Ольга Левонович
Тропинка на ковре

Глава 1. Бабушка Христина

– Спи, я пошепчу пока, – сказала бабушка и выключила свет.

Восьмилетняя внучка, Галя, высунула руки из-под одеяла, замерла. Глаза влажно поблескивали в темноте, тёмные пряди распластались по подушке. Спать не хотелось.

Бабушка стояла у окна. Маленькая, сутулая, сейчас казалась высокой. Она прерывисто вздыхала, тянула руку ко лбу, слышался свистящий шепоток:

– Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Днём Галя попыталась узнать у матери, что означают услышанные слова, но та отрезала:

– Не знаю!

Саму бабушку спрашивать внучка побоялась: вдруг рассердится, что подслушивала.

Гале трудно было подобрать слова, чтобы выразить, с какими чувствами выговаривала бабушка непонятное, но всё это – бабушкины вздохи, прерывающийся голос, короткие взмахи руки ко лбу, особая тишина и напряжение – запали в душу, крепко отпечатались в памяти.

Бабушка Христина приехала после того, как папа погиб. Случилось это два года назад. Папа уехал в гости к сестре в Казахстан, там у него случился сердечный приступ. Его и похоронили в далёкой Алма-Ате.

Маме, с её ночными дежурствами, приходилось много работать, она написала бабушке Христине, чтобы та приехала помочь. Бабушка рассказывала, что ехала долго, через всю страну.

Галя хорошо запомнила день её приезда. Принесли кровать из кладовки, отмыли от пыли и тенёт. Настелили поверх провисшей сетки свежеструганные доски, и в кухне тонко запахло сосной. Аромат этот быстро заглушили запахи бабушкиных лекарств. Разных таблеток, пузырьков, коробочек у неё была целая сумка. И хорошо, что на сумке был замочек, иначе бы Мишка, младший брат, добрался бы.

– Кафетки! – закричал он, едва увидел.

Нашёл «конфетки». Мишке в ту пору было три, и он тянул в рот всё, что ни попадя.

Таблетки тщательно прятались, но бутылочка с валерьянкой стояла на комоде, и однажды ночью всех разбудил глухой стук падения какого-то предмета. В нос бил резкий дух валерьянки. Включили свет: возле комода безмятежно спал пьяный толстый кот Марсик, на столешнице валялась пустая бутылочка.

Бабушка часто болела, тогда лежала, пожелтевшая, часами, но не жаловалась, улыбалась виновато:

– Ничего, скоро отпустит.

Когда становилось легче, поднималась, начинала ширкать тапочками по комнатам, по двору. Обеды варила, кур кормила, посуду мыла, стирала в тазу их с Мишкой и свои вещички худенькими, коричневыми от старости ручками. Просила внучку:

– Выжми, Галенька, а то у меня в руках силы не осталось.

Быстро уставала, и шла к своей кровати – отдохнуть. Кровать эта, стоило Мишке пробежать мимо, звенела пружинами. Прямо музыкальный инструмент, наподобие папиной гитары, что висела в спальне. Там крикнешь «у!» – струны отзываются.

Папа любил играть на гитаре. Галя рассказывала об этом бабушке, а Мишка важно поддакивал. Будто помнил что-то. Хотя можно что-нибудь запомнить и в этом возрасте. Гале, к примеру, вспоминалось, как она, маленькая, ходила с папой на рыбалку, на большой мост. Это сейчас мост кажется невысоким и нестрашным, а тогда она стояла, вцепившись в папину штанину, а он удил рыбу. Обратно нёс Галю на руках.

Бабушка привезла с собой фотографии, где папа – совсем маленький. Мишка был похож на него, как две капельки. А Галя совместила в себе черты и мамы, с её худобой и тёмными волосами, и зелёные папины глаза, но больше всего была похожа на молодую Христину, только вместо косы – хвост.

Галя попробовала заплетать волосы так же, а ещё много-много лет её любимой игрой было наряжаться так, как была одета молоденькая бабушка: пышное темное платье, кружевные воротник и передник с лентами. Бабушка в юности училась в гимназии. А вот её свекровь Агния, папина бабушка – в Институте благородных девиц!

– Я по-немецки хорошо разговаривала, – рассказывала бабушка, раскладывая жёлтые фотокарточки на своей музыкальной кровати, – читала Гёте в подлиннике.

Мишка с Галей тогда сразу забирались к ней. Мишка с умным видом спрашивал одно и то же:

– Ба, а это кто?

Галя давно уже выучила: где, кто, о каждой фотографии у бабушки был свой обстоятельный рассказ.

Иногда, отдыхая, она просила внучку расчесать её. И, пока Галя костяной расческой, каких никогда ни до, ни после не встречала в магазинах, водила по серым волосам, заплетала косички, Христина в бесчисленный раз вспоминала:

– Нас, детей, было семеро. Четыре сестры и три брата. Два брата были офицерами, третий в попы пошёл.

– Христина Ивановна, – раздавался в такие минуты голос мамы из кухни, – Не нужно детям лишнее рассказывать!

И тогда ещё в сознании Гали была проведена невидимая черта – не обо всём, что услышишь, можно рассказывать подругам, учительнице. Можно было рассказать, что у прабабушки с прадедушкой до революции был свой дом, заводы свечной и мыловаренный, табун лошадей. Но то, что в роду был священник, говорить было запрещено.

– Нас с дедом Павлом батюшка дома венчал. Церковь не разломали, но уже нельзя было служить, – бабушка Христина поглаживала исхудавшей ручкой фото. Дед на ней был – с удивительно мягкими серыми глазами, с аккуратными усами и бородкой, в шляпе и костюме.

Позднее, когда Галя вглядывалась в лицо деда, она, как наяву, слышала их с бабушкой разговор:

– Я Павлу сказала, что без венчания замуж не пойду, он сразу согласился. Его мать, Агния, строгая молитвенница была, все посты держала.

– Какие посты, ба? – Галя слышала свой голос – На посту стояла?

– Нет, перед праздниками положено было несколько недель мясо не есть, молоко не пить, только постную пищу кушать – каши с постным маслом. Тогда все постились, даже маленькие дети.

– Ба, а давай тоже…

– Посты держать? – бабушка улыбнулась грустно, и личико покрылось сетью морщинок, – Нет уж, ешьте с Мишкой всё, что дают. Другое дело – крестить бы вас. Да мама ваша не даст. Ехать нужно в город, остался там, говорят, один православный храм. Мне не добраться. Придётся, грешнице, помирать без Святого Причастия… – и голос её прервался.

– Павел умер на Севере, – рассказывала в другой раз бабушка, – у него слабые лёгкие были, нельзя было ему на Север, его даже на фронт не взяли.

– А зачем он на этот Север поехал? – допытывалась внучка.

– Да, – бабушка помолчала, – Не поймёшь ты сейчас. Мы едва спаслись. Пришли ночью, сказали, что заберут Павла. Нашлись добрые люди, предупредили. Куда заберут? Да в тюрьму … Собрались мы ночью, вещи, какие смогли, в узлы завязали, и – к утреннему пароходу. Успели. Поплыли по Оби, куда глаза глядят. Твой отец совсем младенчик был, я его на руках держала… Почему, почему… Время такое было…– она прерывисто вздохнула, но глаза её были сухими.

Она, замерев, смотрела в одну точку, словно была снова там, где туманный причал, запах сырости и тины, холод и страх, что не успеют взойти по мосткам, как окликнут, вернут, и случится непоправимое…

Уже будучи взрослой, Галя узнала, что накануне их побега забрали дедушкиного отца, через год – расстреляли. А еще через десятки лет реабилитировали – оправдали, посмертно. Многое бабушка не договаривала, ещё больше Галя не понимала по малости лет.

Когда Галя перешла в пятый класс, бабушка почти не поднималась с постели. Умерла неслышно, ночью. В гробу лежала светлая, помолодевшая, прямая, будто и не горбилась никогда. Галя смотрела на неё, и думала, какой красивой, должно быть, была она в молодости, в своём нарядном, шоколадного цвета бархатном платье! Никогда не слышала внучка, как смеётся бабушка, но теперь так ясно представлялось ей: кружится юная Христина, заливается смехом, счастливая и беззаботная…

Невыразимо отрадно и больно было на душе, слёзы бежали по Галиному лицу, а она не замечала этого.

Глава 2. Дядя Гена

За пыльным автобусным окошком бежали сизые сопки, перелески, в которых держался последний снег. Тальники в низинах ожили, порыжели, а сосны стояли жёлтые, не отошли ещё от зимних холодов. За поворотом показалось родное село, и Галя поднялась, стала пробираться к выходу.

Она шла от остановки, и всему радовалась. Около месяца не была дома.

Улица была пустынной, ветер нёс пыль, но Галя любовно окидывала взглядом каждый дом по пути. Скамейки у ворот пустовали, и только на лавочке возле покосившейся хаты трудовика и бывшего классного руководителя Сергеича сидела знакомая нахохлившаяся фигура.

