Татьяна Осипцова
Не своя жизнь

Казалось, девушка в подвенечном платье стоит над бездной, но он знал – позади еще несколько метров пологого спуска и проржавевшие перила на краю крыши.

– Ира, постой, – почти шепотом попросил он, боясь испугать.

– Не подходи! – предупредила она, отступая на шаг.

– Иришка, послушай, я не виноват! Я пытался… Но не успел. Иришка, ну прошу тебя…

Бессвязно вымаливая прощение, он осторожно приближался, а железо под ногами предательски гремело.

– Не подходи, убийца! Ненавижу!

Он не остановился, она беспомощно оглянулась назад и вдруг… Всего пять шагов, и юбки распахнулись лебедиными крыльями. Денис рванулся вперед, вмиг достиг края и перегнулся через перила. Он еще успел увидеть, как кувыркается белое облако, и услышал свой отчаянный крик:

– И-и-ра-а-а!

Пало-Альто, Калифорния, США, 2014

Дэна пружиной приподняло с подушки. Дрожащей рукой он утер холодный пот со лба, прижал ладони к онемевшему, будто чужому лицу, выдохнул и спустил ноги с кровати.

– Опять? – пробормотала Роуз, поворачиваясь к нему и с трудом разлепляя глаза.

– Да, – на ходу бросил он, направляясь в туалет.

Спустя пару минут он стоял под прохладными упругими струями, постепенно приходя в себя. Выключив кран, яростно вытерся полотенцем, изгоняя остатки ночного морока. Зеркало отражало усталое, будто не спал всю ночь, лицо. После кошмара у него всегда такое. На смуглом лбу заметны морщины – возраст. Две складки по сторонам рта тоже не молодят. Русые с проседью волосы здорово отросли. Подумав о том, что надо подстричься, он вышел в спальню.

Часы на тумбе возле телевизора показывали 5.15. Еще целый час. Вернуться в постель? Теплая со сна Роуз прижмется… Он прислушался к себе и понял, что не хочет. А она точно захочет, посчитает своим долгом пригреть, успокоить, мало того – поговорить. Нет, лучше пересидеть на кухне.

Осторожно, опасаясь разбудить подругу скрипом ступеней, он спустился вниз. Включил телевизор, засыпал кофе в контейнер и в ожидании пока наполнится чашка поискал российскую программу. Передачи на русском языке он позволял себе смотреть только в одиночестве.

То, что показывали из России, почти всегда вызывало недоумение. Руководители страны заседали в помпезных дворцовых интерьерах, ток-шоу проходили в модерновых студиях, Москва и его родной Питер задыхались в автомобильных пробках, и машины – не «жигули»! И тут же сюжет о жителях небольшого дома на окраине северной столицы, про который забыли: отключили воду и несколько лет не отапливают. Люди на экране говорили по-русски, но совсем не походили на соотечественников, какими он их помнил. Те никогда бы не стали орать в телестудии, как на базаре, выкладывать перед всей страной подробности своей интимной жизни, хамить милиционерам и представителям власти. Ну, разве что уголовники. Но эти-то не уголовники!

Осторожно прихлебывая горячий кофе, он уселся лицом к экрану, где над трупом в морге застыла красавица-прокурорша. Кажется, он прежде видел кусочки этого сериала. На родине продолжают убивать, и убивают так часто, что никого это уже не удивляет.

Дэн взялся за пульт, раздраженно щелкнул кнопкой.

Новости. Опять Украина.

Среди палаток прямо на городской площади какой-то круглолицый парень в камуфляже рьяно рассказывал перед микрофоном о том, что прибыл на Майдан набрать в батальон «Донбасс» добровольцев: «Правый сектор на самом деле ни разу не принимал участия в боевых действиях, зато уже два месяца грабит местное население. Они занимаются мародерством, разбоями и вымогательством, а бороться умеют только с мирными жителями или с перепуганной милицией. Настоящий враг им не по зубам».

Клоуна в камуфляже сменила длинноволосая симпатичная корреспондентка, вещающая на фоне панорамы разоренной главной площади Киева.

«Еще командир батальона Семен Семенченко сказал, что представители "Правого сектора" на востоке страны действуют в сговоре с местными криминальными авторитетами, от которых получают финансирование, – затараторила девушка. – Напомним, что 12 мая Донецкая и Луганская "народные республики" объявили о своей независимости на основании проведенных в регионах референдумов. Нынешнее руководство Украины не признало результаты референдумов и пригрозило их организаторам уголовной ответственностью».

Киевская картинка исчезла, дикторша из студии продолжила о силовой операции Киева на востоке Украины, которая ведется уже второй месяц. В подкрепление ее словам пошли кадры разрушенных прямыми попаданиями снарядов домов на окраине Донецка.

Жилые дома обстреливают из орудий… Своих же людей… С ума сошли! За аэропорт воюют… Разрушат его, как летать будут?

Краматорск… Что-то знакомое, кажется на поезде проезжал этот город по пути на юг… Крымчанам повезло, вовремя вывернулись, успели, а то было бы там сейчас, как в Одессе. Гады! Хуже фашистов! Живых людей жечь!

Про Украину кончилось. Пошли российские новости.

Местный чиновник пойман во время получения огромной взятки…

Дэн мысленно перевел рубли в доллары – не слабо… И это в глубинке!

Сотрудник ГИБДД в состоянии алкогольного опьянения совершил наезд на автобусную остановку, шесть человек пострадали, погиб девятилетний мальчик. Водитель-преступник покинул место происшествия…

Вот сволочь!

Жители небольшого города жалуются, что закрылось единственное крупное предприятие, работы нет, до областного центра далеко. Чиновник по труду и занятости рассказывает репортеру о новой государственной программе по переселению в регионы, где работа есть. Людям будут предоставлены субсидии для покупки жилья и льготные ипотечные кредиты…

Только он подумал, что решение выглядит логично, как вновь на экране возникли местные жители, наперебой требующие восстановить производство. У них дома, хозяйство, огородные участки, они не хотят переезжать на новое место. Будто насмешкой на экране возникла панорама городка: с пяток трехэтажных домов из белого силикатного кирпича, изъеденные временем деревянные бараки, жалкие частные хибары, а за ними корпуса издохшего завода, над которым чумным столбом высится мертвая труба.

Идиоты! Дебилы!

Подобные сюжеты Дэна раздражали, впрочем, после кошмара его всегда все раздражало. Хлебнув остывший кофе, он вновь щелкнул пультом. Знакомая пронзительная мелодия заставила замереть. «Бандитский Петербург». На экране родной город, такой, каким он его запомнил: серый, неприкаянный, безрадостный, вызывающий чувство тревоги и опасности. Начало девяностых. Беспредел. Криминальная столица…

Лет около десяти назад он купил диск с этим фильмом и просмотрел все семь серий подряд, порой до боли кусая губы. Пару раз в кадре мелькнул его отчий дом, и несколько раз огромный, с целый квартал, дом Бенуа, фасадом глядящий на Кировский проспект. Там жила Иришка.

Картинка сменилась. «Черный адвокат» Челищев пришел в квартиру жены «белого адвоката», Кати. Чем-то, нежным овалом лица или доверчивостью распахнутых глаз, она напоминала Иришку, хотя, конечно, была старше. Он понял, что дело близится к финалу, а там – сплошное крошево.

Наверху, в спальне, послышались шаги, и Дэн поспешно переключился на CNN. Положил хлеб в тостер. Достал из холодильника джем для Роуз и ветчину с сыром для себя. Вновь заправил кофеварку и включил ее.

Когда Роуз спустилась – в серых брючках и лиловой футболке, с туго затянутыми в хвост волосами, – он доедал свой бутерброд и допивал кофе. Чмокнув его в щеку, подруга устроилась на высоком стуле слева, взяла кружку и уставилась в телевизор.

Комментаторша с лошадиной физиономией возмущенно тараторила о тысячах российских военных, вторгшихся в Крым. На экране мелькали заголовки газет и интернет-изданий, солдатики в полной экипировке, портреты Путина с жестким выражением на лице…

– Путин сошел с ума! Это настоящая агрессия! – выдала Роуз.

– Агрессия – это вторжение, а русские были в Крыму всегда, – Дэн старался говорить спокойно. – Российская военно-морская база осталась там со времен Советского Союза.

– Ну и зря украинцы позволили им остаться!

– Севастопольскую базу флота задаром отдать? Россия и так во всех республиках всего наоставляла…

– А теперь аннексировала Крым!

– Заметь, без единого выстрела. Народ проголосовал за присоединение к России, – напомнил он, уже заводясь. – Крым всегда был российским, а то, что оказался в составе Украины – так при советской власти это не имело никакого значения!

– А папа говорит…

– Меня не интересует, что говорит твой папа, – отрезал Дэн.

Роуз поджала губы и замолчала. На экране пошли кадры о теракте в Израиле, потом о наступлении исламистов в Сирии.

– Кошмар, – не выдержала молчания Роуз. – Кстати, о кошмарах. Дорогой, тебе не кажется, что все-таки следует обратиться к психоаналитику?

