Роза Туфитуллова
Ветер судьбы

© Татарское книжное издательство, 2021

© Туфитуллова Р. Р., 2021

© Хасанова Г. М., пер. с татар., 2021

* * *

Если скажу, что я единственный автор этого произведения, то буду не совсем права. Потому что в его основу легло множество встреч и бесед, большое количество исторических фактов, услышанных от моих друзей и собеседников. Я бесконечно благодарна всем, кто помог рождению этой книги!

Поэма о татарской девушке

Да, да, вы не ошиблись, роман «Ветер судьбы», пленивший меня с первых строк и потрясший до глубины души, я называю поэмой в истинном значении этого слова. Я говорю: это дастан, пронизанный высокой поэзией, словно откровением, ниспосланный с небес и повествующий о судьбе татар, об испытаниях, выпавших на долю народа, его надеждах и потерях. Это произведение посвящено одной из замечательных дочерей татарского народа, выступивших на арену общественной жизни в эпоху национального Возрождения – нового татарского Ренессанса, продлившегося всего лишь десять-пятнадцать лет в начале прошлого века. Это роман о красивой, гордой татарке, осознававшей, что она – продолжательница Сююмбике, ощущавшей в себе «священную кровь» и «святое молоко», жившей мечтой разбудить нацию, совершенствовать её, просвещать, даже, если нужно, быть готовой вместе с мужчинами сражаться за народное счастье, свободу, веру, язык, за единство всего тюркского мира. Героиня этого романа Уммугульсум Камалова – одна из тех девушек, которых называли «звездой надежды» нации, та, чьё сердце было способно глубоко переживать любовь, чьи цели и идеалы были связаны с народом, та, в ком были сильны вера и честь, та, которая с рождения имела «открытые глаза», благородная, образованная, истинная «Зулейха» своего времени. Она была самой младшей из восьми дочерей известного чистопольского ишана Мухамметзакира Камалова, который содержал в Чистополе медресе «Камалия». Сам ишан достоин отдельного внимания и особого уважения: достаточно сказать, что среди его учеников были такие знаковые личности, как Риза Фахреддин, Фатих Карими, Гаяз Исхаки. А какие женщины были среди уроженок этого города! Хадича Ямашева-Таначева, Ильхамия Туктарова-Богданович, Фатымаи-Фарида, Сания Гиффат и, разумеется, «единственная любовь» нашего Тукая – Зайтуна Мавлюдова. Эти годы лишь мгновение для человеческой истории, но они настоящая «утренняя заря» татарского мира, расцвеченная стремлением к просвещению и образованности, прогрессу и свободе, время, наполненное надеждами и мечтами! Гульсум Камалова, как и другие её сёстры, – дитя этого «утра пробуждения». Она девушка новой эпохи, получившая светское образование и имевшая счастье учиться в Петербурге на Бестужевских курсах. История её жизни долгая и вобрала в себя самые сложные периоды нашей общей истории: революции и сражения, участие в национальном движении; любовь к великому сыну нации; служба на ниве просвещения и образования; отношения со знаковыми личностями, встречи, духовное общение через письма, вечное преклонение перед литературой, дружба с писателями и поэтами, даже миссия стать Музой одного из них… – всё было в её судьбе. И если география её жизненных дорог включает в себя Чистополь, Казань, Петербург, Стамбул, Кызылъяр (Петропавловск), Симбирский уезд, Москву, Оренбург и снова Казань, то в её духовной биографии были встречи с такими людьми, как учёный В. В. Радлов, писатели и поэты – Г. Тукай, Г. Исхаки, Ф. Амирхан, Ф. Карими; с политиками – Энвером-пашой, Юсуфом Акчурой, знаменитыми фабрикантами – семьёй Акчуриных, такими личностями, как М. Жумабаев, А. Ахматова и многими другими. Этот мир был удивительно велик и разнообразен! Судьба нации, разбросанной ветрами истории, предстаёт перед нами в истории жизни героини романа – Гульсум Камаловой: в ней трагедия прекрасных дочерей народа, их горькие потери! Но в ней – и вечная надежда на будущее, ностальгия по прошлому, поучительные факты, драгоценные воспоминания участников и свидетелей тех давних событий. Может, назвать эту поэму реквиемом?.. Пожалуй, нет. Пусть это будет Гимн Татаркам – Матерям Нации, гордым, прекрасным женщинам, верным спутницам на пути спасения Нации, родного языка. Автора романа – Розу Туфитуллову – мы видим в той же когорте замечательных дочерей татарского народа: ведь и она – известная дочь своего народа, общественный деятель, совершившая немало благородных дел во благо своей нации и снискавшая её глубокое уважение. Она также автор замечательной книги о своём земляке, татарском поэте-классике Хасане Туфане. Так удивительно ли, что и в её судьбе отразился свет звёзд Чистопольского края, о которых мы вспомнили выше?..

Радиф Гаташ,

народный поэт Республики Татарстан

Светлый ангел Чёрной ночи

Я бешмет души болящей, тело бренное, лекарством
Залатать стремлюсь, но утром вновь тряпьё худое вижу.

В прошлом песня утешала, народясь в тиши укромной,
А теперь на полуслове душит кашель неуёмный![1]

Г. Тукай. Больной

И в этот раз Петербург встретил меня своей неповторимой красотой – волшебными белыми ночами. Это чудо природы добавляет городу особую прелесть, божественность. Наверное, поэтому, гуляя по его площадям и улицам, хочется ступать на цыпочках, а разговаривать лишь шёпотом. Кажется, что иначе невозможно будет ощутить таинственный голос этого величественного города.

В Петербурге есть немало близких сердцу мест. Каждый раз, приезжая сюда, я люблю пройтись по одной из центральных улиц – Казанской. Привлекающая к себе и названием, и историей, эта улица хранит в себе множество тайн и дорогих воспоминаний. Когда-то здесь в доме номер 39 жил польский поэт Адам Мицкевич.

К нему приходили великий русский поэт Александр Пушкин и один из близких друзей – поэт Антон Дельвиг. Позднее дом стал пристанищем для Николая Гоголя во время его приездов в Петербург.

В дом номер 37, расположенный в одном из переулков слева от Казанской улицы, к своей двоюродной сестре Ольге Фрейденберг заглядывал молодой влюблённый поэт Борис Пастернак.

Некоторое время на этой улице в доме номер 3 жила известная русская поэтесса Анна Ахматова. Кажется, каменные стены до сих пор хранят в памяти её неповторимый образ… Одним словом, улицу Казанскую можно, без сомнения, назвать улицей поэтов.

Дом номер 5, который я искала, не отличался особыми архитектурными изысками, но был вполне красив и тоже имел свою историю. Прежде здесь была гостиница «Казанская», в которой останавливались известные люди. Более ста лет назад, точнее, в конце апреля 1912 года, в этом доме некоторое время жил великий татарский поэт Габдулла Тукай.

…Жил Тукай…

…Завернувшись в петербургскую белую ночь, озябнув изнутри и снаружи от печальных чувств и сожалений, с глазами, полными слёз, безмолвно смотрю на окна бывшей гостиницы. Мои беспокойные мысли уносятся далеко – туда, где маленький Габдулла лил слёзы, где был продан на базаре, где в его сердце зародились чувства и поэтический дар, где он стал Тукаем, поистине народным поэтом, где прожил горькие дни и тяжёлые муки болезни… Сколько моих мыслей разбросанными лежат теперь передо мной. Я собираю их по порядку. Какие особенные слова и молитвы могу я отыскать, чтобы вознести их во славу его духа и в утешение?! Разрывая сердце, плачет душа поэта:

С той поры, как мы расстались, стража грозная любви
Сына твоего от двери каждой яростно гнала[2].

О стражник любви! Неужели в твоей груди вместо сердца камень?! Похоже, что ты до сих пор стоишь здесь на страже?.. Может быть, для тебя не существует понятия «прошлое»… Тогда ты, наверняка, помнишь красивую статную девушку Уммугульсум-Джоконду с букетом белых ландышей в руках, с душою чистою, как рассвет, и сердцем, бьющимся от чувств к Тукаю?! Конечно, помнишь! Возможно, ты скажешь, что ответ знает только ветер. Внезапно, словно желая отогнать мои мысли, ветер, тот самый ветер судьбы, с удивительной силой и скоростью согнал надо мной тёмные тучи. И тут же пролился холодный зябкий дождь. Словно хотел напомнить о событиях, имевших место здесь более ста лет назад…

К сожалению, поэту не было суждено вдоволь погулять по российской столице, полюбоваться на роскошные дворцы, посетить музеи и театры. По приезде в Петербург его болезнь, разъедавшая лёгкие, усилилась. Влажный холодный воздух столицы, проникающий до мозга костей, вынудил поэта дни напролёт сидеть в гостинице. Конечно, здешние друзья старались не оставлять поэта наедине с собой. Да и число тех, кто хотел увидеться и познакомиться с Тукаем, день ото дня становилось всё больше.