– Здравствуйте, Семён Сергеевич! – издали крикнула Галя, и старый учитель встрепенулся, по-совиному завертел головой.

– Ой, Галинка! Не узнал. Совсем взрослая стала! Присядь, поговорим. Мать сказала – в городе на швею учишься.

Галя с опаской уселась на едва живую лавочку – Сергеич, хотя и учил детей обращаться с молотком и рубанком, свои заборы-лавочки запустил до безобразия. После смерти жены пил беспробудно, и сейчас улыбка красовалась на физиономии, опухшей от длительного запоя.

– Учусь, Семён Сергеич, нравится. Живу в общаге. Одногруппницы хорошие. В основном – сельские девчонки. Не знаю, где устроиться после окончания. В городе работу найти легко, но вот с жильём…

– Главное, чтобы работа нравилась, – старый учитель откровенно любовался ею. В старом демисезонном пальтишке, поношенных сапогах, она, тем не менее, была хороша. Тёмные кудри выбивались из-под синего вязаного берета, обрамляли чистенькое румяное личико, яркие зелёные глаза ласково светились…

– Такое оборудование, – рассказывала Галя, – Наш технолог говорит, что у меня есть вкус, советует дальше учиться. Ну, я пойду…

Он проводил девушку долгим задумчивым взглядом, и на его лицо снова опустилось привычное сумрачное облачко. Ссутулился, полез в карман за сигаретами.

Галя со скрытым волнением переступила порог родного дома. Мама – на работе, Мишка – в школе, сестрёнки – в детском саду. А отчим дядя Гена где-то тут должен быть. Раз дверь на замке, значит ушел к колодцу, поить коров.

Через год после смерти бабушки Христины мама снова вышла замуж. Так в доме появился дядя Гена: высокий, рыжий, со светло-голубыми глазами навыкате и писклявым голосом. Характера был неистребимо-оптимистического. Разговаривал оживлённо, шумно, пытался всем понравиться, но Галя с Мишкой невзлюбили его сразу и навсегда.

Вот и сейчас, едва войдя в дом, Галя ревниво-зорко заоглядывалась: что изменилось, что появилось нового, разрушающего образ того дома, в котором они жили с папой, а потом и с бабушкой Христиной.

Так, тюль купили на окна, серый, похожий на паутину. Сколько света в комнате забирает. Папе бы он точно не понравился. Папа говорил: «В доме окна – для света», и терпеть не мог зашторенных окон. Дядя Гена же, напротив, света солнечного не выносит, и запросто может жить в затемнённой комнате. А чтобы прочесть газету, включает свет! Среди бела дня!

Застучал в сенях… Фу… У Гали неприятно сжалось сердце.

– Хо, Галюнька приехала! – пропищал отчим. Круглое лицо его с двойным подбородком покраснело от ветра, излучало бодрость и здоровье, – Давай, слазай в подпол за картошкой! Я мясо приставил, суп доваришь. Мамуля придёт – ись будем.

«Какая она тебе мамуля», – хотела было сказать девушка, но поспешно отвернулась, чтобы не увидел, как исказилось её лицо.

Она набирала картофель в ведро в глубоком, выкопанном руками отца подполье, и думала о том, что мама дяде Гене и вправду как нянька, угодить пытается. Ой, Геночка больной, у Геночки сердце… Инвалид нашёлся. Только коров и поит, а вся работа по дому на Мишке лежит. Уедет в город учиться – вот они взвоют!

Так и давила на грудь маята, пока самый лучший друг на свете, родной брат, из школы не пришёл. Уж как обрадовался сестре! Но, сдержанный, не подал вида, только глаза, карие, мамины, засияли.

Мама привела из детского сада двойняшек-сестрёнок, рыжих, румяных и крикливых. Они сразу поссорились из-за игрушек, что Галя привезла.

Мама, показалось Гале, похудела и осунулась, в темных волосах заметнее обозначились прядки седины.

– Что ж ты, доча, столько времени дома не была? – обидчиво начала мама, – Конечно, взрослая стала, можно сказать – отрезанный ломоть. Приехала бы, помогла чем! Мы тут бьёмся, с ног падаем. Когда уезжаешь?

– Послезавтра.

– Так это что ж… Я думала, мы с тобой дом выбелим, а она на денёк – и все? Лучше бы не приезжала вовсе!

Галя, подхватив ведро с очистками, выскочила в сени, её душили слёзы.

С братом поговорили уже поздно вечером, сидя на брёвнышке, на конце огорода. Огород был пуст, ботву дядя Гена развесил по изгороди. В который раз заметила Галя, что папа никогда так не делал. Собирал ботву в кучки, вывозил на стареньком грузовом мотороллере в овраг. А дядя Гена коровам бросает, у него хозяйство безотходное.

Думалось об этом без особой горечи, обидные слова мамы об «отрезанном ломте», и, особенно, «лучше бы не приезжала» перекрыли неприязнь к дяде Гене. Было очень горько на душе. Галя вполуха слушала Мишкины «новости».

– А еще дядь Ген велик обещал купить, в сельпо привезли. Руль классный! На колёсах катафотики красные, на педалях оранжевые! Ручные тормоза…

Галя подумала: «Пытается дядька тебя подкупить…». Но вслух ничего не сказала. Пусть радуется. Ему тут тоже достаётся.

Засыпая дома на диване, Галя снова вспомнила о «ломте», и долго точила слёзы в подушку, пока не уснула.

На другой день она с раннего утра взялась за огромную стирку, не разгибала спины до обеда, и мама подобрела. Вечером Галя, укладывая сумку, уже мыслями была в городе. Представлялась уютная общежитская комнатка, соседка Татьяна и её зачастивший в гости односельчанин Андрей, которого Татьяна за глаза называла «Красна девица». И впервые за день Галины губы тронула улыбка.

Глава 3. Красна Девица

На Галю в любой компании обращали внимание. Внешне не особенно броская, она излучала энергию, нервную и сдержанную, словно в ней жил огонь. Взгляд ее пристальных зелёных глаз, короткий, но внимательно-цепкий, не располагал к флирту и пустой болтовне. Словно заранее отсекал все попытки заигрывания и ухаживания. Но беззащитность чувствовалась в её хрупкой и гибкой фигурке. Это забавляло. Так интересно бывает взять на руки фышкающего взъерошенного котёнка, попробовать его погладить…

Полгода назад была встреча их «женского монастыря», как в шутку девчонки называли своё училище, с воинами-пограничниками. На Галю сразу обратили внимание двое – высоченный, смуглый татарин Салек и румяный, круглый, как пупсик, Валера-офицер.

Салек поразил галантностью и жаром. Без устали приглашал Галю на все танцы подряд. В его объятиях-крабищах она чувствовала себя маленькой школьницей. Исподтишка рассматривала Салека. Красив, очень. Скульптурные черты лица, огненный взгляд… Неотразим… И, наверное, страшен во гневе.

После третьего танца посчитал, видимо, что дело решенное: рассказывая о своей Уфе, добавлял: «Ну, ты увидишь» … Но тут подкатил Валера-офицер, масляно улыбаясь, и – увёл девушку. Галя оглянулась на Салека, что остался подпирать стену, ужаснулась: тихо-яростным, полным ненависти взглядом проводил тот своего командира. Глаза его покраснели, жилы на руках взбухли.

Галя до конца вечера пряталась на другом конце зала и терпеливо переносила внимание Валеры. Тот всё шептал, лез, пытался тискать. Галя сопротивлялась, так он и не смог её поцеловать.

После вечера Валера долго ещё писал удивительно однообразные, скучные письма. Татьяна хохотала:

– Он их под копирку пишет!

На дне рождения Татьяны Галя и познакомилась с Андреем. В тот день Таня с утра носилась из комнаты в комнату. Собирала по всей общаге посуду и стулья. На голове соорудила тюрбан: полотенце поверх термобигуди. К приходу гостей привела себя в надлежащий вид: синее платье, белые бусы, каштановые кудри по плечам… Новая причёска сделала её кругленькое лицо ещё круглее, а немаленький нос ещё объёмнее, но Татьяну занимало не это. Наведя на лице «боевую раскраску» в виде ярко-синих теней над глазами и коралловых губ (теперь Таню было вовсе не узнать), она занялась доводить до совершенства то, чем больше всего гордилась – свои руки. У неё был набор кремов для кожи рук, и коллекция пилочек и лаков. Ручки были, действительно, неподражаемы – белые, пухленькие, с тщательно отполированными, ярко раскрашенными эмалью ноготками.

Галя с подругами закончила накрывать на стол, осталось принести кастрюлю из общей кухни. Но о том сразу забыли: появились гости.

В первую же минуту Галя выделила из толпы среднего роста светловолосого парня, голубоглазого, с рыжеватыми трогательными ресничками, прямым носом, узкими губами и румянцем на щеках. Что-то нежно-девичье было в его лице, поэтому не удивилась, когда Татьяна назвала его за глаза «Красной Девицей».

Гале хотелось поближе присмотреться к нему, но вспомнила о картошке, что выкипала на плите. Выходя из комнаты, заметила, что именно вокруг светловолосого и вьётся более всего Татьяна, величая Андрюшенькой, называя односельчанином и одноклассником.

