему надо было сломить Гаухар, полностью подчинить своей воле. На то он и муж. Для того и была разыграна эта адская ревность. Оказывается, он взял слишком круто. Гаухар не сдалась, школы не бросила. Самостоятельность для неё дороже всего на свете. Не будет же он теперь просить извинения у жены, – дескать, прости, мол, напрасно приревновал. Придётся теперь гнуть линию до конца. А надо бы мягче, осторожнее действовать. Ну хотя бы потакать этой её прихоти с этюдами. Хвалить бы почаще: «У тебя талант, Гаухар». Смотришь, увлеклась бы рисованием и забыла о школе. А там, глядишь, и талант улетучился бы. Куда ей деваться? Вот и захлопнулась бы ловушка за птичкой.

Странно – почему удачные мысли почти всегда приходят с запозданием? Вот теперь изворачивайся, до конца разыгрывай ревнивца. А сам связался с этой крашеной блондинкой, с Фаягуль. Словно чёрт за полу тянул. «Не надо было так глубоко залезать. Да ведь мы все не ангелы небесные, – вздыхает Джагфар. – Почему бы не порезвиться настоящему мужчине? Даже некоторые профессора, старички – и то, не держат себя в узде. А своя-то жена никуда не уйдёт от тебя. Не надо только быть дураком…» Но, выходит, он всё же свалял дурака.

Все эти дни Джагфар настороженно следил за женой: как она поведёт себя? Да и самому пришлось держаться построже. Перестал ходить к Дидаровым. Пить бросил совсем. Последнее было не трудно для него, он никогда по-настоящему не дружил с «зелёным змием». Да и с Фаягуль реже стал встречаться.

Порой ему казалось, что время всё же работает на него. Гаухар вроде бы начинает сдаваться. Ведь Джагфару, по существу, только этого и надо. Солидный хозяин не может обходиться без прислуги в доме или без послушной жены. Если бы Гаухар умела быть послушной, она жила бы у него как в раю.

Ну, а что Гаухар?.. Внешне она вроде бы стала несколько спокойнее и не переставала проявлять к мужу некоторую внимательность. В обеденное время иногда говорит ему: «Ты, наверно, проголодался? Сейчас соберу на стол». А вечером: «Я вскипятила чай. Если хочешь, давай попьём вместе».

Но появилось у неё и нечто новое, непонятное Джагфару. Она теперь не плачет и не упрекает. Когда бы ни ушёл и во сколько бы ни вернулся муж, не интересуется, где был, что делал. Если же сама запоздает, непременно объяснит: «Сегодня была на консультации, потому и задержалась». Или: «Сдавала экзамен. Трудновато было, но справилась». Джагфар бурчал в ответ что-нибудь небрежное, а то и обидное. Гаухар делала вид, что не слышит. Но с каждым днём она всё больше как-то уходит в себя: целыми днями занимается, никто не навещает её, и сама ни у кого не бывает. Её времяпрепровождение Джагфар знал вплоть до мелочей. И всё же Джагфара тревожило вот это её спокойствие, граничащее с равнодушием к нему. Что это могло значить?..

Между тем Гаухар дважды заходила к Галимджану-абы и Рахиме-апа. Галимджан ещё раз, уже в подробностях, рассказал ей всё, что было в парткоме. В общем-то ничего нового не прибавил. В заключение спросил:

– Как думаешь, не поговорить ли мне с ректором института? Возможно, он повлияет на Джагфара.

Гаухар задумалась, потом отрицательно покачала головой.

– Что может поделать ректор? – И горько усмехнулась: – Джагфар сам себе ректор.

После этого разговора складки в уголках губ Гаухар стали глубже, а взгляд её чаще останавливался на какой-то невидимой для других точке.

Иногда, оторвавшись от занятий, она облокачивалась о подоконник и подолгу смотрела в раскрытое окно.

По всем приметам, через неделю-полторы люди выедут на дачи. Джагфар уже наладил машину. Должно быть, не хочет расставаться с дачей. Гаухар уже не сядет рядом с мужем в машине. Обычно они выезжали на дачу ещё до окончания её экзаменов в институте. В те времена Гаухар не стоило больших усилий, чтобы подготовиться к экзаменам и сдать на «хорошо», а то и на «отлично». При этом она была неприхотлива и не нуждалась в каком-то особом внимании. Преподавание, учёба, как и этюды её, висевшие на стенах в доме и на даче, – всё это было чем-то обычным. У Джагфара – по-другому. Если ему сверх обычной работы приходилось делать что-нибудь даже незначительное, на это следовало смотреть как на подвиг. Особенно напряжённо было в доме, когда он заканчивал диссертацию. Одному богу известно, сколько раз Гаухар шептала соседям, случайным гостям: «Пожалуйста, тише – Джагфар пишет диссертацию, тема очень сложная», «Пожалуйста, извините, к Джагфару нельзя, – знаете, очень занят, пишет диссертацию, головы не поднимает, исхудал, бедняжка…» Почему-то она думала тогда, что любое дело Джагфара очень важно, а на свои занятия смотрела как на что-то второстепенное.

…Смахнув непрошеные слёзы, Гаухар опять склоняется над своими книгами. Она о многом прежнем забыла теперь, но книги остались верными её друзьями. Они помогают ей смягчить остроту горя. Слава богу, и память не изменила ей: она закрепляет не только печальные стороны её жизни, но и всё то, что прочитано в книгах, в учебниках, ведь экзаменаторам нет дела до того, что творится в душе Гаухар, им нужны точные ответы на вопросы.

Снова и снова её тянет к открытому окну. Она не видит ни людей, ни машин. Пытается нарисовать в воображении картины своей безрадостной жизни. Её пугает жизнь без любимого человека, без близких родственников. В родной деревне остались только бывшие соседи. Но соседи, как бы ни были они хороши и отзывчивы, всего лишь соседи, к ним не обратишься с такой болью, какую она носит в сердце. Если бы мать была… Гаухар ничего не пожалела бы оставить в городе, уехала бы в деревню к матери…

Гаухар мельком взглянула на часы. «Э-э, успеть бы на консультацию». Она закусывает наспех, собирает книжки, приводит себя в порядок перед зеркалом, одевается – вот и готова! Она словно бы встряхнулась, что-то сразу посвежело у неё в душе. Экзамены не шутка, надо забыть всё лишнее, что мешает ей сосредоточиться.

