Утро жизни
Анастасия Гумберт

© Анастасия Гумберт, 2022

ISBN 978-5-0056-1397-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Утро жизни

1.

Деревню с городом соединяло две дороги: одна вела в деревню, другая из. Расстояние между ними было не меньше десяти километров и проехать по ним могло не больше одной машины. Запрещалось даже въезжать на них на другом малом транспорте (мотоциклы, велосипеды), и даже пешие прогулки необходимо было вести по рядом протоптанной тропе.

Эти дороги сделали еще во время второй мировой, чтобы люди, бежавшие из деревни, никак не смогли пересечься с теми, кто направлялся туда.

Шел 1958 год. Стояла приятная майская жара. Работа в полях шла полным ходом, но все из наших, кроме Сашки, были освобождены от труда на всё лето из-за предстоящих экзаменов. Ему было уже 17, и из-за того, что он бросил школу два года назад, отец заставил его трудиться. Но, нужно сказать, что к этому времени он уже почти перестал быть частью нашей компании. Человек он был странный, мягко говоря, завистливый и скрытный, и, повзрослев, стал лишь нашей тенью. А любовь всей его юности предпочла нашего общего друга – Глеба. Оттого его и понесло.

В конце февраля он от злости выбежал из клуба в одной рубахе и, догнав Глеба через пол улицы, с истошным воем отхлестал того по лицу. С того дня они особо не ладили и предпочитали не пересекаться. Надо сказать, что эмоции эмоциями, но вот правоты в его действиях нет и не было. Единственным человеком, который знал о его любви к Кате – был я. Но я молчал, потому что тоже в тайне ее любил. А еще молчал, потому что уважал его девушку Злату, и дружбу с ней, и любил ее как сестру, и расстраивать ее не хотел. Вот так и никто еще долго не знал истинную причину раздора Глеба и Саши.

В то же время из-за границы вернулся мой старший брат, и мы с ним начали покуривать травку. Так и я выпал из компании почти на месяц.

В конце марта ко мне, вся в слезах, прибежала Злата.

– Гера… – Злата навзничь, словно растаявший пластилин, пала к моим коленям. Я стал нежно водить рукой по ее пшеничным волосам. Они пахли молоком и весной. Меня накурило.

– Ты напоминаешь мне щенка, – я, по своей привычке, улыбнулся уголком рта и не сводил с нее взгляда. В тот момент она казалась мне такой прекрасной, словно застывший водопад, по которому стекают лучи весеннего солнца.

– Он не любит меня, Гера…

Я затаил дыхание, пытаясь ощутить все формы ее тела и насладиться, но я видел, как ее потрескавшиеся губы все еще пылали движением, а на школьный воротник тихонько катились слезы. Она не останавливалась и мне нужно было сосредоточиться, чтобы понять, что случилось, но ее холодная рука на моей ноге заставляла думать совсем о другом…

– …Он признался, что влюблен в Катю! Я лишь ее замена. Я ненавижу их. Ненавижу их обоих! – я продолжал молча вглядываться в ее лицо, – теперь я понимаю, почему с Глебом у них так вышло…

– Глеб ничего не знает, – мгновенно она вскочила на ноги, изумленно уставившись на меня, словно в зеркало.

– Я скажу ему, – шепотом, еле слышно, Злата вымолвила эти слова.

Когда она сказала это, внутри меня что-то надломилось, в глазах появились мутные пятна, похожие на пыль. Я видел, как она, почти бегом, выходила из моей комнаты. Я успел схватить ее руку и тяжело примкнул к ее, повторюсь, потрескавшимся губам.

Под тусклым светом керосиновой лампы я держал в своих ладонях теплые, набухшие от возбуждения груди. Я жил. Чувствовал жизнь своей бледной кожей. Но, после, Злата быстро засобиралась, и я до сих пор помню ее встревоженные глаза.

Только после ее ухода, после того как она вышла из ограды моего дома (я, опешив, наблюдал за ней из окна) я понял, что был у нее первым.

2.

Она тоже была у меня первой.