Пока перекладывала картошку в большую чашку, пока освобождалась от фартука с туго завязанными тесёмками, приводила себя в порядок в закутке за шифоньером, поглядывая в пятнистое зеркало, все давно расселись за столом, перезнакомились.

Галя вошла тихо, неся, прихватив полотенцем, горячую чашку с картошкой, и все сразу повернулись к ней. У Андрея сразу ярче стали щёки, а Татьяна заёрзала, почувствовав, что не она оказалась в центре внимания. Возвысила голос, а потом и вовсе поднялась, и все взоры переместились к ней, чему Галя была рада. Она уселась на стул у самого входа, и время от времени ловила на себе быстрые, заинтересованные взгляды Андрея, ощущая необъяснимое, сладкое удовлетворение.

Татьяна всё пыталась вовлечь односельчанина-одноклассника в общий разговор, а он отмалчивался, улыбался только, и Галя отметила, какие у него ровные, красивые зубы.

Едва она собралась идти в кухню, поставить чайник, как Андрей увязался следом.

На кухне был полумрак, падал свет из коридора и от уличного фонаря за окном. Пощёлкивала, разогреваясь, плита, а они стояли у окна, смотрели на ночной город. Он горел тысячами огней, светились окна многоэтажки напротив, и за каждым была своя жизнь. Галя часто стояла так вот у этого окна, вглядываясь в неясные фигурки людей за прозрачными шторами, и казалось ей, что живут они все, без исключения, счастливо, а она – сирота при живой маме, никому не нужна.

Но сейчас, рядом с Андреем, ей было необыкновенно спокойно и уютно. Конечно, так могло подействовать вино, которым потчевала Татьяна, но, бывало, что, выпив, Галя становилась особо собранной, контролировала себя. Сейчас ни капли напряжения не было, напротив, чувство легкости и безмятежности. Не нужно было «держать оборону», как с Салеком или Валерой.

Андрей, коротко взглядывая на неё, но не задерживая взгляда, говорил, что после армии, где был связистом, учится в техникуме, живёт у сестры. Названия факультета Галя не запомнила, что-то связанное с электричеством. Выяснилось, что Андрей старше её на шесть лет, ему нынче будет двадцать пять.

Он закурил, приоткрыв окошко, и Галя, глядя на его точёный профиль, думала, что, конечно, у него была девушка. И где она?

– Чего это вы спрятались? – в кухню заскочила Татьяна. Она щурила глаза, оглядывая подругу и односельчанина с подозрением. Слышались звуки вечеринки: уханье музыки, топот ног, взвизгивания и хохот.

– Чайник караулим, – отозвался Андрей.

– Андрюш, пойдём, помоги стол вынести, танцевать мешает.

– Щас, – ответил Андрюша, но не сдвинулся с места.

Она прибегала ещё два раза. Чайник давно вскипел, пришлось вернуться в комнату.

Татьяна сидела на кровати, облокотившись о подушку, а незнакомый тип с длинными космами и бородкой хрипуче пел «Уходят в море корабли», терзая струны расстроенной гитары. Пел, впрочем, попадая в ноты, отметила про себя Галя. Ему бы ту гитару, папину…

…Андрей пришёл через два дня. И до его прихода Татьяна была ужасно раздражительной. Всё её злило, Галя старалась с нею без нужды не разговаривать. Галю же, напротив, не покидало чувство лёгкости и тихой радости. Словно шёл корабль по бурному морю, и, наконец, завернул в тихую гавань, где можно отдохнуть и отдышаться.

Она, вроде бы, не слишком и ждала Андрея. Так, поглядывала в окно, прислушивалась к шагам в коридоре, особенно по вечерам…

Андрей пришёл, и Татьянину хандру – как рукой сняло. Оживилась, начала похохатывать, дошла до сплетен и неприличных шуток, и с удовольствием наблюдала за Андрюшиным смущением. Галя же, видя это, начала потихоньку сердиться. Даже была мысль уйти из комнаты.

– Говорю – Красна Девица! Краснеет, как девчонка, – кривилась Татьяна после Андрюшиного ухода.

Посмеивалась вроде бы добродушно, а потом вдруг холодно и спокойно сказала:

– Он ведь к тебе приходил. Я ж не слепая.

И в следующий раз, едва он появился в комнате, сослалась на какие-то дела, и оставила их одних.

Глава 4. Деревенские анекдоты

– Монечка такая есть, – Андрей сидел у стола, водил пальцем по клеенке, – по соседству живёт. Шмоток у ней – целый шифоньер. И всё – не ношено. Купит, а носить жалко, в драных халатах ходит. Редко когда оденет, если только в гости позовут. Живёт она с мужем и бабкой в избушке, а дома у них – музей.

– Как – музей? – ахнула Галя. Она уселась напротив, подперев руку щекой. Она только что принесла чайник, кружки, но на стол не накрывала. Слушала. Пусть рассказывает.

– А там никто не живёт, – Андрюша улыбнулся красивой своей улыбкой, коротко поглядел на Галю, – Монечка заглядывает, чтобы тряпкой пыль вытереть, и всё. Кто зайдёт из сельчанок, или почтальон забежит с пенсией для бабки, или придут счётчик проверять – она гостей ведёт в дом, показывать, как богато живёт. Смотрите – всё блестит, покрашено, половички, зеркало в буфете, хрусталь… Но дальше порога обычно не проводит.

– А сами живут-то где? – удивилась Галя.

– Круглый год обитают в тепляке. Там тесно, темно, как в пещере. Мухи круглый год, даже зимой, на кроватях – тряпки какие-то, вместо одеял… Зато дома – ни пылинки.

Галя, посмеиваясь, налила крепкий чай, поставила печенье. Она сразу поняла, что Андрюша, по-деревенски, чай любит пить. И один раз заметил, что кружка мала.

– Потапиха к ней забежала, – продолжал Андрей, – но Монечка её в избу не повела – не велика птица. Зато похвастаться решила, какие пышные калачи напекла. Говорит: «Смотри, Валя (это Потапиху так зовут), калач мягкой-мягкой!» А Валя, не будь дурой, калач в сумку: «Спасибо!». Дарить-то Монечка не собиралась, осталась стоять с открытым ртом…

– Нет, ты скажи, – смеялась Галя, – откуда имя такое – Монечка?

– Зовут её Тоня, Антонина. В девичестве кто-то по ошибке назвал вместо Тонечки – Монечкой, и прилипло намертво.

– У нас печника одного прозвали Кочергой, – подхватила Галя, – а тут приехал молодой врач, печь ему нужно было подладить. Люди отправили к печнику. Он думал, что фамилию назвали. Подходит: «Товарищ Кочерга…», а тот вдруг – трехэтажным матом… Неудобно получилось.

– Про Потапиху тоже пара-тройка анекдотов гуляет. Говорят, однажды поехала в город на рейсовом автобусе. Остановился он на станции, что на полпути от города, все пошли в столовую, перекусить. И Потапиха – следом за всеми. Наелась, вышла из столовой, глядит: автобусов – пять штук. Забралась на своё место, автобус тронулся. Приехала, вылезла на остановке, зашла в новый магазин. Увидела продавщицу, и говорит: «Что такое? Везде наши деревенские девки работают!». Купила что нужно, дверь толкнула, на улице огляделась – она в родном селе стоит!

– Ой, погоди, – перебила Галя, – она ж не в тот автобус на станции села! А как не поняла, что домой вернулась? И магазин не узнала?

– Проспала всю дорогу. А магазин-то новый, только открылся, она в нём не была ни разу. Съездила в город, называется.

…– Ну, как наша Красна Девица? – приступила с допросами, вернувшись, Татьяна, – Всё вздыхаим да маимся?

– Почему, – благодушно отозвалась Галя, – байки деревенские друг другу рассказываем.

– И не обнял ни разу? И не поцеловались? – и захихикала, – Вы – как младенцы.

Ночью Галя долго лежала без сна. Может и правда, не совсем нормальные у них отношения? Они – как брат с сестрой. Тёплая волна шла по сердцу, когда видела она ясные Андрюшины глаза. Любовалась светлыми его ресничками, и улыбкой, а пшеничный чуб прямо тянуло погладить. Он словно из другого мира где «нет воздыханий и болезней» (бабушки Христины слова). Хотя что-то хоронит в себе. Наверное, крепко обжёгся когда-то. Ну и зачем его торопить? Пусть всё так и будет, просто, надёжно, тепло. Но Татьяна подсыпала яду. Сказала, что Андрюша, как закончит учёбу, уедет в родное село, там его ждут, в совхозе место электрика освободилось. И дала понять, что там она, Татьяна, будет рядом, и своего не упустит.

– Подошла бы сама, обняла его, – усмехалась Татьяна, – Раз он такая тютя-матютя, нужно инициативу проявлять. Моргнуть глазом не успеешь – уведут!