Вот эта появившаяся у неё внутренняя стойкость и смущает Джагфара. Он не может представить, чего можно ожидать от Гаухар, что у неё на уме.

До института не близко. На улице – солнце, жара. Даже асфальт размяк, ступаешь как по ковру. А народу – словно весь город вышел на улицу! Куда спешат, куда бегут? Впрочем, у каждого свои заботы. Ведь и Гаухар не ради прогулки вышла из дома.

Сойдя с троллейбуса, она немного прошла по самой оживлённой улице – Баумана, затем свернула на Булак. Отсюда недалеко до базара, народу тоже хватает. У большинства в руках хозяйственные сумки, – сразу видно, что на рынок спешат, там, наверно, уже появилась свежая зелень.

Вот и знакомое здание института. Студенты дневного отделения уже разъехались на каникулы. В институте хозяйничают заочники. Они постарше «очников», некоторые уже отведали трудностей жизни, они не бегают по лестницам наравне с молодёжью, ходят степенно, как бы сберегая силы.

Гаухар провела на консультации два часа. Не отрываясь от тетрадки, записывала лекцию преподавателя. Она пишет быстро, почти со скоростью стенографистки. Преподавателю задавали много вопросов, Гаухар старалась точно записать и ответы на эти вопросы.

Впереди оставалось достаточно свободного времени. По автомату Гаухар позвонила на квартиру Галимджана-абы, не уверенная, что кого-либо застанет дома. Но Рахима-апа взяла трубку.

– Я не помешаю вам, если зайду? – спросила Гаухар.

– Что за разговоры! Мы с Галимджаном вчера вспоминали тебя. Приходи, приходи, буду ждать. Галимджан на работе.

Через каких-нибудь полчаса Гаухар уже поднималась по знакомой лестнице. В коридоре сумрачно, прохладно, – наверно, оттого, что пришла с солнечной, жаркой улицы. Гаухар нажала беленькую кнопку звонка. Рахима-апа, словно за дверью стояла, сразу же открыла.

– Проходи, проходи, Гаухар, садись! Что, очень жарко? Я не была сегодня на улице.

– Да, печёт, даже на теневой стороне духота.

У Рахимы уже и стол накрыт, и самовар пыхтит на столе. Хозяйка налила полную чашку обжигающего чая.

– Ешь, пей, Гаухар, не стесняйся. Вот попробуй домашний торт, сама испекла вчера, уж не знаю, что получилось. У нас были гости из Зелёного Берега – сестра Галимджана Бибинур с дочкой. Вчера же отправились на курорт, куда-то к Чёрному морю.

– Дочка-то большая?

– Седьмой класс окончила.

– Разве можно в санаторий с детьми?

– У Бибинур оказались знакомые неподалёку от санатория. А питание и лечение по курсовке.

– Торт очень удался, – похвалила Гаухар. – Вы большая мастерица, Рахима-апа.

Хозяйка даже зарделась.

– Ну, какая там мастерица! Некогда хозяйничать. Много набрала уроков в школе. Но сейчас уже полегче стало. Скоро совсем буду свободна.

– Отдыхать поедете?

– В конце июля. Раньше путёвок не было.

Так они и коротали время. Гаухар была рада потолковать о разных мелочах – всё же забываешься немного. Но вот упомянули о путёвках – и Гаухар вздохнула. Есть ещё люди, которые думают о путёвках… А что будет с ней, когда сдаст последние два экзамена? Что делать? Куда девать себя?.. Сколько ни сдерживай сердце, всё равно болит. Гаухар пробовала утешить себя: «Не только у меня нелады с мужем, бывают и у других». Какое уж там утешение, сердце то замрёт, то опять болезненно заноет.

От Рахимы-апа трудно что-либо скрыть.

– Гаухар, – заволновалась она, – опять погрустнела? Я понимаю, несладко тебе. Всё-таки держись… Перемен к лучшему нет?

– Какое там к лучшему, Рахима-апа! Джагфар совсем чужим стал… Иной раз не глядела бы на белый свет! Не знаю, на что и решиться. Одной страшно оставаться, но и так больше нельзя. Вот и хотела спросить совета у вас, у Галимджана-абы. Больше ведь не с кем посоветоваться…

– Утром Галимджан предупредил: если ничто не задержит, вернётся к половине пятого. В случае задержки позвонит. Всё жду звонка… Ага, вот и звонок! Будто подслушал нас Галимджан…

Рахима вышла в переднюю. Из её разговора Гаухар поняла: у Галимджана-абы сегодня производственное совещание. Он передаёт Гаухар привет. Если может, пусть подождёт до девяти часов, не позже, чем до половины десятого. «В случае чего, перенесём разговор на завтра».

Кончив разговор, Рахима вопросительно посмотрела на Гаухар.

– Ждать я не могу, – вздохнув, сказала Гаухар, – пойду домой. Послезавтра у меня предпоследний экзамен. Надо как следует отдохнуть, подготовиться. Значит, и завтра не сумею прийти. Если разрешите, наведаюсь, как только покончу с экзаменами. Не знаю, право, как у меня получится. Никогда не сдавала так мучительно…

– Ничего, не волнуйся, Гаухар. И нынче сдашь. Ты ведь способный человек. Как только освободишься, сразу же приходи. Посоветуемся все вместе.

Перед уходом Гаухар стояла у дверей, в замешательстве перекладывала из руки в руку сумочку.

– Значит, Бибинур-апа вчера уехала?.. Жаль, не знала я. Надо бы повидать её… – Зардевшись, Гаухар решила наконец спросить о главном: – Рахима-апа, вы помните… я просила… Вам не удалось встретиться… ну, посмотреть на эту… Фаягуль Идрисджанову?

Рахиму, конечно, не удивил этот вопрос, – женщины хорошо понимают друг друга. Наверно, Гаухар и пришла-то главным образом для того, чтобы узнать, удалось ли Рахиме-апа выполнить своё обещание.