Но пока поэт не хотел, чтобы кто-то постучался в его дверь. Сейчас его желанием было лежать, закинув руки за голову, закрыв глаза, и утешаться, вспоминая снова и снова того светлого ангела, что явился к нему под покровом чёрной ночи, когда он оставался в доме Мусы Бигиева[3]. Что удивительно, это тайное, заветное воспоминание, казалось, помогало забыть хоть на время и жестокий кашель, и болезнь, и постоянно терзающий его холод.

…Тогда к сердцу отчаявшегося поэта, уже готового «улететь из клетки мира», внезапно, осторожно прикоснулся светлый ангел. Все замечают, когда приходят ангелы… Ночной образ «выплыл» из «белого тумана» и заговорил. Какой мягкий, нежный и ласковый голос…

– Тукай-эфенди, простите, пожалуйста. У меня сердце разрывается… У вас такой сильный кашель. Попробуйте выпить это горячее молоко с душицей. Оно обязательно поможет. Выздоравливайте! – сказала и растаяла так же внезапно, как появилась.

Разве могла Уммугульсум спокойно слушать, как за стеной мучается поэт? В её груди билось горячее сердце, не признающее запретов и ограничений, сердце, уже столько времени пылающее огнём любви. Казалось, ей хватило бы одного желания, одного слова, одного её дыхания, чтобы вылечить любимого Тукая. Но увы, какая глубокая пропасть оказалась между мечтой и реальностью.

А у Марьям – свойственницы Уммугульсум – тоже болит душа и отчаянно бьётся сердце: вздрагивая от любого шума, она стоит на страже у двери. Только бы никто не увидел Уммугульсум, и только бы не проснулся Муса-эфенди. Слава Всевышнему, он сегодня спит с детьми. Иначе ей, Марьям, не дадут житья: «Какой стыд, позор, как ты посмела?» Да и Тукай невольно окажется в неловком положении. Ни объяснить, ни оправдаться…

«Поистине, ангел!» – подумал Тукай, когда удушающий кашель, словно державший его на грани жизни и смерти, немного отступил. Но тут же всем существом воспротивился этому «ненужному» чувству.

– Ты только посмотри на смелость и решительность этой курсистки! Пожалела… Не то что вы, туташ, даже сама судьба меня не пожалела. И не нужно. У меня другая цель, другая дорога. И я не люблю тех, кто меня жалеет. Вы сильно ошибаетесь…

А это что за голос?.. Словно весенняя трава, пробившаяся у обочины заснеженной дороги…

– Мой поэт, но разве сам ты не желал, чтобы в эти минуты рядом с тобой был тот, кто тебя любит?! «Страж любви» не прогнал его от твоей двери.

К счастью, волшебной ночи было суждено повториться. Опять, казалось, настал момент его «последнего вздоха», но снова появился «светлый ангел». От Гульсум веяло какой-то магией, она что-то ласково прошептала. И исчезла, словно растаяла в потоке света. И снова вступили в противоборство мысли. Явился «властелин – страж любви». И открыл страницу с этим стихотворением:

Смерть или встреча – вот лекарство от страсти гибельной моей.
Равно – и тем и этим – будет проситель удовлетворён.

Подруга, стань моей душою или мою себе возьми,
У ног твоих с каким восторгом я б погрузился в вечный сон![4]

– Неужели ангел смерти так близок?

– Нет…

– Ты ошибаешься, ангел души моей не она.

– Знаю.

– И моё последнее стихотворение вберёт в себя голос Небес и будет звучать иначе.

– И это знаю. Твоё «Завещание» будет столь же пророческим и великим, как и ты сам. Ты плачем возвестил свой приход в этот мир, но собираешься уходить с песней. Я правильно сказал?

– Возможно. Страж любви, ты в последние дни очень изменился. Но я хочу побыстрее сбежать из этого дома, быть изгнанным тобой. Ты же не станешь изменять своим правилам?!

…Вот, наконец, Тукай, как и хотел, «на воле». Друзья перевезли его от Бигиевых в гостиницу. Но, видимо, и здесь он не сможет спрятаться от холода, кашля и ангелов.

– И всё же спасибо тебе, светлый ангел чёрной ночи…

Поэт вздрогнул – снова кто-то постучался в дверь.

– Открыто. Входите! – сказал Тукай с какой-то неизбывной тоской.

Увидев в дверях улыбающуюся, высокую, стройную, одетую по-европейски девушку, поэт на мгновение оторопел. Гостья между тем поздоровалась и прошла в комнату. Положив на стол букет полураскрытых ландышей, она взглянула на Тукая и, увидев его удивлённый взгляд, направленный на цветы, сказала:

– Вы спросите, откуда цветы? Финны на перекрёстке продавали. Я знаю, что эти цветы вам по душе. Оказывается, и в Петербург уже идёт весна.

Девушка, принёсшая с собой запах весны, запах цветов, бурлящую энергию молодости, – это тот самый ночной «светлый ангел», поэт хорошо знает её. Это Уммугульсум Камалова – младшая сестра Шамсенисы, возлюбленной его друга Фатиха Амирхана[5]. Обе сестры, уроженки Чистополя, частенько заглядывали к Фатиху в редакцию газеты «Эль-Ислах»[6].

Иногда с ними приходила ещё одна младшая сестра Шамсенисы Хатима. Когда в редакции появлялись эти красивые, образованные девушки, Фатих бывал на седьмом небе от радости. Особенно по сердцу ему было то, что его любимая Шамсениса тянется к творчеству, переводит рассказы с русского, французского языков.

Тукай знал, что самая бойкая среди сестёр – Уммугульсум – неравнодушна к нему. (Разве мало в Казани образованных девушек, испытывающих к нему нежные чувства?) И каждый раз он делал вид, что не замечает ничего, и старался быстрее уйти. Но сегодня, оказавшись с нею один на один, глаза в глаза, в номере гостиницы, как можно было продолжать притворяться. Насколько он слышал, Уммугульсум учится в Петербурге на Бестужевских курсах. Ты только посмотри, как она изменилась!.. Ничем не уступает русским девушкам из аристократических фамилий… Но нет, ей больше подходит образ светлого ангела.

Тем временем и Уммугульсум изучала Тукая. По всей видимости, ему стало немного лучше. И кашель не такой сильный, как раньше. Как же она плакала в те ночи от жалости к нему.

Тукай первым нарушил повисшую в комнате неловкую тишину:

– Вас сюда Муса-эфенди прислал? – спросил он строгим голосом.

– Нет-нет… Муса-эфенди не знает о моём визите к вам. Я принесла ваши вещи, которые вы забыли в их квартире, – ответила девушка, достала из маленького ридикюля портсигар и расчёску, положила на стол.

– Напрасно утруждались, какой-нибудь студент забрал бы их.

– Мне совсем не трудно, Тукай-эфенди, – сказала девушка с какой-то особенной покорностью в голосе.

Но явно чувствовалось: она хочет что-то сказать поэту. Наконец, собрав всю свою волю, она заговорила:

– Если бы я в доме Мусы-эфенди на протяжении трёх ночей не была свидетелем страданий нашего любимого поэта, я бы не пришла сюда и не побеспокоила вас. Вам следует немедленно ехать в Крым, Тукай-эфенди. Крымский воздух и морская вода быстро поставят вас на ноги. В Крыму живут родители моей однокурсницы Маймуны. Они удивительные люди и готовы принять вас в самое ближайшее время. – Девушка протянула поэту телеграфный бланк с сообщением. – Если вы согласны, то мы могли бы с Маймуной проводить вас до Крыма…

Увидев внезапную перемену на лице Тукая, девушка осеклась.

– Что это за привычки у богатых образованных девушек?! Мало того, что они любят то и дело докучать, так ещё и взялись наперегонки лечить меня. – Поэт почувствовал, как у него невольно сжались кулаки. Затем он продолжил, придав голосу ещё больше строгости: – Зря беспокоились, туташ. Мне не нужны ни ваш Крым, ни Швейцария, ни Финляндия. Вчера меня осматривал самый известный в Петербурге доктор.

И сказал, что болезнь пройдёт.

– Я очень рада этому известию, но вот мой приход сюда совсем вас не обрадовал, – сказала Уммугульсум, поднимаясь с кресла.

Тукаю вдруг захотелось сказать: «Светлый ангел чёрной ночи, спасибо тебе, не продолжай, не говори лишнего, прощай!» Но разве мог он это сказать?! Слова так и не сорвались с языка.

А Уммугульсум попыталась продолжить свою мысль:

– Тукай-эфенди, речь идёт о чистых помыслами девушках, которые любят вас больше жизни и воспринимают ваши стихи как молитву. А вы отворачиваетесь от них. И странно, что вы отказываетесь от моря. Сколько поэтического вдохновения дало бы оно вам.

Увидев в глазах Тукая злые огоньки, Гульсум снова замолчала.

– Сударыня, думаю, что Всевышний дал вам возможность получить образование в российской столице не для того, чтобы вы стали сиделкой для больного поэта. Я думал, что наши девушки, подобные вам, завоёвывающие вершины знаний, живут другими мыслями и чувствами… Но оказалось, что вас больше занимают пустяки. Надеюсь, вы понимаете, что наша нация стоит накануне грандиозных перемен? Сколько самоотверженных учителей и учительниц нужно будет для того, чтобы служить нашему народу!