«Мы же радуемся друг другу, – думала Галя, – Что ещё нужно? Татьяне подавай страсть, вплоть до того, чтобы одежды друг на друге рвать, сама говорила. У нас такого точно не будет. А что будет? Зачем сейчас об этом».

Через день после Андрюшиного ухода, Татьяна приступила:

– Посмотришь на вас – прям семейная идиллия. Он же тебе не пара, разве не видишь? Наскучит он тебе. Ему бы какую попроще, деревенскую.

– А я что, не деревенская? – рассмеялась Галя.

– Да как сказать… Есть в тебе что-то такое… Не нашенское.

– Не знаю, о чём ты. Мне с ним хорошо, уютно.

– Так ведь это – не любовь! И ты с ним рядом никогда и не узнаешь, что это такое!

– А кто тебе сказал, что я за него замуж собралась? – усмехнулась Галина.

– Так чего же парню мозги компостируешь? – взвилась Татьяна, но тут же ощерилась в улыбке, – Врёшь, не проведёшь. Влюбилась, я что, не вижу?

– Кто? Я?!

– Ладно, – Татьянин голос звучал примиряюще, – Знаешь что? Поехали после выпускного в нашу деревню. Посмотришь на своего Андрюшу в неофициальной обстановке. Тем более, моих родичей дома не будет, на свадьбу уедут.

Галя мельком глянула на подругу: «задумала что-то», а вслух сказала:

– Посмотрим.

… Все выпускные экзамены в техникуме профессиональных технологий были сданы Галей на отлично. Можно было бы отдохнуть дома, а ближе к осени возвратиться в город, попробовать найти жильё. Но домой ехать совсем не хотелось. Поэтому, после небольших раздумий, она решила принять приглашение подруги, съездить в гости.

Глава 5. В гостях у Клёновых

Село ей понравилось. Неширокая речка в тальниках, пушистые сосны на взгорках, березняки в дымке свежей листвы.

Надо было видеть Андрюшино лицо, когда подруги заявились к ним, Клёновым, в гости! Он, сидя на корточках перед мотоциклом, сосредоточенно копался в моторе и не сразу откликнулся. Увидев девушек, вскочил, взъерошенный, перепачканный мазутом, заулыбался во весь рот:

– Заходите!

Едва они ступили в чистенькую ограду, как скрипнула дверь, и на крыльце высокого клёновского дома появилась полноватая женщина, в платке, со светлыми глазами, с широкоскулым вялым лицом, в котором узнаваемо проявлялись Андрюшины черты.

– Таисья Иванна, здрассти, мы к вам. Приехала вот с подружкой, решили вас навестить, – затараторила Татьяна.

– Здравствуйте, – промолвила и Галя, и незаметно сместилась за спину Татьяны.

Женщина улыбнулась:

– Проходите в дом!

Приметила Галя, что по-разному окинула их взглядом Таисья Ивановна. Односельчанку придирчиво, словно оценивая по упитанности и одежде – хорошо ли живут, а на Галю глянула мельком, и тут же отвела глаза. Точь-в-точь как Андрюша.

В просторной, чистой, но пустоватой кухне – ни календарей на стенах, ни открыток в буфете, подруг усадили на широкую скамейку со спинкой. На столе очутилась чашка с пирогами, плошка со сметаной, тарелка с яйцами, а рядом с электрическим самоваром встало в ряд пять больших, чуть не литровых, кружек.

Татьяна болтала без умолку, вела себя по-свойски, хвасталась напропалую своими портняжными успехами, а Галя сидела тихо, как мышь, только глаза поблескивали. И Таисья Ивановна поглядывала на неё так осторожно, словно боялась обжечься.

Вошёл в дом Андрюшин отец, Семён Петрович Клёнов, крепкий гриб-боровик, лысоватый, с носом-картошкой и округлым добродушным лицом. Поздоровался, крякнул, потирая руки. Последним появился Андрей, свежий, румяный, с мокрыми волосами, и мать начала носиться – наливая чай, подавая ложки и пододвигая гостям угощение.

Здесь, в родном доме, Андрей был совсем другим. Более домашним, но и отстранённым. На Галю он вовсе не смотрел, даже не взглянул ни разу. Прихлёбывал горячий чай и коротко отвечал на вопросы отца, которому именно сейчас приспичило расспрашивать, что сын сделал по хозяйству.

Галя почти не слышала, о чём говорят за столом. Воркотня оживлённой Татьяны, покряхтывание Семёна Петровича, короткие реплики Андрея, вздохи матери… Гале захотелось уйти. В этом тёплом чужом мирке ей показалось нестерпимо одиноко, словно невидимая стена стояла. Она и хотела бы, но не могла раствориться, как Татьяна, в атмосфере этого светлого, но чужого дома. Семён Петрович, балагуря, обращался и к Гале, но поняла, что для него она – подружка Татьянина, а с Андреем он её никак не связывает. Или не хочет связывать.

После чаепития выбрались на улицу.

– Так что ждём вас, девки, завтра. У меня именины, родню соберём, а у вас, молодых, – он кивнул на сына, – своя компания будет.

– Ты чего смурная? – шепнула Татьяна подруге, – Как тебе свекровушка со свёкром? Ох, и пироги Таись Иванна печёт! А поёт как! Завтра услышишь.

Галя не успела ничего ответить, как за спиной оглушительно затрещало, и, чуть не наехав колесом Татьяне на ногу, вплотную подъехал мотоцикл.

– Ты гляди, из Дюхиных ворот такие две девушки выходят! Вот и тихоня! – заявил парень за рулём, черноглазый, смуглый. Цыган, да и только. Он откровенно разглядывал Галю. Из-за его спины тянул шею, щерился в улыбке пацан, усыпанный веснушками, которого Галя сразу окрестила Конопатым.

– Чёт-то у тебя, Танюха, подруга шибко строгая, – не унимался Цыган, – Замужем, поди? Или нет? Кто тогда из вас Дюхина невеста?

– Ехай, куды собрался, – в тон отвечала Татьяна, – Нечего на чужих девушек заглядываться.

– Да я на тебя насмотрелся уже, дай с зеленоглазенькой поговорить. Ишь, отвернулась.

– Вали отсюда, – Татьяна пнула ногой по колесу. Конопатый радостно заржал.

Через секунду мотоцикл взревел, и унёсся по сельской улице, поднимая пыль.

– Дурак… – Татьяна раскраснелась, – Это Вадим, бабник наш. Ни одну не пропустит. Даже к замужним лезет.

Дома она деловито распахнула шифоньер:

– Посмотрим, что тебе из моего шмутья подойдёт. Завтра в гости идём.

– Может не пойдём, Тань?

– Почему это не пойдём? Что там у вас с Андрюшкой – не моё дело, у меня там другой интерес. А ты за компанию пойдёшь. Не идти же мне одной.

– А подарок?

– Придумаем что-нибудь.

На другой день, едва Галя с Татьяной вошли в клёновский двор, как на них будто сеть набросили из цепких старушечьих взглядов. Старушки сидели на скамейке во дворе, в ряд, словно сёстры – в одинаково длинных юбках и разноцветных платках.

Галя поздоровалась, бабки приветливо закивали головами. А крайняя спросила:

– Ты чья, доча, будешь?

– Приезжая она, – деловито ответила Татьяна, и Галя увидела себя с подругой как бы со стороны. Татьяна – крепкая, грудастая, щёки – словно спелые яблоки. Она, Галя, – замухрышка. Тонка в кости, худовата. «Ну и что с того! – сердито подумала она, – Какое вам дело до моего тела!».

Сидели за столами долго. Наконец молодёжь вымелась во двор, прыгать под хрипучий магнитофон. Татьяна заскочила в дом, потянула Галю за рукав:

– Чего сидишь! Вадим о тебе уже два раза спрашивал. Пошли!

– А где Андрей?

– Не знаю. Пошли!

– Погоди, – отмахнулась Галя, – слышишь – поют!

Татьяна повертелась, да и убежала. Галя осталась за столом, рядом с молодыми женщинами, которые, как и она, слушали молча. А бабушки и несколько пожилых сельчанок, в том числе и Таисья Ивановна, пели старинные казачьи песни.

Ни разу в жизни не слышала Галя такого пения. Голоса звучали слаженно, мощно, неимоверно красиво. Хотя некоторые старушки дотягивали несколько визгливо, это не портило общего строя. Песни несли свои волны неторопливо, душевно, ясно выговаривалось каждое слово.

… Галя шла с Татьяной по ночной улице, а песни всё звучали в ней, поэтому так резануло фальшью, пустотой блямканье и гундявость магнитофонных песен в сельском клубе.

Клуб был обычным, с тусклым светом, рядом кресел в фойе, вытертым полом, усыпанным лузгой от семечек. Надрывался магнитофон, но танцевать никто не выходил, кучковались отдельные компании. Андрея, как он вышел из-за стола, Галя видела мельком два раза здесь, среди незнакомых парней и девиц. Пока искала его взглядом, Татьяна куда-то исчезла. Галя устроилась в скрипучее кресло в полутёмном уголке. Странно, что без Татьяны и Андрея вдруг стало легче. Словно перевела дух.