И та с готовностью ответила:

– Да, да, Гаухар, кое с кем перемолвилась о Фаягуль. И с ней пыталась заговорить. Кое-что узнала. Не от неё, конечно. Сама-то она очень скрытная. И глаза у неё неприятные – так и бегают. Ничего она не сказала мне, отделалась общими словами да загадочными улыбочками. Завуч вашей школы плохо отзывается о ней: легкомысленно ведёт себя, манкирует уроками. И коллеги её такого же мнения. Сейчас она за границу поехала. Туристическую путёвку ей достал родственник – Исрафил Дидаров. Вот и всё, милая. Более подробно расспрашивать как-то неловко было.

Гаухар поблагодарила и распрощалась. Она, собственно, и не ждала ничего особенного от сообщения Рахимы. Просто хотела проверить своё мнение о Фаягуль.

Жара немного спала, дышалось легче. Теперь приятно было пройтись по теневой стороне улицы.

Она скользнула взглядом по витринам магазинов, по театральным афишам. Летом в Казань часто приезжают на гастроли столичные артисты, певцы и музыканты. Раньше она находила время посещать театр, и Джагфара, бывало, уговорит. А сейчас она равнодушно читала афиши.

Проходя через сквер, Гаухар решила передохнуть. Присела на одну из свободных скамеек чуть в стороне от центральной аллеи. Отсюда ей виден угол университета и просматривается почти вся главная аллея. На скамейках, разложив книжки и тетради, сидят студенты. Гаухар невольно улыбнулась. Сразу видно, что заочники. Многие из них приехали из других городов, из сёл. Им даже заниматься путём негде. А в сквере при хорошей погоде в эти часы хорошо: тихо, много воздуха и света – занимайся, сколько хочешь. Впрочем, это только со стороны легко смотреть: сидят люди спокойно, погрузившись в книги и тетради. Но ведь у большинства, если не у каждого, кроме учёбы есть и другие заботы. Вон молодая женщина, – наверно, и тридцати нет, – склонилась над тетрадью, развёрнутой на коленях, а рядом, на той же скамейке, спит её ребёнок, завёрнутый в пикейное одеяльце. Вероятно, издалека приехала на экзамены молодая мать, дома ей не на кого оставить ребёнка. Лицо у неё миловидное, сосредоточенное, а одета она очень скромно, видно, нелегко живётся бедняжке. Жалуется ли она кому-нибудь на свою жизнь? Скорее всего молчит. Ведь люди, взвалившие на себя такую тяжесть, обычно упрямы, настойчивы. Что ж, когда-нибудь минуют их трудные денёчки, жизнь улыбнётся им. Только вряд ли кто поведает об их мужестве, о том, какой ценой досталось им счастье. Ведь люди, которым без лишений и хлопот давалось образование, пожалуй, скажут: «В чём тут героизм? Снаряды над головой у студентов не рвутся».

Не столь уж глубоки и новы были эти мысли, а всё же они приободрили Гаухар. Неужели у неё меньше стойкости, чем у других? Ведь вот эта заочница, не исключено, тоже брошена мужем, однако учится, да ещё ребёнка воспитывает. Знать, не упала духом.

Встрепенувшись, Гаухар поднялась со скамейки, твёрдой походкой направилась к автобусной остановке. В автобусе нашлось свободное место. Она достала из портфеля тетради с конспектами и так увлеклась чтением, что едва не проехала свою остановку.

Дома она напекла блинов, вскипятила чайник. Но Джагфар не явился к ужину. Уже смеркалось. Гаухар включила свет, опять уселась за книги. Часа два прошли незаметно. Уже по-настоящему стемнело. С улицы через раскрытое окно доносятся ребячьи голоса. Но вот они постепенно смолкли. И прохожих убавилось. В квартире у Гаухар тихо, одиноко.

«Неужели Джагфар даже ночевать не придёт?

Неужели он… – Гаухар вздрогнула, боясь закончить мелькнувшую горькую мысль. – Нет, он не должен так поступить… Всё-таки где он может бродяжничать? Ведь уж очень поздно… А Фаягуль, говорят, за границей…»

Когда-то, по вечерам, стены этой двухкомнатной квартиры дышали уютом и словно бы тихонько напевали что-то. На стенах висели рисунки Гаухар, излучая мягкие краски. На выступах книжного шкафа, на гардеробе и серванте стояли красивые безделушки. Теперь всё затихло, поблекло, угасло. Но ведь тепло домашнего уюта замечаешь только в том случае, когда на душе у тебя спокойно. А теперь… Гаухар даже не включает радио. В комнатах безжизненно. Порой даже становится жутко…

Вдруг звонок. Гаухар резко вздрогнула. Кто это?.. Джагфар обычно не звонит, у него есть свой ключ.

Гаухар чуть приоткрыла дверь, удивлённо и радостно воскликнула:

– Шариф Гильманович!

– Можно войти?

– Конечно! Заходите, заходите, пожалуйста!

– Здравствуйте, Гаухар. Я заглядывал к вам днём – дома никого не застал.

– Я была в институте, потом немного отдохнула в сквере… Проходите же в комнату!

Шариф Гильманович оставил шляпу на вешалке, не спеша прошёл в комнату, осторожно сел на стул. Он впервые зашёл к Гаухар и не то чтобы смущался, а как бы осваивался, готовясь к откровенному разговору. Оглядевшись, вдруг повернулся к примолкшей хозяйке:

– Извините, Гаухар, я, кажется, несколько озадачил вас… Если не ошибаюсь, Джагфара нет дома?

– Да, его нет, – со вздохом ответила Гаухар. – Я сейчас поставлю чай, к этому времени, может, и Джагфар придёт.

– Нет, нет, не беспокойтесь! Я ведь ненадолго, не в гости. Можно сказать, по делу… – И, не дав Гаухар собраться с мыслями, сразу начал: – Если говорить откровенно, у вас, должно быть, плохо на душе?

Она ответила не сразу. Да уж чего тянуть, всё равно придётся правду сказать.

– Вы угадали, Шариф Гильманович, ничего хорошего, к сожалению, нет. Я сама всё порывалась зайти к вам, посоветоваться, но как-то не решалась. Не очень-то легко женщине начинать разговор о некоторых вещах…

– Понимаю. Как видите, я несколько облегчил вам задачу. Знаете, я поражён был… Вот уж не думал, Гаухар, что у вас может получиться так нескладно.