Он не ответил.

– Ты зря отмахиваешься от проблемы!

– Я контролирую ситуацию.

– Эти страшные сны… Я уверена, от них можно избавиться, если понять причину. Психоаналитик поможет тебе ее найти.

Ему не надо было искать причину. Примерно один и тот же кошмар преследовал его в течение двух десятилетий. В последнее время стал сниться реже – раза два-три в год, но Дэн был уверен, что он не оставит его до конца дней. Разве можно забыть такое? А рассказывать все кому-то, даже Роуз, он больше не желал.

– Ну, мы едем вечером?

– Да, я уже заказал столик в рыбном ресторане на 39-м пирсе, – он был рад, что она сменила тему.

– Я сегодня до четырех, – сообщила Роуз. – Заскочу в парикмахерскую, потом сюда, надеть что-нибудь нарядненькое. В Сан-Франциско в обычной одежде чувствуешь себя белой вороной. Во сколько ты меня заберешь?

Дэн служил в компании, занимающейся программным обеспечением проектов, финансируемых из бюджета штата Калифорния. Она располагалась в Маунтин-Вью, всего в семи милях от Пало-Альто: пятнадцать минут по 82-й трассе, по 101-й еще быстрее.

– Я буду дома в полшестого, – ответил он. – Тоже успею принять душ и переодеться. Столик заказан на семь тридцать.

– А после проедемся по Джеферсон-стрит, я ее так люблю!

– Только на трамвае или пешком. Там не припарковаться.

– Ну ладно, пешком. Тебе не пора одеваться? Почти семь. Я уже ухожу. Директор собирает учителей младших классов. Очередной нудеж.

Дежурным поцелуем она пометила его щеку, скользнула рукой по голове и направилась к двери. Нашла в стенном шкафу фиолетовые балетки, обулась и махнула на прощанье:

– Пока, дорогой.

– До вечера, – кивнул он.

Дэн уже бывал в «Свис Луис», а Роуз, устроившись на диванчике напротив него, с интересом осматривалась.

– Здесь мило. Белые стены, косые балки на потолке, и эти огромные фотографии… Наверно, итальянский стиль?

– Не знаю. Правда, официанты и повара тут все больше итальянцы, и кормят вкусно. Что ты будешь?

– Краба. Я хочу огромного краба! И еще коктейль из креветок, мидии…

– К ним надо взять их фирменный соус.

– Еще хочу вина.

– Я тоже выпью. Пока будем гулять после ужина, алкоголь выветрится.

Сделав заказ, Дэн вышел покурить. Весь день он ощущал себя не в своей тарелке, и присутствие Роуз тоже раздражало. Впрочем, это раздражение родилось не сегодня.

Некоторое время их отношения складывались наилучшим образом. Безоглядной любви не было. Он знал, что уже не способен на такое, но с Роуз ему жилось хорошо. Она была симпатичной, образованной, целеустремленной. Не той целеустремленностью недавних иммигранток, которые мечтают остаться в Америке навсегда. Прежде возле Дэна оказывались именно такие девушки – простые, без образования, стремящиеся поскорее выйти замуж за гражданина США. Среди них не было ни одной из бывшего СССР – русскоязычных он избегал. Роуз по праву считала себя настоящей американкой, поскольку пересекла границу Штатов в мамином животике и появилась на свет уже здесь, в Калифорнии.

Они познакомились в метро. Стоя возле двери, Дэн посматривал на уткнувшуюся в книгу светловолосую девушку. Обратил внимание, как бережно она переворачивает страницы, и мысленно отметил, что уважение к книге похвальное качество. Незадолго до очередной остановки девушка встала с места. Женщина рядом с ней посторонилась, пропуская, но тут поезд затормозил, и любительница чтения не удержалась, споткнулась о чью-то сумку в проходе и брякнулась навзничь, выронив из рук книгу. Дэн единственный кинулся поднимать незнакомку, остальные пассажиры просто повернули головы, оценивая происходящее.

– Не прикасайтесь ко мне, – морщась от боли, пробормотала девица сквозь зубы, но он все равно усадил ее на скамейку. Затем поднял книгу и положил на джинсовые колени.

– Держите, с книгой все в порядке. А с вами?

– Вы что, сумасшедший? – возмутилась она. – Никогда не слышали, что нельзя самостоятельно оказывать помощь упавшему человеку? А если у меня перелом?

Конечно, ему было прекрасно известно, как полагается действовать в подобных случаях. Спросить: «Вы в порядке?» и позвонить «911». В данном случае, поскольку они в метро, сообщить машинисту, чтобы остановил поезд, и вместе с пострадавшей и всеми пассажирами дождаться прибытия специалистов. Но инстинкт – подать руку, помочь подняться – подчас срабатывал прежде головы.

– Нет у вас никакого перелома, – уверенно заявил он. – Я видел, как вы летели: успели сгруппироваться и упали очень удачно. В худшем случае вам грозит синяк на ягодице.

– Вы медик? – исподлобья взглянула она, потирая ушибленное место.

– Нет.

– Тогда какого черта…

– Считайте, что я Чип или Дэйл, всегда спешу на помощь.

Девушка усмехнулась.

– Ну что, отпустило? – поинтересовался он.

– Вы правы, будет синяк. И все равно, это неправильно. В подобных случаях следует остановить поезд и ждать парамедиков.

– А дождавшись, с гордостью поведать им, что приземлились на пятую точку и нуждаетесь в серьезном лечении.

– Вы так шутите?

– А что, не смешно?

– Немного смешно. Потому что травма на самом деле пустяковая.

– Да нет никакой травмы! Травма – это перелом, разрыв или растяжение мышц. Вы в детстве никогда синяков и шишек не набивали?

– Набивала, конечно.

– И что, сразу к врачу?

– Нет, – рассмеялась девушка. – Обычно я забывала о них через десять минут. Кстати, болит уже меньше.

Они вместе вышли на следующей станции, и Дэн вызвался проводить ее. Выяснилось, что Роуз окончила педагогический колледж и работает учителем начальных классов в школе Гувера, буквально в пятнадцати минутах ходьбы от его дома на Уэверли стрит в Пало-Альто. У Дэна давно не было девушки, а Роуз призналась, что пару месяцев назад рассталась с бойфрендом.

Они начали встречаться, и вскоре Роуз переехала к нему. Она стремилась к определенности в отношениях и сразу оговорила, что будет принимать участие в оплате его ипотеки. Дэн вначале отказывался, но она настояла. Сказала, что привыкла считать себя самостоятельной, и все равно это дешевле квартиры, которую прежде снимала.

Почти все свободное время они проводили вместе. Роуз знала, что Дэн родился в Советском Союзе и прожил там до двадцати двух лет, но перед другими он предпочитал не афишировать сей факт. Обычно отделывался информацией о том, что приехал в Штаты из Германии. Это было правдой, и дальше он рассказывал, как пять лет работал в SAP и еще два года в ACW.

Роуз не понимала, почему он упоминает только годы работы в Вальдорфе.

– Ты стыдишься своей родины? Это глупо. Ты ведь не виноват, что родился в этой ужасной стране.

– Она не ужасная, – возражал Дэн. – Просто я не хочу о ней вспоминать.

Говоря так, он знал, что всегда будет помнить. Роуз не допытывалась о причине – да он бы все равно ничего ей не сказал.

Вначале Дэн думал, что эта связь надолго, если не навсегда. Два самостоятельных человека, близкие по уровню образования, с похожими вкусами. Кроме некоторой доли занудства, возможно, свойственной всем преподавателям, он находил у Роуз единственный недостаток: в отличие от своей матери, подруга терпеть не могла готовить.

Они прожили вместе около полутора лет, когда произошел случай, заставивший его усомниться в верности Роуз. Было время коротких весенних каникул, в этот день Роуз не работала. У Дэна с утра болела голова, он выпил таблетку аспирина, но в офисе сидел с таким несчастным видом, что его непосредственный начальник, индус Арджун Мехта, еще до обеденного перерыва отправил страдальца лечиться и отдыхать. На автопилоте Дэн прокатил семь миль и в половине первого оказался у дверей собственного дома, мечтая принять таблетку и завалиться в постель. Череп буквально взрывался изнутри, однако это не помешало ему заметить чужие мужские шлепанцы у порога. И еще показалось, кто-то говорил в кухне и только что умолк. Приложив ко лбу руку, будто это могло уменьшить боль, он прошел в ту сторону. Вначале увидел бывшего бойфренда Роуз, Алекса – карамельного красавчика с длинными волосами, обычно забранными в хвост. Сейчас волосы были распущены, и выглядел Алекс слегка растерянным. Дэн окинул взглядом его костюм: джинсы, футболка, босые ноги – вроде все прилично. А вот о Роуз этого нельзя было сказать. Она принимала гостя в коротком красном халатике, у которого и кушака-то не имелось. Вариант пеньюара. Комбинация под ним того же цвета и той же длины. Дэну нравился этот комплект, подруга выглядела в нем очень сексуально.