Всю ночь я был беспокойным, выкурил несколько забитых травой косяков. На последнем вышел на скрипучее крыльцо на заднем дворе дома. Именно оттуда был виден самый чистый восход солнца: небо, располосованное на части ярко-кровавыми нитями. Морозно.

Я был очень виноват перед Златой, я знал, что наша ночь доставит ей проблем, но ее тело на вкус как молоко и конфеты, ее волосы – летний зной, ее губы, наивные, отточенные… Решено, нужно идти и объяснить все Саше самому. И тут я вспомнил о Кате, о ее чистых серых глазах, вспомнил и о том, как возненавидел он Глеба, и понял, что мне конец.

Все эти утренние и накуренные мысли принесли мне только страдания, никакого решения я не принял и просто лег спать, еще долго смотря на керосиновую лампу.

Все решилось следующим днем. В одиннадцать часов утра в мою комнату явился Саша. От него несло перегаром, особенно я ощутил это, когда он нагнулся ко мне и стал целовать в лоб.

– Ты ж друг мой, Гера! Единственный! Ты не Глеб, ты меня не предашь…

У меня защемило сердце. Собравшись с силами, я поднялся с кровати, натянул коричневые брюки и затянул ремень.

– Стряслось что-то? – обрубил я.

– Да разве обязательно случиться что-то должно, чтобы я к другу своему пришел? – он сел на край кровати и с прищуром стал смотреть на меня. Меня охватил страх, ведь все вело к тому, что он уже знал обо мне и его девушке.

– При наших обстоятельствах – да.

– Наших обстоятельств? Каких обстоятельств? О чем ты, Гера?

– Мне не нравится твой тон.

– Слушай, я вообще по делу к тебе. Скрывать не буду, я знаю, что ты тоже любишь нашу Екатерину…

– Это не так.

– Не перебивай. У меня есть мысль. Подставить Глеба.

– Для чего?

– Ну смотри: мы делаем так, что Глеб с Катькой разбегается. Она пострадает, поплачется, но, пройдет время, и все, что ей останется – это быть с кем-то из нас.

– Это глупая, детская идея. И с чего ты вообще взял, что даже при таких обстоятельствах она будет с кем-то из нас?

– А с кем же еще ей быть?

– Я пас, друг. Протрезвей.

Конечно, его идея была глупой, но я выдохнул. Ведь он ничего не знает. Пока не знает. С ним нужно быть осторожней, это я точно понял, поэтому раздумывал, как мягче ему отказать и спровадить домой. Раздумывать, как его отговорить от этой мысли вообще я даже не стал пытаться. Его глаза были залиты местью и алкоголем. А еще больной любовью. Я тоже любил Катю, но то была чистая, добрая, ничего не просящая взамен любовь. И даже, как я понял в тот момент, больше братская любовь. Она была мне как сестра. Никакой похоти.

– Неужели тебе не прельщает перспектива быть рядом с ней? Не верю, – Саша не унимался. Из кармана отцовской фуфайки он достал небольшой бутыль с самогоном и сделал несколько больших глотков прямо из горла, затем протянул бутыль мне, – На, выпей.

– Мне это ни к чему, я еще не завтракал. Да и родители дома.

– Трус! – насмешливо выдавил он.

– И пусть. Жить мне это не мешает.

После безуспешных попыток меня уговорить и напоить, Сашка наконец-то решил меня оставить в покое, покинув дом через задний двор, искренне надеясь, что никто не увидит его выходящим из моего двора. Я занялся домашними делами, стараясь абстрагироваться от происходящего. А к вечеру я твердо решил навестить Глеба.

В то время он жил со своей бабушкой. Хорошей, но больной от старости, женщиной. Ее муж, дед Глеба, умер в прошлом году, и ей нужен был уход. Подойдя к старому, повалившемуся набок, дому, я впал в ступор. Я понял, что совсем не знаю, что ему сказать, но что-то сказать обязательно должен.