– Простите, – едва слышно проговорила девушка. – Что бы вы ни говорили, но попытку помочь вам я не могу считать пустяком. А что касается будущего, то в своём письме из Серноводска, которое переправила вам через вашего друга господина Фатиха Амирхана, я, кажется, довольно подробно описала, что собираюсь стать учителем… Учительствовать – моя сокровенная мечта.

После этих слов Тукай, испытывавший огромное напряжение от их разговора, почувствовал желание посмотреть ей в глаза. Увидев бегущие по щекам девушки слёзы, он растерялся. Не успел поэт отругать себя или оправдать – постучали в дверь.

– Входите, – сказал поэт, не узнавая свой голос.

В комнату с шумом ворвалась группа студентов-татар, учившихся в Петербурге.

– Можно, Тукай-эфенди?

– Ас-саляму алейкум, наш любимый поэт!

– Добро пожаловать, Тукай-эфенди!

– Как поживаете? Мы так волновались, что не успеем повидаться с вами…

– Мы рядом со знаменитым Тукаем, какое счастье!

– Вот это удача так удача…

Каждый из них источал радость, они тянули руки для рукопожатия, кто-то продекламировал стихи:

Сегодня каждый окрылён каким-то светлым чувством.
Мой саз играет веселей: сегодня праздник, праздник!

И ветер праздничного дня мне тихо-тихо шепчет:
«Тревоги прежние развей: сегодня праздник, праздник!»[7]

– Джоконда, и ты здесь?! Ты, как всегда, шустра… и красива, – сказал один из юношей, что посмелее, переместив центр внимания на Уммугульсум. Тукай с облегчением перевёл дух.

– А мы тебя ищем по всему городу. И к Мусе-эфенди заехали. Акция «Белые цветы», которая должна была пройти на Сенатской площади, перенесена на завтра. На тебя и Марьям-туташ возложено ответственное дело. Надеюсь, ты знаешь об этом, – сказал один из студентов, который выглядел немного старше и серьёзнее остальных.

В ответ Уммугульсум кивнула и торопливо направилась к двери. Кажется, она даже не попрощалась…

– Почему вы называете её Джокондой? – спросил Тукай, когда дверь за девушкой закрылась.

Один из юношей, втайне вздыхавший по Уммугульсум, тотчас ответил:

– Наверное, за её таинственную улыбку. Господин Гаяз Исхаки[8], бывая в Петербурге, всегда обращался к ней «Джоконда». Он говорил, что она напоминает известный портрет великого итальянского художника.

– И в самом деле, Уммугульсум словно таинственная героиня, сошедшая с полотна Леонардо да Винчи, – сказал юноша со смеющимися из-под очков голубыми глазами.

– По-моему, её собственное имя идёт ей больше, – сказал Тукай, стараясь ни на кого не смотреть.

– Да-да, ей-богу, так!

– Настоящее татарское имя!

– Очень красивое имя! – зашумели все вокруг, поддержав поэта.

Лицо Тукая оживилось, порозовело. Те из студентов, что были более бойки на язык, говорили и говорили, стараясь развеселить его. Скромные же радовались про себя этой встрече с поэтом. Наиболее чувствительные страдали, глядя на больного Тукая. А кто-то читал стихи:

Хоть юнцом с тобой расстался, преданный иной судьбе,
Заказанье, видишь, снова возвратился я к тебе.
Эти земли луговые, чувства издали маня,
Память мучая, вернули на родной простор меня[9].
………………………………………………
Этот лес благоуханный шире моря, выше туч,
Словно войско Чингисхана, многошумен и могуч.
И вставала предо мною слава дедовских имён…[10]

Тукай чувствовал: эти юноши – настоящие татары, потому что татарская душа никогда не живёт без грусти и ностальгии. Они словно окутали Тукая своими тёплыми чувствами. Поэт был благодарен им. И в завершение знакомства ему захотелось сделать им подарок:

Люблю я вас. Душа моя вам рада,
Вы – нации надежда и отрада[11].

* * *

Мысли все и днём и ночью о тебе, народ родной!
Я здоров, когда здоров ты, болен ты – и я больной.

Ты священен, уважаем, от тебя не откажусь,
Если даже все богатства мир положит предо мной[12].

* * *

Так не склоняй же головы пред миром
низких – ты велик!
Пусть мир склонится пред тобой,
ты – царь и не ищи владык[13].

На какие-то мгновения Тукая накрыло волной аплодисментов и восторженных восклицаний…

– Тукай-эфенди, мы приглашаем вас завтра на праздник «Белые цветы».

– Завтра с утра заедем за вами.

– Праздник организуется в помощь больным туберкулёзом.

– Там соберётся вся татарская молодёжь Петербурга.

Студенты, счастливые от встречи с Тукаем, попрощались и шумно покинули комнату. Поэт обещал им быть на празднике.

В комнате повисла тишина. Почему-то в голове крутились строки из стихотворения «Пора, вспоминаемая с грустью»:

Спишь спокойно, ну а если ночью ты проснёшься вдруг, –
Тишь… Рассвет ещё не скоро. Темнота стоит вокруг.

И тебя охватит жалость, и до утренней поры
Ты оплакиваешь участь и Тахира, и Зухры[14].

…Поэт плакал.

Стыдно, ей-богу! Не на этого ли «ангела» жаловался он петербургским друзьям-журналистам Кариму Сагиту и Кабиру Бакиру? Мол, квартиру Мусы Бигиева, и без того тесную, заполонили курсистки… В действительности же и внутренне, и внешне поэт не в состоянии был принять то непомерное почитание, чрезмерное возвеличивание, которыми окружили его студенты.

И снова, словно договорившись между собой, одновременно навалились на грудь его внутренние сомнения, болезнь, горькая судьба, оставшиеся считанные дни, любовь, размышления о счастье… В душе Тукая поднялся жестокий девятибалльный шторм. Яростные, белопенные волны-чувства раскачивались, набегали, бились.

– Дитя природы, ты говоришь «Крым». А знаешь, эта вода тепла лишь для тех, кто плавает на солнце и в мелководье. Для таких, как я, ныряющих в глубины истины, всё иначе. Чем глубже ты опускаешься, тем холоднее вода и сильнее давление. Ты ещё поймёшь – но позже – и силу чувств, которые бушуют в душе поэта, и то, как много моих надежд и мечтаний поглотило жестокое море под названием «жизнь»…

В эти же минуты Уммугульсум-Джоконда, в слезах сбегавшая по лестнице, думала лишь об одном: уехать отсюда немедленно! Немедленно! Ноги сами понесли её в сторону Невы.

Весна уже вступала в свои права. На Неве начинался ледоход. На зеркальной поверхности воды колыхались дворцы и здания, одно краше другого. Таяли льды. Лишь лёд, царивший в сердце поэта, не смогла бы сдвинуть никакая сила.

Видно, одних горячих чувств Уммугульсум не хватит, чтобы растопить вечную мерзлоту судьбы. Тукай – как большой айсберг. И, кажется, он даже не заметит, если сокрушит твой белый парусник. Разве не так?

– Нет, нет, вовсе не так, – разгорячившись, с мокрыми от слёз щеками, начала разуверять себя Уммугульсум. Потому что она до сих пор жила в тумане сладкого сна после того литературно-музыкального вечера, который некогда состоялся в Казанском Дворянском клубе[15]. Как сильно сблизила их в тот день «Игра в почту»! Тогда влюблённая Уммугульсум, пользуясь своей ролью почтальона, написала Тукаю кучу писем и передавала их ему с таинственной улыбкой. И не отдала ему ни одного письма от других девушек! Тукай шутил тогда: «Неужто только одна красивая девушка захотела мне писать?.. Вам к лицу роль почтальона. А читать ваши письма – настоящий праздник». Он прошептал это, мягко взяв её за руку и чуть задержав её в своей ладони. На следующий день был написан настоящий гимн этим рукам.

Твои руки

Источник радости и муки,
Всё совершенство – твои руки.

Как рыбы, в брызгах света блещут,
Чисты, как ангел, твои руки.

И выздоравливают души,
Их лечат, дева, твои руки.

Волшебной силою удержат
И не отпустят твои руки.

В них счастья каждого начало
И море счастья – твои руки.

Как чайки, рук твоих коснувшись,
Я в небо взмыл – там твои руки.

Как древо райское, стройна ты,
На древе листья – твои руки.

Поймёшь сама слова поэта,
Им недоступны твои руки.

Дай, думаю, воздам хвалу ей,
Легко мне славить твои руки.

…Щёки девушки зарумянились, в глазах – огонь, взгляд ласковый. А какая гордая осанка, изящная фигура, небольшой расшитый жемчугом калфак, жемчужные зубы, зовущие губки вишенками… Сердце поэта охватило какое-то неизведанное приятное чувство…

– Тукай-эфенди, а вы читайте письма вслух, – выкрикнул кто-то из молодёжи в общем весёлом гуле, и поэт очнулся.