Здесь, в уютном говорливом сумраке, толчее, укрывшей от неё Андрея, казалось, что совместные вечера в общаге остались в другой жизни, к которой после всего, что было здесь, вернуться невозможно. Не этого ли добивалась Татьяна? Она знала, наверняка, как воспримет Андрей и его родители приезд «невесты». Вспомнила, как вчера Татьяна рассказывала:

– Андрюша перед армией с Маринкой Красавкиной дружил. Она его в армию проводила, на проводинах сидела рядом, как невеста, обещала ждать. А потом скрутилась с одним. На виду у всего села. Таисья Ивановна аж почернела, от обиды за сына, ей же каждый второй норовил доложить, как, да что. Короче, отслужил он, а Красавкина успела замуж сходить, вернуться, и снова – к нему. Да только он не простил.

– А где сейчас эта Марина?

– Где-то тут, в селе, покажу при случае. До сих пор за ним бегает.

Рядом с Галей опустился в кресло Конопатый. Вблизи он оказался не таким уродливым, каким показался вчера. Нормальный веснушчатый рыжекудрый парень, чем-то даже на брата Мишку похож. Он не кривился, не зубоскалил, мило и по-дружески поговорили они о музыке, что хрюкала в динамиках, о погоде и комарах. Он же и вызвался проводить Галю до дома.

«Очень обманчивым бывает первое впечатление», – думала она, прикрывая калитку.

На двери Татьяниного дома висел амбарный замок. И хотя Галя знала, где ключ, решила подождать. И дождалась. Затарахтел мотоцикл, заглох у калитки, и в ограду вошёл светловолосый призрак, которого в прошлой жизни звали Андрюшей.

Глава 6. Свой дом

Негромко мурлыкало радио. Галя проснулась, но ещё долго лежала в постели, вспоминая сон. Снились мама, брат… Папа был где-то рядом, она искала его по клетушкам-перегородкам, не могла найти. Проснулась, и чувство тоски сменилось тихой радостью. Она – у себя, в их с Андрюшей доме, в его родной деревне.

Дом был старинный, из толстенных брёвен, вросший в землю по самые окна. Окна узкие, два из них – на кухне, где была печь с лежанкой. Четыре – в просторной комнате, которой больше подходило название «горница». Половицы на полу необычно широкие, ровные, прочные, а если забраться в подполье, видно, что это не доски, а брёвна, стёсанные наполовину.

За стеной была вторая часть дома, нежилая. Там сейчас – кладовая и гараж для мотоцикла. Когда-то, в прошлом столетии, это был целый дом. Вернуть бы ему первоначальный вид! Но только после капитального ремонта. А то нынешним летом сквозь прогнившую дранку на крыше лил дождь. На улице уже вовсю светило солнце, а в доме падали с потолка прозрачные капли. Старые стены были крепкими, в морозы держали тепло, но когда дул ветер, сквозило изо всех невидимых щелей – по углам, от окон. И всё-таки это был их дом!

Галя встала, раздвинула цветастые шторы. Яркий свет брызнул в глаза. Февраль, снег кругом, но дыхание весны чувствуется. Андрюша ждал весны, чтобы, для начала, крышу перекрыть. А она ему в этом деле уже не помощница – шесть месяцев беременности. И Галя счастливо улыбнулась.

Она смотрела на привычную уже улицу. Её преобразил недавно выпавший снег, который скоро унесут суровые забайкальские ветры. Виднелись заснеженные сопки, лес, поля. Напротив возвышался дом родителей Вадима-Цыгана. Это было не очень приятное соседство.

Галя усмехнулась. Вспомнила, как, ещё до свадьбы, они сидели с Андреем на лавочке. Вдруг их оглушил рёв мотоцикла, яркий свет полоснул по глазам. Андрей от неожиданности выругался. Кто-то, невидимый, дико газовал, направив луч света прямо в лица. Через несколько секунд мотор взревел, мотоцикл унёсся, оставив запах гари и кромешную темноту.

– Вадька бесится, – уже спокойным тоном проговорил Андрей.

И после свадьбы Вадим долго не мог успокоиться. Раз по десять на дню его мотоцикл, оглушительно тарахтя, разворачивался под самыми окнами. Прежде чем зайти к родителям, Вадим пялился на окна соседнего дома, выглядывая Галю. Андрей морщился, ронял с кривоватой улыбкой:

– Переживёт. На его век девок хватит.

Галя поправила тюлевую занавеску, и перешла на кухню – нужно было приготовить обед для Андрюши. Она быстро и ловко чистила картошку, бросая её в кастрюлю с водой. Это напомнило вдруг общагу, Татьяну, которая уехала, как в воду канула, и писем не пишет. И на свадьбе не была.

Вспомнился тот весенний вечер, когда Галя решила было, что с Андреем – всё кончено. За два дня – ни словом не перемолвились! Конечно, она уверила себя, что семья Клёновых никогда не примет её, и Андрей смирится с этим. Всё на волоске держалось. И если бы он не появился в Татьяниной ограде в тот вечер…. Но он приехал, сказал, что никуда и никогда не отпустит её, что без неё – не жить. Сказал, что договорится в сельсовете, чтобы их с Галей расписали поскорее. Обнял её, поцеловались – впервые в жизни, и уехал – счастливый.

Заявилась Татьяна, и пришлось, в продолжение насыщенного вечера, переходящего в утро, пережить бурю.

– С ума спятила! – шумела подруга, – Кто ж так женится, непутёвые вы!

– Ты что предлагаешь? – ответила ей тогда Галя, – Переспать? Попробовать, как оно? А если ему не понравится – ребёночком привязать?

– Да не будет у тебя с ним жизни, – на Татьяну было жалко смотреть, – Недавно тут расписали одних! Два дня семейной жизни! И – разбежались! Одумайся, пока не поздно! Скажи: «Я подумаю»! Он тебе даже в любви не признался!

– Зачем одумываться? – Галя пожала плечами, её забавляла взвинченность подружки, – Мне никто другой не нужен. И он, если бы не любил, замуж бы не позвал.

– Ты сама-то его любишь?! Он же тебе не пара! – Татьяна была на грани истерики.

И Галя, неожиданно для себя, выпалила:

– Вот вы были бы – пара! На загляденье. Ты же его для себя берегла. Запасной, так сказать, вариант, если с твоим Серёгой не выгорит!

И чего она вдруг вспомнила о Серёге, патлато-бородатом гитаристе, что пел на Татьянином дне рождения? Оказалось – попала в точку, это к нему уезжала ночевать Татьяна в последнее время, хотя врала, что едет к родне. Потому что подруга моментально успокоилась, и пробормотала:

– На фиг он нужен, твой Андрюша. Тебе же добра желаю. Делайте, что хотите, «шерочка с машерочкой», оба мешком стукнутые. Погоди, он проспится, и думать забудет о своих предложениях.

Но Андрей не забыл. Прилетел утром, сияющий:

– Поехали к нашим, я матушке с батей сказал.

И – завертелось… Андрея – словно подменили. Летал по селу оживлённый, светился, как новогодняя игрушка, побывал в сельсовете, свидетелей нашёл. Подали заявление.

В эти суматошные дни Таисья Ивановна попала в больницу, с высоким давлением, и решено было, что свадьбы большой не будет. Соберут, после регистрации, вечер – и достаточно. Тем более, что Гале нужно было съездить домой, позвать маму и отчима на свадьбу, собрать свои вещи.

Свадебный вечер был, не по-деревенски, скромным. На Гале было собственноручно сшитое, самое красивое, но далеко не свадебное, платье. Андрей принарядился, и был очень хорош. Многочисленная родня приобиделась, но, зная, что Таисья Ивановна ещё не оправилась после лечения в больнице, молчала. Приехали Галина мама с отчимом. Дядя Гена быстро нашёл общий язык с Семёном Петровичем – оба оказались страстными рыбаками. И выпить оба не прочь.

Мама и Таисья Ивановна, к радости Гали, тоже подружились. Таисья Ивановна сразу помягчела, сбросила напряжение, а то, видимо, переживала, что за жену себе Андрей откопал.

Прибыла и Андрюшина старшая сестра, Альбина, полная, с кудрявым хвостиком на макушке, в пёстром платье похожая на Курочку-рябу. Вадима-Цыгана Андрей не позвал, приглашенная Татьяна не явилась, укатила с бородатым Серёгой на Дальний Восток. В свидетелях оказались Конопатый и незнакомая девушка, что работала в сельсовете.

После свадьбы новые родственники выбелили стены, выкрасили окна и полы в доме, купленном совместными усилиями для молодых. Свадьба была в конце июля, а уже в середине августа Галя поняла, что – беременна.

… Февраль. Мама всегда говорила: «Февраль-бокогрей, коровы на солнышке бока греют». Недавно Таисья Ивановна, свекровь, заявила:

– Забирайте-ка Зорьку себе. Ребеночку молоко нужно будет. Лучшая моя коровка, а то Монечка, пока я в больнице была, чуть её не спортила.