Я еще долго наблюдал за единственным окном в доме, где горел свет. За этим окном мой дорогой сердцу друг занимался домашними делами: вот он поставил у окна еще не зажженную свечу, а рядом с ней кувшин с оранжевым напитком, напоминающим облепиховый морс (я ненавидел облепиху и ясно почувствовал ее неприятный запах, который мне придется услышать, если я войду в дом). Затем он подошел к побеленной печи и стал помешивать деревянной ложкой что-то в кастрюле. В то время у нас у всех были деревянные ложки, разного размера и с многочисленными росписями. Чем больше у тебя в доме деревянных ложек и чем ярче и интересней они расписаны – тем в большем достатке жила семья. Вдыхая всю эту атмосферу, наблюдая за плавными и размеренными движениями своего друга, я все больше ощущал, как мне это дорого. Я знал, будь он на моем месте, он бы примчал ко мне, выпалил все как на духу, и прикрыл меня от бед своей крепкой спиной. Решившись, я подошел к дому, постучал в окно. Глеб сразу увидел меня и с искренней улыбкой удалился из комнаты.

– Дружище! Я так рад тебя видеть, проходи, – мы крепко обнялись и прошли на кухню, где стоял приятный аромат куриного бульона и свежих дров, – Где ты пропадал? Катька говорит, что и в школе тебя не видно.

– Да, знаешь, отцу опять плохо с сердцем стало, пришлось с домашними делами помогать. Еще и брат вернулся, с ним время проводил, – про траву я, конечно же, ему говорить не стал, он не из таких, не понял бы.

– Жаль дядю Борю, но он человек крепкий, оправится, не переживай, – Глеб оставил помешивать суп и сел рядом со мной, по-товарищески, похлопав по плечу.

– Самое страшное уже позади.

Военные годы оставили на всех большие рубцы, которые никак не могут затянуться. Мне повезло – мой отец вернулся живым и поэтому я здесь. В этот момент стало стыдно, что после такого мы способны создавать такие нелепые проблемы.

Я помню, мы тогда просидели с Глебом около двух часов, отужинали с его бабулей, и, оставшись снова вдвоем, выпили домашней настойки. Мы болтали обо всем, наши души были родственными. Вот только я так и не осмелился рассказать ему.

3.

В днях тоже есть пространство. И здесь под словом «день» не имеется в виду отрезок времени от восхода до заката солнца. День как вечность для твоего тела, его пространство обволакивает тебя, привязывает к себе, и ты постоянно чувствуешь ответственность перед ним – не перед людьми, которые тебя окружают, не перед самим собой, а перед этим вечным днём. Ты чувствуешь себя ужасно, если позволил пропустить или провести плохо какой-нибудь из них.

Вспомни, наверняка у тебя было, что ты проспал двадцать четыре часа, а то и больше. Чаще, после такого, по обыкновению, ты открываешь глаза, чувствуешь себя разбитым и ругаешь за такое поведение. А всё потому, что день не такой уж и хороший, он коварен, и если ты делаешь что-то по своей воле, без его участия или согласия, он обязательно тебе отомстит.

Это его пространство дает тебе жизнь и убивает тебя. И вот ты уже стоишь на коленях, и молишь о прощении, впопыхах, потому что, как только сядет солнце, прощения тебе точно не добиться. Нельзя просто так взять и забыться в этом пространстве, думая, что это твоя свобода. Это тюрьма. Тюрьма в твоей голове, бесконечный круг завораживающих мыслей, не остановить их, ибо забыть – значит перестать существовать. Этого-то я и хотел.

После встречи с Глебом я проспал около двадцати часов и, проснувшись, понял, что мне нужно уехать. Сбежать. Скрыться ото всех. Так мне было стыдно.

Но я вернулся. Больше не потому, что бежать было некуда, я понимал, что эти мучения у меня внутри и вместе с этой деревней это не покинет меня.

Я вернулся к ужину. Мать накрыла на стол, а отец угрюмо сидел в углу комнаты.

– Прости, отец.

– Я очень долго размышлял, какое наказание придумать. Но, скажи спасибо своей матери, ее слова заставили меня отказаться от этой мысли, – небольшая пауза, отец пронзал меня взглядом исподлобья, в этом взгляде было все: от презрения до обиды и прощения. Затем он тяжело вздохнул, – так что передай своему брату, чтобы возвращался домой.

