Артур Кинк
Середина земли

Попросите Архангела Михаила сопроводить её Домой и опечатать ваше тело Божественной печатью, которая станет вашей охранной грамотой против любого чужеродного вторжения в ваше энергетическое пространство.

Глава 1. Похищение души.

Енисейск. 1661 год или около того.

«Вначале это были невинные и прекрасные сны. О далёких реках и лесах. О непролазных чащах. Не засеянных полях. Причудливых племенах, что не ходят в бани и покрывают своё тело животным салом, чтобы пережить крепкие морозы. Они влекли дорогой открытий. Он с детства грезил походами туда, где не лежит ни одна русская губерния. Куда не добирались самые храбрые опричнические отряды. Где не бывали увековеченные в истории русские землепроходцы. Но чем старше он становился. Чем больше мужал и креп, тем сильнее кипел в крови зов на восток. Туда, где по мнениям византийских учёных мужей находился центр земли. Где степи, снежные метели. Где кочевые племена без дома и матерей рыщут в поисках крови.»

Екатеринбург, 15 февраля, 2021 г.

Я долго не мог найти в себе силы и мужества рассказать эту историю. Даже сейчас, после стольких лет, вспоминая эти события, я сам не до конца могу поверить в то, что видел. В весь тот сюрреализм, в ужас, который может испытывать взрослый человек, в беспомощность себя и других людей. В животный, необъяснимый и всеобъемлющий страх, который, казалось, никогда не придётся пережить современному человеку.

Я не ходил к врачам, и никто из моего окружения, не знает, что приключилось со мной летом две тысячи шестнадцатого. В лучшем случае меня посчитали бы больным, комиссовали со службы и отправили на принудительное лечение. Но умалчивать об этом – преступление против всего людского на земле.

Рассказчик из меня будет похуже, чем из моего друга писателя. Грамотностью я тоже не блещу, но я постараюсь вложить все силы, чтобы передать вам то же, что чувствовал я.

Екатеринбург, 16 июля, 2016 г.

В марте две тысячи шестнадцатого моему другу – Антону Цупсману приснился сон. Он всегда предавал огромное значение своим снам и пытался истолковывать их по-своему, а также рассказать об этом всем, кто не просил. Он даже утверждал, что встречу и знакомство со мной, ему пророчило видение ещё в четырнадцатилетнем возрасте. Через грязное окошко поезда, вдоль непроглядного железнодорожного пути, он мельком, увидел вход в шахту. Старый, какой можно увидеть в американском кино. Много сил и времени он потратил на поиски этого места, попутно оттачивая свои навыки толкования собственных сновидений и превращая их в предупреждения или же рассказы и повести. То место и то видение, что он так долго разгадывал, по его мнению, свело с ним меня, потому, как в то время, я только вернулся со службы и трудился в шахте, чтобы заработать себе на высшее образование.

В том сне в марте, он увидел себя за написанием очередного романа, в деревенской избе, где-то в глуши. Ему полностью был известен и сюжет, новой истории, и он сразу взялся за написание, но сон повторялся из ночи в ночь, открывая всё новые картины места, где он находился. Запахи, звуки, образы, начали преследовать его и наяву. Антон забросил все свои дела и творчество, занимаясь поисками. Урал, был тогда уже изъезжен нами вдоль и поперёк, но ни одна деревушка или посёлок из нашего округа не походила на ту, что была во сне. Несколько поездок не увенчались успехом и к маю Антон был измучен поисками, навязчивыми снами и видениями. Ему пришлось отказаться от своего образа жизни тусовщица и гуляки. Напиваясь где-то вне дома, он начинал путать явь и сон. Мои уговоры посетить больницу воспринимались в штыки. А когда он сменил области поиска с запада на восток то уверил меня, что сновидения стали более чёткими, а навязчивость и болезненность их, наоборот уменьшилась. В середине июня он нашёл это место.

Станция Аянская, в ста двадцати километрах от Читы, что в Забайкальском крае, и даже списался с человеком, что сдавал там в аренду дом.

Подобная затея мне не нравилась, и я рассказал Цупсману историю. Про мою соседку. Она решила под старость лет в деревню переехать, поближе к земле. Дом взяла, курей с морковью развела. Не прошло и месяца, как местные её зашибли, скинули в погреб и полгода пропивали её пенсию. Антон воодушевился так, что записал историю о несчастной старухе, но от идеи на отказался. Тогда я предложил подождать ему моего отпуска, чтобы совместить его творческое и моё праздное путешествие.

Мне было двадцать семь лет от роду. Я служил по контракту в звании ефрейтора. Я родился в Свердловске, а вырос уже в Екатеринбурге. Был крещён в православной церкви младенцем, но по-настоящему в Господа христианского, или любого другого я не верил. Я читал библию, но устав мне понравился больше.

Когда все делили людей, на расы, национальности, модные нынче гендеры и уровень достатка, я делил всех людей на военных и гражданских.

Столько отличия вы не найдете даже между мужчиной и женщиной, сколько между военными и гражданскими. Внешность, походка, обувь, выражение лица, а главное образ мышления. Я узнаю военного любой страны, даже если он будет в купальных плавках, так же как они узнают меня.

Про нас ходит много стереотипов и анекдотов и все они правдивы. Я не большого роста, полноват, но крепок. Моя шея и голова одного размера. и я очень любил поболтать до всего случившегося. Это, пожалуй, всё, что обо мне нужно знать.

Шестандцатого июля две тысячи шестнадцатого года, я предвкушал предстоящий отпуск и свою поездку в Забайкалье. Крайний день перед отпуском мой любимый. Я всегда ходил с идиотской улыбкой на лице, ни с кем не спорил, был вежлив, чем очень всех раздражал. Я увидел срочника, который не умеет завязывать шнурки. Якобы всю свою жизнь он носил кроссовки на липучках, сандалии и ботинки с замком. Будь он офицером Царской России, за него это бы делал денщик, но в современном обществе, это едва ли не ценнейший навык.

После нескольких бутылок водки и тортика Наполеон, во втором часу я был уже дома и в отпуске. Собирался я в Забайкалье.

Каждый свой отпуск, я старался не просиживать в душном мегаполисе, где жара сменяется ливнем, каждые пол часа. А старался путешествовать по своей Родине. Проезд у меня бесплатный, а компанию мне всегда составляет мой хороший друг. Антон хоть и писатель, но не такой, конечно, которого зовут на интервью, а агенты которого организуют встречи с читателями. И не такой, что сидит в своей усадьбе, на веранде и пишет попивая чай. Антон самоиздаётся через интернет, выпивает не менее литра виски, джина или водки в день, при этом, на любые замечания отвечает всегда одним и тем же: Он затягивал нудный рассказ о премьер министре Великобритании Уинстоне Черчилле, который каждый день пил, не вынимал из зубов сигару и дожил до девяноста лет в здравом уме. На мой вопрос: Почему нельзя привести в пример какого-нибудь нашего русского политика, он мне однажды ответил:

– Вот какая фраза красивее? «Я бухаю как Черчилль», или «Я бухаю как Ельцин»? Мне как писателю, такие мелочи важны.

Ещё он сдавал алюминий и медь. Он ввязывался во всевозможные авантюры, иногда опрометчивые, а иной раз и очень опасные. Таким, он был до всех злополучных событий.

За мою недолгую службу, я уже побывал в Карелии, Тикси и других уголках своей необъятной Родины. Забайкалье, стало моей целью, не только из-за Антона. Меня в те края давно зазывали старые сослуживцы со срочки. Есть буузы, пить, показывать мне Байкал и искать мне бабу. Речи их были сладкими и заманчивыми.

Я, тогда жил на Восточной, а Цупсман на Победы, у уралмашского метро. Мы условились встретиться на вокзале.

Я собрал в дорогу аптечку, полную бинтов, лоперамида и активированного угля. Купил билеты, дошираков, чаю, копчёной колбасы, отварил яйца, закачал музыки на телефон.

Цупсман взял несколько полторашек крепкого уральского мастера, водки, заблаговременно перелитой в бутылку кока-колы и кучу тетрадок для записей.

Я всегда стараюсь ездить поездом. Во-первых, дни дороги прибавляются к отпуску. Во-вторых, с юности, все эти подстаканники, прокуренные тамбуры и веселые соседи с гитарой казались ни с чем не сравнимой романтикой. Душные, пропахшие потом вагоны. Жесткое бельё. Чай, с привкусом копчёной рыбой. Лай собаки из переноски. Носящиеся по вагону с криками дети. Я устал от вечнозелёных одинаковых лиц. А здесь все были такие разные. В яркой одежде, платьях, шортах и майках, спортивных костюмах. С волосами, короткими или длинными, завитыми или заплетенными. С бородами и усами. Пирсингами и тату. И даже в цветных неуставных носках.

Не успел поезд тронуться, как пожилая женщина попросила меня поменяться с ней. Её было тяжело залезать на верхнюю полку. Все отказывали ей, а я согласился. Меня не утрудит залезть наверх, а тем более помочь человеку, возраста моей матери. И я искренне не понимал, почему на меня смотря как на лоха. Так, мы и тронулись.

Пока я наслаждался возможностью попялиться на что-то кроме казарм и кучи зелёных людей, мой друг употребил полторашку уральского мастера и заснул, игнорируя просьбы очередной старухи, уступить ей нижнюю полку. А я слушал музыку и смотрел на проносящиеся за окном домики, деревья, поля и горы.

Когда выключили свет он проснулся и выдал.

– Хозяйка медной горы была лесбиянкой.

– Почему?

– Ну смотри. Сколько мужиков она сгубила? Вагон и маленькую вагонетку. Жила в одиночестве. С мастером у неё не склеилось. Одна Настасья могла её цацки носить. И забрала она её к себе потом. Не с проста это.

– Не думаю, что Бажов это имел ввиду.

– Именно это он и имел ввиду. Сказать напрямую он в то время не мог, но кому надо, тот и так всё понял.

– Мужики, в карты играете? – нашу литературную беседу прервал парень крайне неблагонадёжного вида. Наш ровесник. Без одного зуба и бритый под троечку.

Антон оживился. Он, отлично играл в азартные неподвижные игры. Но лучше всего ему давались карты, нарды, шахматы и шашки. Он немедленно достал свою пластиковую колоду покерных карт, и прощелыга убрал свои потрёпанные бумажные.

Решили, что начнём в дурака, так как я хорошо умел играть только в него. Разлили по кружкам, я раздал. Саня, так звали нашего нового попутчика, спросил куда мы едем. Мы сказали, что в Забайкалье. Он проиграл первый раз. Антоха предложил поставить деньги. По сотке. Саня спросил, чем мы занимаемся по жизни. Мы сказали правду. Саня спросил у Антона за татуировки. Я чувствовал, что назревал конфликт. но поняв, что Антон с уралмаша, просрав нам последний стольник, Саня вышел на татарской, а мы легли спать.

Утром Антоха разбудил меня, и стал вспоминать произведение Ерофеева Москва-Петушки. Каждые главы, тот писатель, называл в честь станций остановок. Особенно Антоха восхищался главой «Серп и Молот – Карачарово», которая состояла из единственной фразы «И немедленно выпил». Что мы и сделали, открыв третью полторашку Уральского Мастера. Остановки становились всё короче, но Цупсман, успевал выбежать за сигаретами и парой чебуреков, после которых у меня до головных болей крутило живот. Ситуацию усугубляла очередная литературная лекция Цупсмана на тему: Как же его бесят англоязычные слова у отечественных писателей и почему они пишут цены в долларах. Я хочу книгу читать, а не за курсом валюты следить! В жопу себе калькуляторы засуньте!»

Тяжин, 17 июля, 2016 г.

В Тяжине к нам подсел новый попутчик – Валера. Это был неопределённого возраста мужчина. Мелкого телосложения, в невзрачных брючках. Он вежливо отказался от чебурека, что настойчиво предлагал Антон, и сидел тихо, уткнувшись в свой разбитый смартфон.

– Может в карты? – предложил Антон.

– Со школы не играл. Наверное, уже и не упомню правил-то. – забормотал наш попутчик.

– Меня учил дед. Ну как учил. Я его не знал, но бабушка рассказывала, что он был виртуозом азартных игр. Сколько он её не учил, она ничего не понимала. А вот я и моя мать в этом мастаки. Наследственность. – весело сказал Антон и вынул колоду.

