Юрий Вер
Одуванчики среднего запада

Русский дом

Одноэтажный комплекс, известный как «русский» дом, подковой опоясывал двор, внешней стороной выходя на главную дорогу. В нём проживали люди с малым доходом, богатым житейским опытом и корочкой о высшем образовании. Встречались тут бывшие военные, профессора, кандидаты наук, поэты, врачи и, в большом количестве, инженеры. А вот дворников, разнорабочих, пастухов и доярок среди них не было, а если и были, то история «русского» дома о них умалчивает.

Жизнь в «русском» доме текла размеренно – пенсионеры народ не буйный, большей частью глухой и слепой, а потому совершенно безобидный. Но и у них, бывает, нервная система не выдерживает, особенно по пустякам. Поцапаются, нахохлятся, не разговаривают день-два, а на третий, глядишь, помирились.

Существовал дом на госдотации и пожертвования еврейской общины. Название «русский» получил потому, что выходцы из бывшего СССР составляли в нём большинство.

После того, как бурный эмиграционный поток с одной трети суши иссяк, в составе жильцов дома появились китайцы, албанцы, латиносы и афроамериканцы – приток последних был особенно многочислен. Дом терял статус «русского». Административный персонал, состоящий из русскоязычных иммигрантов, постепенно замещался американцами.

Ещё транслировали русскоязычные каналы, ещё печатали объявления и расписания мероприятий на русском языке, ещё работала минчанка Лана – Светлана Исхаковна, опровергающая домыслы о «перестройке», а слухи о грядущих переменах, тем не менее, расползались.

Для пожилого человека ничего хуже нет, чем новшества. А тут – одно за другим, не переварить всё сразу: в прачке новый аппарат поставили – надо стирать, а карточку зарядить не знаешь как, – пока научат, гора белья скопится, по второму кругу одёжу носишь. Одни двери во двор закрыли, другие открыли, на вход электронные ключи ввели. Мусор сортируй, баки не перепутай. В девять утра в двери ломятся – ловушки на клопов расставлять, раньше клопов не было, а тут появились. Воду отключили – не сказали. Ну как же, вот бумагу вам в дверь сунули. Так не по-нашему тут написано, не пойму, а дочке забыла показать. Сижу без воды, чаю не попить.

Смена интернет-провайдера вызвала стресс и шквал возмущений: «Не работает!», «Пароль не тот!», «Нажимаю – гаснет!»

Попробуй разберись! Сколько лет мне, знаешь? Во-от. Научили: ткнёшь эту кнопку – откроется почта, туда – будет пасьянс, сюда – Ютуб, а здесь… Нет-нет, хватит! Мучение одно. Как это запомнить?!

Кто-то старался лишний раз не обращаться к новому руководству: кран подтекает, дверка у кухонного шкафа отвалилась, кондиционер едва дует, подумаешь! – ведь не горячим дует, а прохладным. Лучше потерпеть, чем на корявом английском выворачиваться наизнанку, краснеть и чувствовать себя человеком второго сорта от того, что тебя не понимают.

Но не все такие пугливые. Кто-то уверенно заявляет: «Ай нид хэлп!» Права свои знает и никакой второсортности не ощущает – уверен, что все ему должны. Неважно, что и дня в стране не работал. Будет хелпать до тех пор, пока его кондратий не хватит, или толстый Реджи не появится. Реджи – афроамериканец, мастер на все руки; голова бритая, лицо круглое блестит, будто ваксой отполировали, из-под футболки живот торчит; улыбается, лопочет по-своему и веет от него уверенностью в том, что всё будет о’кей. Ещё не починил, а просителю уже полегчало.

Во дворе дома русская забава – огороды, каждому квартиросъёмщику положен участок. Почему забава русская? Потому, что остальная публика рассуждала трезво: зачем тратить деньги на семена и инвентарь, вкалывать на грядке, наживать радикулит и грыжу, бороться с тлёй, переживать – вырастет, не вырастет, если дешевле купить в магазине. Вот и получалось, что огородами занимались в основном русские. Китайцы и албанцы не в счёт – они в меньшинстве. У чернокожих земледелие вызывало отвращение, видимо, отработали их прапрадеды и прапрабабки на плантациях за все будущие поколения.

Раньше, когда русскоязычных квартирантов было в избытке, очередь на участок ждали по спискам. А сейчас бери хоть два, хоть три. А куда брать, когда силы не те? Пустующих земельных наделов с каждым годом становилось всё больше. Прямоугольной формы – аккурат в человеческий рост, они выглядели как безымянные могилки.

Летом, под вечер, когда спадала жара, «русские» пенсионеры прогуливались небольшими группами по двору. Известно, что в Америке, будь ты еврей, татарин, калмык или ещё кто, коль из России, значит – русский.

Услышав славянский акцент, американцы могли спросить:

– Ты русский или украинец?

– Еврей.

Ответ повергал в ступор.

Случались конфузы куда более занятные. Раскосые глаза и плохой английский вводили в заблуждение.

– Ты китаец?

– Нет, русский, – отвечал коренной житель северных регионов России.

У «русских» пенсионеров, впитавших интернационализм с младых ногтей и объединённых «великим и могучим», национальный вопрос не стоял. Братья и сестры – они медленно брели по двору, с заложенными за спину руками, достигнув тупика, разворачивались, чтобы нарезать очередной круг.

– Мама, что вы тут все как зэки ходите?

– Руки спину держат. Ты попробуй, дочка.