– Но он был не со мной, отец…

– Как? – почти взвизгнула мать на кухне, и тотчас оказалась возле нас с округленными глазами. Я тоже был в недоумении.

– Он был на своей койке, когда я уходил. Мы не обмолвились и словом.

– Я сказала отцу, чтобы не трогал вас, так как если что-то и заставило вас уехать – то это уже наказание! И так вы оба платите мне за мою доброту?!

– Ма, я уезжал один, честное слово, – мне пришлось повысить тон, чтобы они поверили, – у меня и в мыслях не было расстроить вас.

– Но все же ты расстроил, – подытожил отец.

Мы сели ужинать в полной тишине. Я читал в глазах родителей страх, что их сын снова покинул дом. Они не доверяли даже соседним селам и деревням, а уж о другой стране и речи быть не могло. Отец считал, что настоящая и спокойная жизнь течет только в нашей деревне. Ведь она была одной из немногих деревень, которой удалось избежать разгрома и нападения во время войны. И мать была с ним в этом солидарна.

Разошлись мы так же молча. Я по тихой закрутил косяк и вышел на излюбленное крыльцо, надев дедову телогрейку. Дед у нас погиб в 46-м, отец рассказывал, что мужик он был мировой, и меня любил больше своих сыновей. Только этого я не помню. Мне было около трех лет.

Неподалеку от соседского забора я разглядел две фигуры, направляющиеся в мою сторону. Успел докурить и стал вглядываться в эту уже весеннюю темноту.

– Погляди, я и не сомневался, что мы застанем его на этом месте! – я услышал звонкий и радостный голос Глеба и тихую улыбку Кати. По телу разлилось горячее спокойствие.

Когда они уже дошли до меня, мать затушила последнюю лампу в их спальне. И почему они не стали искать нас?

– А вы чего Егора оставили? – Глеб сел на ступеньку ниже от меня, а Катя, словно котенок, взобралась к нему на колени.

– Вы видели его? Где он? Родители себе места не находят после сегодняшнего.

– В старом амбаре за домом Шуры. Что стряслось?

И я как на духу начал трындеть о своей усталости, о чувстве вины перед родными, о том, что совсем себя ощущать перестал, что мое существование – пустая трата энергии. Но ни слова о ночи со Златой. Я сказал, что устал, решил уехать, но я слаб на такие поступки.

Катя молча смотрела на меня с налитыми слезами глазами, в то время как Глеб сжал кулаки и жилки на его лице стали ходить туда-сюда.

– То есть, ты хотел уехать, не сказав мне ни слова?

– Прости, друг, если бы я мог сказать больше, ты бы меня понял.

– А почему Егор ушел именно тогда, когда ты решил пропасть? Это странно, – это были первые слова Кати после «привет».

– Ты права, солнышко, это странно, но он здесь и это уже хорошо. Я схожу к нему.

– А еще я в той стороне сегодня Сашу видела, они разве общаются? Он шел со стороны амбара, той дорогой, весь взъерошенный, даже не глянул на меня, – и тут я по-настоящему испугался. Что, если он что-то сделал с Егором? Что, если узнал обо всем и решил мне так отомстить? Нет, ребятам точно нельзя идти со мной. Особенно Кате.

– Ты сильно встревожился после Катиных слов, друг, ты что-то не договариваешь?

– Просто мало ли что ему может взбрести в голову. После того случая с тобой я уже ничему не удивлюсь, – я выдохнул, поняв по их глазам, что они поверили мне.

Мы еще немного поболтали, а затем я проводил их до дома Глеба (он был по пути) и направился к чертову старому амбару, не зная, что думать. Весна чувствовалась, чувствовался и страх.

4.

– Я не вернусь домой, пока ты не скажешь мне, что ты натворил. И мне никого не будет жаль, ни отца, ни мать, ни тем более тебя. Мне нужна только правда.

Мой брат был не в себе. Костяшки на его правой руке были сбиты, кожаная куртка, которую он привез из Канады, была порвана в предплечье и запачкана. Злость пропитала все его тело и, когда он отвел голову в другую сторону, я увидел состриженный клок с его головы.