Играли в сто одно. Я сыграл две партии, с подсказками своих соперников и отказался. Пялился в окно и следил за Цупсманом, чтобы тот не наделал глупостей. Не то, чтобы мне было это надо или я проникся его бредовыми идеями про сны. Дело в том, что, если рядом со мной есть люди, товарищи или вовсе незнакомцы, я начинаю чувствовать за них ответственность. Неважно мужчины, женщины, старики или дети, я начинаю пытаться предотвратить конфликты, драки, необдуманные рисковые поступки. Я хотел бы избавиться от этой дурной привычки, ведь, по сути, мне должно быть плевать. Это не мои друзья, не мои родные. Но я не могу. Как у курильщика нет силы воли покончить с сигаретами, так и у меня нет силы, прекратить играть в защитника всех вокруг. Возможно, всё дело в воспитании. Мужчина должен нести ответственность за свои поступки, но мне почему-то сказали, что я должен нести её ещё и за чужие. Если видишь, как обижают слабого – защити. Если видишь голодного – поделись. Немощного – помоги. Если бы моя мать воспитывала всех детей вы мире, то клянусь, мы бы жили в идеальном утопическом обществе, где если упадёшь, то потом от рук помощи не отобьёшься. Но к счастью или к сожалению, она воспитала только одного идиота с львинным чувством долга.

В очередной раз, Валерий доставал деньги из кармана, пришитого к трусам, брал в руки карты и говорил: «Благодарю.»

– Кого благодаришь?

– Бога-отца Абсолюта, Матерь мира, миропорядок, орбиту Божественных энергий, тебя, твоего друга и людей китайской народной республики, чьи руки создали эти карты. Во что вы верите?

– В армию и флот. – коротко ответил я.

– Слышали о переходе земли в пятое измерение?

Я перестал слушать. Мужик оказался каким-то сектантом, зато Антоха уже схватился за ручку и тетрадку записывать бредни Валеры.

– Земля готовится перейти в пятое измерение. Новые высоковибрационные энергии льются на землю сплошным потоком. Некоторые уже начали переход, другие только готовятся, кто-то противится. Это происходит, потому что не все жители Земли являются полноценными Божественными созданиями, о чём говорится в посланиях Отца-Абсолюта. Они не только не заинтересованы в переходе, но и противятся. Страшатся его. Даже пребывая в полном неведении об энергетических изменениях, происходящих на нашей планете, они интуитивно чувствуют опасность и проявляют агрессию, отвергают новую информацию и блокируют вибрации. Но вибрации уже не остановить. Переход будет совершен. Первое измерение – пространство и время. Они, медленно, но, верно, теряют линейность, свойственную миру третьего измерения.

Второе. Неразрывно связанные между собой, они находятся в постоянном взаимодействии.

Третье. Попадая в энергетическое поле человека, они подстраиваются под него, меняя при этом частоту своих вибраций.

Четвертое. Энергии Пространства и Времени являются отражением сознания человека, который способен влиять на них силой своего намерения.

Пятое. Будучи гибкими и подвижными субстанциями, Пространство и Время способны видоизменяться в зависимости от уровня вибраций человека, быстро перемещаясь из одного измерения в другое.

Шестое. Энергии Пространства и Времени имеют свое собственное Сознание, которое считывает мыслительные импульсы человека и чутко реагирует на них.

И седьмое. Перетекая из одного состояния в другое, эти энергии, тем не менее, сохраняют свою изначальную суть, оставаясь всеобъемлющей бесконечностью.

Теперь, когда вы посвящены во все тонкости вашего взаимодействия с энергиями Пространства и Времени, вы сможете относиться к ним как к своим неизменным спутникам и верным помощникам. Вы слышали об ангелах хранителях? Наверняка слышали. Так вот теперь, они работают не по одному, как раньше, а вместе. Стоит одному попросить помощи, и их коллективный разум устремиться на решение проблемы просящего.

– И после перехода в пятое измерение, произойдёт слияние. Всех ипостасей Галактического света? Или это случится так же, как Советский союз превратился в Россию. Свердловск стал Екатеринбургом, Ленинград – Санкт-Петербургом. Людей танками давить будут? Или космическими кораблями?

– Какие танки? Какие корабли? Я говорю о человеке и его душе, а не о не геополитике. Человек сможет повышать или понижать свои вибрации Пространства и Времени, в зависимости от душевного состояния и проведения определенных практик. Многие совершали путешествия в иные измерения и раньше. Но для этого нужны определенные навыки, силы, а также условия космоса.

– Ещё?

– Нет.

– Себе.

– Девятнадцать.

– Три семерки! Очко!

Валерий полез в свой карман на трусах, но судя по его опечаленному лицу, там было пусто.

– Карточный долг – дело чести. Бабушка рассказывала, что моего деда за такое чуть не убили. Он вовремя увернулся и ему воткнули нож в руку. Опыт наших предков – наш опыт.

Валерий вспотел, услышав про деда и нож. Он достал бумажник и принялся рыться среди различных карточек и визиток. На стол выпал прямоугольник. Формой с кредитку, но толще раз в десять. Золотистого цвета с тёмными квадратами в углах, одним в середине и номером двадцать один.

– Прикольная штука. – Антон схватил прямоугольник и принялся вертеть в руках, как ребёнок вертит новую игрушку.

– Это КФС. Корректор функционального состояния. – Валера потянулся за прямоугольником, но Антон отклонился и прижал находку к себе.

– И как он работает?

– Есть разные корректоры функционального состояния. У тебя в руках золотой. Двадцать первый. Предназначен для насыщения и просветления. Подпитывания чакр, меридианов, тонких тел мощными энергиями вселенной. Он перекрывает все негативные электроканалы и отсылает обратно всем недоброжелателям, колдунам и магам, желающим зла роду человеческому. Преграждает путь энергетическим вампирам. Защищает от воздействий тёмных сил, космических, колдовских, загробных. Каждый корректор функционального состояния питает определённые чакры и энергетические каналы. Они, как травяные сборы, влияют на все сферы жизнедеятельности. Одни отвечают за эндокринную систему, другие за пищеварительную. Нормализация биоритмов, лечение сердечно-сосудистых заболеваний, открывает благоприятные вибрации к нервной системе, мочеполовой, иммунной. Защищает от вредных электромагнитных излучений, предотвращает онкологию, бесплодие, иммунодефициты. Могут взаимодействовать с жидкостями, внешней средой, вибрациями и точками твоих меридиан. Это не просто предмет. Он несёт запись определённой информации. Каждый корректор функционального состояния записан с учётом внешнего космического излучения, вибраций галактики и ритмов Земли. Каждый слой содержит в себе определенную мантру, и потому является синхронизатором между ритмами организма и ритмами извне.

– Как им пользоваться?

– Положи корректор на пятую чарку. Чуть выше точки между сосками. Скажи: «Благодарю своего отца и мать, благодарю инженеров, построивших этот поезд, благодарю создателя корректора функционального состояния Кольцова. Сформируй своё послание или просьбу в соответствии с назначением данного корректора и три раза Благодарю. Благодарю. Благодарю. Можешь в слух. Можешь про себя.

Я не вольно хихикнул.

– Женя, ты, как я заметил, не воспринимаешь не чьи слова всерьез, кроме своих. Это хорошо. На таких, как ты, не будет иметь воздействие чёрная магия и враждебные вибрации. Но также, панцирь не пропускает и положительные Божественные энергии.

– Сколько стоит такая штука? – перебил его Антон.

– Тот, что у тебя – шесть тысяч, четыреста рублей. Есть золотые. Зелёные. Космоэнергетика. Места силы. У меня есть почти все. Цена варьируется от четырёх тысяч.

– Хочешь отыграться?

– Эта не та ценность, которой стоит торговаться. Телефон?

– Твой телефон в таком состоянии, не возьмут даже даром на запчасти цыгане. Если можно продать свою почку, сперму и кровь, значит, и на эти твои корректоры сыграть можно. В былые времена в карты проигрывали жён, детей и даже себя! А ты на какие-то карточки торгуешься и хочешь сойти с поезда в одних трусах?

Валерий кивнул, сдал ещё, затем ещё и ещё, пока не проиграл все корректоры, в виде кусков оргалита, в надежде вернуть расположение фортуны. Он сошёл на Козульке. Одетый, обутый, но без своей эзотерической лабуды.

Антон уже нашёл покупателя на свои новые КФСки. Он, любил такие штуки. В две тысячи девятом, когда был бум на циркониевые браслеты – чудодейственные украшения от гипертонии и болезней сердца, он брал их у разных перекупов, а сам уже продавал доверчивым гражданам. Тем любителям заряжать воду и носить кольца «Спаси и сохрани» на всех десяти пальцах.

Я, подобную деятельность презираю, но Антона, за любовь к подобным авантюрам не сужу. Ещё в студенчестве он писал рефераты на заказ, где в списках литературы добавлял авторов вроде Акакия Петухова, или Галины Сосаловой. Ну как писал. И сейчас бывает пишет.

Мы разбрелись по полкам. И проснулись в Канск-Енисейске. Всю дорогу я прибывал в прекрасном настроении. Соседи мне попадались самые колоритные и я наслаждался их гражданской глупостью. Дальнейшие события не стоили внимания. Но в Харагуне мы сошли с поезда.

Глава 2. Сновидения и ведения.

Енисейск 1661 год или около того.

«Его отправляли по всей земле русской. То отдаляя, то приближая к заветным краям. Укрепившись во второй раз в Енисейске, он был настроен решительно и едва ли не каждый день посылал царю челобитные и с каждым отказом в экспедиции, ему становилось всё хуже и хуже. Его стали мучить дурные сны, приступы падучей, лихорадки. Он медленно начал слепнуть. Из-за этого недуга его служба в казачестве могла закончиться. Но, царь, наконец отправил его в поход до Забайкальских бурят. Где их ждали голод, суровые зимы и тяжёлые переходы. Сообщения о продвижениях они перестали посылать, после того как им удалось заложить Нелюдский острог. Последнее послание говорило об успешности экспедиции. Но личные письма многих казаков к семьям были тревожным. Провизия заканчивалась, холода усиливались, а земля описывалась как злая, будто не для людей она здесь лежит.»

Харагун, 18 июля, 2016 г.

Антон донимал маршуртчиков. Могзон, Сохондо, Дульдурга. Чита. Даже в Манжурию можно было уехать. А в загадочную деревню из сновидений моего друга не ехала ни одна маршрутка, а водилы хмурились, говоря, что не знают где это и это не их маршрут. Мне нужно было поставить отметку прибытия, но в Харагуне военной комендатуры не было. Я решил, что денёк-другой погоды не сделают, но и затягивать не следует. Спустя нескольких часов шатаний по автовокзалу, мы нашли дальнобойщика, который ехал в нужную сторону. Антон что-то записывал в своих тетрадях, мы с водилой обсуждали дороги, сравнивали уральские зарплаты с забайкальскими. Слушали хрипящее радио шансон.

Берёзовые рощи сменяли запущенные поля. Редко встречались коровы и дорожники. Ещё реже посты ГАИ.

Минул обед. Мы снова стоял у обочины, пока нас не подобрала молодая супружеская парочка – Максим и Настя. Они ехали справляться на Витим. С ними душевных бесед, как с дальнобойщиком не выходило. Они бесконечно скандалили. Максим останавливался, Настя выбегала с огромной сумкой на трассу, он отъезжал, а затем возвращался и просил прощения.

Отвесные скалы, изрисованные подростками, сменяли берёзовые рощицы, и ссохшиеся степи, и снова скалы.

Спустя несколько часов езды, воплей и слёз, мы наконец покинули Настю и Максима. Какого было моё облегчение побыть в тишине, нарушаемой лишь порывами ветра и стрекотанием насекомых в высокой траве.

– В этот твой колхоз Светлый путь, электрички хотя-бы ездят? – спросил я.

– Дойдём – узнаем.

Нужное Антону место не обозначено на карте, но мы стояли у пересечения железнодорожного пути, а дойти, судя по координатам оставалось полтора километра.

Солнечное Забайкалье встретило нас сухой жарой и степными ветрами.

По пути к пункту назначения мы не встретили ни одной живой души. Ни людей, ни белок, ни диких собак. Только мошкара роилась на жаре, в поисках свежей крови.

С права от нас возвышались отвесные скалы с пробивающимися сквозь камень кустами. Слева бескрайние поля. Только избитые железнодорожные полосатые столбы, извещали нас о том, что мы не стоим на месте. Тёмно-зеленые, синие, желтые цвета. На фоне чёрных мокрых каменистых отвесов. Не испорченные плиточной остановкой или граффити. Дикие, самобытные пейзажи. Лишь заросшие травой рельсы напоминали нам, что мы в двадцать первом веке.