– Я и сама, Шариф Гильманович, не могу опомниться. Как громом оглушило… И сейчас ещё не разберусь, что произошло. Живу как во сне. Джагфару стало всё равно, есть я или нет меня. Ни одного моего слова не выслушает. Если прошу: «Давай объяснимся», – только плечами пожмёт или грубостью ответит. По-моему, он заранее так надумал: избегать объяснений, создать для меня невыносимые условия, чтобы поставить на колени. Скажу вам, Шариф Гильманович… – Она помолчала, словно набираясь сил, чтобы посвятить всё же постороннего человека в эту страшную правду. – Я уже потеряла надежду. Ума не приложу, что мне делать… Буду откровенна до конца, Шариф Гильманович. Джагфар не верит мне. А я ни в чём не виновата. Правда, случайно я повстречала в Казани одного человека, с которым была знакома ещё в юности. Он вернулся было к прежним своим признаниям. Но я твёрдо сказала ему, чтобы не питал никаких надежд… Впрочем, Джагфар давно знает всю эту историю в подробностях. И никогда не придавал ей значения. Только посмеивался. И вдруг всё перевернул.

Шариф Гильманович осторожно спросил:

– Этот человек где сейчас?

– Уехал.

– Куда?

– Кажется, в Ленинград. Он там живёт, там и работает. По крайней мере, он так говорил.

– Кем работает?

– Инженером на стройках.

– Извини, Гаухар, но раз уж начали, позволь спросить: ты в девичестве любила его?

– Нет, Шариф Гильманович, мы просто дружили. Только и всего. И опять же – Джагфар знал об этом…

Было уже около одиннадцати. Долго разговаривали, а Джагфара всё не было.

Как ни умело, как ни осторожно выспрашивал Шариф Гильманович, стараясь выяснить все обстоятельства печальной истории, Гаухар не сказала о муже ни одного порочащего слова. Только под конец, покраснев, обмолвилась: «Не исключено – Джагфару приглянулась другая женщина. – И сейчас же оговорилась: – Впрочем, это не моя, а его тайна. Вот если бы, Шариф Гильманович, вы сами поговорили с ним, это другое дело». По всему видно было: Гаухар не перестала любить мужа, всё ещё оберегала его честь, хотя и глубоко оскорблена им. Нельзя было не поверить в её искренность. На том и закончился этот трудный разговор.

Гаухар пообещала Шарифу Гильмановичу зайти к нему в школу, продолжить беседу, если у неё возникнет надобность.

– Конечно, зайди. Вместе подумаем, посоветуемся. Я готов переговорить с Джагфаром. Но сама понимаешь – он может уклониться от этого щекотливого разговора. Это его право.

– Я понимаю.

– Доброй ночи, Гаухар.

– Спасибо, Шариф Гильманович. И вам доброй ночи.

Закрыв дверь, Гаухар продолжала стоять на пороге, прижав ладони к пылающим щекам. Значит, в школе уже знают о её позоре! И, конечно, не все могли поверить в её невинность. Так всегда бывает. Но кто пустил слух? Скорее всего та же Фаягуль Идрисджанова. Да разве важно, от кого пошла болтовня? Говорят о позоре Гаухар – вот что главное.

15

Потёмки освещены электрическими фонарями. Из окна виден угол двора и край улицы. Вон идёт Джагфар. Высокий, широкоплечий. Он в плаще, без шляпы. Чёрные волосы гладко зачёсаны назад, поэтому голова кажется маленькой в сравнении с широкими плечами.

Миновав край улицы и угол двора, Джагфар пропал из виду. Но Гаухар знает: сейчас он открыл парадную дверь, поднимается по лестнице на третий этаж…

Джагфар прошёл прямо на кухню. Там он задержался, – возможно, решил приготовить себе чай или же просто выжидал, чтобы как можно дольше не заходить в комнату.

Гаухар всё ещё сидит в кресле возле окна. У неё нет сил даже подняться с места. «Сегодня всё должно быть сказано. Наша семейная неурядица получила огласку. И теперь медлительность, неопределённость ещё больше очернит меня». Гаухар хотела бы отдалить страшные минуты, а сама повторяла мысленно: «Да, да, надо уйти! Сегодня же, сейчас уйти! Но куда?.. Не всё ли равно. Хоть на скамейку в сквере, только бы не унижаться больше».

Конечно, решение это было выстрадано раньше, а сейчас оно оформилось окончательно. Всё внутри переполнено горечью, обидой, сознанием втоптанного в грязь достоинства.

Со всем этим должно быть покончено одним рывком. За эти тягостные дни, сама не замечая того, Гаухар приобрела новое ценное качество характера, которого ей недоставало раньше – решительность. Она ещё будет снова и снова оплакивать свою судьбу, даже раскаиваться в чём-то, но решение своё выполнит. Не может не выполнить.

Затуманенными глазами смотрит Гаухар на вечернюю улицу, потом, словно прощаясь, оглядывает комнату, которую они с Джагфаром называли то гостиной, то столовой…

Гаухар не положила в чемодан ничего лишнего, только свои самые необходимые вещи да некоторые, более удачные рисунки. Она помнит, как любовно украшала эту комнату, когда была получена новая квартира. Сколько было радости, и радость эту разделял Джагфар. И вот – конец всему.

Кто-то наверху включил радио. Вечерняя музыка тихо лилась в раскрытое окно. Это звучало как последнее «прости».

– Пора выключить этот траурный марш! – Джагфар, войдя в комнату, резким хлопком закрыл створки окна.

Гаухар промолчала, только долгим взглядом посмотрела на мужа. Почувствовав холод и отчуждённость в её взгляде, Джагфар как-то странно поёжился. Такого выражения он никогда не видел в глазах жены. И теперь он настороженно ждал чего-то худшего. Казалось бы, что за причина, чего ему тревожиться? Он сам сделал всё для того, чтобы приблизить этот вечер, этот час. Правда, он не давал воли рукам, да и язык всё же придерживал. Но ведь не только побоями и оскорблениями можно довести человека до исступления.

– Я ухожу, Джагфар, – сказала Гаухар мужу, как бы подтверждая его невысказанные мысли.

Джагфар молча пожал плечами. Но вот он заметил чемодан, стоявший около серванта.