– Мы немного повздорили, а он просто двинулся и видимо решил мне так насолить, ничего серьезного.

Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх.

– Я слышал ваш разговор пару дней назад. Бабу не поделили? – обстановка накалялась, мне хотелось пасть к его ногам, жалеть и просить прощения…

– Не надо так о Кате, она здесь не причем. Я же говорю, он был пьян, а я его разозлил.

– Ты не стыдишься врать даже собственному брату.

– Зачем мне врать тебе?

– Ах, да, надурил ты всех, у тебя получилось, – он продолжал курить, сидя со своей приторной ухмылкой и не верил мне.

Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх.

– Что он наговорил тебе? – я присел на корточки к Егору и заставил посмотреть его прямо мне в глаза, – скажи.

– А важно ли, что он сказал? Я видел, как его девушка выходила из нашего дома поздно вечером.

– Ты же знаешь, мы друзья, она просто жаловалась на Сашку, вот и всего…

– А ты был накурен и переспал с ней.

Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх.

Я отвел глаза и поднялся.

– Да.

Долгая, приторная, удушающая пауза. Я не знал, куда себя деть. Стоял как вкопанный в этом амбаре, несло навозом, жухлым сеном и потом.

– Нам до утра лучше не возвращаться.

– Но родители будут переживать.

– Если мы вернемся сейчас – это ничего не изменит. Пусть спят.

Мы не остались ночевать в амбаре, брат потащил меня к своему дружку Жоре, тот был известный алкаш, гнал самогон и спаивал всю деревню за три копейки. Он сходу начал нам свою душу изливать, достал еще два граненых стакана и тут же принялся их наполнять, а мы были и не против.

К слову, дома у этого Жоры тоже стоял стойкий запах пота, самогона и даже слышались еле уловимые нотки сена. Так что ничего не изменилось, разве что стало тепло. Тепло и внутри, и снаружи (терпкий напиток настойчиво заполонил все тело).

– …а я-то когда в комнату вошел – сразу почуял, что-то здесь не ладно…

Брат еще ни разу не взглянул на меня, он обходил стороной мое тело, когда поднимался из-за стола, и словно мысленно затыкал уши, когда я начинал болтовню.

– …красивой она была, это точно. Чтоб вы знали, я и тогда понимал, что бабы красивей у меня не будет, но такое простить я не мог. Ну не мог я! – Жора стукнул стаканом о стол и капли самогона растеклись по столу.

Красивая женщина предала Жору, и он выставил ее за дверь. Отправил с ребенком в другую деревню. Мужику, с которым она предалась похоти, отрезал пальцы на правой руке, а ее заставил смотреть. Только одного он понять не мог: невыносимей смотреть на его лицо, чем на отрубленные пальцы.

– А ты малой, с чем думаешь во взрослую жизнь выходить? Сейчас наверняка одни девки на уме, – и громкий, грубый смех разлетелся по всей кухне, брат ухмыльнулся, – глаза у тебя чумные, тебе проспаться надо или гробить себя перестать. Не вечно ты молодой.

На этом я решил, что хватит с меня этой пьяной болтовни, поблагодарил чудака за ночлег и ушел в соседнюю комнату. Всю ночь смотрел в потолок. Там звездная пыль и мертвые кометы.

Около четырех утра я начал замерзать и встрепенувшись от резкого шороха около моей койки – окончательно открыл глаза. Жора – наполовину будучи под моей кроватью – катал стеклянные бутылки.

– Что ты там? – со злостью сказал я.

– Заначка у меня тут была… никак не могу отыскать.

На кресле в углу, свесив длинные худые ноги, спал мой брат. Его модные узкие брюки и свитер крупной вязки выглядели на фоне всей мебели в этом доме пьяными. Хотя пьяным как раз было здесь все, кроме его одежды. Жора, завидев, с какой печалью я разглядывал брата, подсел ко мне на кровать, да так близко, что наши колени соприкоснулись как у влюбленных.

– Не держи на него зла, он человек другого расклада, здесь ему не раскрыться, – сказал он.