– Что случилось, Дэн? Почему у тебя такой вид? – первой нарушила немую сцену Роуз.

Он поморщился – не то от боли, не то от отвращения. Ничего не сказал, но она поторопилась объяснить:

– Алекс зашел совсем недавно. Завтра между нашими классами намечено состязание, и он пришел предупредить…

– А что, телефон уже отменили? – поинтересовался Дэн, переводя взгляд с Роуз на ее бывшего.

Ему было известно, что они расстались из-за измены Алекса. Может, Роуз воображает, что он способен терпеть подобное?

Ни сил, ни желания устраивать сцену у него сейчас не имелось. Больше всего хотелось оказаться в спальне с задернутыми шторами и с головой накрыться одеялом.

– Кажется, я заболел. Голова раскалывается, – сообщил он и направился к лестнице.

– Я уже ухожу, – поднялся с табурета Алекс.

Сверху Дэн услышал, как за ним закрылась дверь. Вскоре в комнате появилась Роуз.

– Это не то, что ты думаешь.

– Классная фраза! Первое место в списке самых часто употребляемых реплик в голливудских фильмах, – стягивая брюки, пробормотал он.

– Но это так, поверь! Между нами ничего не было. Алекс пришел около часа назад, мы просто заболтались.

– И ты целый час дефилировала перед ним полуголая… А если бы я в трусах принимал свою бывшую девушку, ты бы мне поверила?

– Ты не общаешься с бывшими девушками. И я не виновата, что мы с Алексом работаем в одной школе. Неужели ты думаешь, что я стала бы заниматься с ним сексом? Между нами давно все кончено, мы всего лишь коллеги. Просто я сегодня заспалась, а тут он. Что в этом такого?

– Ничего! – буркнул Дэн, собираясь опуститься на кровать, но вдруг передумал и прошел мимо Роуз в комнату для гостей.

– Дэн! – умоляюще воскликнула она ему в спину.

– Я болен. Оставь меня в покое.

Он на самом деле заболел, к вечеру поднялась температура. Роуз заботливо ухаживала за ним несколько дней, пригласила врача, подавала лекарства, заваривала травяной чай. Вызвала свою мать на подмогу, и та готовила для больного питательные легкие блюда. О неприятной сцене они больше никогда не упоминали, новых причин для подозрений не возникало, но червоточина в сердце Дэна никуда не делась. Он стал обращать внимание на каждую мелочь, которой раньше не придавал значения, анализировал степень ее искренности, копался в себе. Постепенно стало казаться, что трещина в их с Роуз отношениях разрастается все шире и шире. Знакомые считали их замечательной парой, но он чувствовал – этой связи скоро наступит конец.

Покуривая, Дэн глядел на взбегающие вверх огни Сан-Франциско и доминанту конуса Трансамерики над ними. Затем отвернулся от города и сосредоточился на мерцающих в полутьме водах залива, на плавучих платформах, где днем нежатся котики. Когда-то он слышал, что существуют две вещи, на которые можно смотреть бесконечно: огонь и вода. Его, во всяком случае, это всегда успокаивало. Вот и сейчас он постарался отогнать неприятные мысли. Может, зря он себя накручивает? В конце концов, ни одна из его подруг не выдержала столь длительного испытания временем.

Бросив сигарету в урну, Дэн вернулся в ресторан. На столике появились вода и салаты. Вскоре принесли остальное.

Расправившись с крабом и принимаясь за мидий, Роуз сообщила:

– Родители приглашают нас на воскресенье. Надеюсь, ты не против, дорогой?

– Ты знаешь, что против, нечего и спрашивать, – хмуро ответил он.

– Нет, это невозможно!

Роуз забыла о мидиях, вытерла рот салфеткой и раздраженно отбросила ее.

– Почему ты не любишь моего отца?

– Он тоже не испытывает ко мне симпатии, но при этом каждый раз намекает, что нам с тобой пора пожениться.

– Возможно, его антипатия связана как раз с тем, что ты медлишь? – в ее голосе Дэну послышалась легкая язвительность.

– Не думаю. Тут все гораздо глубже. Он ненавидит меня за то, что я русский.

– Но ты наполовину еврей!

– Я этого не чувствую. А вот твой отец еврей на сто процентов, к тому же польский. Хотя бы за то, что наши солдаты освободили Польшу от фашизма, он должен уважать русских! А он их ненавидит. И меня в том числе.

– Ты преувеличиваешь. И что тебе стоит не заводить с ним разговоров об Украине?

– А я и не завожу никогда, это он меня провоцирует. И единственный способ не вступать в ненужные дискуссии – не общаться с ним.

– Ты не прав, Дэн. Папа был очень рад, когда узнал, что у моего бойфренда мать еврейка.

– Я – русский!

Ленинград, СССР, 1982

Денису Колесникову было десять, когда он узнал, что его мать еврейка. Раньше, еще не умея делить людей по национальности, он просто считал это слово ругательным. То, что фамилия маминого дяди Сандлер, не вызывало у мальчика никаких ассоциаций. Дядя Гриша был человеком уважаемым, руководил хором. У мамы в роду все были музыкантами: покойный отец играл в военном оркестре, сестра Соня всю жизнь служила концертмейстером при дяде. Сама мама давала уроки по классу фортепиано в музыкальной школе. Естественно, Дениску тоже туда записали, однако при наличии слуха особого желания играть на пианино он не испытывал. То ли дело папина гитара!

Отец навсегда остался в его памяти человеком-праздником. Когда он возвращался из «поля», где проводил по шесть-семь месяцев в году, в доме начиналась круговерть. Мама мгновенно молодела, улыбалась без причины. Отец приезжал лохматый-бородатый, пропахший чем-то диким, первобытным. Запахом тайги, утверждал он, а мама со смехом возражала: «Пещерой неандертальца. Срочно мыться и стричься!»

В первые дни отец часто хватал Дениску на руки и подбрасывал к потолку с восклицанием: «Ну и сынище у меня вырос!» Когда отпускал, мама льнула к его плечу, говорила, что сын хорошо питается, поэтому и растет хорошо, а он в своей экспедиции отощал. «Так срочно подай мне чего-нибудь питательного!» – шутливо требовал отец, и они отправлялись на кухню.

При отце мама готовила особенно вкусно. Почти ежедневно пекла пироги: для Дениски с яблоками, папе с капустой, картошкой или зеленым луком. Никаких бульонов на скорую руку – настоящий борщ, густющий, с янтарными линзами жира на поверхности. Дениске очень нравилось с ними играть: ложкой он тыкал в большую линзу, и она распадалась на две или три маленьких. «Не балуйся, ешь, остынет!» – строго напоминала мама, а папа лишь подмигивал и продолжал хлебать с аппетитом. Когда он опустошал тарелку, из кастрюли извлекалась большая кость с остатками мяса, отец обгладывал ее крепкими желтоватыми зубами, затем высасывал мозг из полого костяного нутра, и мычал от удовольствия – вкуснота! Еще он обожал кислые щи. Проглотив первые несколько ложек, крякал, откидывался на стуле и заявлял с шутливой удрученностью: «Это есть нельзя. То есть это совершенно невозможно есть – на сухую…» Мама понимающе усмехалась, доставала из холодильника бутылку водки, ставила перед отцом граненую стопочку и предупреждала: «Не больше двух, Андрюша, а то сопьешься». Больше двух он и не пил, если в доме не было гостей.

А гости приходили часто. Будто не имея сил расстаться, будто срослись-сроднились за полгода, по выходным в доме собирались друзья-геологи. Приходил до глаз заросший чернющей бородой громогласный Лева Гутман с женой – белокурой Люсей; Игорь Седякин со своей пухленькой Светой; смешливый холостяк Дмитрий Бондаренко, которого друзья называли Дмитро, а Дениске все слышалось «метро». Бондаренко знал кучу анекдотов и обожал их рассказывать. «Держи себя в руках, Дмитро, здесь ребенок», – напоминал папа перед каждым новым анекдотом, поэтому некоторые звучали странно, будто слова пропущены, но взрослым так казалось еще смешнее, они хохотали, складываясь пополам, и Дениска хохотал громче всех. Он изо всех сил старался запомнить хоть пару анекдотов, чтобы на следующий день рассказать в школе. Только отчего-то в его исполнении получалось не так смешно, хотя мальчишки послушно хихикали вслед за ним.

Гости приносили с собой водку или разбавленный спирт. «Специально для дам-с» Седякин доставал из-за пазухи бутылку сухого вина.

«Неличка, сообрази закусить», – просил папа, и мама с видимым удовольствием летела на кухню, а Света Седякина отправлялась ей помогать.