Из-за отвесных каменистых скал засочился серый дымок русской печи. На телефоне заморгали полоски сигнала сети и через сто метров нашим глазам открылось потрясающее зрелище. В низине, среди зеленых сопок и серых грубых скал раскинулась деревушка. Объятая густым молочным туманом обрамлённая бескрайними лесами. Она стояла чуть ниже железнодорожных путей. Я насчитал не больше двадцати деревянных изб и две панельки, серые, с окнами дырами, у самого подножия сопок. Набело выбеленные дома, среди оттенков влажного леса слепили не хуже золотых дворцов. Проезжая накатанная дорога без асфальта, разделяла село двумя улочками. Крестом. От красоты и простоты у меня перехватило дыхание. Эта деревня будто сошла с картины русского живописца. Они были словно мираж, ещё шаг и эта утопия раствориться в дыму печных труб.

Только два дома в самой дали, недобро глядели чёрными окнами. Они были словно готические башни, охраняющие эту деревушку.

Воздух был влажный. Спускаясь, мы замочили брюки о высокую траву, зато комары и мошка остались позади.

Как человек городской, я понимал, что здесь нет ни школ, ни предприятий, ни парковки, ни торгового центра. Но смотреть на эти нежные домики было наслаждением. И провести тут пару дней в дали от городской суеты не отказался бы ни один человек.

Станция Аянская, 18 июля, 2016 г.

Спустившись по насыпи у дороги, мы ощутили прохладу, а солнце не обжигало голые руки и шею. Вблизи, я заметил, что побелка была белой лишь на фоне синеющего леса. На самом деле, это были ветхие срубы, покрытые мхом и плесенью. Пожелтевшие от влаги и грибка. С закопченными фасадами. Большинство домов уходило в землю по самые окна. Дорога представляла собой огромную лужу скользкой и вязкой грязи. Чем ближе мы подходили, тем больше отступала мошкара. Сверчки и комары притихли. Чем ближе мы были, к этим избам, из Гоголевского хутора, тем холоднее и неприветливее они становились. В окнах не горел свет, во дворах не лаяли собаки. Глухая деревушка, что ассоциируются со сказками, уютом, бабушкой и дедушкой, речкой, парным молоком и зеленым луком с грядки, выглядела заброшенной и не живой.

Из мрачных окон, недобро глядели грязные мягкие игрушки и увядшие герани. Что меня смутило, так не отсутствие школы или маленького ларька, а отсутствие кладбища. Поодаль каждой такой деревушки стоит погост с покосившимися крестами и заросшими могилами. Но возле этой, на километры был лишь непроглядный лес. Так же в видимости не было ни одной телефонной вышки. Слабый сигнал пропал, стоило нам сойти с путей.

Антон поскользнулся на грязи и едва не угодил в лужу. Он, безуспешно пытался позвонить арендодателю, но тот был вне зоны действия сети.

По дороге нам никто не встречался, а вокруг была тишина. Казалось, село, давно брошено и забыто. Ни собак, ни детей, ни даже заблудшей козы или коровы. Это очень омрачало самобытную обстановку. Мне хотелось вернуться назад. К путям. Или к вечно скандалящей парочке в машину. Хотелось оказаться, где угодно, но не здесь. Это было необъяснимым и нарастающим ощущением. Мрак, забытие и убогость, сменили деревенскую простоту. Опалённая солнцем кожа покрылась мурашками от холода. А обоняние начал терзать неясный мне запах. Это был не навоз, не свинарники или вонь выгребных ям. Это был стойкий запах плесени и гнилого дерева и ещё чего-то столь же гадкого.

Вдали послышался плеск грязи, и мы увидели силуэт, стремительно несущийся на нас. Это была женщина неопределённого возраста, ехавшая по разбитой дороге на велосипеде. Мне удалось разглядеть желтые волосы, похожие на паклю, как у старых кукол. Обветренное лицо, темнее остальной кожи. Под её глазом расплылся синяк. Нос был приплюснутый и плоский. Велосипедистка была маленького роста, с худым торсом и непропорционально короткими, полными конечностями. Её спина была так неестественное выгнута, что казалось не может принадлежать человеку, по крайней мере живому. Она съехала вправо и сбросила скорость, чтобы не забрызгать нас грязью. Антон попытался остановить её. Но она, окинув нас злым нелюдимым взглядом, прибавила скорости и закрутила педали быстрее.

От её тяжелого взора мне стало не по себе. Она глянула так, будто мы не просто чужаки, а какие-то враги или нелюди.

– Нравится тебе деревня? – с издевкой спросил я, но в ответ Антон лишь молча вглядывался в гротескные фигуры пятиэтажек.

Меньше чем за пять минут, мы добрались до центра и остановились на перекрестке размытых дорог. Если бы не пялились по сторонам, дошли бы ещё быстрее. На свежей грязи не было никаких следов, кроме тех, что оставил велосипед жуткой девки. Не отпечатков ног, копыт, лап или шин.

– Пойдем-ка отсюда. – сказал я. Мне было реально не по себе, мой мозг просто кричал бежать не оглядываясь. Вполне здоровому, крепкому и вооруженному мужику. Обстановка была нагнетающей. По телу неприятно бегал холодок, несмотря на то что ещё час назад, мы изнывали от влажной жары. Тягучая тишина, плесневелый запах, оседавший на коже, затруднённое дыхание. Я развернулся в сторону путей, спиной к заброшенным панелькам и ощутил, что-то вроде взгляда или прицела на своём затылке. Но едва я сдвинулся с места, гробовую тишину этого места нарушил звон пустых вёдер и мужской голос:

– Антон! Это ты? Связь ни к черту!

Я повернулся и увидел мужчину. Он был нашим ровесником, хотя и выглядел крайне замученным. Не высокий. Чуть выше меня, но ниже Антона. Он выглядел обычным деревенским парнем. Загорелый, сухой, но с рабочими сильными руками. Нос картошкой, большие уши. Неухоженный. Небрежно остриженный с темной клочковатой щетиной. Уставший взгляд. На нём были резиновые сапоги, спортивные брюки и рабочий жилет со светящимися полосками, какие носят ГАИшники, путейцы или дорожники.

– Я думал ты один буш! Но в доме есть и други комнаты. Извини, что не отвечал. Связи тут у нас нема. Приходится каждый раз бегать за железку, чтобы поговорить. Кстати, Андрюха.

– Антон.

– Жека.

Мы пожали руки. Андрюха выглядел приветливо, тоже любил поболтать и на сколько я мог судить по недолгой беседе, был парнем не глупым. Антон пришёл в неописуемый восторг от местной особенности глотать окончания. Буш вместо будешь, Гриш вместо говоришь, и конечно, ни сравнимое ни с поволжским, ни с уральским говором. «Ты каво, моя-то.» Тревога не отступала, но я старался не показывать этого.

– Я не остаюсь. Просто решил поглазеть, пока проезжаю мимо. Красиво у вас тут.

– Давай на ты, мужики, – Андрей поставил ведро и хлопнул нас по плечам. – Я подумал, что это твой телохранитель! – с усмешкой сказал Андрей, кивнув в мою сторону. – Ты ж писатель. Тебя небось вся страна знат?

– К моему счастью, нет.

Андрей отвечал охотно, но я чувствовал какую-то подозрительность и недоверие в свою сторону. Антона же напротив, он оглядывал, то ли как тушу на рынке, то ли как проститутку в бане, то-ли будто примеряя гроб.

– Молодёжь книги-то поди не читат! Сейчас же про всё кино кажут! Надо было тебе, моя, не в писатели подаваться, а в сценаристы! А про что книги твои?

– Триллеры и мистика. Сейчас пишу о писателе, который отправился в глухую деревню, чтобы спокойно закончить роман, и с ним начинают приключаться всякие мистические и странные события.

– А! Рекурсия! – хлопнул в ладоши Андрюха. – Претенциозно, конечно. А тот писатель, в свою очередь пишет о том, как другой писатель приехал на отшиб, чтобы закончить свой роман?

– Нет. Тот писатель описывает историю темнокожего парня – шамана, который воевал в гражданской войне США тысяча восемьсот шестьдесят первого года, на стороне конфедерации.

– Ты же русский человек. Зачем пишешь про Америку, если тама не был? Пиши про наших. Красных и белых. Я считаю, что писать про то, чего не видел – глупо. Врач – пишет записки врача. Мент – записки мента. Вояка – военную сатиру. А у нас всё перемешалось. Русские пишут об Америке, маменькины сынки – о гангстерах и бандах, девочки, что живого хера в глаза не видели – эротические романы.

– Книга, не просто описывает события. Она описывает мнение автора о тех или иных событиях. Если следовать твоей логике, то у нас в мире не было бы фантастики, саг о далеком космосе и будущем. Не было бы фэнтези о вампирах, эльфах, гномах и чудовищах. – встал я на защиту Антона.

– Почему? Чудовища, в отличии от киборгов и всяких воинственных роботов, существуют. – на этой ноте Андрей замолчал. Я так и не смог понять говорил он на полном серьёзе или пошутил, но тему он сразу переменил.

Мы подошли к будущему жилищу Антона. Это была лачуга. Некогда белые стены. Зеленые ставни, затянутые паутиной. Окна лежали на земле, так, что, если захочешь открыть ставни – придётся поработать лопатой Порог вместе с лестницей ушёл в мягкий грунт. Пока мы шли, я видел дома ушедшие под почву почти до самой крыши. Этот был ещё ничего. Покосившийся некрашеный забор, калитка с ржавым шпингалетом. Деревенский сортир. Двор зарос бурьяном и сорняком, доходившим почти до берда. Внутри было просторно, влажно и пахло плесенью. Но полы были подметены. Дом был просторный. Выбеленная печка, маленький столик на котором стояли деревянные стулья, ножками кверху. Старенький советский диванчик, даже не драный. Железные койки, какие бывают в госпиталях и казармах, застеленные армейскими клетчатыми одеялами и каким-то цветным ситцевым бельем. Дом был подготовлен к новому жильцу.

– Это дом моей бабки. Она померла давно. Но не на диване, не ссы. В огород вышла, за курями убрать и удар её хватанул.

– Соболезную.

– Не. Благодарю! Дожила до восьмидесяти. В уме была. Варенья-соленья закатывала, сэм гнала. Сама в доме прибиралась, хлеб пекла, курей держала. Во время войны на заводе в Москве работала. Добрая была. Мать меня гоняла метлой по всей деревне, за двойки. А бабка защищала. Достойная смерть, достойного человека. Некоторые лежат. Страдают. Под себя, прости господи, серут и ссут. Нечистую силу своей болью кормят. А если человек зла в душе не таил и доброту свою делил со всеми, ему и помирать легко. Ну так, о чём я. Колодец на три дома ниже. Вёдра в подполе. Баньки нет. Посудка чистая в шкафу. Розетка рабочая только на кухне. В шкафу удлинитель лежит. Если что приходи, я живу в третьем доме. Это пятый. Печь если буш топить, меня позови. Если меня не будет. Иди в первый. Там Мишаня живёт. Он тебе подсобит. Самодеятельностью не занимайся, а то хату спалишь! Вопросы есть?

Вопросы были только у меня. Антон был увлечён разглядыванием деревенского убранства. Мы вернулись обратно в запущенный двор, и я спросил:

– Выехать отсюда как?

– Жека, извини моя, но только в субботу. У нас тут ни у кого машины нет. Маршрутчик ездит. Толян. Он кого надо в город возит. Утром в Романовку. До заката назад. Нам в принципе ничего не нужно. Всё своё.

– Мне отметку нужно поставить о прибытии. Я военный.

– А я, почему-то так и подумал. Видно, по тебе. Стрижка. Выправка, как перед генералом. Ну ничё поделать нельзя. Через нас автобусы не ходят. Богом забытый край.

– Ни богом, а государством.

– Мы не жалуемся. Кто хотел, тот уехал. А кто остался, тот живёт. Не каждый для жизни на земле слажен. Если кто проезжать будет, я сразу к тебе. Сам я, в армейке не был, но понимаю. У вас там как в тюрьме. Две тысячи с вас, мужики.

– А панельки те в конце? Они жилые? – спросил Антон.

– Не. Их ещё до меня построили. При Андропове. Думали тут колхоз сделать. Ветхое снести, общежития поставить. С удобствами. А потом забили. Земля сырая слишком. Подтопляет часто. Даже картошка не растёт. Хотели китайцам продать. В конце девяностых. Рапс да рис сеять. Те приехали, поглядели-походили и обратно. Не понравилось чего-то. Вот и посуди. Толи Бог бережёт. То ли знать не хотит. В домах тех ни воды, ни канализации нет. Один мусоропровод поставить успели. Вы, мужики, туда не шарьтесь. Там всё старое. Гнилое. Плиты обваливаются. Аварийка.

– Да. У нас пол страны таких авариек.

– И в них ещё и люди живут.

– Да у нас на вторчике стоят и то хуже!