Я молча смотрел в его покрасневшие от усталости и алкоголя глаза, русые кудрявые волосы завитками свисали на его лоб, по лицо, белому, словно только вчера выбеленная печь, бегали тени от восходящего солнца. В то утро я был заторможен как никогда. Голова была пуста от мыслей, а глаза жадно разглядывали то, что могло предложить им мое тело, находясь в том или ином пространстве.

– Я ни о чем таком и не думал.

– Нет, меня не проведешь. Я знаю, что твои родители думают по этому поводу – они хотят держать вас обоих подле себя всю их жизнь. Получается, и ты, хоть и в своей голове, но все же не отпускаешь его. А это значит, что свободным он себя почувствовать не может.

– Нет, так не получается.

– Алкоголь меня безумным не сделал! – вскрикнул он.

К чему он вообще начал этот разговор, мне было непонятно. А потом в голове слово за словом проплывал их ночной разговор: отчетливый голос моего брата на взрыв шепотом вторил, что все здесь сводит его с ума и как только начнет стоять теплая погода – он тут же уедет отсюда без оглядки. Все эти воспоминания возбудили во мне тревогу. Я стал в спешке натягивать брюки и свою плотную байковую рубаху, чтобы выйти на улицу и закурить.

– … «человеку надо быть свободным и больше смерти страшиться рабства»,¹– сказал Жора и вышел из комнаты.

5.

Я вернулся в школу и все пошло своим чередом: занятия, веселье на переменах, искренние улыбки товарищей, поддержка, отсутствие страха. На день рождения Глеба мы всей компанией собрались в нашей любимой беседке у реки. Мы часто сидели там нашей компанией, приносили домашнее вино или самогон и сидели до утра. Это было беззаботное время.

Сейчас настоящая оттепель, начало апреля. Едва растаявший снег превратился в слякоть и приоткрыл под собой жухлую прошлогоднюю траву. Я отчетливо слышал и ощущал на своем теле запах весны. Я знал, как рождается этот запах, но каждый год не переставал ему удивляться и наслаждаться. От низкой влажности воздуха небо было ясно голубое, солнце стояло высоко, от того его лучи согревали нас вместе с домашним вином, и талая вода ручейками сбегала вниз с небольших холмов.

Река, у которой располагалась наша беседка, протекала внизу деревни. То была узкая река с крутым берегом и видом на густой лес. Зимой, когда реку покрывал плотный слой льда, мы часто перебирались с отцом и братом на тот берег, чтобы раздобыть ель на новогодние праздники. А весной, мы приходили в эту самую беседку и любовались таянием льда. С тех пор мне больше не приходилось ощущать от отца подобного тепла, мне думалось, что я совершил какой-то проступок, от чего мой отец больше не хочет проводить со мной время. А потом уехал мой брат и я мог видеть отца только рано по утрам, если выгляну в окно своей комнаты. Только сейчас я начинаю понимать, что испытывали мои родители, отправляя своего сына в другую страну. Они всегда и повсюду ожидали опасность. Мне кажется, что привычка испытывать страх и переживать за любое событие – это именно от них, оттуда, из детства.

Переходим на водку! – вскричал Сашка.

И Глеб пошел спускаться к реке, где бечевкой привязал авоську с напитками. Я спустился за ним.

– Мне тут письмо пришло, – Глеб протянул мне свернутый в пять раз желтый листок бумаги.

«Настоящая справка выдана гр. Петрушенко Г. В. в том, что он зачислен в Сентябре 1958 года в Великолукский сельскохозяйственный институт.»

– Это мне вчера пришло, – подытожил он. А у меня сил не было даже оторвать взгляд от этого куска бумаги.

– Ты уже Кате сообщил?

– Нет, боюсь пока, не пустит она меня. Ей еще год учиться.

– Я бы тоже не пустил.

– Вид у тебя унылый, Гера, я рассчитывал на твою поддержку. Что думаешь?

– Я думаю не дело это, все вот так на середине пути бросать.

– А что бросать? До отъезда еще четыре с половиной месяца, я как раз здесь все дела окончу, Катьку успокою и в путь. Не хорошо мне тут, места себе так найти и не смог за эти годы после школы. Все, что меня здесь держало, так это дед с бабкой, да Катька, а сейчас дед умер, дом бабушкин совсем прогнил, родители наконец-то созрели ее к нам забрать. Так что, обязательств здесь у меня уже и нет.