Из холодильника извлекались заготовленные впрок прошедшим летом закрутки: маринованные огурцы и помидоры, «болгарский салат», где в почти первозданной пахучей свежести плавали в соке кружки помидоров, перца, лука. «Дунайский» из зеленых помидоров Дениска не любил, зато у гостей под водочку он шел на ура. Таким же успехом пользовалась очищенная и порезанная на мелкие кусочки селедка под маслом, утрамбованная вперемешку с колечками лука в пол-литровой банке. А еще мать часто готовила студень – дешево и сердито, утверждала она. Пока хозяйка раскладывала все это по салатницам, гостья ставила вариться вкрутую яйца и обжаривала на постном масле черный хлеб. Из недр холодильника извлекались дефицитные шпроты (как вариант – килька) и делались бутерброды: вдоль хрусткого ломтика укладывалась рыбка, ей на хвостик кружок яйца, а поверх него еще капелька майонеза. Дениска обожал тети Светины бутерброды и позже научился сам такие сооружать.

За столом чаще всего обсуждали прошедший полевой сезон. Мужчины спорили, перебивая друг друга, звучали упреки в адрес руководства, которое, как всегда: или плохо подготовит экспедицию, или вообще дает нереальные планы, а с них потом спрашивает. Дениска слушал с раскрытым ртом и жутко гордился, что отец и его товарищи делают такое важное и нужное для родины дело. Мамой он тоже гордился. Она сидела рядом с папой: веселая, счастливая. Каштановые волосы крупными кольцами рассыпались по плечам, на белом лице сочные улыбающиеся губы без следа помады. Издали кажется, что большие, чуть навыкате карие глаза подведены, но это такие черные и густые ресницы. Мама не пользовалась ни тушью, ни тенями, ни карандашом, и все равно по сравнению со старательно накрашенными Любой и Светой смотрелась настоящей красавицей.

Как Дениска любил маму! Как любил папу! Как папа любил маму и его…

Когда бутылки и тарелки пустели, гости требовали: «Доставай гитару, Андрей». Первой всегда звучала одна и та же песня. Мама садилась за пианино, играла короткое вступление. Пахмутова, слова Добронравова, давно знал Дениска. После вступления присоединялся папа со своими ритмичными аккордами и дружный хор из семи взрослых голосов:

Ты уехала в знойные степи,
Я ушел на разведку в тайгу.
Над тобою лишь солнце палящее светит,
Надо мною лишь кедры в снегу…

Припев Денис горланил вместе со всеми:

А путь и далек, и долог
И нельзя повернуть на-а-зад…
Держись, геолог!
Крепись, геолог!
Ты ветру и солнцу брат!

Последний куплет заканчивался словами: «Только крепче любовь и сильней», и тут мама с папой обязательно переглядывались.

Дениска считал эту песню очень хорошей, правильной, и вскоре выучил все слова. Но были и другие песни, не хуже, тоже про любовь: «Ты у меня одна» и «Звездочка моя, солнышко лесное». Или еще, непонятно, о чем, но такая щемящая «Виноградная косточка». И более ясные, конкретные песни: «А я еду, а я еду за туманом» и «Если друг оказался вдруг». После «Геолога» мама больше не аккомпанировала, устраивалась рядом с папой и пела вместе со всеми. Дениска тоже пел, там, где знал слова. А если не знал, то подвывал с закрытым ртом. И ему представлялись пляшущие в беспросветной ночи языки костра, вокруг него – мужественные, настоящие люди, палатки чуть в стороне. Может степь, а может, лес или горы… И кроме песни под гитару – никаких звуков, и за десятки, сотни километров больше ни одного человека! Вот это романтика, вот это настоящая жизнь!

Дениске очень хотелось научиться играть на гитаре. Однако гриф был широковат для его детской кисти, и пальцы пока слабы. Вытягивая левую руку, он едва мог прижать одну, от силы две струны – аккорды не получались. Оставалось подбирать мелодию на самой тонкой струне. «Ничего, – подбадривал отец, – пока пианино осваивай. Чуть-чуть подрастешь, и я тебя обязательно научу основным аккордам. А там само пойдет – слух-то у тебя получше моего!»

Он не успел научить сына. На следующее лето экспедиция работала в районе Байкало-Амурской магистрали. Для исследования образцов породы на месте прокладки будущего тоннеля предстояло произвести взрыв. Человек, ответственный за взрывные работы, не заметил отсутствия одного из геологов, и дал отмашку…

Хоронили Андрея Ивановича Колесникова в закрытом гробу.

На следующий день девятилетний Денис заявил, что станет геологом, как отец. Мама только взглянула горестно и молча вышла из комнаты. После известия о гибели мужа Нелли Леонидовна сразу постарела, потускнела. Выплаканные глаза поблекли, никогда больше они не светились счастьем, как при жизни папы.

Тетя Соня – между ней и младшей сестрой было десять лет разницы – присела рядом с насупившимся племянником и притянула его к себе.

– Лучше тебе окончить музыкальную школу, а потом, может, консерваторию… Фортепиано – всегда кусок хлеба.

– Как мама, бездарей учить! – не желал слушать Денис.

– Благодаря тому, что твоя мама дает частные уроки, вы имеете деньги жить, – терпеливо объясняла тетя Соня. – А деньги – это твоя одежда, твоя еда, твои игрушки. Дениска, маме и так тяжело. Ты не должен ее расстраивать.

Чтобы не расстраивать маму, он продолжил обучение. С его природными данными это было нетрудно. Стоило только запомнить мелодию: дальше он шпарил по слуху. Дома тратил на занятия инструментом не более часа в день, чтобы развивать технику, ну и немного подбирал. Про себя Денис точно знал, что музыкантом не станет, но маме об этом решил не говорить. Он регулярно ходил в музыкалку, немного жалея, что среди ровесников там не нашлось ни одного мальчишки. Зато одноклассники из 84-й школы смеялись, когда видели его с черной нотной папкой. Дразнили «Шульбертом», говорили, мол, не мужское это дело, клавиши терзать.

Однажды Дениска шел на занятия, но во дворе его остановили Мишка Федоров с Лешкой Самохиным и предложили забить на музыку. Они договорились о футбольном матче с классом «б», а вратаря не хватает.

– Завязывай ты с этим бабским пианино. Айда с нами! – уговаривал Лешка.

– Никакое оно не бабское. Все великие музыканты мужчины, – возразил Дениска и стал перечислять: – Петров, Ван Клиберн, Рихтер, Гилельс…

– Так они ж евреи!

– Кто?

– Рихтер твой, и все музыканты. Моей мамке на работе билеты в филармонию всучили, так она говорит, на сцене одни евреи были. И в зале тоже.

Денис не понял, обижаться или нет, и тут Мишка выдал:

– Да ему-то чего, у него мать еврейка!

– Что ты сказал? – не выпуская папки, Дениска вцепился в Мишкин рукав.

– Что слышал. Моя мамка сказала, что твоя мать еврейка. Вот как ее девичья фамилия?

– Как у дяди Гриши – Сандлер.

– Ну, чуешь? Сандлер, Рихтер… Все евреи.

– Да я тебя!

Дениска шмякнул Мишку по башке твердой папкой один раз, второй, третий. Тесемка оборвалась, он отбросил папку и кинулся колотить обидчика – по голове, по плечам, в живот – куда попало. Мишка был опытным бойцом, и Лешка не ввязывался, только подначивал со стороны:

– Мишка, чего ты, как мямля, вмажь музыканту!

Драка была прервана грозным окриком:

– Эй вы, петухи!

Проходивший через двор пожилой мужик остановился прямо над ними, схватил обоих драчунов за шкирки и оторвал друг от друга. Затем развернул их, поддал пенделя одному и второму:

– Брысь отсюда, пока в детскую комнату милиции не сдал!

Подобрав нотную папку, Дениска поплелся к своей парадной.

Вернувшись вечером домой, Нелли Леонидовна застала сына в глубокой задумчивости. Сидя за столом, он разрисовывал карандашом последнюю страницу тетради по математике. Теперь на ней красовались тщательно выведенные, с тенью, буквы: ДЕНИС КОЛЕСНИКОВ, а вокруг звездочки, флажки, кубики. Мать сразу поняла, что сын чем-то расстроен, в таком настроении он всегда сосредоточенно рисовал.

– Что случилось? Почему ты не был на занятиях? – спросила она, заглянув в тетрадь.

Денис не отвечал и даже не обернулся. Тут она заметила, что один погон синей школьной курточки свесился на рукав, пуговица оборвана.

– А это что? Ты подрался?

Он, наконец, поднял голову.

– Подрался, – вздохнула мать, увидев синяк под правым глазом.

– Мам, ты еврейка?

– Что?

С изменившимся лицом Нелли Леонидовна опустилась на стул возле стены, с которого иногда следила, как сын делает уроки.

– Мама, ты еврейка? – повторил мальчик.

– Да, я еврейка, – медленно проговорила она. – А в чем дело? Ты из-за этого подрался?

– Угу. Это ведь ругательное слово.

– Нет, сынок, – нахмурилась Нелли Леонидовна, – это не ругательное слово, это всего лишь обозначение национальности. Ты ведь знаешь, что Советский Союз – многонациональное государство?

– Знаю, пятнадцать республик: Латвия, Эстония, Грузия, Казахстан, – начал перечислять Денис, – но еврейской республики нет.