– Куда ты пойдёшь на ночь глядя? – Что-то похожее на беспокойство или просто на чувство неловкости послышалось в голосе Джагфара, но сейчас же у него мелькнула мысль, которую, пожалуй, можно было назвать облегчающей: «Где-то на Дальнем Востоке у Гаухар есть какие-то родственники, не собралась ли она к ним? Или, может, отдыхать: купила путёвку, ничего не сказав мне…»

Гаухар закрыла лицо руками. Чёрные пряди волос упали на лоб, на глаза. Это безмолвная сцена, кажется, не произвела на Джагфара никакого впечатления. Отвернувшись к окну, он хмуро смотрел на улицу, где уже были погашены все огни. Он ждал…

Гаухар вскинула голову. Джагфар отвернулся. Успокаивая и взбадривая себя, он всё же подумал: «Ага, кажется, сдалась», но уже в следующую минуту мелькнула и другая мысль: «Скорее всего запугивает. Женщины умеют играть». Впрочем, это наверняка не было его собственным открытием, он уже давненько приучил себя к тому, чтобы присваивать чужие слова и мысли.

Лицо его приняло жёсткое, суровое выражение. Не должен же мужчина в такие минуты уступать своей жене!

Ему показалось, что в глазах Гаухар теперь погасли и обида, и возмущение. Ну, в таком случае он может чувствовать себя куда уверенней. Только бы и сейчас не допустить лишней болтовни: из слов каши не сваришь. Если Гаухар нравится сидеть, сжав ладонями виски, пусть себе сидит; если не торопится уходить, пусть не торопится – уйдёт днём-двумя позже, если уж надумала, за это время ничего не изменится. У Джагфара нервы ещё крепкие, он выдержит.

Скрестив руки на груди, он стоит вполоборота к жене. Она должна видеть, насколько он невозмутим и неуступчив, – на лице нет и признаков волнения. Разве человек, не уверенный в своей правоте, мог бы стоять вот так непоколебимо, словно памятник?

Этот твёрдокаменный Джагфар неуклонно шёл к намеченной цели. И вот – достиг. Но он уже не раз признавался себе, что переигрывает или уже переиграл: в его намерения вовсе не входил развод с Гаухар. Как жена она вполне устраивает его. Однако этого мало, ему нужна живая кукла. Она обязана делать всё, что пожелает Джагфар; должна жить только для него, и чтобы у неё не было ни одной самостоятельной, противоречащей ему, Джагфару, мысли. Сам он может делать всё, что угодно, – если захочет, заведёт интрижку где-то на стороне, ведь он муж, хозяин принадлежащей ему собственности.

В самой подспудной глубине души Джагфар мечтал быть стародавним татарским баем. И даже гордился этой, как он полагал, смелой мечтой. По его представлениям, только во времена байства сильный человек мог проявить всю свою богато одарённую натуру и повелевать слабыми. Разумеется, он не должен пользоваться теми способами, которые применялись подлинными ханами и баями. Времена меняются, надо действовать тоньше, изощрённей. Обо всём этом вряд ли скажешь даже близкому другу. Осторожно, Джагфар, осторожно! Когда-то можно было опираться на грубую силу, на богатство, на власть. Теперь – совсем другое. Но для ловких, умных людей нет невозможного. Пусть Гаухар даже уйдёт сейчас, он не будет задерживать, – всё равно вернётся: мягкий характер её требует крепкой опоры. Вернётся, чтоб стать красивой куклой в руках своего мужа.

Внезапно в квартире погас свет. Несколько минут оба находились в полной темноте. Глаза свыклись с потёмками, а на улице всё же было немного светлее. Особенно отчётливо выделяются верхушки тополей. Не отводя глаз от ближайшего дерева, Гаухар спросила:

– Вон видишь?..

– Что надо, всё вижу, – откликнулся Джагфар. – О чём ты говоришь?

– Не нахожу нужным объяснять подробно, – проговорила Гаухар, – а коротко – вряд ли поймёшь. Всё же попытаюсь… Вот этот тополь с засыхающей вершиной был когда-то свежим, цветущим деревом. Я не знаю, почему он захирел раньше времени. Факт тот, что век его недолог. Понятно?.. Ты перед другими хочешь выглядеть человеком с чистой душой. Я тоже считала тебя таким. Ты любишь представляться «сложной натурой», служителем высоких идей. А на самом деле ты незаметно подгнил, сохнешь. Не пожимай высокомерно плечами, – ты притворялся всюду, даже дома, разговаривая с женой. Что же, ты думаешь, я так и не заметила этого? Ошибаешься! Я убедилась – ты хочешь унизить меня, сделать живой игрушкой в твоих руках… Можешь не волноваться – я не швырну в тебя при людях грязью. Но я вправе презирать тебя, удивляясь собственному недавнему простодушию. Ошибка моя в том, что я ждала, может, ты научишься уважать мою самостоятельность. Очень жестоко и глубоко я ошибалась. Долго не могла разглядеть твою низкую душонку, одновременно и заячью, и волчью. Ты до последней минуты хитро и трусливо прятал от меня подлинные твои мысли. Если тебе приглянулась другая, надо было прямо, честно, по-мужски признаться в этом. Мне было бы тяжело, но за прямоту я, может, сохранила бы некоторую долю уважения к тебе. Хоть на это не всякая женщина способна, я не встану у тебя на пути. А теперь… Опять ты пожимаешь плечами с видом непонятого гения. Не сомневайся – ты полностью раскрыт и понят, тебе больше незачем лгать, изворачиваться. Я не встану на твоём пути. Ты получишь полную свободу в твоём понимании. При этом будешь всё глубже увязать в болоте. И не моя в том вина. Это последнее моё слово!

Гаухар никогда ещё не говорила с таким напряжением, тратя последние силы. Она совершенно изнемогла, – в висках непрерывно стучит, сердце сжимается от боли. Но в мозгу сверлит одна и та же упрямая, неотступная мысль: «Чего бы ни стоило, я должна уйти сегодня, сейчас или… или никогда уже не смогу защитить себя!»

Теперь осталось взять приготовленный чемодан и открыть дверь. Все слова, которые хотелось высказать, высказаны, – возможно, даже с лихвой. И всё-таки… Странно устроен человек: даже в самую последнюю минуту она чего-то ждала, хотя рассудок говорил: «Не обманывай себя. Чудес не бывает, ты ведь не раз убеждалась в этом».