– Хорош трепаться, Жека! А то как бабки в передаче у Малахова. – пробурчал Антон, закатив глаза.

Андрей взял свои две тысячи за месяц, оставил ключи и ушёл, гремя ведрами.

Антон, не распаковывая вещей, достал ноутбук и принялся переносить наброски из тетрадки. Я прошёлся по дому, проверил печь, замки, окна. Антоха уже настрочил добрых две страницы. Я встал за его спиной и, украдкой, прочитал немного.

«В ведениях нет ни прошлого, ни будущего. Ни добра, ни зла, ни страха. В них лишь точка, куда ты сам должен привести себя любыми путями. А в этой точке ты уже найдешь. Прошлое. Будущее. Зло. Страх.»

Книга, внутри книги, должна была повествовать о темнокожем шамане, который получил во сне предзнаменование, и чтобы оно исполнилось, должен был идти на войну, на стороне тех, кто поработил его семью и народ.

Пока шаман и южане воюют, герой из первой книги, что пишет о злоключениях темнокожего парня, начинает ехать крышей. Галлюцинировать, слышать голоса, общаться с лесными духами. В деревне начинают странным образом гибнуть люди и прочие вытекающие мистического триллера.

Все книги Антона о сумасшедших, психушках, маньяках, тайных обществах и культах. Все они мрачные, пугающие и иногда даже омерзительные. Я больше люблю научную фантастику или военную тематику. Маньяки и психопаты меня не привлекают ни в книгах, ни на экранах, ни тем более в жизни. Но ужастики всегда будут в моде. Пока авангардистов сменяет модернисты, а модернистов – постмодернисты и метамодернисты, ужасы цветут, пахнут, продаются и радуют народ от мала до велика.

Антон замер и оглядел стол. Привычных атрибутов в виде стакана виски и полной пепельницы не было. Он молча встал и направился к выходу. Я не стал мешать его думам и просто пошёл за ним. Мы вышли на дорогу, спустились до дома Андрея. Наш новый знакомый как раз возвращался с полным ведром воды.

– Че каво? – спросил он на местный лад.

– А магазин тут есть? Бухла купить.

– Какой магазин? До ближайшего десять километров. И то там одна просрочка. Это тебе в десятку. К бабе Гале. Она сэм гонит. Берёт недорого. Только она глуховата. Кричи ей погромче.

Туман здесь не рассеивался, и чем ближе мы поднимались к сопкам, тем гуще он становился.

Забор у бабки был крепкий и выкрашенный небесно-голубой краской. Во дворе было чисто и пусто. Ни сорняков, ни грядок, ни теплиц. К забору жалась пустая конура. Дорожка к крыльцу была протоптана и на ней уже стоял один местный. Приплюснутый нос, маленькие крысиные глазёнки, волосы-пакля. Рожа опухшая, красная, само тело бледное и постозное, в красных полосах от расчёсывания. Он имел много схожих черт с женщиной, что мы встретили на дороге и я решил, что они родственники. Он стучал прутом старухе в окно, когда завидел нас.

– Здарова. – сказал он, равнодушно оглядев нас и продолжил своё занятие.

– Антон. – мой друг протянул незнакомцу руку.

– Тихон. – он продолжал невежливо держать руку в кармане и озираться то на меня, то на Цупсмана.

– Здороваться не учили?

– У меня чесотка, – буркнул Тихон, показав свою расцарапанную и распухшую ладонь, и тут же спрятал в карман. – Вы откуда будете?

– С Урала мы. – мне этот Тихон был резко неприятен, и не из-за чесотки. У него был крайне отталкивающий тон и выражение лица. Будто он был не деревенским пьянчугой, а каким-нибудь королём, а чесоточная челядь здесь – мы.

– Верующий? – спросил он меня, указав на шнурок на шее.

– Не совсем. – я достал из-под футболки жетон с личным номером и Тихон оживился.

– Бог войны – самый честный и самый бескорыстный бог. Ему всё равно кто ты, с чьей женой ты спишь, какой рукой вытираешь жопу и носишь ли шляпу. Его церкви повсюду, а в них нет золота, витражей и поборщиков.

– Война не бог. Это скорее дьявол.

– Если считаешь его дьяволом, зачем служишь ему?

– Я не бывал на войне. Я защищаю от неё свою родину и сохраняю мир и покой.

– И он тебя за это ни капли не судит. Не провозглашает еретиком и не отправляет на вечные муки. Ведь, когда придёт час, ты отправишься в его храм и прольешь там кровь своих врагов. – Тихон немного улыбнулся и принялся тарабанить в окно с новой силой.

– Иду я, не глухая. – послышалось из-за двери и после непродолжительной возни с замком и цепочкой, на порог вышла классическая старуха в шлепанцах и вязанной шерстяной кофте. Галя была хоть и старой, но наиболее приятной из всех жителей. Морщинистое загорелое лицо, седая шевелюра, крупный старческий нос. Бабка как бабка. Ничего отталкивающего или жуткого.

Она поставила на железный бачок запотевшую бутылку самогона, и Тихон протянул ей деньги.

– В руки не дают! Клади! – прикрикнула бабка. Тихон положил двести рублей на бочку и забрав свою покупку, пошёл за калитку. Сколько мы не пытались поздороваться, она нас не слышала, или делала вид, что не слышит, пока макушка Тихона не скрылась из виду.

– Ты, сынок, наверное, Антоша? А ты кто? – спросила бабка.

– Я друг его. Женя. – громко, наклонившись к уху старухи прокричал я.

Похоже, Антона здесь ждал не только Андрей. И это меня крайне настораживало. Арендодатель Андрей, который так ждал Антона одного, теперь старуха.

– Чего вам, сынки? Что нынча молодёжь пьёт? Лимончелла есть. На шишках еловых. Хлебная. На бруньках. Бражка есть. Малина, рябина, смородина. Двести рублёв. Вы с Тихоном поаккуратнее. Он дурной. Трезвый то, тише воды ниже травы, а как жало смочит – туши свет. Обычно Алёнку ко мне гоняет, бабу свою. А когда сам выходит, кулаками помахать мастак. Ты то, сынок, его с одного удара положишь, а ты, Антоша не лезь к нему лучше. Худой вон какой. Не ешь ничего?

– Ем. – скромно ответил Антон.

– А, по-моему, другу подкладываешь. Девки таких боятся, что сверху залезут и кости сломают! Не болеешь ничем?

– Нет. Нам самый обычный сэм. И браги. Сладенькой, но не приторной. И морсику какого-нибудь, для запивки. Если есть, бабуль.

– Всё есть. Морс полтинник литр. И возьмите пирогов. Бесплатно. С ливером. Домашние. Свежие. Небось в своём городе едите одни гамбургеры. Я стряпать люблю. Но мне много нельзя. Кишки то уж старые. Мужиков угощаю. Они мне дрова наколят, воды принесут, а их вкусненьким побалую.

Антон к пирогам был равнодушен, а когда увидал бутылку, так вообще о еде забыл. А я был не прочь поесть что-то кроме заварной лапши. Никогда не понимал стариков, что считают гамбургеры хуже пирогов. В обоих есть тесто и мясо. Они жирные, жареные, вредные, но, собаки, очень вкусные. Мы заплатили и вернулись в дом. Я нашёл ведра в подвале, принёс воды и накипятил. Вода из местного колодца была отвратительная. Мутная, вонючая, а если начинать её нагревать, то по всему дому разносился болотный смрад. Антоха, за своей писаниной перекинулся со мной парочкой слов, мы перекусили, и я отправился к железке, чтобы позвонить командиру. Настроение командира обычно имело два агрегатных состояния. Самодур-мудак и нормальный мужик. Мне повезло попасть ко второму, и он сказал мне забить и поставить приезд, когда смогу.

Пока я разговаривал по телефону, семеня туда-сюда, чтобы поймать лучший сигнал, а не слушать заикающуюся и прерывающуюся речь, я заметил, что железная дорога, что проходит здесь не используется. Шпалы ушли глубоко в землю, некоторые фрагменты рельс отсутствовали и всё поросло высокой травой. Когда этот маршрут закрыли? Пять лет назад? Десять? А может и пятьдесят.

По дороге обратно мне попалось ещё несколько мужиков. Менее приветливых, чем Андрей или старуха Галя. Почти все они были мои ровесники, хоть и выглядели старше. Они сказали, что возвращаются с охоты. Их слова подтверждал мешок, из которого торчали уже освежёванные лапы, неизвестного животного, но точно крупнее зайца. Чем занимались здесь кроме охоты, я так и не смог понять. На моём пути мне не попалось ни одной скотины. Ни коровы, ни свиньи, ни курицы. Ни одной грядки картошки или моркови. Ни одной машины, мотоцикла, трактора или другой техники.

То, что охота, была единственным промыслом местных, тоже казалось странным. Если они зарабатывают этим на жизнь и кормят себя, то почему бы ни приобрести хотя-бы простенький грузовичок от нашего автопрома, для перевозки туш. На чём они добираются в город? Кто привозит им одежду, предметы гигиены, лекарства и прочие промышленные товары, необходимые для жизни? Неужели загадочный маршруштчик – Толян, их единственная связь с внешним миром?

Это была не единственная странность. Во-первых, отсутствие детей и подростков. Каждое лето я проводил в деревне у бабушки и деда, и знаю, как там проводит время ребятня. Мы катались на велосипедах, купались в реке, гоняли мяч прямо посреди улицы, строили шалаши из мусора, носились между домов в любую погоду. Здесь же не было никаких признаков детей. Ни брошенных мячей, ни великов ни кукол.

Во-вторых, женщины. За всё время я видел больше десятка мужчин и всего двух женщин, одна из которых была глубокой старухой. Не может же всё население быть бобылями-холостяками или, прости господи, гомосексуалистами.

В-третьих, ни в самой деревне, ни в округе, на расстоянии видимости, я не заметил церкви, или её подобия. Ни на ком из местных я не видел креста или кольца «спаси и сохрани». Так же их не было над дверями изб, что было странно для меня. На Урале, во всех деревнях, к религии относятся трепетно. Там много православных или староверов, а свадьбы обязательно проходят с венчанием. Даже при советском атеизме, в деревнях сохраняли христианские традиции, прятали целые иконостасы в подполах, носили кресты и делали в домах красные углы. Намёков на буддизм, который не на последнем месте в Забайкалье, я тоже не нашёл.

Ко всем странностям, прибавлялось гнетущее напряжение, висящее в воздухе, мрак, что не пропускал лучи июльского солнца и запах. Запах сырости с чем-то, отдаленно напоминающим сырое мясо.

Я поднялся немного выше нашего съемного дома, в поисках хоть какого-то транспорта. Может у кого-то, в сарае завалялся ржавый Иж-Юпитер. Я был готов уехать отсюда хоть на дрезине.

Проходя мимо очередного, косого, утопающего в земле забора, я заметил за ним девушку. Совершенно не похожую на ту пьянчугу, с паклей вместо волос. У неё были длинные золотистые волосы, собранные в небрежный хвост, а лицо было усыпано веснушками.

Я заглянул за забор, что не составляло труда, учитывая то, что он доставал мне до шеи. За спиной незнакомки был кривой дом, с прогнившим крыльцом. Двор напоминал одну большую лужу грязи. Сама она одета в синий бабкин халат и босая. Она бродила по щиколотку в грязи, и та уже присохла на её икрах и подоле халата. Склонившись над единственных чахлым кустом, она копошилась в мягкой влажной земле, но вдруг резко обернулась.

– Вы кто? – испуганно спросила она.

– Прости, что напугал. Женя – меня зовут.

– Ты не местный. – с опаской сказала девушка.

– Я из Екатеринбурга. Застрял здесь. А машины нет ни у кого. Целую неделю ждать маршрутку.

– Далеко тебя занесло. Женя из Екатеринбурга. Анастасия. – Анастасия протянула мне через забор свою грязную руку и мне пришлось пожать её.

Почему такой молодой девушке совершенно не противно пачкаться и ходить босой по грязи, я даже не спрашивать не стал. Это место точно не поддаётся законам логики, поэтому я просто присел рядом с погибшим растением и спросил:

– Это малина? – я коснулся мелких, скрученных листочков и они осыпались, прямо под моими пальцами.

– Была. Гиблая земля. Ни росточка не всходит. Я саженцы купила на Горхоне. Все сдохли!

– Затопли. Я раз помидоры дома на окне растил. А зная, что могу забыть и засушить, будильники себе ставил, чтобы каждый день поливать. Ну и заполил.

– Дело не в этом. Тут и скотина не приживается. Дед рассказывал, что сколько местные не пытались разводить, все мрут. Коровам с козами, здесь есть нечего. Куры отказываются нестись. И что они, что свиньи, совершенно прекращали спариваться.