Сгорбленные, они действительно походили на зэков, выведенных на прогулку. Для большего драматизма не хватало конвойных и забора.

– Ты представляешь, молоко было доллар пятьдесят девять неделю назад, подняли до двух, а сегодня уже без копейки три, на доллар подскочило – месяц не прошёл!

– Да, цены скачут, что жеребцы.

– Как жить-то?

– И не говори, куда катимся?

Раздался вой сирен – пожарные машины въехали на территорию комплекса.

– Горим что ль?

– Огня нет.

– А тебе вот чтоб пылало?!

– Милочка, смотри, пожарники в твою парадную вошли.

Женщины наблюдали за происходящим. Из подъезда вышел пожарник. Мила – самая решительная и продвинутая в английском, обратилась с вопросом.

– Не могли бы вы, пожалуйста, сказать, что случилось? – спросила вежливо, как учили на курсах.

– А вы в этом доме живёте? – задал встречный вопрос пожарник.

– Да.

– В какой квартире?

Мила гордо продекламировала числительные – фор-ван-фри.

Пожарный ухмыльнулся: «Ничего не забыли выключить?»

Мила побледнела.

– Кашу! – вскрикнула и ринулась в подъезд, но её остановили.

Из распахнутого пожарниками окна валил дым. Собравшийся у дома народ комментировал случившееся. Мила оцепенела, сжалась, стала похожей на облетевшее высохшее деревцо.

Появилась администраторша, подошла с постным видом. Молчит, а недовольство так и прёт из неё, не хуже той каши, убежавшей из кастрюли.

Вдобавок, как из-под земли, нарисовалась Шапошникова Софья Соломоновна – Шапокляк, обязанная своим прозвищем мелочному характеру и первым четырём буквам фамилии. Причём, не поверите, в школе её дразнили Шапокляк, на работе в Облхозтрансе за глаза звали Шапокляк, муж оставил, как только понял, что живёт с Шапокляк. Куда бы она ни уехала, где бы ни жила, прозвище находило её; так по жизни была и осталась Шапокляк. Знала, привыкла, не обижалась и даже находила в этом особую перчинку.

– Подгорела кашка-та? – язвительно заметила она.

А Миле послышалось: «Ка-кашка», – дурно стало, голова закружилась, в пот бросило, грохнулась бы на асфальт, если бы не подхватили её подружки.

Ну, конечно, после «пожара» кутерьма, нервы, бессонные ночи и много-много валокордина из русской аптеки было выпито, так как грозило Миле выселение и прямая дорога в дом престарелых. Хорошо, внук на юриста выучился – договорился с администрацией. Оставили её, взяв обещание к плите не прикасаться.

«У вас есть социальный работник Оксана, вот она пускай вам и готовит», – таков был вердикт.

Вечерами Мила ходила на чай к подружкам. Оказалось, погорельцем быть не так уж и плохо!

В Русском Круге

¹

В первый день посещения «Русского Круга» к Люсе подошла незнакомка.

– Здравствуйте, меня зовут Соня, а вас?

– Люся.

– Будем дружить! – сказав, женщина развернулась и ушла. «Смешная», – подумала Люся. И действительно, её новая знакомая выглядела так же странно, как и её неожиданное предложение дружить и последовавшее за этим исчезновение. Высокая, необъятных размеров, в шляпке с вуалью, в длинном шерстяном платье ручной вязки, из-под которого торчали два огромных ботинка, она походила на переодетого гренадёра.

Через неделю Люся вновь столкнулась с ней. И снова услышала:

– Здравствуйте, меня зовут Соня, а вас?

Соня смотрела на Люсю с неподдельным интересом, будто видела её впервые.

– Люся.

– Будем дружить! – заключила Соня, как и в прошлый раз. И Люсе показалось, что вопреки законам физики Соня легко и быстро вспорхнула, ударила ножкой о ножку и переместилась в другой конец зала.

За обеденным столом Люся поинтересовалась у соседки – знакома ли она с вон той крупной женщиной? «С Гулливершей-то? Познакомились? Не обращайте внимания, она не помнит ничего. Счастливый человек. Очень добрая. Муж бросил, не выдержал. Перестала узнавать его. Каждое утро спрашивала кто он, и как его зовут. Если бы сестра родная не смотрела за ней – давно бы Софу в дурдом для престарелых отвезли». Люся взглянула на сидящую на другом конце зала Софью, та весело болтала с соседями по столу, её глаза блестели, лицо светилось счастьем. «Большой ребёнок, – подумала Люся. – А может, так и жить легче?»

– Мне завтра на работу, – говорила Люся сыну, обдумывая, что ей завтра надеть в «Русский Круг». – Ты никак не запомнишь – моя смена во вторник с двух до восьми, и по пятницам с девяти до трёх. Зайдешь вечером? У меня со среды – вкусненькое для тебя… Не скажу. Придёшь – увидишь.

«Русский Круг» был центром культурно-общественной жизни русскоязычных пенсионеров. Здесь заключались пари, брачевались, влюблялись, сплетничали, демонстрировали наряды, спорили и соглашались, ненавидели и обожали, обменивались рецептами здорового питания и секретами долголетия – здесь было всё!

«Детсадовцы» выгрузились из автобуса, самые резвые заторопились, чтобы первыми сесть в массажные кресла. Кресел было всего два – из-за них возникали настоящие баталии:

– Кто первый?

– Кто последний?

– Не надо придумывать! Вас не стояло. Как вам не стыдно!

– Ваше время истекло, а вы всё сидите!