А что… Гале не привыкать коров доить. Вот Андрей стайку подладит… Скоро с работы придёт. Муж… Непривычно до сих пор. И радостно.

Глава 7. По ту сторону

Днём с крыш сыпались разноцветные капли. За селом чернели пригорки. Мартовский крупный снег схоронился только в зарослях у реки.

Ветер играл уцелевшими бусинами шиповника. Они огоньками мерцали в кружевном плетении веток. Казалось, сам воздух был взволнован переменами, происходившими в природе, и переливался, менял состояния от тревоги до ликования, вбирая в себя запахи мокрых прошлогодних листьев, сухой земли, горьковатый аромат осиновой коры и сладковатый – почек.

К вечеру резко холодало. Каменели мотоциклетные и велосипедные колеи. В домах зажигался свет, топились печи. Дым поднимался густыми клубами, но не уходил далеко, а расползался над селом, длинными волокнами уплывал к лесу.

В один из таких вечеров Таисья Ивановна, накинув телогрейку на цветастый халат, отправилась доить Зорьку. В стоптанных войлочных сапогах она, тяжело ступая, подошла к корове. Нагнулась за скамейкой, и в голове застучало.

Весь день она худо чувствовала себя, сердце замирало и падало, мучила одышка. Лицо её осунулось, губы побелели. Но привычная перемогать себя, а работой не попускаться, она не отложила «на потом» ни одно из хозяйственных дел.

Струи молока ритмично-звонко били в стенки подойника, как вдруг что-то случилось. Корова мягко подалась вперёд, хотя оставалась стоять на месте, качнулась дальняя сопка… Последнее, что успела запомнить Таисья Ивановна – голубовато-молочные капли молока на жёлтой соломе…

… Серое неподвижное небо висело над ней, в разводах и трещинках. Остро пахло лекарствами. Было тихо, только стук сердца отдавался в ушах. Она попробовала поднять руку, но она не подчинилась. Это не испугало, но было странно, что не может даже пошевелить пальцами. Дыхание её, мерно и шумное, казалось, ей не принадлежит, словно рядом дышит кто-то невидимый. Сознание снова ускользнуло в густеющую темноту…

Оно возвращалось и приносило лица. Заплаканное – дочери Альбины, растерянное – мужа, печальное – сына Андрея, встревоженное – невестки Галины.

Таисья Ивановна понимала, что она откуда-то возвращается, ей разрешено посмотреть на эти лица, и она знала, что это временно. Её снова заберут отсюда, и надо успеть что-то сообщить. Но она не могла придумать – что. О самом важном нельзя рассказать. Как им объяснить, какими словами, что самое главное – не здесь… Тут – только часть, маленькая… Невыразимо.

На лицах вокруг был отпечаток нереальности. Суетятся, о лекарствах говорят, о давлении… Она думала: «Какой долгий сон!». Он закончится, и она вернётся домой, где хорошо, уютно, спокойно. Но она не могла вспомнить, что это за дом и как его найти.

Однажды ночью Таисья Ивановна совершенно пришла в себя. С беспощадной ясностью поняла, что находится в больнице. Что не может пошевелиться: делала неимоверные усилия, но руки, белеющие в полутьме, лежали поверх одеяла и не подавали признаков жизни.

В коридоре кто-то ходил. Ясно увиделось: муж, Семён.

– Сеня! – крикнула она, и, к счастью, услышала свой сдавленный голос. Почему-то думала, что не может говорить. Слабый вскрик её утонул в тишине. А Семён всё ходил, ходил по коридору, и не шёл в палату. Стало страшно и больно, она заплакала. Он не хотел идти к ней!

Прибежала санитарка, говорила, что Семёна тут нет и не было, но не могла успокоить Таисью Ивановну. Та плакала горько и безутешно, капли слёз бежали по вискам, больничная подушка впитывала их.

Санитарка кликнула медсестру, та деловито поставила укол, повернув неподвижное тело больной, как мешок с картошкой, и пациентка быстро уснула.

Жаль, что в тот момент рядом не оказалось никого из близких, но случай этот заронил странную мысль в сознание Таисьи Ивановны. Ужас заброшенности заполз в её душу и поселился на самом дне.

Глава 8. Родня

Днём обычно дежурила Альбина. Полная, с пучком волос на затылке, с остро-прямым, как у матери, носиком, в больничном халате, она снова напоминала курочку, в этот раз белую.

Ей не сиделось на месте. Хлопотала возле кровати, зачем-то часто наведывалась в процедурку, разговаривала с медсёстрами и санитарками в коридоре, а чаще всего – жадно и коротко курила во дворе, устроившись на лавочке возле больничной кухни.

Андрей приходил вечерами. Безропотно делал всё, о чём просила санитарка, и усаживался на стул рядом с кроватью. Горбился, вздыхал. На мать было страшно смотреть. Черты её расплылись, тело стало громоздким. Спала она тяжело, беспамятно, всхрапывая. Иногда дыхание прерывалось, и Андрей замирал от страха. Но следовал резкий вздох, дыхание выравнивалось, сын успокаивался. Приходила медсестра и он, обречённо вздыхая, помогал повернуть больную на бок, отворачивался…

Приходя в себя, Таисья Ивановна узнавала Андрея, Альбину, врачиху называла по имени-отчеству. Как о живых, справлялась о покойной сестре Шуре и племяннике Грише, что погиб в Афгане. Альбина тогда тихо вытирала слёзы.

Так-то бы ладно, хотя и пугали всех её расспросы. Самым страшным было то, что она перестала узнавать Семёна. Мельком взглядывала на него и отводила глаза. А позже ко всем приставала с расспросами, где Сеня, и скоро ли он придёт.

Семён Петрович старался в больнице не задерживаться. Приносил продукты и, постояв у постели жены, покидал палату. Больные, что выходили на крылечко «подышать», провожали его взглядами. Клёнов проходил мимо, не оборачиваясь, хмуря кустистые брови. Веки покраснели, казалось, что он вот-вот заплачет, выражение недоумения и обиды не сходило с его круглого лица.

Его ли Тася была там, в палате? Его Таисья была полной сил заботливой хозяйкой, певуньей и стряпухой, добродушной, охочей до деревенских новостей.

Нет её – и выстыл дом. Хотя до белого каления топил печь, казалось, что в доме гуляют сквозняки.

Утрами не было так любимых всеми кружевных блинов, политых топлёным маслом, или пирогов с ливером. Не было её голоса, и дом съёжился, притих. В хозяйстве всё шло через пень-колоду. Поросёнок визжал в закутке, не хотел подходить к полному корыту. Коровы не спускали молоко, когда Семён, не дождавшись Монечки, сам садился, крякнув, на скамеечку и неловко принимался за дойку.

Семён Петрович уходил из дома, надолго. Шёл куда-нибудь в люди. В лавку за хлебом. Молодые говорили «магазин», а ему привычнее слово «лавка». Там запах свежей выпечки и селёдки. Там всё по-старому. Оттуда казалось, что и дома всё – как прежде. Жена – дома, печёт пироги, они лежат горкой в тазу, поджаристые. Тася балагурит с соседкой, смеются. На Тасе платье в крупных малиновых цветах, и сапоги высокие, с пряжками. Так одета она была последний раз, когда ходили гулять к Матвеевым. Егор Матвеев, двоюродный брат, заколол кабана, пригласил на свеженину. На столе стояли чашки с капустой, груздями, солёными огурчиками, водка в гранёных стопках. Анна Матвеева расставила глубокие тарелки с кусками мяса, от которых валил сочный пар…

Давно ли это было? Да на той неделе, а кажется – вечность прошла.

По пути из больницы домой Семён Петрович зашёл к Матвеевым. Егор возился во дворе со стареньким «Запорожцем», шагнул навстречу, вытирая о тряпку замасленные руки. Закурили.

Сухощавый Егор, типичный «гуран», со смуглым скуластым лицом и карими глазами, молча поглядывал на понурого Семёна. Постарел брат, осунулся. А совсем недавно был… Егор подумал, и выплыло словечко – беспечным. Обихоженным был, обласканным. Таисья всё старалась ему угодить, ходила, как за ребёнком. И в больнице не отлежала ни разу как следует, чуть полегчает – рвалась домой.

Молчали. Егор рассеянно поглядывал по сторонам. Семён курил, уставившись в невидимую точку.

Глава 9. Возвращение

Левая рука ещё плохо слушалась, но правой можно было подносить ложку во рту, расчесывать ставшие тусклыми волосы. Таисья Ивановна уже могла, с посторонней помощью, садиться на кровати, и её выписали домой.

Была середина апреля. Прямо с больничного крыльца её встретили солнце и ветер, затормошили, уговаривая вернуться к жизни. Таисья Ивановна отмахнулась от них. Её устроили в «скорой», и за окошком замелькали дома, палисадники, трепещущее бельё на верёвках. Оглядывались сельчане.

Таисья Ивановна издали увидела свой дом. Он горделиво стоял на пригорке, смотрел высокими окнами на речку в тальниках и черёмухе, дальние поля, кромку леса и дымчатые сопки.