– Если позволите, я прочитаю для автора письма одно своё стихотворение.

Молодёжь затихла, ожидая волшебных слов из уст поэта.

Хоть я бедняк, но пожелай – тебе я душу подарю,
Приди, и я, как мотылёк, в твоём огне сгорю, сгорю.

О, вразуми меня, Аллах! Мне плен грозит, грозит тюрьма,
Ведь эта девушка меня свела с ума, свела с ума[16].

…А теперь она, в стремлении помочь поэту, натворила много лишнего и попала в смешное положение. Пытаясь набрать денег для поездки в Крым, она распродала все свои украшения, расшитые жемчугом калфаки. Подруги, следуя её примеру, тоже отказались от любимых серёжек и браслетов. Но если бы поэт узнал об этом, то непременно выгнал бы её из номера гостиницы. Он не желает видеть, какая влюблённая душа живёт в ней. А ведь всего неделю назад не было в мире никого счастливее её. Узнав о неожиданном приезде Тукая в Петербург, она была на седьмом небе от радости. И, главное, у кого поэт остановится?! В доме мужа её сестры, петербургского муллы и известного богослова Мусы Бигиева!

Поскольку Тукай ехал в Петербург по приглашению Мусы-эфенди, то с вокзала отправился прямо к нему на квартиру. В начале 1912 года группа из представителей татарской интеллигенции Петербурга приняла решение издавать газету «Слово» или «Новость».

В качестве редактора нового издания был приглашён Тукай. Но организационные вопросы зашли в тупик, и в начале весны, к моменту приезда Тукая в Петербург, вопрос с газетой был снят с повестки дня. Поскольку Тукай заранее не сообщил о своём приезде, возникла неловкая ситуация. Разумеется, в доме началась суета. Для гостя срочно освободили кабинет хозяина дома. На кожаном диване постелили постель. То ли простудившись в дороге, то ли будучи больным ещё до путешествия, Тукай не переставая кашлял. И ничего не ел. Увидев утром поэта, направлявшегося в умывальню, Уммугульсум оторопела. Глаза девушки невольно наполнились слезами. Невероятно исхудавший, похожий на подростка поэт в эти мгновения показался ей очень близким и вызывал бесконечную жалость. Поговорить бы с ним, поддержать, но старшая сестра Асма – хозяйка дома – даже близко не подпускала к Тукаю ни её, ни Марьям. Приказ сестры был категоричен:

«Не забывайте о приличии, не докучайте поэту!» Но разве могут запреты сестры остановить Уммугульсум? Она уже строила планы, как привлечь внимание поэта, и продумывала способы его лечения. Например, когда Тукаю станет лучше, она покажет ему места, где бывал Пушкин. Вскоре ожидается концерт знаменитого певца Шаляпина. Она обязательно достанет билеты на концерт, даже если придётся встать в очередь с самого раннего утра… Погружённая в эти красивые мечты, она вернулась после занятий к Бигиевым. Увидев через полуоткрытую дверь пустой диван, Уммугульсум застыла на месте.

– Где он?

– Где?.. Люди Баязитова[17] увезли его, – ответила сестра Асма. – Даже не стали дожидаться, пока вернётся Муса-эфенди.

Видно, что настроение у сестры было испорчено.

– Наверное, не зря в народе говорят: «Сделал добро – жди зла»…

– Сестра, что ты говоришь? Что за зло? Тукай серьёзно болен. Наверное, они повезли его к доктору?

– А Муса-эфенди чем занимается, по-твоему? Третий день бегает за каким-то евреем-профессором. Вот придут они сейчас с профессором, и что нам делать? Нашего гостя и след простыл.

И в самом деле, неудобно получается. Разве не видит Уммугульсум, как её зять старается поставить на ноги своего уважаемого гостя? Среди татар Петербурга трудно найти другого такого образованного и воспитанного человека, как Муса Бигиев. Для студентов-татар Петербурга он – незаменимый советчик, наставник. Чтобы послушать проповеди учёного, в его приход собираются из самых дальних уголков города. Может быть, Тукай не успел понять, насколько это большой учёный? Иначе бы не стал предпринимать никаких шагов, не посоветовавшись с Мусой-эфенди. Эх, если бы Гаяз-эфенди был сейчас в Петербурге! Встреча троих великих людей была бы чем-то особенным.

Одно из последних стихотворений Тукая «Писателю», написанное в 1913 году и прозвучавшее почти как завещание, судя по биографическим деталям, течению мысли, явно посвящено классику татарской литературы, мыслителю, общественному деятелю Гаязу Исхаки[18].

О писатель! Кто признанья взглядом-молнией достиг!
О художник! Словом честным чей прославился язык!
Возвратись в страну, довольно, ожидания не дли,
Чтобы ложь и лицемерье взор твой пламенный настиг[19].

В оставшиеся считанные дни жизни Тукай обращается к писателю с особым чувством, от самого сердца, зовёт его… И ждёт: «Возвратись в страну, довольно, ожидания не дли…»

Тукай сравнивает его с соратником и сподвижником Пророка Мухаммеда – Гумером:

Как сказал пророк: «Гумера[20] убоится сам шайтан»,
Остановит лжи потоки взгляд один очей твоих…

…Как он был нужен здесь сейчас – своими прославленными произведениями, кипучей деятельностью – защищать народ, справедливость, стать другом и опорой прямодушному Тукаю!.. Но, к сожалению, этим двум писателям не было суждено встретиться. Исхаки был вынужден жить вдали от родины. Более того, в то самое время, когда было написано это стихотворение, Гаяз Исхаки был отстранён от общественно-политической и журналистской деятельности и сослан в город Мезень Архангельской губернии.

И самому Исхаки было о чём сожалеть: когда он, освободившись из ссылки, вернулся на родину, Тукая уже не было на этом свете. 8 апреля[21] 1913 года Г. Исхаки направил в газету «Кояш» телеграмму: «По случаю смерти великого поэта Тукаева и с глубокой скорбью выражаю искренние соболезнования моему многострадальному народу». А через год он сравнит смерть Тукая с «национальной трагедией» и в одноимённой статье с горечью напишет: «Природа подарила нам Тукая в чистом и необработанном виде. Смогла ли татарская среда огранить этот чистый алмаз, придать ему блеск? Смогла ли сознательная часть татар понять, что место этого алмаза – в самом дорогом для нации месте – там, где бьётся её сердце, и дать ему то, чего он был достоин?»[22]

…Всего несколько месяцев назад, когда Исхаки ещё был здесь, жизнь в Петербурге бурлила. Татарское население города жило настоящей национальной жизнью. Организовывались совместные чтения новых произведений писателя, музыкальные вечера… Но сбежавшего из тюрьмы и тайно проживающего в Петербурге Гаяза Исхаки недавно снова арестовали. Иногда он пишет Уммугульсум из тюрьмы. Расспрашивает про петербургские новости. Ох уж эта судьба татар! Ох уж эти жестокие ветры судьбы!..

Присев на опустевший диван, Уммугульсум расплакалась. Почему, почему её благородные намерения терпят крах? Почему так?! Она готова жизнь отдать за больного поэта. Теперь у неё один выход: пойти в редакцию газеты «Нур» и разузнать, где остановился Тукай. Увидев спешные сборы подруги, Марьям протянула ей забытые Тукаем портсигар и расчёску. Эта Марьям и впрямь очень сообразительная. Ведь эти вещицы – отличный предлог для того, чтобы заявиться к Тукаю.

Предлог… И вот теперь она, повидавшись с Тукаем и готовая умереть от расстройства, возвращается к Бигиевым. Что она скажет Марьям и сестре Асме? Скажет, мол, Тукай меня даже слушать не захотел? К счастью, домашние, увидев её состояние, не стали донимать ненужными вопросами.

– Успокойся, милая. Если судьбой не суждено, то, как ни старайся, ничего не добьёшься. В Чистополе ходили слухи, что он любит Зайтуну, дочь Хайдара-абзый. Неужели ты не слышала?

– Зайтуну? Ты сказала «Зайтуну», сестра?! Когда, когда успела эта девчушка завоевать сердце Тукая?

– Говорят, она очень решительная девушка, так же, как ты, стремится к знаниям. Поговаривают, что поехала учиться в школу Буби, в Агрызские края.

Для Уммугульсум это стало ещё более убийственной новостью. К своей двоюродной сестре Зайтуне она относилась как к девочке-подростку. И вдруг оказалось, что та уже выросла. И влюбила в себя такого поэта, как Тукай. Она и впрямь славная девочка, эта младшая дочь Хайдара-абзый. Видя её любовь к чтению, Уммугульсум ей то и дело давала книги и журналы. Зная, что их семья бедствует, иногда дарила одежду. В последний приезд Уммугульсум они вдоволь накупались в Каме. Ты только глянь на неё, хоть бы раз упомянула Тукая! Уммугульсум ожидала чего угодно, но только не такого поворота.