Чтобы упорядочить массажные процедуры и тем самым удовлетворить потребности всех желающих, составлялись списки, точь-в-точь как в родном СССР.

Те, кто не вступал в борьбу за массажное кресло, шли в «лавочку».

– Люся, что вы сегодня такая потерянная?

– Не спала, голова болит.

– А я вам таблеточки дам, у меня остались. Очень хорошие таблеточки, помогают от головы, и сон хороший. Вы попробуйте, подойдёт, скажете своему доктору – он вам выпишет.

Женщина полезла в сумку за лекарством. Люся взяла баночку из вежливости, пить эти таблетки она не собиралась.

– Ну, так что ж, водички?! Запить надо.

Женщина метнулась к пластиковой ёмкости с питьевой водой.

– Вот, – она протягивала Люсе стаканчик, наполненный до краёв.

Люсе ничего не оставалось, как выпить лекарство. Через час участливая женщина снова выловила Люсю: «Ну как, помогло?» Голова у Люси по-прежнему раскалывалась, но она ответила: «Да, лучше. Спасибо».

Женщина заулыбалась: «То-то! Хорошие таблеточки. Вера Кац никогда плохого не порекомендует». Люся выдавила из себя улыбку. Ей хотелось затеряться где-нибудь в дальнем закутке, закрыть глаза и не двигаться, и чтобы никто её не трогал. Пять-десять минут, ну полчаса, и боль пройдёт.

Вера Кац не знала, что у Люси за плечами сорок пять лет врачебной практики.

Какое чудо! Сегодня по безумно низкой цене мочалки. Пропащая в коммерческом плане китайская синтетическая мочалка неожиданно стала объектом всеобщего вожделения – одна за доллар, а пять за три. Раскупали мочалки на ура! Брали по пять – дабы осчастливить всю родню. Покупка приносила обладателям моральное удовлетворение, прилив энергии и здоровья. Те, кому не досталось, с надеждой спрашивали – подвезут ли ещё? Продавщица делала загадочное лицо, но затем, словно разгадав ответ, обещала, что подвезут.

За углом у китайцев эти же, никому не нужные, мочалки лежали три за доллар.

Удовлетворив потребительский спрос в мочалках, лавочка предлагала новые «дефициты»; как правило, продавались они большими объёмами и «задёшево», так что ничего иного, кроме как брать и одаривать близких, не оставалось.

После завтрака на выбор предлагались следующие развлечения: поездка в казино, в парк, на озеро, несколько маршрутов шопинга в продуктовые и вещевые супермаркеты. За государственные деньги «Русский Круг» исполнял любой каприз своих клиентов. Шопинги были популярнее других развлечений – участие в них заменяло походы к психотерапевту.

После очередной остановки, чтобы никого не потерять, шофёр пересчитывал пассажиров.

«А где наша маленькая? – вопрошал он. – Покажись!» Люсю едва из-за табуретки увидишь, а за автобусными креслами и подавно не видать. Приходится Люсе вставать, чтоб водитель её сосчитал. «Все на месте? Запевай!»

Пели, но недолго… слова забываются, когда память уже не та.

По праздникам, а бывало и в будни, устраивались концерты, как правило, в обед. Неожиданно, словно по волшебству, распахивалась дверь, шумно, весело появлялись цыгане, и столовая превращалась в этакий кафешантан. Но цыгане – редкая экзотика, чаще приходили субтильные бледные мальчики и девочки со скрипками и виолончелями, изредка заезжал русскоязычный исполнитель бардовской песни. Особым расположением у слушателей пользовался церковный хор чернокожих с весёлыми песнями об Иисусе Христе. Забыв про борщ, вставали из-за столов, притопывали, прихлопывали в ладоши и даже подпевали, демонстрируя знание английского. «Lord Jesus Christ» звучало разборчиво.

И всё же постоянной артистической труппой был обслуживающий персонал – парни крепкие да ладные, как гусары. И где их только хозяйка набрала? Обслуживали по-деловому: «Вам с подливкой или без? Котлеты или рыбное? С кремом или с ягодами?» – любой ресторан позавидовал бы таким работникам.

Но всегда среди клиентов найдутся такие, кому жестковато, кому не досолили, кому вообще всё не так, а кому просто внимания хочется.

– Молодой человек, молодой человек…

«Твоя Джульетта зовёт тебя», – полушёпотом произнёс напарник. Дама обращалась к смуглолицему кудрявому парню.

– Если вас зовёт старая дама, надо постараться. Я вас уже полчаса зову.

– Ну какая ж вы старая? Вы – конфетка.

– Так женись на мне.

– Женат.

– Да, припоминаю… Женат – значит немолодой. Это я назвала вас молодым, чтобы вы обратили на меня внимание.

– Роза Иосифовна, шутки шутите, а борщ остывает.

– Не хочу борщ! У вас есть круассаны а-ля Аньес Сорель?

– Да, Роза Иосифовна, для вас есть, – Тимур удалился и через минуту принёс тарелку с круассаном и крохотной упаковкой клубничного джема.

– А вы уверены, что это то, что я у вас попросила?

– Конечно, Роза Иосифовна, это так же верно, как то, что в прошлый раз вы пили у нас Шато 1955 года.

– Padam…, Padam…, Padam… – отстукивая ритм вилкой, Роза Иосифовна напевала известный мотив Эдит Пиаф, напрочь забыв о Тимуре.