– Можешь унижать меня, сколько тебе угодно, – с видом глубоко обиженного человека наконец заговорил Джагфар. – Если бы ты ушла, не сказав ни единого слова, было бы очень странно. Теперь ты высказалась. Не думай, однако, что ты умнее всех женщин. Есть и другие не глупее тебя. Они иначе думают обо мне. Вот так-то!

Признаться, Гаухар ждала других слов от мужа. Нет, не смогла она пробудить в нём совесть. На какой-то миг она словно оцепенела. Потом вздрогнула, очнулась. Действительно, безрассудно надеяться на то, чему не бывать.

Гаухар взяла со спинки стула приготовленный плащ, перекинула через левую руку.

– Даже в эту горькую минуту, Джагфар, ты не одумался. Должно быть, убеждён, что всё будет по-твоему… Ладно! Убедишься в обратном. Много было у меня невысказанных слов для тебя, да ветер унёс. Прощай.

С этими словами Гаухар положила на стол свой ключ от квартиры, взяла чемодан и вышла, плотно закрыв за собою дверь. Джагфар всё ещё стоял со скрещёнными на груди руками. Какое-то время на губах у него держалась холодная улыбка. Вскоре улыбка исчезла, на лице проступила бледность. Он подумал невесело: «Теперь придётся играть роль покинутого мужа. Незавидная, скучная роль… И впрямь я хватил через край. Убедить одного сочувствующего тебе человека в том, что ты обижен и покинут неблагодарной женой, не трудно, а вот убедить всех окружающих вряд ли возможно. Ведь, по неписаному закону, в семейных неурядицах, как правило, винят мужчин, – дескать, они всему зачинщики».

Джагфар был стоек, вернее, упрям и несговорчив, пока один на один чувствовал свой верх в разладе с женой. А теперь в груди зародилась тревога. Что это, Гаухар всерьёз ушла или просто хочет припугнуть? Джагфар зло посмотрел на дверь. Если Гаухар вернётся, какими словами встретить её? А может, презрительно молчать? Нет, он должен найти уничтожающие слова, после которых Гаухар будет сломлена. Он найдёт эти слова!

Часы на серванте однообразно тикают, минуты всё идут – уходят навсегда, чтобы уже не вернуться. За дверью, на лестнице – ни шагов, ни голоса. Ага, кто-то идёт! Ближе, ближе. Вот остановился. Джагфар затаив дыхание ждал звонка. Уж не плачет ли Гаухар на лестничной площадке, чтобы привлечь внимание соседей? В квартире справа живёт очень вредная женщина – из мухи слона сделает. Нет, за дверью ни звука. Может, она зашла к кому из соседей?..

Подозрительному Джагфару взбрело в голову и другое. Постой, а почему это Гаухар так спокойно ушла? Не уложила ли в чемодан наиболее ценные вещи? У них ведь есть кое-что… Джагфар начал торопливо рыться в ящиках шкафа. Сберегательная книжка на имя Джагфара Маулиханова на месте. Ну, это ещё ничего не значит. Жемчужные бусы тоже целы. Два браслета, кольца лежат в шкатулке. Лучшая одежда в шифоньере.

«Странно – что же, в чемодане у неё только бельё да несколько платьишек?.. На руке перекинут плащ, на плечах расхожий костюм… Ну конечно же, она ушла налегке, чтобы припугнуть меня», – решил Джагфар. И опять принялся ходить по комнате. Потом остановился возле окна. О чём это спросила напоследок Гаухар: «Вон видишь?..» Но сквозь стекло ничего не видно. Да и душно стало в комнате. Джагфар распахнул окно. И прежде всего увидел ближайший тополь с засыхающей вершиной. Джагфар поморщился, выругался, с силой захлопнул окно.

Часть вторая

1

Сколько на свете людей, столько жизней и характеров. Трудно найти две жизни, похожие друг на друга, как две капли воды. И ещё более разнообразны характеры. Сколько бы ни нашлось в характерах совпадающих черт, всё же каждое человеческое сердце неповторимо. Очевидно, даже наисовершенные электронные машины не смогут учесть своеобразия, индивидуальности наших сердец.

По главной улице городка Зелёный Берег идут две учительницы. Издали они кажутся совершенно одинаковыми и по росту, и по походке. Но вот они приближаются. Теперь можно вглядеться в их лица, кое о чём расспросить. И всё очевидней будут проявляться их различия.

Преподавательнице математики Миляуше Багмановой собственная жизнь и теперь, и в будущем кажется ясной и понятной, как таблица умножения. Прежде всего, эта жизнь лишена теневых сторон. Милуяша года на три или четыре моложе Гаухар. Она не так давно окончила университет, и порой кажется ей, что всё ещё продолжаются студенческие годы. А много ли надо студентке? Над головой у неё крыша общежития, в кармане только что полученная стипендия. Обедать она пойдёт в столовую подешевле. Есть у неё одно расхожее платье и два вечерних; одна пара туфель повседневных и вторая пара выходных. Попробуй-ка чем-то озадачить её. И не пытайся! Она будет смеяться до упаду, бегать в кино, вовремя при этом явится на занятия в школе, не опоздает на профсоюзное собрание, выгадает вечером час-другой, чтобы прочесть интересную книгу… Не будем касаться сердечных дел Миляуши – на первых порах это было бы преждевременно.

Гаухар заметила: Миляуша Багманова без труда сходится с людьми, мало сказать, что она общительна, – Миляуша сердечная, отзывчивая девушка. Если другие коллеги сначала отнеслись к Гаухар несколько настороженно, то Миляуша сразу приняла её близко к сердцу: за несколько дней помогла ознакомиться с городком Зелёный Берег, со школой и с коллективом.

Гаухар скоро убедилась, что новая подружка её влюблена в свой город, в свою школу. Гаухар не стала ни в чём разуверять её, потому что сама ещё не присмотрелась к Зелёному Берегу. Новенькую, конечно, не смутило бы то, что в случае несовпадения мнений о городке, о его жителях Миляуша могла отвернуться от неё, – при теперешнем настроении Гаухар было бы это почти безразлично. Всё же ей успел понравиться открытый, дружелюбный характер Миляуши. При первых же встречах она рассказала, что в начале нынешнего лета ездила на Кавказ, поднималась в горы, купалась в море, загорала. В будущем году собирается обязательно поехать в Крым, – говорят, восход солнца на Ай-Петри изумительное зрелище.