На следующий день она долго размышляла, идти ей на Сенатскую площадь или нет. Ей не хотелось показываться на люди в таком состоянии. Но, привыкшая каждое дело доводить до конца, как она могла не завершить дело, которое сама же начала?

В тот день собралось много тех, кто хотел помочь больным туберкулёзом. Привезли и Тукая. Поэта, одетого на европейский манер, было не узнать. Он стоял и слушал окруживших его студентов. Время от времени покашливал. В сторону Уммугульсум он не бросил даже случайного взгляда. Потом его куда-то увели. Так на грустной ноте завершилась для девушки её встреча с поэтом.

Через несколько дней Уммугульсум услышала от Мусы Бигиева, что Тукай собирается уезжать из Петербурга. Оказалось, что Муса-эфенди время от времени навещал Тукая. Он участвовал и в банкете по случаю проводов поэта. Но по какой-то причине не поехал провожать Тукая. Как бы ни уговаривали подруги, Уммугульсум решила тоже не появляться на вокзале. Много позже, повстречавшийся ей на Невском журналист Кабир Бакир, который сопровождал Тукая до Москвы, сказал:

– Не увидев тебя среди провожавших, Тукай расстроился. Сказал: «Ваша Джоконда оказалась очень гордой девушкой».

– Больше ничего не сказал?

– Его дни сочтены. Молись за него… Это и доктор подтвердил.

– Как?! Как молись?! Говори, ради всего святого! Ради Аллаха, скажи, где его можно найти?

– Ты опоздала, Джоконда. Мы все опоздали…

Сказав это, Кабир Бакир ушёл, оставил девушку посреди улицы, в одиночестве среди сотен людей. Разве можно после этой новости пойти на занятия в институт? Увидев неподалёку почту, Уммугульсум направилась туда. Наверное, надо быстрее отправить Фатиху Амирхану письмо, объяснив ситуацию. Он непременно что-нибудь придумает. Постой, почему Фатиху Амирхану? Ведь на свете есть чистая, как роса, Зайтуна. Пусть она обернёт своей горячей любовью сердце поэта. Пусть она займёт всё его существо. Пусть смоет все обиды и разочарования в душе поэта! Только пусть Тукай живёт!

Не успела Уммугульсум написать первые слова письма «Зайтуна, милая…», как слёзы ручьём потекли из глаз. Нет, написать такое письмо ей не под силу. И тогда она решила писать старшей сестре – Шамсенисе. Уммугульсум попросила сестру в кратчайшее время подготовить Зайтуну, выдать ей денег на дорогу и проживание и отправить к Тукаю в Троицк. Ответ Шамсенисы не заставил себя долго ждать. Сестра сообщала, что Зайтуну не смогли найти ни в Чистополе, ни в Казани. Неужели это коварные игры судьбы? Неужели Уммугульсум на Сенатской площади видела Тукая в последний раз? Нет, нет, этого не может быть…

Любовь твоя как будто церковь, я ж – гулкий колокол её,
От мук моих ещё печальней и громче безответный звон.

Тяжёлый занавес разлуки нас друг от друга отделил.
Аллах! Да будет этот полог тобою поднят, вознесён![23]

Так с болью писал поэт. И теперь Уммугульсум повторяет эти строки снова и снова, заклинает, словно Тукай. На этот раз «страж любви», решив стать ласковым ветром судьбы, лишь нежно коснулся красивых каштановых волос Уммугульсум.

* * *

…Однажды этот тяжёлый занавес и в самом деле поднимется. Перед поэтом, собравшимся в последнее путешествие – в вечность, предстанет светлый ангел, вернувшийся к нему из дальних путешествий. И…

Но пока, до той последней встречи, их ожидал долгий путь испытаний и короткий – на расстоянии вытянутой руки – печальный год.

Сестра милосердия

Всевышний! Золото с земли, её жалея, убери!
Сжигающее землю зло, что смерти злее, убери!

Г. Тукай. Против золота[24]

Гульсум и в самом деле, как предположил Тукай, видимо, «светлый ангел чёрной ночи». Она словно умеет разговаривать со «стражем любви» на его языке. Чистая, искренняя любовь, милосердие – это язык ангелов, миссия ангелов. Поэтическая любовь часто опускает небесных ангелов на землю, а земных – поднимает на небо. Впрочем, сегодняшний осенний дождь вперемешку со снегом и льдом, наверное, докучает и ангелам. Ветер пронизывающий, стылый. Окоченели все – и живые, и неживые. В такие минуты Гульсум поневоле думает о Тукае. «Наверное, и он мёрзнет. Опять кашель разрывает всё внутри, терзает его сердце.

Но сестра милосердия ничего не может сделать. Сестра милосердия бессильна перед судьбой…»

Как бессильна?! Если подумать, то диву дашься: «светлый ангел чёрной ночи» отправляется на войну, чтобы лечить раненые чёрные ночи, раненые тела, раненые сердца.

Чем было для Уммугульсум это неожиданно принятое решение – испытанием судьбы или приключением? Или ею руководило постоянное стремление к новому, желание совершить что-то героическое, самоутвердиться, попытаться сделать реальный шаг на пути национального освобождения?.. Возможно, возможно… А ведь сколько трудностей ей пришлось преодолеть, чтобы попасть на Высшие женские курсы в Петербурге. Днём и ночью она изучала русский, французский, немецкий языки. Читала тома классики. Заучивала наизусть и хранила в самом уголке сердца стихи Тукая. Вдохновлялась, парила на крыльях надежды.

Сначала Уммугульсум училась в русской женской гимназии Чистополя, затем заочно сдала экзамены в знаменитой Казанской гимназии Александры Котовой. В семье Камаловых, известной во всей округе и далеко за её пределами, она среди многочисленных сестёр стала первой окончившей гимназию. Старший брат Ибрагим, организовавший специальную школу для своих сестёр и сам обучавший их, восхищался способностями младшей сестры и очень радовался её успехам.

И вдруг Уммугульсум, с таким энтузиазмом учившаяся на третьем курсе физико-математического отделения института, решила отправиться в неизведанную и объятую пламенем страну.

А началась эта история так. Несколько дней назад её пригласили на собрание мусульман Петербурга, проходившее в здании местного городского управления. Когда она вошла в зал, на трибуне выступал журналист газеты «Нур» Кабир Бакир. Он горячо говорил о том, что необходимо собрать группу молодёжи для поддержки турецких братьев-мусульман, терпящих поражение в Балканской войне.

Разумеется, Уммугульсум знала о балканских событиях. С началом Балканской войны в стране началось формирование частей народного ополчения для «помощи христианам». В действительности же это был один из поводов ввести в Турцию русские войска. Балканский полуостров всегда представлял собой яблоко раздора между Османской Турцией и Российской империей. Об этом трубили все газеты, и каждая судила со своей каланчи. В газете «Ялт-Йолт» (зарница) за 13 октября была напечатана карикатура «На Балканах» и стихи:

Не боюсь, не шелохнётся даже кисточка на моей феске;
На, если хочешь, всем четверым мои четыре кулака!

Прочитав эти строки, девушка сказала себе: «Тукай!» Почему-то на ум опять пришёл он, Гульсум даже словно услышала, как поэт произнёс эти задиристые слова.

…Последняя фраза Кабира Бакира вернула её на землю.

– Если мы сможем привлечь к этому благородному почину и сестёр милосердия, то ещё более поддержим наших турецких соплеменников, – сказал он, взглядом окинув зал. Его глаза остановились на Уммугульсум.

Затем один за другим выступали депутаты мусульманской фракции III Государственной Думы. Они также выразили искреннюю поддержку этим благородным инициативам. После завершения выступлений был организован благотворительный сбор средств в поддержку братьев-мусульман.

Кабир Бакир всё время повторял мысль о том, что «Красный Крест» должен оказать помощь раненым турецким военнослужащим, и в этом был свой секрет. Его давним сокровенным желанием было увидеть Стамбул, познакомиться со стамбульской элитой, и вот теперь выпал случай реализовать это. В нём окончательно созрела идея познакомить турецкий народ с героической татарской молодёжью, особенно с европейски образованными, благородными татарскими сёстрами милосердия. Он вновь поднялся на трибуну и на этот раз сообщил, что вместе с ним на Балканскую войну готовы отправиться ещё трое юношей.

Хотя Уммугульсум не симпатизировала этому человеку, помня, что он силой увёл Тукая из дома Мусы Бигиева, в эти минуты она почувствовала какое-то духовное родство с ним. Словно неведомая сила вырвала её из зала и толкнула по направлению к трибуне. Увидев на сцене её красивое лицо и гордую осанку, зал на мгновение замер.

– Я – Гульсум Камалова. Два месяца назад я окончила двухмесячные курсы сестёр милосердия в больнице Царского Села. Немного говорю по-турецки. Запишите и меня в группу добровольцев, – сказала она звонким и уверенным голосом.

Зал захлестнуло овациями. Кто-то ахал от удивления, кто-то жалел её от всего сердца. Возвращаясь обратно на своё место, Уммугульсум увидела сидящего во втором ряду Мусу Бигиева, и её от страха обдало жаром и холодом одновременно. Что скажет Муса-эфенди? Даст ли ей благословение отправиться на войну вслед за Кабиром Бакиром – представителем противоборствующей партии?..