– Есть Еврейская автономная область. Далеко, на Дальнем Востоке. Просто вы еще это в школе не проходили. Евреи живут не только там, а по всей территории нашей страны. У евреев есть и отдельное государство – Израиль, но оно очень небольшое. А вообще евреи живут по всему миру.

И она принялась рассказывать сыну историю вечно гонимого народа, хотя сама знала далеко не все. Про черту оседлости в дореволюционной России, еврейские погромы, фашистские концентрационные лагеря, Бабий Яр…

Сын слушал внимательно, с широко раскрытыми глазами.

– Мама, но за что?

– За кровь. Просто потому, что евреи. А ведь еврейский народ дал миру много великих имен. Даже Карл Маркс был евреем, только об этом не принято говорить… и ты не говори никому. Так же как не принято говорить, что многие наши революционеры были евреями.

– И Ленин?!

– Нет, Ленин – нет. Но многие выдающиеся физики, философы, музыканты, композиторы и художники были евреями. Евреи – одаренный народ. Но об этом не принято говорить.

– Почему?

– Ты потом поймешь. Когда вырастешь. Постепенно все узнаешь и поймешь. А сейчас просто запомни: еврей – не ругательное слово. Это национальность. У меня в паспорте в графе национальность написано: «еврейка».

– А у меня?

– У тебя нет паспорта. Ты получишь его в шестнадцать лет, и тогда выберешь национальность – по матери или по отцу.

– Папа был русским?

– Да.

– Тогда я тоже буду русским.

– Правильно, сынок. Проще быть русским, – невесело кивнула Нелли Леонидовна, и тихонько добавила: – хотя по крови ты останешься евреем.

Сан-Франциско, Калифорния, США, 2014

– Я – русский, – упрямо повторил Дэн.

– Точно! – разозлилась Роуз. – В ваших школах проповедовали интернационализм, но при этом делили людей по национальности. Нас воспитывали не так. Мы все равноправные граждане Соединенных Штатов.

– Искусственная толерантность. При этом каждый ассоциирует себя с какой-то нацией.

– Это скорее вопрос религии.

– Я атеист. Твои родители тоже не религиозны. Но мать считает себя полькой, а отец – евреем. Именно поэтому ему по сердцу национальность моей матери. А если бы я наполовину был негром?

– Афроамериканцем, – автоматически поправила Роуз.

– Пардон. Итак, я жду ответа. Что бы сказал пан Йозеф, если бы твой бойфренд оказался наполовину афроамериканцем, черным?.. Или индусом? Или китайцем?

– Да, признаю, для папы до сих пор не все люди равны, но это пережиток, ведь он родился в Польше, а не здесь. И к тебе он относится иначе.

– Ага, еврейская половина моей крови его устраивает, только не нравится, что я считаю себя русским.

В эту минуту он не мог не вспомнить, как бесновался отец Роуз после крымского референдума. Кричал, что у Путина имперские амбиции и он мечтает о возрождении Советского Союза со всеми вытекающими последствиями. А Роуз сегодня утром…

Она сама налила себе вина. Бутылка опустела. Не глядя на Дэна, выпила бокал до дна.

– Так ты отказываешься общаться с моими родителями?

Он не ответил.

– В таком случае, я считаю, нам следует расстаться.

Вероятно, ожидала, что он станет возражать, но Дэн молчал.

– Пойми, семья – это главное в жизни. Это связь поколений, традиции. Неужели ты думаешь, что я лишу наших будущих детей общения с дедушкой и бабушкой?

– Детей? Не думаю, что у нас с тобой будут общие дети.

Он сам не понял, как это вырвалось. Роуз замерла, губы сжались в тонкую полоску. Несколько секунд она пристально смотрела на Дэна, будто оценивала искренность его слов, затем гордо вскинула подбородок и поднялась из-за стола.

– Все, кончено! В течение двух дней я освобожу дом от своих вещей, – она покусала губы и мстительно добавила: – Такие, как ты, умирают в богадельне, и некому держать их руку в последний час.

Это прозвучало как зловещее предсказание, и Дэн не нашелся, что ответить, оставалось смотреть, как она идет к выходу. Походка неуверенная: когда надевает туфли на высоком каблуке, Роуз предпочитает держаться за его локоть. Однако плечи прямые, и даже бедрами пытается вилять. Знает, что он смотрит ей в спину. Надеется, что вскочит и догонит? Он не вскочил.

Почему?

Наверное, потому, что за три года жизни под одной крышей настоящей человеческой близости между ним и Роуз так и не возникло. Может, разница в возрасте? Роуз всего тридцать, ему уже сорок два. А может, в воспитании – она училась в американской школе, он в советской. Или из-за того случая? Нет, все-таки потому, что как ни старался об этом забыть, он до сих пор продолжал ощущать себя русским, хотя с соотечественниками не общался, а в разговорах с коллегами избегал упоминаний о покинутой родине. Большинство работавших рядом с ним родились в Америке, а те, кто приехал из других стран – от Чехии до Индии, – старались вести себя как американцы. Денис жил в Штатах уже больше десяти лет, давно получил гражданство, но американцем себя так и не ощущал.

Долгие годы он не говорил на родном языке, только с телевизором наедине дискутировал. Однажды ностальгия завела его в Ричмонд, этот район Сан-Франциско еще называют Маленькой Россией. В Германии таких мест он не знал, а в Израиле казалось, что вокруг вообще одни русские, только отчего-то природа чужая. Правда, в Израиле он жил совсем недолго.

Стараясь не отстать от остальной Америки, здешняя Маленькая Россия демонстрировала толерантность. В глаза бросались и вывески на английском, и иероглифы. Каждой твари по паре… С китайской лавкой соседствовала булочная «Москва и Тбилиси», к тайской забегаловке прилегала русская «Аптека». Через дорогу от православной церкви расположилась китайская закусочная, а в паре кварталов от нее кафе «Troyka». И в Ленинграде на Загородном был ресторан с таким же названием – популярное заведение с собственным варьете. Стену четырехэтажного дома на бульваре Гири украшал огромный постер: «Водка без пива – деньги на ветер». Глядя на нее, Дэн гадал: способны ли китайцы понять соль русской поговорки?

Из любопытства он зашел в русский продуктовый магазин, и поразило его не количество и разнообразие товаров, а то, что половина из них с этикетками на русском языке. Знакомых брендов не попадалось, разве что водка «Столичная» и сгущенка, сине-белая опояска которой напомнила о сладкоежном детстве.

Мама всегда прятала с трудом добытую банку глубоко в холодильник, а он тайком доставал, проделывал две дырочки в жестяном донце и высасывал сгущенку за пару дней. Знал, что накануне какого-нибудь праздника, собираясь взбить крем для торта, мама достанет пустую банку и его ждет выволочка, но поделать с собой ничего не мог. Тогда казалось, что даже имей мама возможность и деньги покупать сгущенку ежедневно, ему все равно не надоест поглощать ее банками.

Он купил сгущенку, подозревая, что попробует ложку и бросит. Также взял в соседнем отделе обсыпанный бисквитной крошкой эклер и кофе. Здесь наливали не американо, а настоящий эспрессо с густой песочной пенкой. Встревоженная ностальгией память тут же подбросила сценку: накинув на голое тело его рубашку, Иришка варит кофе в медной маминой турке…

От промелькнувшего видения слегка защемило сердце. Он принялся за эклер и кофе, невольно прислушиваясь к болтовне двух женщин за соседним столиком. Те перемывали косточки какой-то Лидке.

«…совсем с глузду съехала, не иначе, гормональный всплеск, и то сказать, климакс на носу, скоро пятьдесят… готова броситься на любого, у которого хоть немного шевелится, а Гришка уже, видать, сдулся совсем – да и правда, можно ли столько вкалывать… и все ради этой б…ди, на которой пробы ставить уже негде… она, стерва, его денежки в спа-салонах просаживает, старость отдалить надеется, не получится, конечно… вот я никуда не хожу, а выгляжу лучше ее… и как не боится, ведь давно известно, у развратниц рак матки чаще случается…»

Дэн исподтишка пригляделся к женщинам. Его возраста или чуть старше. Обычные, в меру ухоженные – он заметил нарощенные ногти, – слегка полноватые в соответствии с возрастом. Мама тоже заметно пополнела примерно в сорок пять, как раз перед отъездом. Говорила, что на нервной почве, надеялась после похудеть, и похудела, уже в Израиле. Интересно, потеряла бы Ира свою ивовую гибкость к сорока годам?

Заметив, что русский магазин возвращает его мысли к одному и тому же, он поспешил покинуть его, однако после несколько раз заезжал на бульвар Гири. Конечно, в одиночестве. Просто побродить, посидеть в кафе, послушать со стороны русскую речь.