– А Катя? – тихо спросил я, подняв голову в сторону беседки.

– А что Катя? Вон к нам бежит, – и его поникшее оправдывающееся лицо сразу сменилось на доброе и увлеченное.

Я остался на берегу, влюбленная парочка убежала на склон, и я видел тень их поцелуя. Только теперь уже не ясно, можно ли назвать их «влюбленными». Переживания о том, что будет с Катей, если она останется одна, испортили мне настроение окончательно. Беда. Саша не оставит ее в покое.

Снизу вверх я смотрел на увлеченную компанию из четырех молодых людей и вообразить себе не мог, что на самом деле творится у каждого внутри. Вот Сашка чокается своим граненым стаканом с Глебом и до меня доносится его заливистый смех, а звон стекла отдается в сыром воздухе и улетучивается вместе с порывами ветра. Злата от смущения утыкается в коричневую куртку Саши, и он целует ее в макушку. Глеб усадил Катю на колени и кормит ее запеченной рыбкой, его левая рука крепко сжимает ее ладонь. Эту ясную картину я никогда не забуду. Это фотография в моей голове. Момент, когда все были счастливы.

Теперь мне кажется, что это событие никогда не закончится. Эта картина будет повторяться и повторяться, с цикличностью в тридцать семь секунд, и звон чокающихся стаканов будет отдаваться в моих ушах. Дзынь-дзынь-дзынь.

Внезапно обращенная ко мне широкая улыбка Златы вернула меня в действительность. Прядь пшеничных волос мягко стекала по ее щеке, я мгновенно услышал запах сладкого молока: так пахли ее волосы. Я смотрю в небо и вижу свои глаза. Светло-зеленые, возможно, даже сероватые. Смотрю на свою обувь. Поношенная, старая. Развязанный шнурок на левом ботинке. И комом встает необъятный страх стать ближе сейчас, в этой обстановке. Чуть уловимый запах дать услышать им, и они нападут как стая волков. Поэтому я угрюмо и озадаченно посмотрел ей прямо в глаза, нарочито пытаясь донести наигранное недовольство ее улыбке. И она, словно уловив мою истину, ехидно махнула мне рукой.

И тут все подняли гул, как по щелчку: «Гера, давай к нам!», «Ты чего там застрял?», «Возвращайся, Гера!». И я вернулся.

Мы зажгли керосиновую лампу и пару свечей на столе. Темно, река казалась черной от отсутствия света, на земле кое-где поблескивал еще не сошедший снег. Обстановка была теплой, Глеб и я принесли сухих прутьев и разожгли костер рядом с беседкой. Наши девчонки окружили его с кружками какао и что-то щебетали о своем. А мы выпили по рюмке. И еще по одной. У меня развязался язык.

– Я вот с шести лет мечтал стать музыкантом. С шести лет! А сейчас мне сколько? Шестнадцать! А я еще в руки ни разу не брал музыкальный инструмент. Получается, из меня и мечтатель никакой, не только музыкант!

– Ты погорячился, парень, – решил меня успокоить Глеб, но я тогда его совсем не слушал, продолжая думать о своем, – у тебя еще все впереди. Ты руки то свои не отпускай и держи их впереди себя, всегда ожидая поймать шанс.

– Ну, это ты загнул! Опять свое что-то философское! – рассмеялся Сашка. Серьезные разговоры всегда были ему не по душе. Он сторонился их как собственного себя, потому что поддержать такой диалог ему было не по силу. А я в тот момент чувствовал себя таким смелым и умным, что совсем забыл, что с ним мне лучше не связываться. Я вообще тогда обо всем забыл и раскрепостившись от терпких напитков только лез на рожон.

– А ты отвергаешь – предлагай! – вскричал я и стукнул кулаком о стол.

– Тсс, – рука Глеба мягко легла на мое плечо, – приходи в себя, друг, ничего плохо не происходит.