Но Бигиев, как всегда, остался на высоте. В нём взяли верх образованность и интеллигентность.

– В добрый час, Гульсум[25], – сказал он, пожав девушке руку.

Но возможен ли был такой поворот в жизни Гульсум, если бы сестра Асма в то время была в Петербурге? Нет, старшая сестра ни за что не позволила бы ей отправиться в этот опасный путь.

Асма-ханум с детьми пока находилась в Чистополе, в доме матери Бибифатимы. Как только Муса найдёт приличную работу, чтобы содержать семью, она тотчас приедет сюда. Ему, конечно, обещали место в университете, на факультете восточных языков. Но когда это будет, и не доберутся ли туда раньше те, кто не желает признавать трудов Мусы-эфенди? Гульсум сочувствовала сестре и зятю, вынужденным жить, как Сак и Сок, вдали друг от друга и скучая друг по другу. Её взгляд невольно упал на тронутые сединой волосы Мусы-эфенди, и сердце её сжалось. Ведь ему всего 34 года. И они так любят друг друга! Как же трудно им жить порознь.

Перед тем как Асма с детьми уехала в Чистополь, у них с Гульсум состоялся серьёзный разговор. Причиной был Тукай. По возвращении из Петербурга в Казань поэт опубликовал в журнале «Ялт-Йолт» (1912 год, июльский номер) «Специальную статью», в которой рассказал о своём путешествии по стране. Описывая свои впечатления от Петербурга, он не обошёл и семью Бигиевых. Разумеется, Тукай писал в свойственной ему ироничной манере. Несказанно обиженная на это, Асма яростно набросилась на Гульсум:

– Сколько ты ещё будешь страдать из-за этого человека, который отвечает неблагодарностью за добро? Неужели ты забыла, что ты дочь ишана Мухамметзакира?!

Хотя Гульсум совсем не помнила отца (ей было всего четыре года, когда он умер), она всеми своими клеточками ощущала, чья она дочь. И ещё как ощущала!

И откуда бы, скажите, как не от отца, в ней эта льющаяся через край энергия, решимость, приводящая многих в удивление? Если бы она не была дочерью Мухамметзакира, разве сегодня сидела бы здесь? Война – это не шутки. Гульсум, хоть и молода, но знает, что такое муки расставания. Что подумает Тукай, если узнает, что Гульсум уехала на войну? Станет ли он считать пустяком её решение отправиться в самое пекло?

…В зале снова раздались аплодисменты. Пока Гульсум сидела погружённая в свои мысли, на сцену вышли ещё три девушки. Гульсум хорошо их знала. Рокия Юнусова – будущий врач, дочь петербургского муллы Мухамметзарифа Юнусова. Марьям Якупова, приехавшая из Ташкента, тоже училась на высших медицинских курсах. Марьям Паташова – из Ростова, учится в институте психоневрологии. Гульсум невольно подумала: «Пожалуй, мне будет нелегко рядом с ними».

В дорогу решили отправиться на следующее утро. Это было 7 ноября 1912 года.

Утром, после чтения праздничного гает-намаза, мусульмане города собрались на вокзале. Пассажиры с удивлением взирали на большое скопление людей в чалмах, но возражений и недовольства никто не выразил. Среди провожающих был и Муса Бигиев[26]. Выразив от лица присутствующих благодарность тем, кто рискнул отправиться на выполнение этой благородной и тяжёлой миссии, он заверил, что все оставшиеся здесь будут молиться за них и ждать благополучного возвращения. Гульсум попросила зятя пока не сообщать родственникам об её отъезде. Тот, согласившись, что так будет правильно, кивком выразил ей своё согласие.

…Мысли Гульсум уже давно в дороге. Они то летят, то бегут, то останавливаются, то порываются вернуться в прошлое. Казалось, лишь разум держал их в узде, стараясь не выпускать из виду.

8 ноября они уже были в Одессе. Здесь молодых добровольцев встретил издатель и редактор оренбургской газеты «Вакыт» (время), писатель, учёный Фатих Карими. Это был человек лет сорока с запоминающейся внешностью. Тембр его голоса и манера говорить были очень приятны. Поприветствовав девушек на французском, он засыпал их вопросами. Видимо, его целью было выяснить, насколько хорошо они владеют языком. Его диалог с Гульсум продлился немного дольше, чем с другими девушками. Её французский оказался выше всякой похвалы.

Гульсум учила французский с особой любовью из-за его своеобразного звучания и мелодичности. Их преподавателем был известный на весь Петербург господин Ляронд. Профессор Клейненберг из Германии, преподававший у них немецкий язык, также был известной личностью.

– Вы из Казани, мадемуазель? – спросил Фатих Карими, довольно улыбаясь и переходя на татарский язык.

– Я из Чистополя, мишарка.

– Постойте, неужели вы дочь знаменитого чистопольского ишана Мухамметзакира Камалова?

– Так и есть.

– Которая?

– Самая младшая, Гульсум.

– Машалла! Вот это встреча! Уж сколько лет мне не приходилось бывать в Чистополе…

– Это же вы написали «Комедия в Чистополе»?

У нас в городе вас хорошо помнят.

Писатель с удовольствием рассмеялся и сказал: «Там было много всего, что можно вспомнить, поговорим об этом позже, если судьбе будет угодно», – и он посмотрел ей в глаза, словно заглянул в самую глубь. «Какая таинственная, грустная и светлая улыбка», – подумал он и записал это мимолётное впечатление в своей памяти.

Пока девушки обустраивались, на Фатиха Карими нахлынули воспоминания о Чистополе, в том числе и о семье Камаловых. Сын Габдельвахаба Мухамметзакир был известным на всю Россию ишаном и видным просветителем, купцом 2-й гильдии. В 1882 году он на свои средства построил в Чистополе медресе. Затем построил две мечети и всю жизнь служил имамом.

У него учились Ризаэтдин Фахретдин, Гаяз Исхаки… и сам Карими. В семье было восемь дочерей и – как сейчас перед глазами – единственный сын, гордость родителей – Ибрагим.

Уровень воспитания и образования детей в семье достоин был самой высокой похвалы. Чего стоила одна только библиотека, составленная из произведений классиков арабской, персидской, турецкой, татарской и западноевропейской литератур! В народе верно говорят: «Что видит в гнезде, то будет и в полёте». Ибрагим получил начальное образование в отцовском медресе. Потом учился в самом престижном университете Востока – «Аль-Азгар» в Каире. Его дружба с Мусой Бигиевым началась в те годы. А то, что его любимая сестрёнка Асма вышла замуж за такого человека, как Муса Бигиев, иначе как счастьем не назовёшь.

Ибрагим дорожит и бережёт сестёр как зеницу ока. Они всегда под крылом у брата. Шамсенису, Хатиму, Гульсум и ещё нескольких чистопольских девушек, которые впоследствии станут известными фигурами в сфере просвещения, Ибрагим учил сам.

«Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдётся». Эта встреча неожиданно для писателя всколыхнула ему душу, повела память по улицам Чистополя, заставила его вновь совершить путешествие в молодость. Подумать только, всё словно ожило перед глазами: и безбрежная, словно море, Кама, и волны, ласково плещущие о берег, и шумная игра чаек над водой. И вдруг оказалось, что и невероятно красивое звёздное небо над древней горой Джукетау, и желания, которые они загадывали при виде падающей звезды, – все эти яркие образы по-прежнему живут в его сердце.

Кажется, всё было недавно, но если посчитать, то пролетело более двадцати лет. Несмотря на то что Фатих был исключён из медресе «Камалия»[27], он был благодарен тем годам и семье Камаловых. И вот теперь жизнь снова удивила своими поворотами: любимая сестрёнка Ибрагима, красивая мадемуазель, выросшая в неге и холе, отправляется на войну… Даст Аллах, Фатих поддержит этих девушек всем, что в его силах.

Фатих Карими был уважаемым человеком, он много путешествовал по зарубежным странам, многое видел. Достаточно было бы назвать его путешествие в Европу в качестве переводчика и журналиста вместе с известным татарским богачом и фабрикантом Шакиром Рамиевым[28]. На протяжении пяти месяцев они побывали в Москве, Петербурге, Берлине, Брюсселе, Париже, Ницце, Монте-Карло, Милане, Вене, Будапеште, Стамбуле. И о каждом из этих городов Карими написал широкомасштабный, красочный, многоплановый очерк, эта серия очерков имела шумный успех в татарском мире.

До отплытия парохода в Стамбул у них оставалось достаточно времени, чтобы поговорить и познакомиться ближе. Писатель постарался кратко, но в характерных деталях рассказать девушкам о Турции, о её обычаях и традициях, главных особенностях. Поговорили и о литературе. О каком бы авторе ни заходила речь – турецком ли, французском ли – Гульсум была знакома с творчеством каждого из них. Писатель смотрел на неё с восхищением и думал: «Неужели это наши татарские девушки?!»