Дэну нравился Сан-Франциско. Трансамерика и ее собратья-небоскребы являлись лишь акцентами, оттеняющими нескучное разнообразие и собственный характер города. Невдалеке от помпезных государственных зданий и местного Капитолия с богато изукрашенным золотом куполом расположились улицы, застроенные двух-трехэтажными домами. Штукатурку некоторых из них расписали настоящие художники, поскольку граффити здесь не в почете. В плотно застроенном центре можно увидеть немало зданий в стиле ар-деко, и тут же, рядом, на глухой стене шестиэтажного дома заметить прилепившуюся под самой крышей дощатую избушку. Таким образом кто-то увеличил себе жилплощадь, и Дэн подозревал, что разрешение на самострой у хозяина имелось, возможно, он даже оформил его как объект культуры, потому что гиды, сопровождавшие длинные красные автобусы с туристами, обязательно указывали гостям города на скворечник-переросток.

Не отрицая современность, во Фриско стремились сохранить местный колорит. По городу до сих пор ходили кабельные, без проводов, трамваи: старые, некоторые вовсе допотопные – деревянные и с открытой платформой. Древние трамваи считались достопримечательностью, их модели продавались во всех сувенирных лавках. Наличие в городе троллейбусов напоминало о родном Питере – правда, беднягам приходилось лавировать по узким улицам и терпеливо взбираться на холмы. Дэну нравился и центр города с его шикарными магазинами, и пестрота китайского квартала с красными гофрированными шарами фонарей; нравились выстроившиеся в ряд ажурные, с эркерами и балкончиками, уютные деревянные особнячки начала двадцатого века, так разительно отличающиеся от современных утилитарных коттеджей.

Невольно он сравнивал светлый, праздничный Сан-Франциско, в котором лето не сильно разнится от зимы и полгода практически не бывает дождей, с хмурым Питером – и все-таки тосковал по родному Кировскому проспекту, по голубому куполу Татарской мечети и блеску Петропавловского шпиля, по толпам возле шайбы «Горьковской» в час пик, по простору площадей в обрамлении архитектурных ансамблей и ветру на набережных… В Пало-Альто не имелось большой воды, и он время от времени приезжал на Эмбаркадеро с ее редкими пальмами и Рыбацкой пристанью. Бьющиеся о пирс серо-зеленые волны цветом напоминали воды Финского залива. С пристани открывался широкий вид: справа – знакомая по многим кинофильмам крепость-тюрьма на острове Алькатрас, куда туристов доставляют на катере с тридцать третьего причала. Прямо напротив, всегда в легкой дымке – серые холмы Анджел Айлэнда, а левее остров Саусалито, к которому через пролив перекинут едва ли не самый знаменитый в мире мост Золотые Ворота.

Он глазел в окно на отражающиеся в темной воде огни, на маячащий частокол мачт у причалов, и думал о том, сколько уроженцев Ленинграда желали бы сменить свои квартиры на этот тихоокеанский рай. Или все, кто хотел, уже сменили? Русские теперь везде, и почти все уехали из России в начале девяностых, как он. Правда, он уехал не по своей воле…

Его размышления прервал официант, картинно-красивый брюнет лет двадцати. Расплатившись по счету, Дэн вышел на пирс.

Интересно, куда отправилась Роуз? Вряд ли она сейчас гуляет по Джефферсон-стрит. Хоть бы хватило ума такси взять – в вечерних поездах небезопасно.

Поймав себя на том, что беспокоится о девушке, с которой полчаса назад расстался, Дэн невесело усмехнулся. Наверное, он все же будет скучать по ней. Привычка, как-никак три года рядом был человек – пусть с чуждыми ему взглядами, другим менталитетом, но живой человек. А теперь в доме не будет никого.

Ну и хорошо, упрямо повторил он себе. Теперь можно по-настоящему отдохнуть. Побыть самим собой в собственном доме – 118 метров, три санузла, две спальни, хорошо оборудованная кухня…

Роуз не умела и не любила готовить. Он тоже не слишком умел, но ему порядком надоели ежедневные поездки в ресторан, выбранный Роуз по причине наличия в меню вегетарианских блюд – она периодически сидела на диетах. В заведении собиралась примерно одна и та же публика, Роуз перезнакомилась почти со всеми, вступала в лишние, по его мнению, разговоры. Конечно, Дэн понимал, что перекинуться несколькими фразами с людьми, которых видишь каждый вечер – это нормально, и скрепя сердце поддерживал беседу, стараясь не показывать, насколько его раздражают фальшивые улыбки и разговоры ни о чем.

Зато теперь он будет ужинать дома. Натушит капусты с томатом и купит в русском магазине сарделек. И сделает бутерброды с килькой. А по воскресеньям будет готовить борщ – наверняка в интернете можно найти рецепт… И еще салат «оливье». Что там было: горошек, колбаса, соленые огурцы, майонез? И картошка. Роуз со своим стремлением к правильному питанию ужаснулась количеству калорий, но отныне его желудку никто не указ.

Мечтая, как устроит свою холостяцкую жизнь, он дошел до оставленного на Нортпойнт стрит автомобиля, и тут вспомнил, что домой сегодня лучше не ехать. Там Роуз с обиженным неприступным лицом собирает свои вещи. Ну и ладно, можно взять номер в ближайшем отеле – вон впереди виднеется табличка «Holiday Inn», – а в воскресенье вечером вернуться в Пало-Альто, вероятно, к тому времени Роуз управится. Завтра он поедет через Golden Gate на Саусалито, побродит в одиночестве по острову миллионеров, где уже бывал лет пять назад со своей тогдашней подружкой Анитой. На этот раз он не станет шататься по бутикам с астрономическими ценами, а заберется вглубь, погуляет по заповеднику.

Свернув на Мейсон стрит, Дэн двинулся в сторону круглосуточно многолюдной Джефферсон-стрит. Лавки и торговые центры здесь работали допоздна, магазинчики в стиле ретро и кафе будто соревновались в оригинальности оформления. Как обычно, перед стеклянной стеной пекарни «Будин» застыли зеваки, наблюдающие за работой пекарей-виртуозов. Тут же в витрине красуются плоды их рук: огромный пирог-крокодил с отлично подрумянившимся панцирем, булки в виде крабов, медведей и черепах. Однажды они заглянули в кафе при пекарне, и Дэн стрескал черепаху со стаканом кофе, а Роуз лишь кусочек отщипнула – вечно беспокоилась о фигуре. Сейчас он тоже зашел, и зачем-то взял медвежонка и кофе. Подумал, что Роуз обязательно прочитала бы нотацию по поводу его привычки нажираться на ночь, и посоветовала ограничиться травяным чаем. Все-таки по-своему она заботилась о нем, от этого не отмахнешься. Интересно, добралась ли до дома?

Он достал из кармана телефон, но, подержав его в руке, положил обратно. С его стороны это всего лишь дружеское беспокойство, а Роуз может вообразить, что он раскаивается. Ни капли раскаяния Дэн не испытывал – одно лишь чувство освобождения. Мотнув головой, он пошел на звуки музыки.

Возле трамвайной остановки «Рыбацкая пристань», на площадке между кафе «Будин» и рестораном «Тарантино» группа парней-латиносов давала импровизированный концерт. Три певца-гитариста в ярких рубашках и барабанщик наяривали что-то заводное, жаркое, латиноамериканское. Ламбада, румба, самба? Дэн в этом не разбирался. В кругу перед музыкантами танцевала молодежь. На миг показалось, что в толпе мелькнуло лазурное платье Роуз. Неужели не поехала в Пало-Альто, осталась здесь? Нет, слава богу, не она, платье другого фасона. Не облегающий трикотаж на тонких лямках, а нечто в стиле ретро – круглый вырез и рукава-фонарики. Волосы у незнакомки темнее и длиннее, чем у Роуз, к тому же слегка вьются. Фигурка тонкая, гибкая. Движения непринужденные и вдохновенные. Совсем молодая девушка.

Музыка смолкла. Ожидая продолжения, девушка в лазурном платье осталась, где была. Сказала пару слов мулатке с дредами, что танцевала напротив нее, перекинула гриву волос из-за спины на плечо, и вдруг, будто почувствовав взгляд Дэна, оглянулась. То, как она это сделала, заставило его замереть…

Ленинград, СССР, 1987

После седьмого класса Денис хотел бросить музыкальную школу, но мама уговорила поучиться последний год – и он опять стал ходить на занятия, и ходил регулярно. Правда, виной тому была не музыка, а русоволосая девочка, которую он однажды увидел в гардеробе. Положив папку с нотами под зеркало, девчонка с серьезным видом переплетала свою косу, а заметив в зеркале Дениса, поинтересовалась:

– Тебе чего?

– Ничего, – пожал он плечами, – что, смотреть нельзя?

– Смотри, не жалко, – и она вновь вернулась к своему занятию.

Заплетя косу, девочка натянула на голову вязаную шапочку, надела пальто, подхватила папку и направилась к выходу. Денис потащился следом, как приклеенный. Оказалось, ей в ту же сторону. Несколько раз по пути девчонка оглядывалась, при этом в движении головы было что-то неуловимо-странное, особенное. Денис никогда не видел, чтобы кто-нибудь оглядывался таким образом. Вначале она опускала голову, и так, опущенную, поворачивала к левому плечу, будто подглядывая назад, а после вскидывала подбородок. Встречаясь с ним глазами, едва сдерживала улыбку. Денис шел за ней шагах в десяти, и когда прохожие загораживали девчонку, вытягивал шею. Перед перекрестком с улицей Рентгена она исчезла из виду. Не понимая, куда пропала юная музыкантша, он повертел головой и продолжил путь, но когда поравнялся с входом в широкий двор дома 26 по Кировскому, чуть не столкнулся с ней.