Закончится трапеза, расслабится «детский садик» – шевелиться лень. И только провалится народ в послеобеденную дрёму, а тут – на тебе! Как грянет: «Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый резноoooй!» Саша, Коля запевают, а Тимур с Богданом подхватывают – аж подбрасывает осоловевших, закемаривших после сытного обеда «одуванчиков», сна как не бывало!

День летит быстро, вот и ужин, вот и расставание. Прощаясь, говорили друг другу: «До встречи», – уверенные в том, что встреча состоится. Кто ж думает о плохом? Думает! Конечно, думает. А верит в лучшее – что проснётся завтра, и послезавтра… и будет так всегда. Не принимает сердце мысль о смерти, гонит прочь, но… Вот и Фира не пришла, и Сени не видно. Тяжёлые это дни. Горечь к горлу подступает, петлёй сжимает – страшно и больно в часы, когда нет никого рядом.

Кто придумал, что одуваны-одуванчики ничего не чувствуют? Неправда! Ох, как чувствуют! Дрожат на высохших стебельках убелённые сединами головы, колышутся от любого дуновения – от перемены погоды или новости нежданной. Истончали сосуды, колет сердце, ноет душа, каждой клеткой своего увядшего тела чувствуют… пустота, одиночество, смерть… Но не сдаются, цепляются за край жизни, находя радость в самом существовании.

Иногда Люсю посещала мысль – а что, если бы селили стариков среди молодёжи? Кто-то пожалуется: «Шумно!»

Кому? Слух у бабки давно не тот. Пусть балуют – мне не мешают. Наоборот, смотреть, как юные ростки распускаются, смеются, целуются, несутся на скутерах, торопятся жить – одно удовольствие! Так взяла бы и сама побежала вместе с ними. Не завидую. Радуюсь! Заряд жизненный получаю. Ва-ампи-ирша-а! Люся улыбнулась. Но улыбка тут же слетела с её лица: по коридору в медицинской тележке-кровати катили куль.

«Ещё один из нашего племени, – Люсино сердце сжалось. Она забыла, куда и зачем собиралась идти. – Вот и меня скоро покатят».

С чувством исполненного долга

Подруги толкали тележки в направлении церкви, той, что сразу за углом. По средам в ней выдают продукты малоимущим.

Женщины отметились в списках на входе. Галя окинула взглядом зал. Народищу! Не протолкнуться, разберут лучшее. Бабищ с Украины понаехало, и здоровенные все – жопы вон какие разъели, а туда же.

«Баптистки!» – Галя произнесла слово с особым презрением. С младых ногтей для неё в этом слове был заложен негативный смысл – изменник, раскольник веры. Клише это прочно сидело у неё в голове. В религиозности не замеченная, она тем не менее позиционировала себя православной.

К евреям Галя претензий не имела. Евреи не в счёт, у них своя свадьба. А эти баптистки – всё лучшее тащат, руки загребущие, хуже чёрных. Бедными прикидываются, а сами на кэш работают, в домах своих живут и ещё с государства вэлфер тянут.

Такую вот обиду имела она на этих улыбчивых, оборотистых, крепко сбитых женщин.

– Люся, ты берёшь филе трески мороженой? – спрашивала Мила.

– Нет, моя кошка перестала её есть.

– Пакет в руки дают. Возьми, Люсенька, мне, я Додику дам – он любит.

– А это что? Мила, посмотри, – спрашивала Люся.

– Масло ореховое.

– Возьму внучке, – Люся положила в тележку два пластиковых контейнера.

– Булка, как всегда, просроченная, и язычки с яблоками тоже. А куры синие, как в СССР, пешком оттуда, что ли, шли?

– Ничего, отварить – порозовеют.

– Капуста твёрденькая, дай вилок возьму, Ксана нашинкует.

– Люся, ты мне рецепт дашь? Капустка твоя нравится – хрустит сочненько, – похвалила Мила.

– А это в красивой обёртке что?

– Бери, потом разберёмся.

Закончив «шопинг», женщины, сгорбившись, толкали тележки, доверху наполненные продуктами. Испытывали удовлетворение, будто смену отработали и зарплату получили. Есть чем порадовать близких.

– Не могу! Устала. Аж дыхание перехватило. Сердце прыгает, кровь в виски бьёт, – призналась Полина.

– Девочки, на лавочке посидим, – поддержала Мила.

Зазвонил телефон.

– Чей? – спросила Люся.

– Это сынок твой. По сто раз на день тебе звонит.

– Нет, Мила – это твой.

Мила взяла телефон: «Додик, ты? Уже подъезжаешь? Так я тебя тут и встречу, увидишь меня на лавочке. Не потащу, подъедешь и всё заберёшь. Капусту себе оставлю… Да-да. Жду».

– Вы, девочки, идите, я тут Додика подожду. Только колледж закончил, зарплата – пшик.

– И я своим позвоню. Погода хорошая, посижу, а то тащи в квартиру, потом из квартиры, – присоединилась к ней Полина.

«Леночка, ты приедешь? Я набрала полную тележку. Может, Саша приедет? Йогурты, он их любит… Как не надо? Для кого ж я это всё?.. Я тебя неделю не видела. Стыдно?! Что стыдно? – все таскают… Вон потянулось войско наше, не для себя, для детей, для внуков тащим. Ты меня обижаешь. Я сейчас заплачу! Что? Не слышу. Приедешь? Ну, я здесь с Милочкой на въезде».

Мила и Полина остались на скамейке ждать родных. Люся и Галя, передохнув, продолжили путь. С утра до полудня, гружённые провизией, тянулись из церкви обитатели «русского» дома.