Дом Клёновых удобно стоял, на пересечении улиц. Одна улица брала влево, и, облепленная густо домами, тянулась до самой трассы. Вторая сбегала вниз к реке, из песчаной превращалась в глинистую, уходила к ферме. Дома тут были только на одной стороне. На другой топорщились кусты, и речка синела апрельским льдом.

Дом Клёновых всегда был открытым, гостеприимным. Всяк знакомый, по пути в магазин и обратно, мог заглянуть в гости.

«Скорая» мягко затормозила. Беременная невестка суетливо распахнула калитку, сын с мужем вывели, почти вынесли из машины Таисью Ивановну, довели до кровати.

Старая кровать, с облупленными спинками, добытая из чьей-то кладовки, высилась у стены, где раньше стоял диван. Его передвинули к окну, и комната обрела непривычный вид. В полосах света плавал табачный дым – Семён Петрович снова курил, не отдёрнув печную вьюшку.

Хозяйке помогли раздеться, лечь, а когда шум голосов выкатился на улицу, она услышала до боли знакомый стук настенных часов.

… Семён Петрович нёс в дом охапку лиственничных поленьев. От них шёл смолистый запах. Но, едва открывал двери, в нос ударял дух больницы. Как быстро пропах дом этими лекарствами!

День он проводил в однообразных заботах. Ночью, просыпаясь, слышал, как вздыхает, иногда всхлипывает и сморкается жена. У неё и днём вечно глаза были на мокром месте. Семён Петрович погружался в сон, ему казалось – мозг облепляют чёрные мухи, на грудь наваливается комом темнота.

Таисья Ивановна за долгий день много раз забывалась недолгим, но глубоким сном. Ночами мучила бессонница. От лунного света ковёр над кроватью казался чёрно-белым. Зеркало в углу слабо светилось, Таисья Ивановна боялась в него смотреть. По стальному поручню кровати бегали голубые искры, окна в тонких шторах нависали светлыми квадратами. Комната казалась длинным ящиком.

В ночи по цепочке брехали собаки, и разом замолкали. Тишину вдруг взрывал треск мотоцикла или натужный рёв машины, по стене бежали полосы света. Звуки и свет успокаивали, возвращали из тоскливой маяты в сонную полумглу, в тепло.

Иногда ей становилось нестерпимо одиноко, она звала:

– Сеня!

Он мычал во сне, ворочался на их широкой, семейной тахте в спаленке, и не просыпался. Она плакала от обиды. Бесконечные ночи оставляли в душе тупую боль, и она никому не могла рассказать об этом.

Днём забегали подруги, соседки. Поначалу они приходили часто, усаживались на «диван для посетителей», оживлённо галдели. Но быстро угасали, подолгу сидели молча, выходили и жадно вдыхали свежий воздух.

Приходили сын с невесткой. Андрюша приносил в вёдрах горячую воду из бани, усаживал мать, и оставлял её с женой наедине. Галина неловко, разбрызгивая воду, мыла над тазом голову свекрови, протирала дряблое тело влажной губкой, меняла постельное бельё. Таисья Ивановна явно стеснялась её, но терпела. Они почти не переговаривались. Галина утирала пот со лба, работа давалась нелегко – шёл последний месяц беременности.

Позже Андрей выносил воду и протирал шваброй пол. Они уходили, и снова наваливалась тишина. Телевизор, который раньше мог работать весь день, теперь не включали. Таисья Ивановна от него быстро уставала, раздражали бубнящие голоса, мелькание картинок.

Первое время она часто звала Семёна, то за тем, то за этим, капризничала, кричала, если сразу не отзывался. Он скоро начал делать вид, что не слышит, а если слишком уж доставала – зло материл её и уходил, хлопнув дверью. Тогда она с облегчением плакала, но постепенно свыклась с тем, что муж старается не заходить в дом. Ей даже легче было без него. Она научилась, ухватившись за длинное вафельное полотенце, привязанное к дальней спинке кровати, садиться. Отдышавшись, она пересаживалась на большой деревянный стул с дырой в сиденье, под которым стояло ведро.

Если кто-то посторонний в этот момент заходил в дом, ужас её положения был напоказ. Она одёргивала мятую ночную рубашку, и видела себя в зеркале: кое-как прибранные волосы, одутловатое бледное лицо, дряблые руки. Но она не стыдилась. Более того, жалость и страх в глазах гостя, его брезгливое сочувствие вызывали в её душе мстительное удовлетворение.

На улице был уже май. Но, хотя и чакали привычно часы на стене, для Таисии Ивановны время остановилось.

Глава 10. Уход

Утром забежала Валя-Потапиха, крепкая ещё, сухая старушонка, что жила на краю села.

– Чё, всё-то болеш ишшо? – она по-свойски устроилась на диване. Обвела взглядом комнату, и Таисья Иванова, словно впервые, увидела вокруг дикое запустение: пыль на стенах, обвисшие шторы, грязные стёкла невыставленных рам, потемневший пол. На табурете, рядом с кроватью, стояли тарелки с засохшей едой.

– Ты меня найми, – сказала Потапиха, – я те мигом всё выбелю.

– Доча приедет и выбелит, – поджала губы хозяйка.

– У ей, Альбины, двое ребят, в городе-то? – уточнила Потапиха, хотя знала об этом давным-давно.

– Двое… – нехотя отозвалась Таисья Ивановна. Потапиху она недолюбливала.

– А невестка-то, чай, родит скоро?

– Скоро. А с бабушки – никакого проку, – и привычные слёзы закипели в глазах у хозяйки.

После ухода сельчанки она, задыхаясь, села на край кровати. Вглядывалась в своё отражение. Глаза ввалились. Сеть морщин на синеватой, как у замороженной курицы, коже.

Кто бы смог вернуть её к жизни? Кто смог бы вытащить из беспросветности, полузабытья?

Дети? Если бы они были маленькие, теребили бы её, просились на руки, тянули погулять – по белому снегу ли, по зелёной ли траве, есть бы просили – и она бы встала!

Но дети щебетали и плакали где-то в далёком-далеке, а вокруг стояла отупляющая тишина.

Сеня… Таисья Ивановна вспомнила – скрип уключин, зелёно-синий вал воды за бортом, тени от набегающего тальника, и карие глаза Семёна, жаркие, влюблённые. Руки его, загорелые на покосе, сильные. Голос его, от которого сладко торкало сердце…

Душа Таисии, переполненная тягучей тоской, слепо искала мужа, звала, и… не находила. Если бы это был он, её Сеня, неужто не пожалел бы её? Всю жизнь она старалась угодить – готовила вкусно, стряпала, всё старалась для него, для него… Её Сеня обнял бы её, прижал к себе, по голове погладил. Добрые бы слова нашёл.

Но вместо Сени рядом ходил кто-то, сновал равнодушно, смотрел уныло-обидчиво, и очень был похож на её мужа, но это был не он. Она давно догадалась, но никому не говорила об этом страшном открытии.

Что Семён! Она себя не могла признать в этом измученном, обессилевшем теле, которое питали, пичкали лекарствами, мыли…

Душа наблюдала со стороны. Ей было скучно. Всё было ненастоящее. Она мысленно шла вдоль сельской улицы, и ни к кому не хотелось заходить. То, что раньше живо интересовало её: у кого что растёт в огороде, кто женился, умер, родился, развёлся – почему-то перестало волновать. Всё было ненастоящим. И дома, и речка, и небо…

Она так же мысленно обошла своё хозяйство. Ничто её не затронуло, словно пролистала картинки из детской книжки – нарисованная корова в стайке, куры, поросёнок. Баня с горой грязного белья… Заброшенная теплица… Всё было чужим, до отвращения, на всём лежала плёнка пыли. Чтобы это оживить, нужна была жажда жизни внутри, любовь или ненависть, но ни того, ни другого – не было.

Душа ждала своего часа. И дождалась. Передали новое лекарство – Альбина купила в городе, импортное, дорогое. После укола худо стало Таисье Ивановне. Но забежавшая медсестра успокоила – от него всегда так. Вечером поставили второй укол…

Когда все ушли, она попыталась подняться. Вдруг горячим ручьём потекло в левой стороне груди.

Таисья Ивановна с удивлением поглядела на рубашку – думала увидеть выступившую кровь, но рубашка была белой, сухой, а ручей тёк… Болью зажгло там, где сердце.

– Горит… – она судорожно начала растирать место, где копилась боль, и вдруг увидела перед собой удивительный огромный чёрный круг, который, набирая обороты, начал вращаться. Возник звук – низкий, густой, который стал нарастать и утончаться, и, достигнув предельной ноты, исчез. Сумасшедшее вращение круга остановилось, он опрокинулся, в глаза ударил необычный ослепительно-жёлтый свет, и какая-то властная, неудержимая сила понесла её к этому свету…

… На похоронах Семён Петрович не проронил ни слезинки. Все думали, – из-за смерти жены он так закаменел. Но он помнил, что всё случилось намного раньше, ещё тогда, в больнице, когда она не узнала его. Смотрела на него со страхом и отвращением.