– А ты здесь одна живёшь?

– Мама с папой умерли, в прошлом году.

– Не страшно? Одной?

– А кого мне боятся? Здесь все свои. Разве что Тихон дебоширит и окна колотит. Но до меня, обычно, дойти не успевает.

– Ты же меня пустила. А мало-ли кто я такой. – с ухмылкой сказал я. Было в Насте что-то притягательное и одновременно отталкивающее. На лицо она была вообще не красивой, грязные ногти, старушечий халат. Фигура у неё была отличная, но в походке и чертах лица было что-то искажённое, не то болезнью, не то моим зрением. Но слушать её было приятно и даже слегка затягивало, будто бы она поёт какую-то монотонную усыпляющую песню.

– У тебя по глазам видно, что ты человек добрый. – рассмеялась Настя.

– А мне говорят, что я похож на лоха, и потому все пытаются меня кинуть.

– Я сказала – добрый, а не дурак. Просто не позволяй своим друзьям пользоваться этим. Не позволяй учить себя жизни.

– Меня много кто учит жизни. А вот на счёт друзей ты ошиблась. У меня их нет.

– Не догадываешься, почему?

– У каждого свои тараканы в голове, и я не исключение. Я человек не простой, но дружелюбный. Если ко мне потянуться и я потянусь. Если спросят – отвечу.

– Все остальные ведь лживые, меркантильные ублюдки, которые пользуются твоей доброй душой и чистым сердцем, а все женщины загонят тебя под каблук и будут запрещать пить пиво, играть в компьютер и ходить с друзьями в баню? Это так?

Она просто несёт чушь, а я немедленно примеряю её на себя, и поражаюсь, как точно она попадает в цель. Сказала то она, что я добрый, а вот думает, что дурак.

Я проигнорировал её, и она грубо выдернула свой куст малины из земли и бросила к забору.

– Значит, в субботу, ты отсюда уедешь.

– Очень на это надеюсь.

– Я тоже собираюсь на посёлок в выходные. Прикупить семян. Может цветы получиться посадить.

Возвращаясь от Насти, меня передергивало от её вида и голоса и о того, какие это в мне вызывало чувства. Желание уехать отсюда было ноющей болью в затылке.

Антон махнул мне рукой, когда я вошёл в дом. Он вёл себя крайне странно. Бутыль самогона, что мы взяли была практически нетронутой, хотя я отсутствовал пару часов. Во всём доме был выключен свет, а вместо ноутбука, Антона вернулся к письму в тетрадях.

– Я тут с девчонкой местной поболтал.

– С той красоткой на велике? – съязвил Антон.

– Нет. С другой. Настя зовут, – я покрутил пальцем у виска, но не знал видел это Антон в темноте или нет. —Ты, кстати, заметил, что здесь очень мало женщин. А детей и животных я вообще не видел.

– Не могут себе позволить.

– Ага. Тысячи всяких люмпенов рожают детей чуть-ли не каждый день по двойне, а эти такие сознательные?

– Я не о сознательности говорил. Может, они физически не могут давать потомство. Может, тут во времена СССР проводили какой-нибудь эксперимент с биологическим оружием, в результате чего, население стало бесплодным.

– Как невадский ядерный полигон?

– Как невадский ядерный полигон. – улыбнулся Антон.

Меня это успокоило. В голову лезла всякая чертовщина и мистика, а Антон, со своей любовью к теориям заговора, развевал все негативные мысли. Будто после тяжёлого дня включил РЕН-ТВ, а там рассказывают про шумеров и инопланетян.

Темнело здесь очень рано. Будто зимой. После шести опускались сумерки, а с учётом того, что ни фонарей, ни машин здесь нет, а местные то-ли любят мрак, то ли экономят электроэнергию, света в домах почти не зажигали, за окнами стояли почти непроглядные сумерки. Даже несмотря на то, что дома вокруг обитаемы. Хотя Антон писал и шуршал бумагой, ходил по комнате и открывал окна, устраивая сквозняк. Я испытывал неотвратимое чувство одиночество. Пустоты и тишины. Ни ветерка, ни скрипа калитки, ни голосов.

Я бы подумал, что Антон пьян, так как он совершенно не ориентировался в доме, натыкался на мебель и шатался. Но он так и не притронулся к самогону. Только держал возле себя наполненный стакан.

– Как ты считаешь, мной легко манипулировать? – спросил я, вспомнив наш разговор с Настей.

– Не знаю. Но думаю, что кем угодно можно манипулировать. Например, ты считаешь, что военная служба, мужественность, японский автопром, аполитичность, альтруизм, недоверие новостям, употребление алкоголя, мясоедение – исключительно твой личный выбор. Может это и так, а может тебе было это навязано. Я не говорю, что твои ценности уникальны, но я не дискредитирую их.

– Это скорее индивидуальность, к которой все так стремятся. – зевнул я.

– Я хочу сказать, что не нужно никого слушать, а следовать своему замыслу.

– Но в таком случае, я слушаю тебя.

– Принимать чужие советы или нет, это решать только тебе. Все мы сотканы из советов, наставлений и примеров своих родителей, окружения и даже телевидения. И все мы принимаем решения исходя из этого опыта, но, когда явиться решающий миг, на твоё решение не повлияет ничего. Это станет отправной точкой и с этого момента ты перестанешь быть моим другом, сыном своих отца и матери, ефрейтором, русским, мужчиной, землянином. Твоё решение определит тебя, сольётся с тобой и ты станешь тем, кем должен быть. Кем всегда был.

– То есть, если, к примеру, хороший человек, который никогда не врал, не крал и вообще был умничкой, может принять плохое решение и от этого станет говном. А маньяк и убийца, один раз примет хорошее решение и станет праведником?

– Нет хороших и плохих решений. Верных или не верных. Знаешь поговорку, что русскому хорошо, то немцу смерть? Вот тут так же. Что такое хорошо, а что такое плохо – определяет общество. Маньяка и умничку определяет общество. Решение определяет существование. Оно не знает жизни и смерти, добра и зла, да и нет, ноля и единицу.

Я счёл всё сказанное Антоном фразами из его книг. На меня накатывала сонливость и усталость в теле.

– Ты заметил, что здесь нет кладбища? – спросил Антон.

– Кладбища? – переспросил я и вспомнил, что и сам задался тем же вопросом, когда не увидел никакого намёка на погост. Ни оградок, ни крестов, ни плит или ржавых советских памятников со звёздами.

– Может, они буддисты. Закопали в степи, без камня и креста. Воротились домой и ждут перерождения.

– Дьалам я здесь не видел. И во сне не видел. – сказал Антон, встал в очередной раз и тут же упал.

Я приподнялся на постели, чтобы посмотреть, что случилось. Антон растянулся на полу. На мой вопрос, в порядке ли он, ответа не поступило, и я подошёл к другу. Он часто дышал и был очень бледным. Он всегда был белокожий и почти не загорал на солнце, но сейчас он казался почти синюшным.

– Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо. Просто сэм ноги подкосил. Не надо меня лечить только своей бабкиной аптечкой!

Я решил, что моя аптечка не бабкина. И молча вернулся в кровать. Постель была сырая. Под одеялом жарко и влажно. Без него колотило от холода. Словно гриппозный больной в лихорадке, я катался по узкой жёсткой кровати. Я прекрасно осознавал грань между сном и реальностью. Вот я лежу в полумраке, пытаюсь найти сухой бок и удобную сторону подушки. И тут же я проваливаюсь в бездну сновидений. Мне снятся разные вещи. Пустыни и леса. Запыленная форма. Я могу быть в прошлом, будущем, невиданном волшебном мире, после просмотра какого-нибудь кино. Но я всегда Евгений. На мне одни те же армейские ботинки, и я преодолеваю преграды в виде людей, зверей и прочих опасностей. В этот раз, на мне не было формы. Я не воевал, не ехал на машине, не стрелял, не спасал свою жизнь, не выполнял приказов, и не боролся с неприятелем. Не убегал и не атаковал. На мне были мои спортивные штаны, в которых я лёг спать. Босые ноги с налипшей местной грязью. Я подымался по ледяной скользкой лестнице, которая крошилась под моими ногами. У меня ломило спину, поэтому во сне, мне казалось, что на моём горбе восседало какое-то существо, которое клонило меня вниз и душило. С каменного серого потолка помещения, где я находился, свисали чёрные силуэты. То-ли люди, то-ли коконы. Все они были тенями в густой дымке и я не мог разглядеть их. Я просто знал, что они там есть. И вонь. Отвратительный, тошнотворный запах плесени, трёхдневного мусорного ведра и свежего сырого мяса, каким пахнет при забое свиньи или коровы. Я не мог больше держаться под тяжестью и полз по раздолбанным каменным ступеням. Я не видел лиц и не слышал голосов, но холодный липкий ужас обвивал меня. Проникал в рот, нос и уши. Не страх, но его ожидание. От которого стынет в жилах кровь, а сердце пропускает удары.

Снова я вынырнул из сна, как из бани в холодный снег. Ставни гремели и бились на ветру. Печка потухла, Антона не было, ни за столом, ни на своей койке. Я попытался подняться, но сон не отпускал. Будто то существо всё ещё сидело на моей спине, обхватив руками и ногами, не давай пошевелиться. Я снова очутился среди темноты. Среди необоснованного животного страха. А существо за спиной, стало сдавливать свои склизкие конечности на моей шее и животе. Я начал задыхаться. Я больше не мог открыть глаза и пошевелиться. Хоть я понимал, что это лишь сон, паника подступала, сквозь сжатые зубы. Взяв себя в руки, я полностью расслабил тело и позволил вдавить себя в кровать неведомой мне тяжести. Судорога свела мне ноги, руки, шею, а затем ослабла и оставила.

Вся моя постель сбилась в ком, чего никогда не было. Я всю свою жизнь засыпал и просыпался в одном положении. Я не сминал простыни, не бросал подушки на пол, не падал с кровати и не видел подобных кошмаров.

Печка была ледяной, как и всё в доме. Через распахнутые ставни и двери гулял ночной сквозняк. Антон ушёл, оставив двери не запертыми. Куртка и кроссовки его были месте. На полу валялись вырванные тетрадные листы и полупустая бутылка. Я хотел было набрать его номер, но вспомнил, что связи здесь нет.

Завернувшись в ветровку, я вышел на двор. Следов не было. Лишь вязкая масса под ногами, которую тяжело было назвать землёй. Я не знал, что делать, кроме как идти к Андрею. В его окнах горел свет, не смотря на позднее время. Я просунул руку за покосившийся, изъеденный плесенью забор и отворил защелку.

Шпингалет, калитка, всё в это и других дворах, было покрыто слоем влажной, жирной зловонной грязи. Будто каждый предмет, что находиться, построен или растёт на этой земле гниёт и разлагается изнутри.

Андрей выскочил на двор, услышав моё движение, в одних сланцах и трусах.

– Антоха пропал.

Андрей, почему-то не удивился. Он скорее был раздражён. Будто бы Антон сделал что-то, что не было дозволено. Мы условились встретиться через пять минут, на том же месте. Я взял травмат, фонарь и аптечку. Андрей же просто оделся. Он с усмешкой посмотрел на моё оружие, и мы двинулись вверх по улице. К тем самым пятиэтажкам.

– Ты думаешь он там?

– Он говорил, что видел их в последнем своём сне перед отъездом.

– Нет. Не говорил. – возразил я. Несколько месяцев я выслушивал все подробности снов Антона, чтобы помочь ему найти станцию. И уж про заброшенные панельки я бы запомнил.

– Возможно, тебе не говорил.

– А там что?

– Как тебе объяснить… – Андрей отводил глаза и цокал языком, не давая ответа. – Места там дурные, – он нервно шевелил губами и играл желваками. – Не знаю, как у вас в городе, а у нас люди верят в потусторонние силы. И если старожилы говорят, что место худое, так оно и есть.

– В городе, в таким местах, из худого могут быть только бешенные собаки или торчки.

– Каждое существо по-своему опасно.

– А ты, не боишься туда идти? – спросил я.

– Я здесь родился. Каждый квадратный метр с детства знаю. А Антон ещё нет. Может провалиться между перекрытиями, или упасть и свернуть шею.