Миляуша оказалась не только мечтательницей, но и оптимисткой. По её мнению, в Зелёном Береге учителям легко работается, ни в чём нет ни сучка ни задоринки. Районные руководители внимательно относятся к школе, уважают и ценят труд преподавателей; все запланированные часы для уроков используются целесообразно, директор Бибинур-апа Хабибуллина очень строго следит за этим.

Получалось, что самой Миляуше Багмановой просто повезло с назначением в Зелёный Берег. На первом же году работы её назначили классным руководителем. В своём классе Миляуша не ограничивается только официальной программой; она приглашает на беседы и знатных людей Зелёного Берега, и приезжающих из Казани учёных, писателей. Ученикам очень нравятся такие встречи.

– Некоторые наши преподаватели слишком уж волнуются из-за методов работы, можно сказать, ночей не спят, – оживлённо говорила Миляуша. – По-моему, всему причиной собственная неуверенность. По правде сказать, Гаухар-апа, я не очень-то понимаю таких суетливых людей. Есть методические разработки, учебный план, намечены какие-то сверхпрограммные лекции, беседы, обо всём договорено, всё ясно, – остальное как на железной дороге, по твёрдому графику. По крайней мере, я в своём классе не допускаю никаких отступлений от намеченной программы. Что касается неожиданных мелочей, они ведь всюду и во всём возникают, но тут же и устраняются, конечно, при условии, что преподаватель не лишён организаторских способностей, – сегодня у него возникла какая-то помеха, а завтра от неё и следа не останется. Если обобщить эти мои наблюдения, то ведь и в жизни так получается, Гаухар-апа. Главное – не падай духом, не откладывай на завтра, что можно сделать сегодня. Отложишь, промедлишь – сама же потом и раскаивайся.

Гаухар молча улыбалась, слушая уверенные рассуждения энергичной и говорливой Миляуши. Что ж, было бы очень хорошо, если б жизнь и деятельность людей протекали гладко, размеренно, как по умело составленной учебной программе, – к сожалению, не столь уж часто жизнь подчиняется твоей воле. Впрочем, если у Миляуши всё складывается замечательно, пусть так и остаётся, пусть она и не меняет своих взглядов, зачем раньше времени тревожить её сомнениями? Всему своя пора. Набравшись опыта, Миляуша поймёт, что жизнь гораздо сложнее, её не уложишь ни в одну из школьных программ. Но сама жизнь и подскажет Миляуше, как надо выйти порой из трудного положения.

Миляуша девушка среднего роста, стройная, блондинка с коротко стрижеными волосами; лицо у неё свежее, без единого пятнышка, глаза голубые, а брови чёрные-чёрные, будто подкрашенные, ротик маленький, нос слегка вздёрнутый. О ней вряд ли скажешь, что она безупречно красива, но послушаешь её подкупающе весёлый смех, взглянешь на живое, выразительное лицо, на быстрые глаза – и ты уже не думаешь, красива или не совсем красива Миляуша, ты просто готов слушать переливы её серебряного смеха, подмечать смену выражений на её молоденьком подвижном лице.

Родилась и выросла Миляуша в деревне. Семья у них была большая. Миляуша – четвёртая из восьми сестёр. С малых лет она приучилась к самостоятельности. Мать с отцом дотемна на колхозном поле или на огороде, старшие сёстры, подрастая, тоже находили дело в колхозных бригадах, а то уезжали куда-нибудь на заработки. Миляуше частенько доводилось хозяйничать в доме – и за младшими сестрёнками приглядывала, и накрывала ужин отцу с матерью; при этом ухитрялась готовить школьные уроки. Лениться, жаловаться на свою судьбу ей и в голову не приходило. Когда училась в старших классах сельской десятилетки, она, не чураясь колхозной работы, была вожатой в пионерском отряде: у колхоза был отличный пионерский лагерь – в роще, на берегу реки. Когда Миляуша заявила о своём намерении учиться дальше, родители призадумались.

– Мы ведь не сможем помогать тебе, – сказал отец.

– Мне и стипендии хватит, – с готовностью ответила неунывающая Миляуша. – А летом я буду приезжать к вам работать.

Девушку отпустили учиться в институте. Колхоз материально помогал студентке – ей ведь полагались трудодни за работу во время каникул. И всё же на первых порах положение у неё было отчаянно трудное, – даже сейчас, когда рассказывает об этом, глаза у неё темнеют, а губы вздрагивают. Но постепенно всё наладилось. Испытания закалили её. Училась она яростно, не жалея бессонных ночей, особенно тяготела к математике и физике. Кроме того, у неё обнаружились педагогические способности: у себя дома она много занималась с младшими сестрёнками, а потом приобрела кое-какие навыки в пионерском лагере.

Школу, в которой сейчас преподаёт Миляуша, нельзя назвать ни сельской, ни городской. Это что-то среднее. Прошло всего несколько лет, как большое село Зелёный Берег стало районным центром, одновременно ему присвоили название города. Но настоящий город растёт в пятидесяти-шестидесяти километрах от Зелёного Берега, там, где строится большой химический комбинат. Школа помещается в новом каменном двухэтажном здании; в классах хватает простора и света. Большинство теперешних учеников – приезжие из колхозов. Для них оборудовано хорошее общежитие.

* * *

Их дружбе положила начало директор школы Бибинур-апа. Она вызвала Миляушу в школу, сказала:

– Вот Гаухар Маулиханова назначена к нам в школу. Перед началом занятий, пожалуйста, познакомь Гаухар с нашей школой, с преподавателями. Если же найдёшь время, поводи её и по городу.

Миляуша девушка одинокая, ничем пока не связана, она любопытна к людям, а тут приехала из Казани новенькая учительница – как же не выполнить поручение Бибинур-апа…

И Миляуша день за днём с увлечением выполняет свои обязанности.

Вот они проходят мимо спортплощадки. Миляуше до всего есть дело, она крикнула играющим баскетболистам:

– Эх, вы, недотёпы, да разве это игра!.. Ага, ничего, поймал… Вправо давай, вправо!..

Ухватившись руками за проволочную решётку, она наблюдала за игрой. Глаза у неё блестели, дыхание было частым.