Люся закатила тележку в квартиру, час раскладывала продукты, что в холодильник, что в подсобку. Рейна – кошара вылезла из шкафа, лезла под руки, тёрлась о хозяйку, мешала.

– Сейчас я тебе вкусненькое дам, только не путайся под ногами, уронишь меня.

Опустошив тележку и разложив продукты, Люся села на диван. Уф, будто вагон разгрузила. Она ощутила тяжесть в отёкших ногах и холод мокрой от пота, прилипшей к телу рубашки.

Сил не осталось, но на душе было радостно. Завтра сын приедет, заберёт. Сколько вкусноты набрала!

Макбет

– Люся, ты на Макбета записалась? – спросила Мила.

– На Вильяма на Шекспира?

– На него родимого.

– Нет ещё.

– А ты запишись. Все идут.

– Сто лет в театре не была…

– Тем более! И потом, Шекспир всё-таки!

– Вот именно, это меня и пугает. Измены, предательства, убийства, кровь…

– Люся, это ж Америка! У них главное – хэппи-энд! Всегда всё хорошо заканчивается. Меня недавно сын с невесткой на «Mamma Mia» сводили. Очень понравилось.

– То мюзикл, а то Шекспир.

– Ну и что? Билеты бесплатно. Театр, знаешь, какой красивый? Отвезут-привезут. Я тебя сама запишу.

К походу в театр женщины начали готовиться основательно, за месяц. Сначала личные гардеробы перемерили, затем – наряды подруг. С трудом определились, что надеть, а потому сомнения в правильности выбора остались.

Люся постриглась. Полина постриглась и покрасилась. А Мила мало того, что постриглась и покрасилась, так ещё и маникюр сделала. Галя одолжила у знакомой волнистый, огненного цвета, парик. «Галя, тебе очень хорошо. Прям красотка», – похвалила Люся.

За пару дней до спектакля примерки начались по новой – здесь вырез большой, тут жмёт, сзади складка, рукав длинноват, бусы не подходят… Подруги пребывали в том трепетно-волнительном состоянии, которое испытывает невеста перед походом в ЗАГС. «А вдруг жених не придёт, вдруг передумает, вдруг ногу сломает, вдруг…» – закрадываются сомнения. Ничего такого «вдруг» в головы женщин не приходило, но волновались они не меньше той гипотетической невесты.

В театре подружки держались друг за дружку, чтобы не потеряться. С местами работники помогли. Усадили.

Прозвенел звонок, шум в зале стих.

Занавес раздвинулся и действие началось. С первых же минут Люсю постигло разочарование – актёры говорили по-английски. Это было настолько неожиданно, хотя и абсолютно предсказуемо, что Люся с удивлением спрашивала себя: «Как же я не подумала об этом раньше? Обязательно прочитала бы краткое содержание пьесы». О чём-то таком подумали и её подружки, а также большинство зрителей из «Русского Круга». Мила была исключением, она владела тысячью английских слов, плюс недавнее посещение «Mamma Mia» делало её опытной театралкой.

Люся помнила краткое содержание «Короля Лира», «Гамлета», «Ромео и Джульетты», но не «Макбета». Ей вспомнился яркий образ «Леди Макбет Мценского уезда», но ничего общего с Шекспировской драмой, кроме отсылки к названию, в повести Лескова не было.

В первой мизансцене три женщины странного вида вели беседу. Внезапно раздался грохот барабанов, и каким-то волшебным образом женщины исчезли. На сцену высыпали вооружённые мечами и копьями воины. Битва сопровождалась страшным шумом. Люся, не переносящая громких звуков, впала в транс. Очнулась, когда сражение закончилось, и взору зрителей предстала та же троица в ядовито-зелёном, фиолетовом и тёмно-синем платьях. Спутать невозможно. К ним присоединились двое мужчин в доспехах. Их квакающая, непривычная русскому уху речь стала утомлять Люсю, тем более что всё происходящее по-прежнему оставалось для неё полной загадкой. Мысли о том, как она придёт домой, заварит чай, покормит кошку, включит телек, ляжет на диван и отдохнёт, поглотили её. Очнувшись, подумала: «Как же утомительно ходить в театр. И было б ещё что смотреть и что слушать!» В этот момент на сцене завязалась очередная битва, сопровождаемая рёвом, криками, лязгом и скрежетом оружия. И от этого громыхания Люсю отключило окончательно. Её голова упала на грудь, послышался органично вписывающийся в происходящее на сцене храп. Люся была не одинока. Как минимум половина зрителей «русского» автобуса пребывала в полулетаргическом сне. Галя была среди них. Мила не спала, но на её лице отразились испуг, скука и разочарование. Полина выглядела бодрячком, она вынула слуховой аппарат, надобность в котором отпала, и уже одно это её радовало. К Шекспиру относилась уважительно. Шекспир дешёвку не писал, поэтому, если ей не нравится – это её проблема. Значит не доросла!

Внезапно воцарившаяся тишина разбудила спящих. Антракт.

Женщины вышли в холл подразмяться и обменяться впечатлениями.

– Кто эти трое? Сёстры? Любовницы?

– Ведьмы! – уверенно сказала Мила. Она отчётливо расслышала несколько раз произнесённое «witch».

– Это же не сказка, это правдивая история из жизни. Одиннадцатый век. Какие ведьмы?

– Настоящие! Их тогда всех сожгли… и остались только глупые блондинки, – вставила своё слово Полина.

– И кто из них Макбет? Тот, что с бородой и в доспехах?

– Да!

– А кто тогда высокий худой в камзоле?