Я не стал больше задавать вопросов. Было ясно, что больше, чем захочет, Андрей не скажет. Жилые дома кончились. Далее были натыканы брошенные хаты, ушедшие в землю, по самый шифер. Крыши, провалившиеся внутрь. Снесённые заборы. Чем ближе мы подходили к домам у подножия сопок, тем сильнее и невыносимее становилась вонь. Необъяснимый страх, как из сна подкрадывался со спины. И исходил от тех пустых домов. Там всегда темно, сыро, воняет гнилью, мертвечиной и пойлом из денатурата, и кто-то копошится во мраке, издавая странные звуки. Я то и дело оборачивался, крутил головой, как испуганная птица и махал фонарём. Я терял то самообладание, которым всегда хвалился и не беспочвенно. Я уже бывал в лесах, бывал на пожарах и завалах. Я видел не мало смертей. Но то, что со мной происходило здесь, не поддавалось логике. Весь мой опыт, хладнокровие и разум, просто не могли совладать с тем, что я чувствовал здесь. Мне казалось, что сделай я ещё один шаг, к этим дышащим гноем, сыростью и ужасом, чёрным дверным проёмам, то вскрикну как девочка и убегу, а то и вовсе упаду без сознания. Но я боролся. Стиснув зубы, я заставлял себя сохранять рассудок и ступать дальше. Андрей тоже не был спокоен. Он озирался и теребил карманы своей мастерки. Ему тоже тяжело давался этот путь. Он шевелил губами, будто читая молитву, часто моргал, а на лбу его появилась испарина.

Я прикрыл нос и рот воротником. Ни я, ни Андрей, не издали не звука, но в ушах стоял невыносимый гул. Будто от урагана или ливня.

– Не свети в окна. – сказал мне Андрей и я подчинился. Не было сил спрашивать, зачем и кто внутри. Все силы уходили на то, чтобы не броситься прочь, визжа от ужаса. Чтобы сохранить рассудок.

Я выключил свет совсем, и дом, к которому мы подошли превратился в чёрное пятно. Слился с сопками, ночью и грязью. Я не двигался с места. Давал глазам привыкнуть к мраку и увидел силуэт у входа в подъезд. На секунду мне показалось, что это вовсе не человек, а какое-то существо. Человеческая кожа, так не блестит в свете луны. Заметив наше приближение, оно заметалось, неестественно передвигая свои конечности.

Сморгнув это наваждение, я увидел обычную человеческую фигуру. Фигуру Антона. Он стоял босиком на каменном пороге и шатался, словно пьяный. Он и был пьяный, после всего выпитого самогона. Я окликнул его, но он даже не повернулся.

Андрей махнул мне рукой. Страх притупился. Мы побежали к Цупсману и схватили под руки с двух сторон, хлестали по щекам, звали по имени. Он совершенно не реагировал. Веки были почти закрыты, оставляя лишь маленькие щелочки, через которые виднелись желтые белки глаз. Сам он хрипло сопел, будто спит и был ледяным. В такую ночь недолго подхватить переохлаждение, но сейчас была не зима. На улице стояла плюсовая температура, а кожа моего друга была будто покрыта инеем.

Мы оттащили его метров на двести от дома. Когда запах стал терпимее, а гул стих, мы остановились. Я ещё несколько раз ударил Антона по лицу и он, наконец, придя в себя, глядел на нас испуганным и сонным взглядом.

– Мужики? Я где? – Антон совершенно не осознавал, где он, и как оказался здесь. Он оглядел свои голые ноги и поёжился.

– Галькина самогонка она такая. Выпил в одном месте, проснулся в другом! – рассмеялся Андрей, поглядывая то на меня, то на Антона, то на окна.

Мы двинулись прочь, обратно в деревню. Антон обернулся на здание и на секунду замер. Тогда Андрей наклонился к самому его уху и прошептал что-то, что я не мог слышать. В моих ушах всё ещё стоял гул.

Мы вернулись в дом. Андрей помог мне уложить Антона и ушёл к себе. Я долил себе остатки самогонки и выпил залпом. Расслабление. Беспечное состояние алкогольного опьянения. Когда не страшно выходить против толпы в семь человек, разбивать на спор старый телевизор кулаком, ходить через кладбище. Оно не приходило. Зато навалилась сонливость. Я не решался ложится, так как нужно было следить за Антоном. Он был совсем в плохом состоянии. Его трясло, сам он был холоднее мертвеца, но вопил, что ему жарко и требовал открыть все окна. Мы сидели в полной темноте, так как стоило мне включить хотя бы фонарик, Цупсман жмурился и дополнительно закрывал глаза ладонями. Озноб, светобоязнь, желтушные глаза. Я ел и пил всё тоже самое, что и он, потому отравление я исключал, но всё же заставил его съесть пачку активированного угля. Чтобы это не было, Антону нужна была помощь врача.

Глава 3. Лихорадка и приступы.

Енисейск. 1661 год или около того.

«Затишье в несколько месяцев заставило всех думать, что десять отрядов казаков просто не пережили поход или же буряты встретили их агрессивно. Но с наступлением весны, пришла весточка. Большинство живы, с бурятами был заключён договор, а также возведено три острога и два зимовья. Они возвращались обратно. Вести с амура пришли слишком поздно. Они писали, что поведение казаков их насторожило. Назначенный переговорщик от бурят умер по дороге. Но никакой бумаги у них при себе не имелось, о том, что переговорщик вообще существовал. Они словно перестали чувствовать холод и могли выходить на улицу в одном исподнем. Их чресла поразила какая-то болезнь. Кости деформировались. Изменилась фигура и походка. А некоторые крестьяне утверждали, что в темноте у казаков светятся глаза. Иногда жёлтым как кошачьи, а иногда красным как у козы. Естественно, словам крестьян никто не поверил, кроме нас. Не прошло и суток, как доставили письмо с Енисейска. В экспедицию ушли опытные и смелые казаки, но то, что вернулось, не поддавалось не одному описанию. Их кожа была покрыта несмываемой коркой грязи, напоминавшей болотную тину. Очи смыкались как продольно, так и поперечно. Близкие не узнавали их. Жёны падали без чувств, завидев своих мужей. Дети плакали по нескольку часов к ряду. А животные в их присутствии впадали в бешенство. Люди задавали вопросы, на которые было страшно искать ответы. Как они перешли амур пешком, если ни лошадь, ни собака, ни другая тварь не выносила в их обществе и минуты? Кто или что вернулось вместо казаков? Почему участилось исчезновение крестьян и скота?

Все казаки были арестованы, а их командиру предписано отправиться в Тобольск. Из писем мы знали, что готовиться нужно к худшему. Мы позвали на помощь протопопа из местной церкви. И всё равно, как бы мы не старались, мы не были готовы к тому, что увидели. С последний встречи Пётр был высок, крепок с густыми волосами, бородой и усами. У того, что посмело ступить на территорию церкви под его именем, не было волос вообще. Лицо и череп обтягивала толстая синеватая кожа. Глаза, заволоченные как у рыбы, с двойными веками горели бесноватым жёлтым пламенем. Неестественно выгнутые суставы делали его похожим на насекомое. Но это было ещё не всё. Далеко не всё. При правильно преломлённом лунном свете, что проникал в церковь через витраж, мы увидели такое, что один церковный дворник умер от разрыва сердца на месте. Увидели мы такую тварь, коей на земле, богом сотворённой не место. Будто диавол лепил её из всего, что попадалось под руку, как насмешку над тварями божьими. Когти с палец, а пальцы длинные, как щупальца и на все стороны гнуться. Ростом три аршина, не меньше. За спиной два крыла а с заду хвост.

В ту же ночь мы вдвоём приняли решение, потому что собирать собор было некогда. Мы непрестанно молились за душу Петра, но она скорее всего уже покинула тело. Ближе к рассвету, мы опоили собак, так как они отказывались выходить из псарни, кусали за руки и напугано выли всю ночь. Сами мы не хотели прикасаться к этому богомерзкому созданию. Да и не выжили бы, наверное, в этой схватке. Прежде чем его разорвали, он своим хвостом перебросил десять шавок через забор.

Протопоп приказал мне молчать и никогда не упоминать об этом в своих статьях, письмах и даже личных беседах. Сначала я был с ним согласен, но сейчас, лёжа на смертном одре, я понимаю, что совершил самый страшный грех. Я умолчал о том, какие нелюди ходят по одной земле с нами. Я бросил в неведении всех людей, своих детей. И сейчас надеюсь, всё исправить. Я надеюсь, что утром смотритель или доктор найдут это письмо и не побоятся предупредить всех. Рассказать о том, кто или что вернулось из Забайкалья вместо казаков. А главное, что осталось там…

Из дневника митрополита Алексия»

Станция Аянская, 19 июля, 2016 г.

В какой-то момент я просто отключился и пролежал всё оставшееся время в беспокойном метании и пробуждение от каждого звука. Утро выдалось отвратительным. У меня болели голова, шея, спина и ноги. Меня воротило от каждого запаха, которых здесь было множество. Меня мучала отрыжка, теми пирогами бабы Гали. Я осушил всю воду в доме, но жажда не отступала. Теперь я был почти уверен, что мы оба отравились. Выпив вторую пачку активированного угля, я развел пакетик регидрона и закинул две таблеточки фестала. Пока я опустошал аптечку, я заметил, что Антона снова нет. Но на этот раз, постель была застелена, а его кроссовки не валялись в сенях.

Мои опасения, не подтвердились. Антон был во дворе. Не смотря на отсутствие солнца, он был в тёмных очках и самодельном козырьке из бумаги. Он мерил шагами двор и раскладывал что-то на земле. Я сполоснул лицо в уличном умывальнике и пойдя ближе, заметил, что он не просто роется в земле, а раскладывает вокруг дома те самые корректоры функционального состояния, что выиграл у попутчика в карты. Только углы у них были грубо срезаны пилой.

На мой вопрос о том, как он себя чувствует, Антон лишь отмахнулся. Сказал, что немного болят мышцы и что дико голоден.

Закончив выкладывание бывших КФСок, Антон выставил у дверей и окон обрезанные бутылки с водой и банки, найденные в доме.

Я бы очень хотел надеяться, что он лишь вживается в образ помешанного для своего романа. Но нет. Единственные боги, в которых он верит – это деньги, вино и ещё раз деньги. Он умудрялся продавать найденную на помойке мебель. А тут. Испортил скраба для любителей заряженной воды на почти пятнадцать тысяч. Он точно не в себе.

Я вышел проветриться на улицу. Часы показывали одиннадцать утра, небо было наглухо затянуто грозовыми тучами, которые никак не могли разродиться. Галя уже во всю принимала клиентов, которые на мои приветствия лишь сухо кивали головами. Я остановился у забора, поглазеть на местных. В сенях бабки виднелась куча старческого барахла и покрытый слоем грязи холодильник Самара. В воздухе витал запах сырого мяса. Со старухой вчерашние охотники расплачивались дичью. А под навесом сушились кишки и тушки, завёрнутые в марлю.

Голова у меня всё ещё болела, и сделав пару бесполезных кругов по окрестностям, я решил вернуться.

В доме уже был Андрей. Без всякого света, Антон сидел перед кипой пожелтевших газет и книг в полусгнивших обложках.

– Андрей мне с книгой решил помочь. – ответил на мой молчаливый вопрос Антон. После моего недолгого отсутствия в глаза резко бросались изменения во внешности моего друга. Его плечи и лицо заострились. Цвет кожи был болезным. Глаза он так же прятал за тёмными очками, причём в помещении безо всякого доступа света. Он сидел согнутый и по лицу было видно, что каждое движение причиняет ему боль.

– Да разве ж то помощь! В подполе нашёл. Церковные какие-то, и дореволюционные. Там эти знаки твёрдые, Аз, Буки, Веди.

Книги были в ужасном состоянии. Они воняли плесенью, страницы слиплись от грибка, корочки были оторваны или истёрты так, что названия прочитать было нельзя.

– Мой отец этот хлам хотел на макулатуру сдать, а мать ему запрещала. Говорила пригодятся. Я тоже хотел на растопку пустить, но как-то руки не доходили. И вот, дождались книжки своего часа.

– Сбор макулатуры, пожалуй, самая худшая идея Советов. Даже хуже, чем Гулаг. Перерабатывать чьи-то знания и историю, чтобы написать новую, всё равно, что вскармливать ребёнка плотью собственных отца и матери. – нахмурился Антон.

– При советах, за такое тебя бы расстреляли. – усмехнулся я.

– А ты что, коммунист? – то-ли в шутку, то-ли в серьёз спросил Андрей.

– Кто? Я?

– Не, Жека имперец! – махнул рукой Антон.

– Вот уж точно нет.

– Ну смотри. Перенеси себя в девятнадцатый век. Твой друг писатель, твои бывшие все с богатых семей, задействованные на исключительно женских профессиях. Отец моряк, мать печатница. Сам ты – офицер царской армии. Ходишь по ресторациям и варьете по пятницам. Ездишь на извозчике. Имеешь квартиру. Любишь деликатесы. Да тебя бы первого на очереди раскулачили.