В эту секунду я глянул на Сашу: его мягкое, почти талое плотное лицо стекало вниз, а глаза хищно глядели на меня исподлобья. Я прикрыл ладонями рот, словно от испуга и что-то прошипел. Это все, что я помню до того, как мое тело решило покинуть меня тем вечером.

– Вот же дела! Сначала на озере один простоял, а потом и вовсе уснул!

– Ему такие напитки вообще употреблять нельзя!

– Ну рассмешил, Гера! Сделал день!

– Да он выпил то всего ничего, от чего его скосило…

– А мы еще посидим! Накроем его и не замерзнет.

– А я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его!

– Я люблю его…

Открыв глаза на следующее утро где-то после обеда я сразу ринулся искать брата. В голове была только одна мысль. Мы столкнулись на кухне: он жадно уплетал плюшки с яблочным вареньем.

– Научи меня играть на гитаре!

Егор лишь рассмеялся, налил мне чай с молоком, намазал маслом плюшку и усадил меня за стол. Почувствовав запах свежей выпечки я понял, что ужасно голоден и съел за раз две булочки и три вареных яйца, прихлебывая чай.

– Ты все еще хочешь учиться? – с насмешкой спросил брат.

– Хочу.

– От чего у тебя такое желание вдруг?

– Я вчера понял, что все, что я имею, точнее… люди, которых я ценю и они рядом со мной – это не навсегда. Я понял, что со мной всегда была мечта играть, а дальше со мной будет только моя музыка и никого из них вокруг.

– Невеселый день рождения у вас был, судя по тебе.

– Было здорово, только, боюсь, под конец я все испортил.

Уже в комнате из-под кровати Егор достал перевязанную фланелевой тканью и бечевкой свою гитару, которую привез из Бей-Ридж. Месяц назад я даже не обратил внимание на эту вещь, а сейчас тряслись руки от волнения, когда я увидел эту красавицу: гладкую, черную, с грифом из красного дерева, с классическими позолоченными шестью струнами.

Я помню, что у меня сразу стало неплохо получаться. Пальцы слушались меня и, словно я делал это сто раз, умело бегали по струнам. Да и взял гитару я сразу правильно и слух у меня был. Так что я очень обрадовался и твердо решил изучить какую-нибудь песню к лету, чтобы сыграть всем в нашей беседке.

– Только родителям с ней не показывайся. Они все эти вещи из-за границы не любят.

– А они знают, что ты туда еще вернешься?

– Не думаю, я не говорил с ними об этом. Еще рановато. Письма я не получал.

Осенью 1957 года где-то в городской газете Егор вычитал, что Колумбийский университет в США набирает по обмену студентов и аспирантов из СССР на обучение в следующем году. Это должна была быть уже вторая волна обучающихся. Он загорелся этой идеей. «Истинная жизнь там», – говорил он мне.

На следующий же день он продал свой новый «Ковровец», сдал в ломбард золотой дедушкин портсигар и продал еще пару незначительных своих вещей. Мне ничего не оставалось кроме как наблюдать. Всерьез я конечно же его действий не принимал. Он стал часто ездить в город, собирал какие-то бумажки, вел с кем-то переписку (каждые два или три дня в почтовый ящик приносили новое письмо из города), и осторожно собирал вещи.

Я до сих пор удивлен, как родители ничего не заподозрили. Лишь в вечер, буквально за пару дней до его отъезда, когда стояла глубокая осень и все листья уже слетели с деревьев, мать тихонько вошла в нашу комнату и буквально шепотом спросила:

– Сынок, а ты почему мотоцикл продал?

В то время меня охватила сильная печаль. Впрочем, со мной это частенько случалось по необъяснимым причинам. Я все расспрашивал брата о его отъезде, о собранных деньгах, о том, что он собирается там делать и когда скажет обо всем родителям. С каждым ужином за столом становилось все тише, наша комната пустела. Хотя мой брат и был старше меня на шесть лет – я переживал за него. Хотя причем здесь возраст? Он был мне родным братом, другом, родителем. Из своих скопленных денег я насчитал ему шестнадцать рублей и подарил свой теплый свитер, который вязала мне бабушка Глеба.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Из Платона «Государство»

Вернуться