– Плохой из тебя шпион, – хихикнула девочка.

– А чего мне за тобой шпионить! Я домой иду, на Скороходова. А ты что, здесь живешь? – Денис с уважением окинул взглядом колоннаду розоватого гранита, чугунные завитки галереи над ней и скрывающийся в глубине парадного двора главный вход в огромное, занимающее целый квартал здание, которое в народе называли «домом Бенуа». – Здесь ведь Киров жил?

Девочка кивнула.

– Везет. А еще кто?

– Маршалы, военные, артисты Бабочкин и Черкасов, Шостакович.

– Да ну!

– Точно говорю, жили – правда, давно, еще до войны. Весь фасад в мемориальных досках, не видел? А еще у нас одна старушка есть, древняя-предревняя, всех помнит.

– Дом-то огромный, как она всех их знала?

– Может, и не знала, но видеть могла.

Он умолк, не представляя, о чем еще спросить. Девочка тоже молчала некоторое время. Затем двинулась обратно, на улицу.

– Мне не сюда, в последнюю подворотню.

Дойдя до нее, проговорила вопросительно:

– Ну, я пошла?

– Иди. Тебе в пятницу на занятия?

Девчонка кивнула и завернула под арку, но еще пару раз оглянулась, по-своему, по-особенному поворачивая голову.

Занятия у них совпадали, и Денис стал провожать девочку до дома. Путь был короткий, минут пять, и много поговорить не удавалось. К разочарованию Дениса, оказалось, что Ира учится в шестом классе. Ну и что с такой малявкой делать? Только поболтать. Правда, общаться с ней было легко, не то что с некоторыми из одноклассниц. Те, вообразив себя взрослыми, жутко задирали нос. А Ира всегда внимательно слушала Дениса, и про себя тоже рассказывала. Узнав, что у него отец погиб пять лет назад, она посочувствовала и вздохнула:

– А у меня мама больна. Тяжело. Может, даже до весны не доживет.

– Да ты что… – охнул Денис.

– У нее рак. Мы уже смирились. Ничего нельзя сделать. Поэтому, если я перестану на занятия ходить… – она не договорила.

– Понятно, – вздохнул Денис. – Ир, я не знаю, что и сказать. Если тебе помощь нужна… Ну мало ли – в магазин, чего тяжелое принести…

– Нет, спасибо. Помощь не нужна. Папин шофер все на машине привозит. И еще тетя Лена, папина сестра, приехала из Адлера. Мы справляемся, только… Морально тяжело.

Еще несколько раз Денис провожал Иру до дома, а потом она исчезла. Он не знал, в котором из десятка внутренних дворов огромного дома ее искать. Дурак, не спросил адреса, ругал он себя, и продолжал ходить на занятия в музыкальную школу, надеясь, что она вернется. Но, видимо, Ире было не до музыки.

После восьмого класса с музыкальной школой было покончено и постепенно он забыл о девочке с русой косой. Беснующиеся юные гормоны подталкивали засматриваться на девушек постарше, с которыми можно не только разговаривать, но и целоваться.

Сан-Франциско, Калифорния, США, 2014

Сердце кольнуло. Ему казалось, лишь один человек на свете умел так оглядываться: вначале будто исподтишка, а затем резко вскидывая подбородок. Но в лице незнакомки не нашлось ничего общего с его любимой – другой разрез глаз, форма носа, рот… У Иришки были тонкие черты лица, скромные и неброские. У этой все ярче, заметнее, четче.

Недовольная тем, что он уставился на нее, девушка повернулась лицом к Дэну и дерзко взглянула, слегка приподняв густые брови. Он усмехнулся. Молодость! На несколько секунд черный верзила заслонил красотку в лазурном платье, а когда отошел, она уже стояла к нему спиной, болтая с мулаткой.

Опять забренчали гитары. Дэн обошел место танцев и теперь любовался девушкой в профиль. Она двигалась самозабвенно, будто танцевала сама с собой и вокруг никого. Волны шелковой расширенной книзу юбки колыхались, открывая выше колен смуглые ноги. Единственная здесь она оказалась в платье, и единственная на каблуках. Музыка еще не кончилась, когда какой-то рыжеволосый парень в обрезанных до колен джинсах пробрался к ней сквозь толпу и склонился к самому уху. Послушав, девушка кивнула и вместе с парнем покинула танцпол. Дэн провожал парочку глазами, пока они не скрылись в ресторане «Тарантино».

Время близилось к десяти. Джефферсон-стрит преобразилась, неон рекламных огней еще больше налился цветом, ожил и запульсировал. Взглянув через дорогу на кафе «Рейнфорест», Дэн направился туда.

Желая привлечь посетителей оригинальностью, хозяева не поскупились на антураж – внутри все напоминало о влажных тропических джунглях. К свисающим с потолка лианам прицепилось чучело белой мохнатой обезьяны, другая – гипсовый орангутанг в натуральную величину – пристроилась на скамейке, оставив рядом местечко для желающих сфотографироваться. Со всех сторон мерцали прозрачной лазурью аквариумы с пестрыми рыбками; у одной стены – муляжный слон, у другой – тигр в натуральную величину. У самого входа, возле стоек с сувенирами толпились туристы, азартно запасаясь на память разнообразной мелочью: статуэтками, кружками и тарелками, магнитами, открывашками для бутылок и брелоками с узнаваемыми символами Сан-Франциско. Вернувшись домой, они покажут знакомым свою добычу и будут рассказывать о том, что в городе на берегу Тихого океана до сих пор ползают трамваи начала двадцатого века, что им довелось проехать по грандиозному мосту Золотые Ворота, а также прокатиться на пароме в ту самую тюрьму, о которой снят знаменитый фильм…

В магазинчике было не протолкнуться. Туристы перебирали сувениры, прикладывали к себе футболки с аляповатой эмблемой «Рейнфорест», примеряли фирменные бейсболки. Веселясь, они фотографировались в потешных красных шапочках с загребущими клешнями и качающимися на проволочках крабьими глазами; по очереди пристраивались возле бара на табуреты, имитирующие зады зебр, жирафов и лягушек – лишь для того, чтобы друзья щелкнули их на фотоаппарат или планшет.

Вспомнив, что пробудет в городе два дня, Дэн купил здесь белую футболку. Неплохо бы приобрести еще трусы и носки. В одиннадцатом часу в любом другом месте это стало бы проблемой – только не на прибрежной Джефферсон, где многие магазины работают до полуночи.

Вместе с праздной публикой Дэн продолжал бродить по улице, заглядывал в лавки, и вдруг поймал себя на том, что не удаляется от «Тарантино». Однако девушку в лазурном платье он больше не увидел.

В свой дом он вернулся в воскресенье вечером и, едва войдя, замер на пороге. Стенной шкаф возле входной двери почти опустел, нет ноутбука Роуз, который всегда стоял раскрытым на столике перед угловым диваном внизу. Выкрашенная в светлый беж стена над ним смотрелась осиротелой без репродукций импрессионистов, которые Роуз купила в лавке музея Метрополитен во время их совместных каникул в Нью-Йорке.

Продолжая осмотр, он заметил, что из стеклянного шкафчика в кухне исчез золотой кофейный сервиз, подарок пани Хелены. Из этих чашек никогда не пили, Роуз называла сервиз кичем, но из уважения к матери поставила на видном месте. Стол уже не украшала гора глянцевых журналов, и огромной кружки с надписью: «Я люблю Сан-Франциско» тоже не было видно. Фиксируя перемены, Дэн поднялся в спальню. Здесь ущерб оказался еще заметней.

Не стало шеренги тюбиков, баночек и флаконов на тумбе под створчатым зеркалом. Полки телевизионной стойки, прежде в основном забитые дисками с любимыми песнями Роуз, ее любимыми фильмами, тоже почти опустели. Он перебрал то, что осталось. Комедии Гайдая – их Роуз смотрела вместе с ним, и смеялась; пара картин Сокурова – ни он, ни она ничего в них не поняли, но между тем смотрели, не отрываясь, ожидая, что за мрачным видеорядом вот-вот откроется скрытый смысл; «Особенности национальной охоты» – он умирал от смеха, еле мог переводить, а подруга заявила, что в стране, где главным развлечением является водка, никогда не будет порядка. «Брат» – этот фильм рвал ему душу: знакомые улицы, неприютные питерские дворы, рынок, кладбище и атмосфера всеобщего страха, ужаса, на который нужно отвечать только с беспощадностью. «Это страшнее, чем фильмы ужасов», – высказалась Роуз, просмотрев чуть больше половины, дальше не смогла. А он в который раз досмотрел, и думал про себя, что если бы был так же хорошо подготовлен и целеустремлен, как герой Сергея Бодрова, если бы его не парализовал страх, эпидемией накрывший всю страну…

В самом низу стопки лежали две коробки с сериями «Бандитского Петербурга» – этот фильм он Роуз смотреть не предлагал.