– Я не офицер. При царе, я был бы денщиком и стирал чужие портянки. Или вообще колхозником каким-нибудь. Я себя вообще ни к кому не отношу. Мне эта политика уже в печёнках! Даже в мультики её пихают. Хочу свой остров и там один жить!

– Ну типичный либертарианец.

– Да пошли вы. Политики комнатные. Я позвонить!

Настроение моё немного улучшилось, а вот физическое состояние нет. Я всё ещё чувствовал себя разбитым и помятым. Ноги и спина ныли. Местная вонь стала не так навязчива, зато тошнота и болезненные ощущения в желудке почти постоянными. Около часа я потратил на звонки. Проверил почту и соц. сети. Дошёл до ближайшего тракта и за всё это время ни один автомобиль не проехал мимо. По дороге назад, я встретил Тихона, Алёну и ещё несколько местных мужиков. На всех лицах лежали глубокие отпечатки вырождения и деградации. Все они были невысокие. Обладали плоскими носами, почти сравнявшимися с остальным лицом. С объемными выступающими суставами, короткими руками и ногами, со согбенными спинами и угловатыми плечами, что смотрели не вверх, а вперед, напоминая крылья ощипанной птицы. Их фигуры были отвратительны глазу. Я никогда не судил по внешности. Я понимал, что, люди рождаются с разными уродствами и никто не застрахован от такого, но эти. Они были настолько противоестественным и пугающими, что не верилось, что эти люди могли выйти из человеческой утробы. Они о чём-то громко спорили, гоготали, курили и плевались под ноги. Завидев меня, они расшумелись ещё сильнее, а из-за местной манеры глотать окончания, вокать и чёкать, я не мог разобрать не слова из сказанного. Смех их был похож на клокотание, кашлянье, чавканье. Если вас когда-нибудь бесил чей-то смех, то вы просто не слышали местного. Поверьте, он вызвал бы у вас куда большее отвращение. Возле колодца мне попалась Настя. Опять босая, чумазая в том же грязном синем халатике.

– О! Женя из Санкт Петербурга! Ты ещё здесь? – Настя махнула мне рукой.

– Из Екатеринбурга. Я застрял здесь до субботы. Помочь донести?

Настя согласно пожала плечами, я взял её вёдра, и мы двинулись вверх по безымянной улице. Хотя, наверное у неё было название. Что-то вроде дачной, или Ленина. Просто дощечки с её наименованием здесь не было видно.

– Здесь есть названия улиц?

– Конечно, – кивнула Настя. – Это, – указала она на широкую размытую дорогу к сопкам. – Ленина. – Раньше она называлась Широкая, потом, Петровская, в семидесятых её переименовали в улицу Ленина. Та что поперёк – Декабристов.

– Здесь тоже была ссылка?

– Здесь была одна из станций на пути к ней. А в ложбине сопок добывали что-то. Но на сопках в те годы, расстреливали очень много беглых декабристов, их жён и детей. А потом, расстреливали революционеров. Позже, белых пленных, а ещё позже…

– Я понял. Очень богатая история расстрелов.

– Как ты себя чувствуешь? – внезапно спросила Настя. Возможно, по моему лицу было понятно, что меня мутит.

– Нормально. Слушай, у вас тут скука смертная. Вот ты, например, чем занимаешься целый день?

– Разным. Воду наносить, Растения подкормить. Домашние дела. А так, гуляю. Травы разные в лесу собираю, книжки читаю. Иногда мы в соседнюю деревню ездим. С Андрюшкой и остальными. В ДК железнодорожников. Потанцевать. Но я танцевать не люблю. Мне больше гулять нравится.

– Есть у тебя что почитать?

Настя кивнула, и мы двинулись к её дому.

Вёдра жутко тянули руки, хотя некогда, я мог спокойно грузить и таскать предметы самой различной тяжести. Подобная потеря своих сил раздражала меня. А ещё раздражала местная обстановка, состояние Антона и Андрей со своими трухлявыми газетками. Я травил Антону эпичные армейские байки. Я придумывал ему имена для персонажей. Рассказывал об устройстве техники и оружия, дотах и дзотах. Чем отличаются взводы от рот, роты от батальонов, а батальоны от дивизий. Я был его вдохновителем, пока мы ехали в поезде. А теперь я опомнился и не понимал зачем я здесь.

Дома у Насти было так же грязно, как и во дворе. Разве что, вонь была чуть меньше. Пол был заставлен ящиками и горшками, с погибшими цветами. На стульях и креслах громоздилась одежда, книги, мягкие игрушки, всевозможные баночки, женские побрякушки. На стенах, окнах и дверях, висели то-ли украшения, то-ли обереги, сделанные из веток, ленточек и веревок. Настя сбросила кучу шмоток со стула, усадила меня, дав стопку книг на выбор. Женские романы, детективы, немного классики. Перекладывая книжки из одной стопки в другую, я заметил в кучах тряпья странность. У Насти, что одевалась в грязный старушечий халат и бродила босиком, было очень много модных футболок, топиков, шорт джинс, платьев, юбок и обуви. Буквально с десяток туфель, кроссовок и босоножек. Причем, разных размеров, иногда вообще не совпадавших с её. Задаваться вопросом: зачем девушке столько одежды, глупо. Но зачем Насте столько одежды, половина из которой явно не её размера и фасона. Если она, конечно, не собирается открывать здесь комиссионку.

– А ты не женат? Да? – вдруг спросила Настя.

– Нет.

– А девушка у тебя есть?

– Сейчас нет.

– Ты обязательно найдёшь себе кого-нибудь, – перебила меня Настя. – Ты очень хороший парень. И ты не много разговариваешь.

– Что плохого в том, что я люблю поболтать?

– Вот именно. Те, кто говорят тебе такое, просто не ценят тебя.

– Я такой, какой есть. Все не идеальные. Ну люблю я языком молоть. Это же не преступление? Верно? Я за собой знаю.

– Но твои друзья считают иначе.

– Я не ребёнок и обижаться не собираюсь. Кто хочет, тот поддерживает со мной отношения.

– В том и суть, что давно не ребёнок. Ты сам должен выбирать свой круг общения. Не цепляться за единственного, кто с тобой общается, а отсеивать.

– Мне кажется, или ты опять катишь бочку на Антоху? Он меня точно в излишней болтливости не обвинял.

– Обвинял. Я слышала. Когда вы только приехали и встретились с Андрюшкой. Хорош трепаться!

– И что? Я тоже обрываю его, чтобы не наворотил дел. А то он, знаешь ли большой любитель сомнительных мероприятий.

– Поездка сюда, одна из них. Но тем не менее, тебе его отговорить не удалось. Мог и не сопровождать его. Но ты же не можешь удержаться. Если хочешь кому-то помогать и заботится, то заведи детей.

Я был словно на сеансе очень плохого психолога. Что-то вроде школьного. Где глухая пенсионерка рассказывает тебе, что в том, что тебя бьют одноклассники – виноват ты. Настя явно настраивала меня против Антона. И вообще против всех норм моей жизни. А я не люблю советов, как и любой другой русский человек.

– Знаешь, ты не первая, кто говорит мне о том, что нельзя быть таким мягким. Где жить, что есть, какую машину выбрать, как одеваться, какое кино смотреть. Вас таких советчиков вагон и маленькая тележка. Что же вы сами недовольны?

– Я довольна. Мне никто не говорит заткнуться. Иногда нужно прислушиваться, вдруг совет действительно хороший. Или тебе уже посоветовали никого не слушать?

– Возьму вот эту. – я вытащил из стопки потрёпанную книгу в чёрной обложке из серии «Детектив и политика» и сразу же направился к выходу.

– До встречи, Женя из Екатеринбурга.

Мне не нравиться грубить людям, хотя видит бог, они этого так и просят. Мне не нравится ругаться, а после конфликтов, я чувствую тяжесть в груди. Зачем она каждый раз заводит этот разговор, ведь можно заняться чем угодно другим.

Я решил, что извинюсь перед ней завтра. Сегодня мне нужно было по любому вымыться хотя-бы в тазу и выспаться.

Когда я оказался на улице, обнаружил что уже стемнело, хотя не было даже шести. На кривые гнилые крыши выбеленных домов опустилась сумеречная дымка. Сопки прятали розовый закат. Поедали его, словно пасти с тупыми зубами. В полумраке они выглядели не так, как при дневном свете. Обнажались все прогалины, валуны и выбоины. Угловатые подъемы и спуски. Редкие деревца, торчащие словно волосы на уродливой бородавке. Углубления, что казались бездонными зияющими дырами. Поросшие мхом подножия походили на грязную губку.

Света в доме по-прежнему не было. Из плафонов исчезли лампочки. Сам же Антон копошился в подполе. Я не стал интересоваться зачем тот выкрутил все лампы, разобрал свою кровать, раскидал подушки и одеяла по полу. В воздухе стоял запах болота и плесени. Наверное, от книг принесённых Андреем.

– Мы с Андрюхой идём в лес. Не хочешь с нами? – спросил меня Антон из подпола.

– Ночью?

– Днём мужики охотятся. Можно дичь спугнуть, или на пулю нарваться.

– Что делать ночью в лесу?

Антон не ответил.

Я зажёг свечи, найденные на кухне. Растопил печку, поставил воду. Слабость, головная боль и тошнота, всё ещё преследовали меня. Хотелось просто лечь прямо на пол. Грязным, не бритым, в одежде. Но я заставил себя раздеться, намылиться, залезть в один таз и поливать себя остывшей водой из алюминиевой кружки. Свечение окошек соседей, меркло одно за другим. Деревня погрузилась в непроглядную тьму. Я улегся в прохладную, влажную постель и почти задремал, когда услышал за окном автомобильный гул, а сквозь закопчённые окна блеснули фары. Транспорт! В этой глуши!

В трусах и босиком я выскочил на крыльцо и махнул рукой. Шестёрка со скрипом притормозила и наружу вышел не молодой мужичок с большим пузом и в штанишках цвета говна, натянутых по самые подмышки.

– Добрый вечер. Извините, что отвлёк.

– Добрый. Ничего. Мы и сами искали, у кого дорогу спросить. Едем с женой до Романовки и вот, поворот пропустили. Знаешь как до Романовки добраться?

– Конечно. Я Женя, кстати. Я вам дорогу прямо сам покажу! – мы пожали друг другу руки. Мужика звали Владимиром. Я извинился за свой вид и помчал одеваться.

Накинул футболку, джинсы, взял сумку, вышел и не обнаружил ни шестёрки ни Владимира. Я огляделся по сторонам, зашёл за забор, убедиться, что Владимир не съехал за угол, но машины не было. Я не слышал и не видел её, а оставшиеся следы шин расползались на мокром грунте. И мелькнула мысль. А была ли эта машина? И был ли этот приветливый мужик в брючках цвета говна. Дорога упирается в заброшки с одной стороны и в железку с другой. Кругом лес. Поворот пропустить можно. Но вот пропустить асфальтированную трассу и уехать в тараканью тьму.

Я вглядывался в темноту, в надежде вновь увидеть свет фар, но не нашёл в ней ничего. Среди опустившегося густого тумана показался силуэт Андрея.

– Ты чего моя? Пешком решил пойти? – спросил он на подходе.

– Машину видел? Шаху белую?

– Вообще? Или сегодня?

– Сейчас! Только что проехала.

– Не видал. И не слыхал. Мож показалося?

Я не стал отвечать. Показаться может тень в сумерках. Можно спутать пакет с голубем. А машина и человек, что с тобой говорит и жмёт руку – показаться не могут.

Я вернулся в дом, а Антон, как раз засобирался на выход.

– Серьёзно? Возьми пистолет, на всякий случай.

– Зачем он в лесу? Я же не по химмашу гулять иду. – сказал Антон и вышел за дверь. Без фонарика, без куртки. Даже без ножа, которым он хвастал в поезде.

Я скинул сумку, сделал круг по дому. Да, я не воспринимаю советы, да я упрямый, как баран, трепло и зануда, но я дотаскиваю до подъездов, заснувших во дворе пьянчуг, чтобы не замерзли. Подаю попрошайкам, помогаю старикам, женщинам и детям, кормлю щенят и котят. Пускай из-за этого меня считают лицемерным добряком. Пускай думают, что задабриваю судьбу. Или вообще, я просто дурак. Но я не позволю даже малознакомому человеку идти чёрт знает куда, чёрт знает с кем. А тем более своему другу.

Несмотря на дикую усталость, я собрался за считанные минуты, взял всё, что посчитал нужным и вышел во двор. Антон как раз стояли на дороге с Андреем. У последнего был налобный фонарь. Он был в резиновых сапогах и старенькой потёртой форме-горке.

– Ну что, лесники? Погнали! – окликнул их я из-за забора.