– Брат его.

– Какой брат! Это сын убитого.

– Нет – это король.

– Тоже ещё выдумаешь!

Подруги разошлись во мнениях – кто есть кто. Люся в споре не участвовала, но внимательно слушала. Ей хотелось вникнуть в сюжет, чтобы не сидеть дурой, раз уж предстоит пойти на второе отделение.

– Увидим, кто из нас прав. Кому голову отрубят, тот и Макбет! – заявила Мила.

Люся сжалась:

– Ещё и головы рубить будут? И как долго?

– Похоже, до конца.

– Домашнее насилие. Средневековье! Что от них ждать? – заключила Галя.

Люсю такая перспектива не обрадовала, но она покорно пошла в зал, хотя с удовольствием бы дождалась окончания спектакля в холле. Признаться в том, что великий классик ей не зашёл – стеснялась. Люся не знала, что дюжина зрителей, а может и больше, были солидарны с ней. Но, как часто случается, никто не хотел признаваться. Общественное мнение трудно поколебать. Шекспир велик… И крепок, как железобетон.

В следующем отделении предсказание Гали сбылось – резали, убивали, причём убивали тех, с кем пировали, кого заключали в дружеские объятия. Коварству и подлости не было предела, кровища текла самая что ни на есть настоящая. Выглядело всё настолько натурально и правдоподобно, что повергало в ужас. Под занавес мужику в доспехах, обзаведшемуся к тому времени короной, действительно отрубили голову. Голова покатилась по сцене и чуть не упала в оркестровую яму. Мила устремила победный взгляд на Полину: «Ну что я говорила?! Кто Макбет?!» Полина, делая вид, что не замечает Милу, энергично хлопала в ладоши. Люся с облегчением выдохнула – конец пытке! И на радостях присоединилась к общему рукоплесканию.

В гардеробной Мила призналась:

– Люся, тебе и Гале хорошо, вы спали. А я весь спектакль мучилась, хэппи-энда ждала.

Ночью Люсе снились люди в доспехах и бронежилетах, с автоматами и мечами, они стреляли, кололи, резали друг друга… отрезанные головы прыгали, вращали глазами, их бороды мазками оставляли на полу замысловатые кровавые узоры. Люся просыпалась среди ночи, не в состоянии пошевелиться, тело не слушалось, голова раскалывалась. Вот-вот треснет, и рубить не надо.

Такую же беспокойную ночь провели Мила и Полина. И даже не шибко впечатлительной Гале под утро приснился покойник-муж. Повёрнутый к Гале спиной, со сковородкой вместо головы, он сидел на той самой хорошо ей знакомой табуретке. Галя точно знала, что эту сковородку она всадила накрепко.

Утром за кофе Люся выразила общее настроение: «На Вильяма нашего Шекспира, девочки, больше не пойдём».

Возражений не было.

Полина

Последние дни перед отъездом Полина Абрамовна часто плакала, бесцельно перекладывала вещи в чемоданах, забывая то одно, то другое – совершенно запутывалась, куда и что положила. На вопросы отвечала рассеянно, не слыша и не понимая, о чём её спрашивают. По телефону жаловалась старинной подруге: «Зять! Всё он! Ладно, мы – евреи, а он-то – русский, а больше нашего в Америку рвётся. Жили себе тихо, с голоду не умирали, летом на дачу, грибы, ягоды… Говорю им: оставьте меня, езжайте, а я уж тут как-нибудь. Нет – тащат меня за собой, как овцу на закланье».

– Саша, смотреть на маму больно – в столетнюю старуху превратилась. Убьёт её этот переезд. Может, устроимся, а потом заберём?

– Без неё никак – сама знаешь. Кто с Эммочкой сидеть будет? Левины сказали, маму забирайте, если что – прокормит вас на пособие.

– Всю жизнь мама у нас вроде курицы, несущей золотые яйца… В кого превращаемся? Зачем едем? За хорошей жизнью? А будет ли она хорошей? – Елена задавала вопросы скорее себе, чем мужу. Оставляемые без ответа – они как мухи – отмахнёшься от них, а они снова тут как тут.

– В институте мхом всё поросло. Денег нет. Тему закрыли. Что ты хочешь? Чтобы я на базаре семечками торговал? Довольно! Всё говорено-переговорено, обратного пути нет.

– Фира унитазы моет, – продолжала Лена.

– Как шутил Жванецкий, это ей не мешало ездить на «Мерседесе». Его Фире не мешало, нашей Фире не мешает, никому не мешает. Мы не глупее ни Левиных, ни Гуревичей. Никто обратно не попросился. Не трави душу себе и мне. Программистом пойду.

В Америке Полина Абрамовна прижилась. Вышло всё, как и говорили знакомые. Пока дочь Лена с зятем встраивались в новую жизнь, заботы о внучке легли на её плечи. Двадцать лет пролетели быстрее, чем ожидание зубного протеза. А уж его она ждала – вся извелась, потому как без него ни пожевать, ни на людях показаться.

За эти годы внучка выросла, дети на приличных работах – дочь в банке кредиты выдаёт, зять – программистом в крупной компании.

Всё! Отдала долг. Выполнила-перевыполнила. Самое время для себя пожить, восьмой десяток разменяла, когда как не сейчас? Полина Абрамовна опёрлась на ходунки, подумала и, отставив их в сторону, осторожными шажками засеменила на урок рисования.