Европейская одежда девушек, их манера держаться вызывали у него чувство гордости. А ведь все они – дочери мулл. Сохраняя веру, приверженность исламу, эти девушки стремятся к новому. Стараются понять и познать этот бесконечно сложный мир. А ведь это никому не даётся легко. Да, много лет назад он тоже впервые пересёк море и прибыл в Стамбул. Прямо из морского порта он отправился на поиски известного турецкого писателя Ахмета Мидхата. В бытность свою шакирдом медресе «Камалия» в Чистополе Фатих писал ему письма. И, что удивительно, турецкий писатель постоянно отвечал ему. В Стамбуле он принял юношу в своём доме как близкого человека. Ахмет-бей устроил Фатиха, жаждавшего знаний, в школу высших чиновников «Мулкия», в которой учились только дети именитых граждан Стамбула. Вот откуда в Фатихе Карими аристократизм, уважение к Турции, любовь к иностранным языкам. Здесь Карими продолжил занятия творчеством. Теперь в Турции у него много друзей, единомышленников. В этот раз он едет в эту страну, чтобы писать статьи для газеты «Вакыт». Вернее сказать: он едет, чтобы выяснить причины поражения страны, которая когда-то приняла его как своего, разделить с нею её тяготы. Впрочем, это тот самый исторический период, когда решается судьба не только Турции, но и тюркских народов России, в том числе и татар.

Больше, чем экономические, военно-политические вопросы, публициста, философа, политика и писателя Фатиха Карими интересовало освобождение женщин, судьба образованных татарок – будущих матерей нации[29]. Вот ещё одна причина, по которой он постарается не выпускать из поля зрения этих европеизирующихся смелых татарских девушек.

…А пока… Пока они в пути. На Чёрное море опустился вечер. Самое время прочитать про себя молитву и пожелать: «О Аллах, даруй нам благополучную дорогу туда и дорогу обратно!» Нет-нет да проползают в темноте тревожные мысли. Как писал Тукай:

Говоришь себе, что в небе может быть всё что угодно, на то оно и бесконечное небо!

Ах, дорогой Тукай, только бы ты был здоров. Ну вот, «причина» нашлась, и по щекам Гульсум ручейками потекли горячие слёзы. Эх, отвезти бы поэта в Крым на лечение, но… Гульсум вспомнила их последнюю встречу. Пусть она не будет последней! В её сердце нет ни капельки злости или обиды на поэта. Разве может человек такого масштаба, как Тукай, послушаться каких-то девчонок и увязаться за ними в Крым! Лицо Гульсум снова обожгли слёзы. Слава Всевышнему, ты есть, Тукай! Когда сердце полыхает, когда испытываешь жажду любви или тоскуешь, когда ищешь собеседника для молчаливых разговоров, – есть ты и твои стихи, хранящиеся в сердце.

Тихо открыв дверь каюты, Гульсум вышла на палубу. В то же мгновение в лицо ей ударил влажный ветер – ветер её судьбы. Море было неспокойно. Скоро снова вступят в права удивительные законы Чёрного моря, которым уже миллионы лет. Безжалостная сила разорвёт поверхность воды, раскачает волны, заревёт буря, побегут наперегонки волны, забрасывая друг друга клочьями белой пены и уничтожая всё, что попадётся им на пути…

Волна нагрянет,
Её кручина
Швырнёт корабль страны родной.
Какая тянет
Нас пучина
И жертвы требует какой?[30]

Удивительно, сегодня Гульсум настроена на поэтический лад. Вот пришло на память стихотворение «Корабль» печального Дэрдменда, и погрузило её в философские и грустные размышления. Он тоже её любимый поэт. Дэрдменд – Закир Рамиев – учился в Стамбуле. Говорят, Тукай мечтал: «Хорошо бы однажды увидеть Стамбул». Близкая, братская страна, притягивавшая к себе многих образованных татар и давшая им кров. Протянуть ей руку помощи в трудную минуту – это достойный ответ. Хорошо, что они выехали немедля. Теперь надо успокоиться и немного отдохнуть.

Гульсум приоткрыла дверь каюты и услышала плач Марьям:

– Гульсум, а если мы там умрём?

– Кто тебе сказал, что мы едем умирать? Дружочек, мы должны помочь тем, кто умирает, разве не так?! Поэтому нас там очень ждут. Немедленно выкинь эти нехорошие мысли из своей красивой головки, ладно? – начала успокаивать Гульсум, по-матерински тепло обняв Марьям и нежно поглаживая её по волосам.

– Ах, Гульсум, Аллах дал тебе огромную силу воли. Ты удивительная, святая душа.

– То же самое я думаю о всех вас и восхищаюсь вами.

– Только ты так можешь сказать, дорогая Гульсум. Спасибо тебе.

– Марьям, хочешь, я почитаю тебе стихи Тукая?

Девушка кивнула, сняла очки, вытерла глаза и окунулась вместе с Гульсум в море поэзии. Марьям Якупова, приехавшая в северную столицу из Ташкента, из царства солнца и виноградников, была весьма романтичной натурой и сама немного писала стихи.

Любовь[31]

Не бывать цветам и травам, если дождик не пойдёт.
Что ж поэту делать, если вдохновенье не придёт?

Всем известно, что, знакомы с этой истиной простой,
Байрон, Лермонтов и Пушкин вдохновлялись красотой.

Ведь пока не искромсает сердца нам любви клинок,
Что такое наше сердце? – просто мускулов комок.

От зубов твоих слепящих я стихи свои зажёг.
Разве жемчугу морскому уступает жемчуг строк?

– Неужели Тукай – настолько влюблённый поэт, Гульсум?

– Слушай, все вопросы потом…

Если бы не было[32]

Кто будет дорожить тобой, милая, если не будет страстного сердца?
Кого будет нежить цветок, если не станет соловья?

Твой самый правдивый образ, знай: в сердце поэта;
Ты не увидишь себя истинную в зеркале, если нет его.

Не была бы оценена по достоинству возлюбленная Лейла,
Осталась бы просто девушкой, если бы рядом не было Меджнуна.

Я не приемлю, если у такой королевы красоты, как ты,
Не станет её рабом хоть один влюблённый поэт.

– Гульсум, это стихотворение посвящено тебе?

– Нет, Марьям. Но оно посвящено всем, у кого в сердце живёт любовь. По-моему, настоящая, великая поэзия такой и должна быть.

– Но Тукай даже не захотел встретиться с нами в Петербурге.

– Э-э, Марьям, в то время Тукай был серьёзно болен. У меня до сих пор сердце болит, когда вспоминаю те дни.

– Мне кажется, Гульсум, ты по-настоящему любишь его.

– Если не любить Тукая, то кто мы тогда, нация ли мы вообще?! Только вот никак не могу ему помочь. Лишь бы с ним ничего не случилось… Он словно рана на моём сердце…

– Ты поистине святой человек, милая Гульсум, – сказала Марьям. Теперь и в её сердце словно поселился божественный свет, похожий на любовь.

Эмоциональное состояние девушек в соседней каюте было схожим, словно они сегодня сговорились. Они тоже долго беседовали, незаметно разговор перешёл на дела сердечные. И теперь обе – и Марьям, и Рокия – блаженно плавали в объятиях этих волшебных волн.

Фатих-эфенди, пожелав юношам и девушкам спокойной ночи, совершил намаз и лёг в постель, но сон никак не шёл. Чёрное море волнами намывало воспоминания на берег души. Примерно тринадцать лет назад, во время «Путешествия по Европе», тринадцать дней были отданы Стамбулу. Довольные тем, что удалось повидать и узнать, радуясь новым знакомствам и встречам, солнечным майским утром они плыли по Чёрному морю домой…

А сегодня они плывут в противоположную сторону. И у них сейчас другие мысли, задачи и другая ситуация. Балканы пылают в огне войны. Безопасность страны висит на волоске. Почему? Что привело к этому? Ещё предстояло искать и найти ответы на все эти вопросы и донести их до сознания соплеменников. Вот с такой непосильной задачей на плечах Фатих Карими – аристократ по крови и борец по духу – отправился на линию огня.

Впечатления от встречи со Стамбулом в этот раз Фатих Карими описал в «Стамбульских письмах»[33]:

«Вечером 9 ноября, когда наш пароход входил в Стамбульский пролив, послышались редкие пушечные выстрелы. Пассажиры ещё в Одессе были напуганы новостью о том, что болгары якобы обстреливают Стамбул из пушек. И теперь все забеспокоились:

– Мы пропали, идём прямо под пушечный обстрел.

Но румы и армяне, которые были осведомлены о ситуации в Стамбуле, успокоили их:

– Не бойтесь, господа, наверное, у мусульман Курбан-байрам, обычно они на четвёртый день праздника стреляют из пушек во время каждой молитвы.