– О! Решил с нами – махнул мне Андрей. Он улыбался, но я чувствовал, что он явно не в восторге от моей компании.

– Тебе не холодно? – спросил я у Антона. На улице было прохладно. Здесь. В эту июльскую ночь, зябли руки и уши, а изо рта шёл пар.

– Не мужики, мне жарко.

– Не ной потом, горячий финский парень. Идём?

Мы двинулись вверх. По Ленина. Перед самым концом улицы, свернули во дворы, по узкой тропинке, между гнилых, кривых ограждений. По мусору, мягким полуразложившимся доскам и ломкому шиферу. Миновав последнюю развалюху, мы прошли по примятой деревенскими сапогами траве. Зеленая стена леса слабо качнулась, будто приветствуя нас. Андрей вынул из кармана кусочек хлеба и надел на ветку.

– Здравствуй лес. – кивнул он в пустоту, будто бы там стоял человек.

Я повторил за ним. Я не видел ничего дурного в языческих приметах и общении с природой. Даже наоборот, сам всегда здороваюсь с лесом или веду беседу с бездушной техникой. Антон тоже прохрипел что-то непонятное.

– Мой дед, помню, тоже всегда здоровался с лесом, когда мы ходили за грибами. И всегда оставлял гриб на веточке. Для белочки. – сказал я.

– Это прально! Лес должен знать с какими намерениями ты пришёл к нему. Если ты нуждаешься и попросишь, то он даст тебе и грибы, и ягоды, и жирного кабана. Если пришёл со злым умыслом, то можь и не выйти. Нечистому на голову падат шишка. Жадному, охотнику, что убиват ради забавы, а не для пропитанья. Вырубщику леса, который греется не от дров, а от электричества. Любопытного простачка лес предупредит. Если попал лицом или руками в паутину, дальше идти не стоит. Иди направо, налево или назад. Куда хош! Но маршрут смени. Тогда и беду минуешь и найдешь, что надо. Палками в норы не тычь. Решил взять что-то, цветок сорвать, или ягодку съесть, поблагодари, а если что в кармане есть, оставь взамен. А вот брать с земли гриб и вешать на ветку. Ну, представь, я пришёл к тебе домой с пустыми руками, достал у тебя из холодильника пузырь и презентовал его тебе же? Странно, не находишь?

– А если, – заговорил Антон. – К примеру, я приехал в лес зарыть труп. Лес в меня шишкой бросит, или поблагодарит за дар?

– Лес не судья. И не прокурор. Ты пришёл не с пустыми руками. А значит обиженным не уйдешь. Труп не мусор, не бутылка, и не пластиковая вилка. Он вреда не принесёт лесу, одну пользу.

– Ослепительная простота выводов. По мне, так лес такой же судья, как люди. Берёт взятки. Бросил окурок – сгинул в чаще. Зарыл бедолагу – ушёл с корзинкой. Старик с копеечной пенсией украл булку хлеба – получил пять лет, депутат украл миллион у государства, получил новую должность и виллу в Майами. – ответил я.

– Это другая категория взаимодействия. Мы тебе о человек-природа, а ты нам о человек-человек. Вот если в государстве есть нефть – это для него хорошо. А если она есть в море, то всяких зверюшкам и рыбкам – это не найс. – встал на защиту корыстного леса Антон.

– Они же не государство! Если тебя нефтью обмазать, ты тоже спасибо не скажешь. А если золота в задницу напихать, то и Форт-Ноксом ты не станешь!

– Так вот и лес не государство! О чём мы тебе уже десять минут толкуем. – вякнул Андрей и все замолчали.

За разговорами, мы уже ушли достаточно далеко от села, и я не заметил, как вход скрылся, а утоптанная трава шла уже не линией-тропой, а отдельными выхваченными клоками. Пока мы спорили, я не замечал ничего вокруг себя. Обычно, даже сидя во дворе на лавочке я прислушиваюсь к каждому шороху, слежу за каждой тенью. Но здесь, меня будто хитростью отвлекли от моих бдений.

Трава была высокой, влажной. Земля чвакала под ногами, будто жадно объедала нам подошвы беззубым ртом. Ноги вязли и проваливались, как в илистом дне озера. Антон шёл впереди, за ним Андрей с фонариком, который был совершенно бесполезен. Мрак поглощал его свет почти полностью, оставляя лишь жалкий луч, что не достигал ни земли, ни ближайших деревьев и веток, а лишь мешал, ослепляя, когда его носитель вертел головой. Духота и влажность усиливались. Прелый мох раздражал нос и горло. Туман обволакивал нас до пояса. Я не видел даже спин впереди идущих. Лишь шорох брезентовых штанов Андрея, помогал мне понять, что я не отстал и не свернул.

Я напрягал глаза, щурился, моргал, пытаясь привыкнуть к темноте, но лучше бы я оставался в ней, ориентируясь на шорох брезентовых штанов. Так как то, что я увидел, снова бросило меня в омут животного необъяснимого страха. Все. Абсолютно все деревья были голыми чуть больше, чем на половину. Только на макушках были хилые хвойные лапы или зеленые иголки. До наших голов и немного выше, стволы были голыми, с иссохшими обрубками веточек и изъеденными паразитами, редкими шишками. Не то обгорелые, не то сгнившие, эти деревья, росли не вверх, не в бок, не клонились, не сплетались, а были согнутыми под ровными углами. Прямыми, острыми и тупыми. Такое бывает с одним деревом. С двумя. На определенной территории. Но здесь. Все видимые растения, были такими. Утолщения на сгибах походили на те крупные, отёчные суставы у местного населения, при общей худобе. Угловатые, скрюченные, покалеченные. Будто кто-то специально не давал вольно расти им вверх, а насильно предавал эти немыслимые геометрические формы, чтобы те походили на символы или буковицы. Мокрая трава, что хватала за шнурки сменилась скользкими, острыми камнями.

Мы шли, а несчастным деревьям, коим природа не давала не умереть, не цвести и зеленеть, не было конца и края. Лесные звуки, сменились на хруст и грохот камешков под нашими ногами. Я успокаивал себя, что это просто феномен природы. Как пьяный лес, или геометрически ровные поляны посреди чащи. Как ущелья, каньоны и горные системы, в которых находят очертания лиц или животных. Так же, как дети из-за плохого питания и недостатка витаминов, страдают рахитами, так и этот лес, из-за плохой почвы, резко-континентального климата, сырости и прочих факторов, стал таким уродливым. Только это не успокаивало. Любой логический довод, звучал в моей голове, как чепуха, которой, я пытаюсь оправдать своё невежество и заглушить не просто недостойный мужчины страх, а инфернальный липкий ужас, что проникает в голову, и старается заполнить собой все пустоты и уголки. Обволочь собой каждую рациональную мысль, а затем потопить.

Дабы прекратить смотреть на эти юродивые, переломленные деревья, я уставился в экран своего телефона. От его яркости, меня слегка ослепило. Часы показывали десять минут третьего. Мы ходим здесь уже чуть больше трёх часов, хотя мне показалось, что прошло минут сорок. Я ещё раз взглянул на часы. Двадцать пять. Едва ли кончилась минута, как я заблокировал и снова разблокировал экран. От усталости и бессонной ночи, мне начало казаться, что лес двигается. Не весь полностью, а отдельные корни и стволы. Будто ожившие, они мелькали и прятались за другими. Неподвижными. Выглядывали. Скрежетали по камням. Звук скатившегося камешка за спиной, заставил меня дернуться, как удар током.

Там не было никого, но мне точно не показалось. Как и долбанная шестёрка с её водителем. Антон тоже начал озираться по сторонам, сгорбившись и втянув шею. Один Андрей упорно игнорировал шорохи и стуки, что явно издавал не ветер, не белка и не птица, коих здесь похоже вообще не водилось.

– Мужики, кажется, нам пора возвращаться. – сказал я.

– Жека! – обратился ко мне Андрей, будто не слышал моего предложения. – Пойдём поссым.

Мы отошли с почерневшей прогалины к безобразным деревьям. Звук молнии ширинки, и шум струи о камни эхом разносился со всех сторон.

– Не верти башкой, кроссы обоссышь.

– Ты ничего не видел? Кто здесь водится?

– Кого тут только не водится. А ты очкуешь?

– Глупо быть самонадеянным, ночью в лесу.

– И не только в лесу. Ты, наверна, видал, дику собаку. У них недалеко отсюда норы. Или просто показалося. Опять.

– Когда я служил срочку, я любил пошутить и часто стоял в нарядах по двое, а то и по трое суток, из-за этого. Когда долго борешься со сном, начинаешь видеть всякое. Нереальное. А служил я как раз здесь. Под Читой. И вот хожу я вокруг части с пустым автоматом. Туда-обратно. Песенки напеваю чтобы не уснуть. Вокруг снег лежит, холодина, а зайти погреться, да горячего выпить, можно только раз в час. И вот, облокотился я на сугроб. Глаза сами закрываются, и в темноте. В небольшой лесополосе у части. Вижу что-то приближается. Собак там тоже много шастало. Мы их перловкой прикармливали. Но псины мелкие все были. Дворняги, а та, что ко мне идёт огромная. Черная, лохматая. Я ей – стой, кто идёт? Думал испугается. Куда там! Встала в метрах двадцати от меня. А глаза красные. Я автомат пустой скинул. Стой, говорю, стрелять буду. А за ней ещё. За каждым кустиком по паре красных глаз. А я с автоматом без патронов. Не знаю, что делать. То-ли бежать, то-ли докладывать о проникновении, то-ли в штаны срать. Я в караулку забежал, в окно смотрю, никого. Мужики ржут надо мной. Адские псы, говорят, Жека, по твою душу пришли, за то, что ты с картошки много срезаешь.

– И ты до сих, после стольких лет, так и не узнал, что это было?

– Может показалось, может козы приблудились. К тому же, в наряде я вторую ночь стоял, и перед этим накосячил и работал. Так что не спал суток трое.

– Многие, ошибочно думают, что, если не спать, обязательно будут глюки и поедет крыша. Но это не совсем так. Мозг человека – как приёмник. Когда бодрствуешь, принимаешь одни сигналы, а когда спишь другие. А за твой эфир в это время, каждую минуту, идёт война. Чем дольше бодроствуешь, тем больше сигналов, что посылаются к тебе во время сна, вступают в этот бой. Если ты слышишь, или видишь что-то, чего в твоём привычном эфире быть не должно, значит это открылось вещание другого измерения. Чем больше ты сможешь принять сигналов, чем шире эти каналы, тем выше измерение. Если находиться в правильном месте, в правильное время то можно принять очень сильный сигнал и даже переместиться к его источнику. Штаны застегни.

Я уже давно перестал мочиться, но всё ещё стоял с расстёгнутой ширинкой, придерживая джинсы. Я хотел бы возразить, назвать всё это чушью, но вспомнил того парня в поезде, с его волшебными карточками, измерениями и вибрациями космоса. Они явно не знакомы и однозначно бедны для сектантов. Но суть их мыслей сводиться к одному.

За спиной снова раздался звук. На этот раз громкий. Будто все камни, под нашими ногами, полетели вниз по склону, а со всех сторон диким, болезненным воем зашлись собаки. Фонарик Андрея моргнул дважды и погас.

– Не оборачивайся. – Андрей положил мне руку на правое плечо. – Ни на минуту не забывай о том, что ты защищён зеркальной сферой. Ты находишься внутри неё. Не выходи.

Я попытался сбросить с себя руку Андрея, но тот вцепился в меня железной хваткой, такой сильной, что боль пронеслась до самой пятки. Видимо, он надавливал пальцем на какие-то нервы или жилы, что меня скрючило так, будто эта деревенщина был мастером боевых искусств. Едва устояв на согнувшихся от боли ногах, я всё же смог развернуться и дать Андрею в дыхло. Он подпрыгнул от удара и уже не держался, а просто повис на моём плече, пытаясь просунуть свои пальцы мне под ключицу. Я пнул его ногой, снова упал на колени и перекинул его через свою спину. Благо моя масса была куда большего его. Андрей шлепнулся на камни, рука его, наконец соскользнула. Он надорвал рукав моей куртки и теперь, пытался подняться по трещащей ткани, как по канату, но мне было не до него. Исчез Антон. Исчезло и то, что рыскало и обвивало костлявые стволы мёртвых деревьев. Но звук и отвратительный запах, были настолько сильными, будто что-то стояло передо мной на уровне протянутой руки. В лицо мне дунул порыв ветра и вони, как если бы мимо меня пронеслось что-то громадное. Я почти почувствовал, как что-то холодное, шершавое и склизкое, словно змеиная кожа, мазнуло мне по руке. Шавки всё ещё оглушительно завывали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.