В прошлом биолог, кандидат наук, она всегда имела тягу к творчеству. Музыкальная школа, посещение студии «Юный художник» приобщили её к прекрасному ещё в детстве. Поэтому, несмотря на научную работу и житейскую рутину, она всегда находила время, чтобы помузицировать или набросать акварельку – лес, река, закат.

И как не сейчас вернуться к любимым занятиям – сначала «цветочки-лебесточки» рисовала, затем картинки позамысловатей – птички-кошечки. Первое место на конкурсе. Среди жильцов работы Полины Абрамовны нарасхват, а самая большая и яркая холл украшает. Администрация жилищного комплекса ей грамоту вручила.

Жизнь у Полины Абрамовны, как в песне «Ой, полным-полна моя коробушка». Холодильник ломится, в серванте стекло чешское, ковёр, как в старой квартире на Фурцевой, четыре русских канала по телевизору, подруги любимые, занятия по интересам, и главное – кавалер, брюнет белозубый итальянских кровей – рояль фирмы Фациоли. Блестит, ни пылинки на его полированной поверхности – результат её заботы о нём.

К сожалению, союз с итальянцем длился недолго… Разлучили злые люди. А как старалась! Если и сбивалась, то переигрывала заново и погромче, как бы извиняясь. Люди дверью в зал туда-сюда хлопают, заглядывают, руками машут, улыбаются. «Нравится! Громче просят!» – радовалась Полина Абрамовна и давай по клавишам пуще прежнего. Головой трясёт, аппарат слуховой падает, сняла – без него даже лучше.

Ван Людвиг глухой был, а какую музыку сочинил, и я справлюсь – у меня репэртуар попроще.

Как же я хорошо отыграла сегодня!

Взволнованная, она долго не могла уснуть. Под утро Полину Абрамовну сморило.

К ней подошёл Фабрицио – маэстро, загорелый высокий брюнет с тонким лицом, обрамлённым тронутыми сединой баками. Элегантный, как рояль! Он взял её за руку и под аплодисменты проводил к инструменту. В зале был аншлаг. Полина Абрамовна заиграла арию Тореадора. О, как божественно он пел! Если есть счастье – это оно! Как ни любила Володю, а к Фабрицио ушла бы без сомнений.

Последний аккорд, овации, цветы летят на сцену. Восторг переполняет Полину, и в этот момент из-за занавеса вылез палец и погрозил ей.

«Вовка!»

Полина проснулась. Она изменила ему с Фабрицио. Точно знала, что изменила. И ей, о Господи, не стыдно! Как же так?! И откуда этот Фабрицио взялся? И имя-то странное, сроду ни о каких Фабрицио она не слышала. Полина Абрамовна ещё какое-то время лежала в кровати, обдумывая случившееся.

Позавтракав, «побежала», стуча ходунками – не терпелось прикоснуться к клавишам, ощутить полноту жизни. Дёрнула за ручку, а вход закрыт.

Оказалось, вчера просили её играть не громче, а тише. Администрация скорбно уведомила: «Вынуждены ограничить ваше время игры на фортепиано субботой и воскресеньем с часу до двух, и то – если нет других мероприятий».

«Они мне сделали О’рэвуар!», – подытожила Полина Абрамовна, продемонстрировав знание школьного французского.

Полина Абрамовна втащила ходунки в квартиру.

– Лапа, Лапа, я тебе гостинчик принесла, кис-кис-кис… Из комнаты лениво вышла миниатюрная киса. Её можно было принять за котёнка – скромный размер, пожалуй, единственное, что было примечательного в питомице.

– Лапочка моя, девочка моя… дай тебя поцелую, – но наклониться к кошке, а тем более взять её на руки Полине Абрамовне было не под силу.

Она тяжело опустилась на диван. Вот уж точно в ногах правды нет!

После того как ей ограничили доступ к роялю, настроение часто портилось. То голова болела, то ногу тянуло, то руку… То понос, то золотуха, прости Господи.

Готовсь к юбилею Полина Абрамовна – восемьдесят пять скоро! А мало. Ещё хочется, чуть-чуть, хоть самую малость: на солнышко глянуть, цветочками полюбоваться, у правнучки на свадьбе побывать. Даст Бог – ещё не один годок поживу. А если возьмёт, так чтобы без мучений, тихо и незаметно. Чтоб уплыла я, как спящая красавица. Полина Абрамовна глянула на себя в зеркало и усмехнулась: «Красавица», – достала из косметички помаду, подвела губы – привычно сомкнула-разомкнула две ниточки на бледном морщинистом лице. После чего машинально убрала помаду обратно и замерла, потеряв нить внутреннего монолога.

Вечером перелистывала фотоальбом, вспоминала юность: посещение Большого театра, компании, походы, песни под гитару, мужа – какой же красавец Вовка её! Образ итальянца стёрся и поблек за день. Вспыхнув, погас, как далёкая звезда. Полина Абрамовна устыдилась. Неужели я могла променять своего Володеньку на баритон?! Что на меня нашло? Ума не приложу!

Вовка, Вовчик, Вовочка… От воспоминаний наворачивались слёзы, Полина брала платочек, промакивала глаза. Лапа забиралась на руки. Мурлыкание и мягкая шёрстка любимицы успокаивали хозяйку.

Мила

Мила, в девичестве Маневич. Отца звали Михаэль – в паспортном столе, не мудрствуя лукаво, записали «Михайловна». В институте Мила вышла замуж за Леонида Ивановича Голубкова, став Милой Михайловной Голубковой.

В девяностых, в период распада СССР, финансовой пирамиды МММ и Лени Голубкова, потянулась еврейская Одесса в заокеанские дали – Мила с семейством и родственниками, у кого хоть капля иудейской крови была, уехали.