Гаухар не могла без улыбки смотреть на неё. «Надо ж так увлекаться!» Она невольно залюбовалась живой, подвижной девушкой, принимающей всё близко к сердцу. «Вот так и следует принимать жизнь, – думала Гаухар. – Без лишних условностей и мудрствования. Вон как интересна и хороша жизнь для Миляуши».

Гаухар можно понять – она довольно натерпелась от тяжёлых житейских осложнений, но не во всём с ней согласишься. Упрощённое восприятие явлений жизни далеко не всегда правильно. Ведь чем больше знаний и опыта у человека, тем глубже, правильнее понимает он всё, что происходит вокруг него. Конечно, если на сердце сумятица, то и в мыслях нет порядка и ясности. И тут поневоле захочется простоты, непосредственности. Но ведь было же и у Гаухар такое счастливое время, когда она не боялась думать о жизни во всём её многообразии – и чувствовала себя легко, всё вокруг казалось светлым и лучезарным. А вот теперь белый свет будто затянут мутной пеленой, даже дышится тяжело. Вернутся ли былые золотые дни? Сможет ли она, как Миляуша, звонко, от души, смеяться или до конца дней своих будет носить в сердце тяжкий груз?

– Вы, Миляуша, наверно, всерьёз увлекаетесь спортом? – заметила Гаухар.

– Что вы, что вы! – запротестовала девушка. – Я не променяю математику ни на что другое. Спорт – это так, между делом.

Миляуша оторвалась от проволочной ограды, отряхнула платье. И они пошли дальше по улочкам Зелёного Берега. Желтеющие листья на деревьях и увядающая трава на обочинах – всё говорило о приближении осени. Но день выдался удивительно солнечный, тихий. Миляуша не уставала говорить:

– Уже две недели не выпадало ни капли дождя, на улицах, видите, пыль. Сегодня нет ещё ветра, пыль лежит себе на дороге, не поднимается в воздух… Вы слышите, Гаухар-апа, такой чудесный аромат? Это оттуда.

Она указала на большой ухоженный школьный сад. Яблони гнулись под тяжестью осенних плодов, распространявших медовый запах. На центральной аллее сада возвышается обелиск, посвящённый памяти героев, погибших в Великой Отечественной войне. Вокруг него яркие клумбы поздних цветов.

Миляуша пригласила Гаухар в сад. Они долго бродили по аллеям и тропинкам. Миляуша рассказала, что из числа жителей Зелёного Берега погибло в Отечественную войну более тысячи человек – самые молодые, самые крепкие. Теперь население Зелёного Берега значительно увеличилось, даже превысило довоенное число жителей. Простенький обелиск так и останется стоять в саду, но городские власти решили: будет сооружён настоящий памятник. Найден скульптор, готов проект. «Как-нибудь я поведу вас, Гаухар-апа, в музей краеведения, посмотрим проект памятника. На мой взгляд, очень интересно должно получиться», – не преминула сообщить доброжелательная Миляуша.

Гаухар слушала, соглашалась: «Да, музей местного края – это любопытно, непременно пойдём». Но свои нерадостные думы мешали ей сосредоточиться, думы об одном и том же, о прежнем, недавно пережитом…

* * *

Могла ли Гаухар предположить, что когда-нибудь вдруг очутится в незнакомом ей Зелёном Береге? Уйдя от Джагфара, она, конечно, и в мыслях не держала оставаться в Казани. Ей мнилось, что где-то в отдалении она легче перенесёт и скорее забудет своё горе. Посоветовавшись с Шарифом Гильмановичем, решила принять предложение Галимджана-абы поехать учительствовать в Зелёный Берег, где сестра Галимджана, Бибинур-апа, уже давно работала директором школы.

– Можно написать Бибинур, думаю, она не откажет устроить Гаухар в школу, – сама говорила мне, что работники им нужны. – Так рассуждала Рахима-апа, а Галимджан-абы слушал её и одобрительно кивал.

Гаухар было всё равно, только бы уехать отсюда. В ожидании ответного письма из Зелёного Берега она временно жила у Рахимы-апа. Джагфар не искал её. Догадывался ли он, где может находиться жена, Гаухар было неизвестно, да и не пыталась она думать об этом: не беспокоит Джагфар – и хорошо.

Вот и ответ пришёл из Зелёного Берега. Бибинур писала – пусть поскорее приезжает Гаухар, есть свободная вакансия в третьем классе.

На всякий случай Гаухар взяла в заочном институте академический отпуск на один год: мало ли что ждёт её на незнакомом месте, приживётся ли… А главное – сможет ли она сразу же сочетать новую работу с учёбой?

Поначалу Гаухар намеревалась остановиться в гостинице, пока не подыщет себе подходящее жильё. Но ещё в Казани Рахима и Галимджан настойчиво советовали не делать этого: Бибинур обидится, она сочтёт своим непременным долгом принять Гаухар как гостью. Всё же Гаухар решила было не беспокоить незнакомого человека. Но едва она сошла с парохода на пристань, её встретили Бибинур-апа с дочерью Гульназ. Они запретили ей и думать о гостинице:

– Да и какая у нас в Зелёном Береге гостиница – только одно название. Пойдёмте к нам, места в доме хватит.

Бибинур-апа вдовая женщина лет сорока пяти. Совершенно седые волосы она заплетает в косу, укладывает её узлом на затылке; лицо у неё смуглое, глаза карие, ещё с огоньком, а когда улыбается, то во рту поблёскивают золотые зубы. Внешне она мало похожа на Галимджана, но приветливости, сочувственного отношения к людям у неё не меньше, чем у брата. Гаухар, увидев её впервые, расположилась к ней, словно к родному человеку. Дочка её Гульназ, как выяснилось, перешедшая по весне в восьмой класс, тоненькая, застенчивая девочка с двумя косичками, смущённо вручила Гаухар букет цветов.

Вот так Гаухар и оказалась на земле Зелёного Берега.

Помнится, на казанской пристани Галимджан-абы, провожая её в дорогу, говорил:

– Не знаю, как там получится у тебя с работой, я не учитель, – скажу только одно: Зелёный Берег омывает красивая, прозрачная река… Ты всегда любила Волгу, а там Кама. Кама – младшая сестра Волги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рахмат – благодарю.

Вернуться

2

Перемяч – круглый пирожок с мясом.

Вернуться