Последние недели высушили его, сделали подвижным. Это пригодилось сейчас. Все родственники были вялыми, разбитыми, а он передвигался, как на пружинах, лёгок был на подъём, скор на ногу. Всё цепко держал в уме: привезти гроб, соорудить скамьи, взять посуду Матвеевых, заказать поминальную стряпню Дарье Березиной.

Таисью переложили в гроб, и теперь она, бело-восковая, лежала в обрамлении кружев, искусственных цветов. Семён, пока никого не было рядом, вгляделся в её лицо, и показалось вдруг, что в уголках рта теплится насмешка. Отошёл поскорее, стараясь больше не смотреть.

Шли за гробом… Дочь молча вытирала без конца набегающие слёзы. Невестка плакала в голос, Андрей шёл рядом, поддерживал её за плечи. Семён Петрович шёл, опустив голову, и всякие хозяйственные мелочи лезли в голову. Глову давило обручем, подташнивало.

На поминках он почти не ел. Выпил только. Когда все разошлись, лёг в спаленке, уснул, как провалился.

Проснувшись утром, не мог понять, что так изменилось вокруг. Было непривычно тихо. Не чакали часы, не скрипели пружины кровати в соседней комнате, не было слышно привычных вздохов и стонов. Только воробьи чирикали за окном.

И – запах. В доме пахло не лекарствами, а – как после гулянки – кислыми винегретами и сдобой. И он вдруг затосковал, нестерпимо, и заплакал. Прибежала Альбина, в наброшенном на ночную рубашку материнском халате, и гладила его вздрагивающую спину, и всхлипывала сама, утирая лицо рукавом.

Позже он безучастно наблюдал, как родственники делят Тасины вещи – костюмы, шубу и пальто, сапоги, серёжки с бирюзой…

Дочь пожила с отцом до девяти дней, выбелила всё, перемыла, перестирала, и уехала – ей нужно было выходить на работу. А через месяц Андрей с женой и новорожденным сыном перебрались жить к отцу.

В доме стало шумно. Мебель переставили, выбросили железную кровать, диван вернули на место, повесили новые шторы.

А почерневший страшный стул с дырой в сиденье мок под дождём среди хлама, за баней. Потом исчез куда-то.

Глава 11. Дарья Березина

Резные наличники ещё покойный муж Дарьи мастерил. Нравилось ему возиться в мастерской, пропахшей скипидаром. Любил дерево, особенно тёплую, лёгкую сосну. Ладные у него были инструменты. Ручки у молотков-напильников на огне обжигал, и никогда от долгой работы мозолей не было. Давний секрет, от деда достался.

Муж Дарьи умер рано, «сгорел от вина». Оставил жене с дочерьми добротный дом с аккуратным палисадником. За красивыми воротами и плотно пригнанным забором – навесы, кладовые, стаечки.

Дарья после его ухода ничего из нажитого не растеряла. Горбилась в огороде. Корпела над грядками. Дом держала в идеальной чистоте. А окна… Они сияли невиданным блеском, за стёклами горели красные шапочки герани с изумрудными ладошками-листьями. За ними густел домашний полумрак, тихий и прекрасный, где царили покой и уют.

Обе дочери давно выросли, вышли замуж, в городе жили. Наведывались к матери летом – чтобы ягоду побрать в соседнем лесочке, да осенью – помочь картошку выкопать. Остальное время жила она одна.

Дарья в девичестве была красавицей: высокая, стройная, синеглазая. Теперь прядки седины появились в пепельных волосах, сеть морщинок наметилась под глазами, на лбу, чуть расплылась фигура. Но, как и в молодости, накидывала Дарья на тугой узел волос яркий платок. Глаза синели под тёмными бровями на смугловатом, чуть скуластом лице, нос был чуть вздёрнут, губы не утратили полноты и упругости.

До сих пор многие мужчины заглядывались на неё, но глаза Дарьи не улыбались, даже когда она смеялась. Они, как вешние льдинки, несли свою скорбь тихо, не напоказ. Но столько в них было скрытой боли и строгости, что отпугивали всех претендентов на место Павла Березина.

Таисии она приходилась двоюродной сестрой, и Семён Петрович частенько заходил к ней на правах родственника. После похорон жены в душе его, внешне спокойного, всё что-то скулило жалобно. Голосок этот выл, скрёбся, не было от него покоя, и только вблизи Дарьи – затихал.

Дарья усаживала Семёна за круглый стол в кухоньке. Ставила вазочки с вареньем, блюдо с пирогами и сдобой, наливала крепкого, белёного молоком, чаю.

– Две стряпухи и были на деревне, – приговаривал гость, – Таси нет, теперь ты, Дуся, и осталась… Одна. Да…

Дарья давно уж стряпала только на свадьбы и поминки, теперь же стала подгадывать со свежей выпечкой к приходу Семёна. Она говорила себе, что просто жалеет поникшего, осиротевшего мужа сестры. Но не хотела признаваться, что устала от собственной суровости. И не узнала бы себя, когда усаживалась напротив гостя, раскрасневшаяся, оживлённая. Чешское стекло в крошках-серёжках вспыхивало всеми цветами радуги, глаза сияли.

Мерно тикали ходики, мирно посапывал толстый кот у печки… Через кухню и комнату, перепрыгнув порожек, тянулась пёстрая домотканая дорожка.

Семён, румяный от горячего чая, повеселевшим взглядом карих глаз бежал по дорожке, и взгляд его неизменно упирался в пышную вдовью кровать. Она, розово-белая, в кружевах-занавесочках, с отполированными по краям спинки шишечками, казалась неприступной, как гордая невеста.

… Слухи на деревне, как водится, опережали все мыслимые и немыслимые события. Односельчане быстро заприметили, что Семён зачастил к Дарье, покатился осуждающий шепоток: «У жены ещё ноги не остыли, а он…».

… В тот вечер Семён и Дарья допоздна засиделись у Матвеевых. Была глубокая осень, стемнело рано. После выпитой рюмки щёки у Дарьи горели. Она хрустела капустой, а захмелевший Семён поддразнивал:

– Ишь, как коза-имануха, на капусту налегла. Да…

Он, блестя глазами, словно оглаживал Дарью взглядами, а она, казалось, не замечает ничего. Матвеевы, Егор с Анной, не смотрели на них, неодобрение стыло на лицах.

Семён пошёл Дарью провожать, и проводил не только до дома, но и до диванчика в зале. Кровать осталась нетронутой, во всей неприступной красе.

Утром, чуть свет, Дарья проводила Семёна до ворот, и он пошагал домой по стылой, присыпанной снегом пустынной улице.

Глава 12. Зеркало

О, зеркало! Тайный советник любой женщины. Мерцай, жемчужное, открой тайну. Скажи, что в душе таится, на лицо лёгкой тенью ложится?

Дарья давно со всеми утренними делами управилась. Живность накормила, печь затопила, квашню подбила, воды принесла из колодца.

Дарья вглядывалась в зеркало, спрашивала себя, чего ждать ей от жизни, изменится ли что-нибудь в ней? Глаза блестят, в чёрных зрачках отражается по окошку, вокруг – ободок синий-синий с тёмной каёмкой. На щеках румянец, губы горят.

Давно она себя такой помолодевшей не чувствовала. Захотелось распустить волосы. Вынула шпильки, и волна пепельно-золотых волос облачком обрамила лицо, легла на грудь. Напряжённо, с волнением всматривалась в зеркало, ясным и спокойным взором вглядывалось зеркало в неё, и вспомнила Дарья. Так было, когда замуж собиралась, за Павла. Смотрела на себя его влюблёнными глазами и задыхалась от счастья. Поняла, что и сейчас пытается поймать тот давний трепет, праздничное ожидание.

Но молчало зеркало. Солнечные блики гуляли по комнате, искрились окна, наполовину обмётанные изморозью, весело трещала печь, и никакой тайны не открывалось ей.

Дарья вздохнула, привычно собрала волосы в узел, завязала платок, поднялась, на ходу припоминая очередное дело. Делам этим не было конца, на них, как на стержне, крепилась жизнь, весь её смысл.

На удивление быстро привыкла она к приходам Семёна. Ближе к обеду начинала прислушиваться – не стукнет ли калитка, не взлает ли Трезорка, не застучат ли сапоги в сенях.

И Семён быстро освоился. Устраивался на облюбованное место у окна, улыбался, довольно оглядывая хозяйку, крякал, приглаживая лысину.

В последнее время в разговорах на первом месте была одна тема – непокой в собственном доме. Жаловался, что невестка спит с дитём до обеда, что не дождёшься, пока сварит поесть, всё на чаях сидят. Что внук плачет ночами. Предлагал к бабке его сносить, чтобы грыжу заговорила, а невестка – ни в какую… И всё – не то, и всё – не так…

Дарья вздыхала:

– Пусть их, они молодые. А с маленьким завсегда тяжело, ежели ещё такой беспокойный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.