Перед отъездом Мила ещё сомневалась, но Лёньчик убедил. «Америка – это страна, где всем везёт!», – говорил он, отметая всякие сомнения.

Америку Мила полюбила из практических соображений – социалка тут, что коммунизм, о котором мечтали. Поначалу звонила подружкам-одесситкам: «Живу при коммунизме!» И не преувеличивала: для бедных медицина бесплатная – катайся на скорой хоть каждый день. Чем не такси – звонок, и через пять минут карета подана.

Кто-то скажет – брак по расчёту, так и нет в этом браке ничего плохого, одно сплошное удовольствие.

К мужу Милы, тёзке популярного персонажа Лёни Голубкова, привязалось прозвище «ЭМ-ЭМ-ЭМ».

«Лёньчик, а деньги где?» – ехидничали знакомые. На что Лёньчику хотелось завернуть матерно, но, как человек интеллигентный, он отвечал: «В Караганде».

Лёня и Мила жили на пособие, поэтому утверждение Лёньчика было недалеко от истины. Лёня не унывал, записался на курсы английского, купил подержанный «Шевролет», надел кипу, что способствовало его трудоустройству в автомастерскую Славы Когана, где платили мало, но наличными. Пособие, плюс заработок в автомастерской подняли Лёню с Милой до уровня среднего класса. Неофициально, конечно. Афишировать дополнительный доход – что яму себе рыть.

Счастье длилось недолго. Леня пошёл вынести мусор, а заодно и перекурить, между первым и вторым этажом упал с сердечным приступом. Кипа слетела с головы Лёньчика, а с ней отлетела и православная душа Леонида Ивановича Голубкова. Потеря любимого мужа обернулась для Милы ужасным открытием, что в Америке люди тоже умирают.

После смерти мужа прозвище «ЭМ-ЭМ-ЭМ» перешло к Миле, прослеживалась в этом некая кармическая закономерность трёх «М» – Мила Михайловна Маневич.

В общем, на прозвище Мила не обижалась: «Рассудить здраво – в Америке кругом одни сокращения, и на вопрос – как тебя зовут? – часто можно услышать: Ди, Ти, Кей, Джей. Чем «ЭМ-ЭМ-МЭЙ» хуже? Почти что Эминей». «Эминем» – поправлял Дениска: «Баба, это рэпер классный, послушай!». Послушала – уши чуть не отвалились: одно «F». «Ну как? Понравилось?» – «Очень!» – и пошла песочить сына, что за музыку непотребную внук слушает. «Мам, ты не понимаешь! Все дети сейчас это слушают. Здесь их «F» – это не то, что наши «хэ» или «пэ». Это так, ненастоящее. В этом «фэ» ни силы, ни гармонии. Пустой звук. Не переживай. Вон, Дэнис на «отлично» полугодие закончил». «Денис! Какой Дэнис?! – Де-нис!», – не выдержала Мила. Всё в ней клокотало и протестовало против англоязычной версии имени.

Так что «ЭМ-ЭМ-ЭМ» не проблема. Дэнис – проблема.

За двадцать лет иммиграции Мила так и не слетала посмотреть на «шаланды полные кефали», на дворик, в котором выросла. Может, и правильно – многое в Одессе по-другому, и страна другая, и дворика того уж нет, и «сарая», в котором жили – нет. Комната в коммуналке: бежишь по коридору на кухню – тьфу! соль позабыла, бежишь обратно за солью; только прибежишь – тьфу! теперь поварёшку позабыла; и бегаешь туда-сюда – очень неудобно. Жили-то бедно, продукты в комнате держали; у кого холодильник на кухне, те замки вешали.

Писала подруга, что снесли их сараюху, перестроили, магазинов понатыкали. Зачем ехать к тому, чего уж нет. «Да и без нас, евреев, Одесса – не Одесса», – подводила черту Мила.

Полюбила новую страну.

Землю эту готова целовать. Живу, как королева, дети мои здоровы – большой дом у них, на двух машинах ездят, внуки колледжи позаканчивали.

«God Bless America!» – закатывала Мила глаза при каждом удобном и неудобном случае.

Дети, внуки, родственники – седьмая вода на киселе, все здесь, кроме старшей дочери Ривочки, та в Израиле за ортодоксом – семеро детей. Бедная. Говорят, в Израиле всё дорого. Мила со своего пособия Ривочке деньги каждый месяц переводит. Зачем старухе деньги? Не спится, не жуётся, не серется – одни сплошные «не». Проснулась – уже хорошо.

Не прочь была продемонстрировать знание английского, как зацепится языком с «аборигеном», не отцепить:

– Как у вас дела?

– Прекрасно, а у вас?

– Прекрасно. Погода сегодня хорошая.

– Да, хорошая погода. А вчера был дождь.

– Да, дождь, а сегодня солнце.

– Да, сегодня очень хорошо – солнце.

– Вы уже гуляли?

– Ещё нет, а вы?

– Собираюсь.

– Я тоже.

– Прекрасный день.

– Да, замечательный.

– Хорошего вам дня.

– И вам.

Порой разговор мог принять драматический аспект:

– Вчера свет отключили, не знаете, что случилось?

– Повреждение на линии. Весь вечер без телевизора. В планшете батарейка села.

– А я свечку зажгла.

– Какая прелесть, я люблю свечи, это так романтично! – восклицала англоязычная знакомая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Детский сад» для пожилых.

Вернуться