Когда под лучами тёплого солнца мы вошли в пролив, по берегам которого с обеих сторон зеленели сады и рощи, думаю, ни у кого из присутствующих не осталось в сердце страха войны. Невероятная красота пейзажей по обоим берегам пролива привлекла к себе и души, и глаза. Даже те, кто видел это сто раз, теперь, в сто первый раз, разглядывали всё вокруг с такой же, как и прежде, охотой…»

Особенно сильное впечатление Стамбул произвёл на тех, кто увидел его впервые. Перед ними открылась невиданная доселе чудесная панорама. Поверхность бирюзовой воды мерцала разноцветными бликами, по ней плыли отражения минаретов. Над городом парил божественный звук азана. В окружении этого волшебства в душе словно просыпалась древняя память и сердце билось чаще, куда-то стремясь.

Поражающие красотой пейзажи и удивительные картины шли чередой. Высадившись с парохода, все направились в отель «Масаррат». По обеим сторонам улицы вплотную одна к другой были расположены многочисленные кофейни: пассажиров парохода удивило то, что все они были заполнены элегантно одетыми, пышущими здоровьем турками, которые с беспечным видом попивали кофе, и это в то время, когда шла война.

Впрочем, прибывшие сюда из России сёстры милосердия тоже собирались удивить турков, но по-своему – старанием, самоотверженностью, смелостью.

Фатих Карими был, как метко заметила Рокия, Хызр Ильясом, который встретился девушкам на их пути. Прежде всего он отвёл их в российское посольство и официально оформил их прибытие. Затем, после встречи и переговоров в столичном управлении «Красного Полумесяца», девушек, пока ещё не знавших турецкий язык в совершенстве, назначили на работу в госпиталь, где работала княгиня Елизавета Николаевна Оболенская. Госпиталь располагался в нескольких огромных зданиях на берегу Мраморного моря на площади Кадергэ. Раньше здесь был родильный дом и акушерская школа. Когда началась война, больницу переделали под госпиталь. Докторами здесь работали мужчины, остальной персонал был представлен женщинами, которые очень тепло приняли татарок.

В светлых палатах, где лежали раненые, царила чистота. Было приготовлено двести кроватей с постельными принадлежностями и одеялами. Одежда на раненых также была белоснежной.

Княгиня Оболенская удивила, сразу заявив:

– Я придерживаюсь принципов гуманизма, туркам симпатизирую. У меня среди них много друзей, поэтому я здесь.

Оказалось, что в госпитале побывала и жена российского посла – мадам Гирс, и госпиталь ей понравился.

Не откладывая дело в долгий ящик, сестёр милосердия тут же определили на разные работы. Врач Джавдат из хирургического отделения выбрал Гульсум.

И как бы она ни старалась по-французски объяснить ему, что остальные три девушки – будущие врачи и намного превосходят её по уровню подготовки и опыта, доктор, прекрасно знавший французский язык, повторяя с улыбкой «Чок гюзаль, чок гюзаль»[34], повёл её в хирургическое отделение. Там готовились к ампутации ноги молодого турка по имени Гадель. При этой новости у Гульсум потемнело в глазах, с огромным трудом подавив позывы к рвоте, она мёртвой хваткой вцепилась в несчастную, обречённую ногу юноши. Внимательный и опытный врач сразу оценил ситуацию и протянул ей ватку с нашатырём. Увидев, как беззвучно плачет турок, лежащий в луже крови, Гульсум тут же взяла себя в руки. Осторожно вытирая капли пота со лба измученного юноши, она не переставая шептала про себя молитвы, взывая к Всевышнему. Но как унять собственные слёзы, как скрыть их и собрать волю в кулак?! Это молчаливое потрясение, которое она испытала на первой операции, оставило неизгладимый глубокий след в душе «светлого ангела».

Количество раненых увеличивалось с каждым днём. В конце ноября части болгарской армии окружили Стамбул огненным кольцом. Казалось, война подошла к самым воротам госпиталя. От беспрестанной пушечной пальбы в здании уже почти не осталось целых окон. В этом светопреставлении, в которое попали девушки, наверное, только Кабир Бакир ещё мог думать о них. То и дело звучали его приказы: «Присесть! Ложись! Марш в подвал!» Девушки старались выполнять его приказы, но чаще самоотверженно оставались на месте, продолжая ухаживать за тяжелоранеными. Фатих Карими так писал об этих невыносимых днях в «Стамбульских письмах»: «Госпитали и врачи очень довольны и благодарны российским мусульманам. Они восхищены тем, как неустанно и добросовестно трудятся наши соотечественники. Ведь наши соплеменники приехали сюда за свой счёт и теперь все силы отдают общей работе…» Мало того, наши девушки перед европейцами и мусульманским миром выступали как представители татарского народа, создавая образ нации перед лицом цивилизованного мира. А Карими показывал турецкому народу и мусульманскому миру образец того, в каких отношениях могут быть современные мужчины и женщины. В своей знаменитой хронике путешествий публицист обозначил тему освобождения женщины как первостепенный вопрос, стоящий перед исламским миром и требующий разрешения. «Прогресс исламского мира, его будущее напрямую зависят от решения этого вопроса», – писал он. И, взяв под опеку татарских сестёр милосердия, он на примере их характеров, образа мыслей, воспитания, общественной деятельности представил исламскому миру суть того нового, что несли в себе представительницы молодого образованного поколения татарок. Ну а девушки оказались на высоте и смогли в полной мере стать олицетворением этих идеалов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод И. Бродского.

Вернуться

2

Перевод А. Ахматовой.

Вернуться

3

Муса Бигиев (1873/1875–1949) – видный учёный-богослов, писатель, философ.

Вернуться

4

Перевод Р. Морана.

Вернуться

5

Фатих Амирхан (1886–1926) – писатель, публицист.

Вернуться

6

Амирхан Р. Амирханнар. – Казан: Мәгариф, – 2005.

Вернуться

7

Перевод С. Липкина.

Вернуться

8

Гаяз Исхаки (1878–1954) – видный политик, писатель, драматург, издатель.

Вернуться

9

Перевод А. Ахматовой.

Вернуться

10

Перевод С. Липкина.

Вернуться

11

Перевод Н. Шамсутдинова.

Вернуться

12

Перевод С. Ботвинника.

Вернуться

13

Перевод М. Синельникова.

Вернуться

14

Перевод М. Синельникова.

Вернуться

15

Перевод В. Думаевой-Валиевой.

Гульсум встретилась с Тукаем на литературно-музыкальном вечере, который был впервые организован в Казани. Современник Тукая, писатель, богослов и публицист Галиаскар Гафуров-Чыгтай в своём дневнике записал точную дату этого события. Это случилось вечером 8 марта 1908 года. В тот вечер, как пишет Чыгтай, Тукай много общался с дочерьми чистопольского ишана. И упоминает, что написанное на следующее утро стихотворение «Твои руки» посвящено одной из этих девушек (См.: Гафуров-Чыгтай Г. Сайланма әсәрләр. – Казан: Ихлас, 2013. – 331–333 б.; 342–345 б.). Первая встреча Тукая с Зайтуной состоялась в начале мая 1908 года (Алиева А., Ибраһимова Ф. Габдулла Тукай: тормыш һәм иҗат елъязмасы. – Казан: Татар. кит. нәшр., 2003).

Вернуться

16

Перевод В. Тушновой.

Вернуться

17

Атаулла Баязитов (1846–1911) – петербургский ахун, издатель газеты «Нур» (луч).

Вернуться

18

Габдулла Тукай әсәрләре: сүзлек-белешмәлек. – Казан: Татар. кит. нәшр., 2012.

Вернуться

19

Перевод В. Валиевой-Думаевой.

Вернуться

20

Гумер – единомышленник пророка Мухаммеда, полулегендарный халиф.

Вернуться

21

По старому стилю.

Вернуться

22

Милли фаҗига // Ил. – 1914. – 2 апрель (№ 23). За подписью «Гаяз».

Вернуться

23

Перевод Р. Морана.

Вернуться

24

Перевод В. Звягинцевой.

Вернуться

25

Родственники звали Уммугульсум кратким именем Гульсум.

Вернуться

26

Тагирзянова А. Книга о Мусе-эфенди, его времени и современниках. – Казань: [б. и.], 2009.

Вернуться

27

Мухамметзакир-ишан исключил шакирда из медресе за то, что тот втайне изучал русский язык и регулярно читал газету «Терджиман» (переводчик).

Вернуться

28

Закир, Шакир Рамиевы – владельцы золотых приисков на Урале. Издатели газеты «Вакыт» и журнала «Шура».

Вернуться

29

Кәрими Ф. Биографиясе һәм хезмәтләреннән үрнәкләр / төз. М. Гайнетдин. – Казан: Иман, 1432/2011.

Вернуться

30

Перевод М. Зарецкого.

Вернуться

31

Перевод В. Тушновой.

Вернуться

32

Здесь и далее в стихотворениях без указания переводчика дан подстрочный перевод.

Вернуться

33

Кәрими Ф. Истанбул мәктүпләре / төз. Э. Нигъмәтуллин. «Мирас китапханәсе» // «Гасырлар авазы». – 2001. – № 8–9.

Вернуться

34

Прекрасно, прекрасно (тур.).

Вернуться