Без вещей подруги полки в гардеробной освободились на две трети, на никелированной трубке справа от двери осталось всего несколько вешалок с его рубашками, пиджаками и брюками. Из ванной исчезли большие стеклянные колбы с ракушками и красивыми камнями, Роуз наполняла их самостоятельно, постепенно, хотя можно было купить готовые – такого рода украшения для ванной комнаты нынче в моде. Не стало на полочках многочисленных и разнообразных шампуней, гелей, скрабов, бальзамов, которые женщины так любят покупать, даже не использовав до конца предыдущие. В стакане под зеркалом сиротливо торчала одна зубная щетка, его собственная, никакая не электрическая, и прибора для дозирования зубной пасты на стенке не наблюдалось. Дэн распахнул шкафчик, нашел новый тюбик «Пепсодента» и сунул в стакан. В шкафчике тоже стало просторнее – ни тампонов, ни прокладок.

После ревизии второго этажа он спустился в подвал, откуда исчезло нескольких пластиковых коробов для хранения, заглянул в пустой гараж. Обычно здесь стоял темно-фиолетовый «форд» Роуз – машиной она пользовалась редко, на работу ходила пешком.

Вернувшись в дом, Дэн вышел на задний дворик через стеклянную дверь холла. До появления в его жизни Роуз Мачульски двор, подобно дому, выглядел довольно уныло: просто небольшая площадка с выложенным кирпичом традиционным уголком для барбекю и заросшей разносортной травой лужайкой. Время от времени он заставлял себя взять в руки электрическую газонокосилку, чтобы не возмущать соседей запущенным видом своего участка. Стараниями Роуз теперь почти весь дворик, кроме небольшого зеленого газончика, был устлан каменной плиткой, а переносной мангал заменила сверкающая сталью печь. В противоположном углу высилась барная стойка под бамбуковой крышей, центр занимал просторный овальный стол из темного стекла и несколько плетеных кресел. Яркими пятнами выделялись горшки с цветами, а сетчатый забор в дальнем конце двора уже почти скрылся за молодыми кустами рододендронов. Раза два-три в год здесь бывало людно.

«Конечно, вся эта красота и уют созданы не собственными руками Роуз, – подумал Дэн, усаживаясь в плетеное кресло и закуривая, – в смысле хозяйства она предпочитала как можно больше передоверять специалистам, и все-таки надо признать: она немало сделала для меня».

Сердце царапнуло чувство вины – а что он сделал для нее? Стал перебирать и ничего такого особенного, специального не нашел. Ну, старался быть внимательным, как полагается быть внимательным к женщине, с которой разделяешь постель и кров. Встречал в аэропорту, когда она раз в год летала в Бостона к университетской подруге; дарил подарки на день рождения, Рождество и день святого Валентина; оплачивал со своей карточки совместные поездки по Америке и за рубеж. В конце месяца они собирались на машине отправиться в Лас-Вегас, заглянуть по пути в каньоны и Йосемити…

В принципе, ему не в чем себя винить, кроме того, что сам решил порвать отношения.

Первые несколько дней желанного одиночества Дэн блаженствовал. Возвращаясь с работы, готовил себе плотный ужин – он много чего накупил в русских магазинах Ричмонда. На время оставив ставшее привычным виски, выпивал за едой пару рюмок водки и устраивался перед телевизором. Смотрел российские каналы по спутнику и, один в пустом доме, иногда смеялся в голос, а порой чертыхался и отпускал нелестные комментарии. Но приготовление пищи оказалось делом не столь занимательным, как ему представлялось – а может, за десять с лишним лет он стал слишком американцем, – поэтому, когда холодильник опустел, он не поторопился вновь заполнить его, а поехал ужинать в ресторан.

Он выбрал семейное заведение неподалеку от университетского кампуса. По вечерам преподаватели разъезжались по домам, а для студентов ресторанчик был дороговат, поэтому в небольшом зале ужинала лишь пара немолодых геев. На нетрадиционную ориентацию мужчин указывала темнота волос, противоречившая морщинам на лицах, и что-то неуловимое в обращении друг к другу – хотя одеты они были, как все.

Дэн не раз спорил с Роуз о правах сексуальных меньшинств. Она считала правильным, что однополым парам разрешили вступать в брак, а он утверждал, что американская толерантность в отношении сексуальных меньшинств уже дошла до абсурда – и это на фоне лицемерной пропаганды роли семьи! Роуз тут же обвиняла его в устаревших взглядах – а он поминал ей библейское «Плодитесь и размножайтесь» и предрекал, что в некоторых европейских и скандинавских странах коренное население вот-вот исчезнет из-за моды на однополые браки, от которых, как известно, дети не родятся.

Не желая лицезреть нетрадиционную парочку, Дэн устроился к ним спиной, с аппетитом умял стейк и выпил бокал пива. Размышляя о благих намерениях – имея в виду свое желание освоить кулинарное искусство, – и о том, что камнем преткновения в подобном начинании может послужить банальная лень и голод, он расплатился, вышел на улицу и закурил, всматриваясь в черное, испещренное звездами небо. Повисшая на нем белая луна служила главным источником света, в стороне от ярких окон ресторанчика улица тонула во мраке. Как везде в Штатах, вдали от магистралей на иллюминацию не тратились: горели только фонари возле частных домов, и многие из них скрывались за деревьями. Дэн уже почти докурил и собирался свернуть за угол на крошечную стоянку, где оставил автомобиль, когда сонную тишину прорезал женский визг и отчаянный крик: «Что вам надо, отпустите!»

Не думая, Дэн рванулся на голос по пустынной улице. Он был уверен, что даже если в окрестных домах услышали вопли, носу никто не высунет, в лучшем случае позвонят в полицию – а пока она приедет… Также он знал, что полицейские не станут разбираться, кто прав, кто виноват. У них один сценарий: всех в наручники, в машину, в участок.

Он бежал на женский крик, который повысился до визга, но вдруг умолк. И тут, возле тонущей во мраке спортивной площадки Дэн разглядел три силуэта: женский, на коленях, и два мужских над ним. Один из мужчин склонился, замахиваясь, и женщина вновь взвизгнула, закрывая лицо руками. Не размышляя, Дэн налетел сзади на второго, коротко рубанул ребрами ладоней по шее – злоумышленник осел. Пока бьющий женщину разгибался, Дэн успел припечатать ему ботинком в челюсть, сбивая с ног, а когда тот упал, добавил острием плотно сведенных пальцев в нужную точку на горле. Парень отключился. Его жертва подняла голову и ошарашенно оглядывалась. Дэн дотронулся до ее плеча, прихлопнул немного, приводя в чувство.

– Они скоро очнутся, а через минуту здесь будет полиция. У меня нет желания ее дожидаться.

– У меня тоже, – всхлипнул срывающийся девичий голосок.

Девушка ползком обогнула парней на асфальте, дотянулась до валяющегося в стороне рюкзачка и наконец встала на ноги.

Дэн схватил ее за руку, потащил в сторону ресторанной стоянки, втолкнул в свой автомобиль и тронулся с места, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не давануть по газам. Он петлял по улицам, не глядя на соседнее сиденье, и только удалившись от места происшествия не меньше чем на милю, остановился под фонарем, чтобы посмотреть, кого спас.

…Возле него сидела та самая девушка с Рыбачьей пристани. Правда, уже не в лазурном платье, а в облегающих джинсах и желтой майке, и русая грива теперь была забрана в хвост. Но он не мог перепутать: тот же прямой носик с едва заметной горбинкой, соболиные брови вразлет и глаза под стать им – широко посаженные и опушенные густыми ресницами. На левой скуле краснеет пятно – будущий синяк.

Глядя на него, девушка пролепетала:

– Спасибо… Вы мне жизнь спасли!

– Ну уж, прямо и жизнь… – хмыкнул он. – Скорее всего, на вашу жизнь они не покушались. Правда, вас могли изнасиловать или вообще превратить в сексуальную рабыню. Месяц назад по телевидению трубили, что в Фриско накрыли банду сутенеров. Видно, не всех изловили… Мне кажется, симпатичным девушкам вообще не стоит искушать судьбу и разгуливать по ночам!

– Какая ночь? – возразила она и кивнула на светящийся циферблат посередине приборной доски. – Начало десятого, детское время.

– Обычно вы гуляете еще позже, – не то спросил, не то констатировал Дэн, вспомнив танцульки на набережной. И вдруг сообразил: – Или это были ваши друзья?

– Нет, вы что! – возмутилась девушка. – Какие друзья, просто…

Она запнулась, умолкла и стала рыться в рюкзачке. Видимо, изыскания ни к чему не привели, потому что, дернув за шнурок рюкзака, она обиженно тряхнула его, шипя сквозь зубы по-русски:

– Вот черт! Черт! Черт!!!

– Ты русская? – поразился Дэн, и только сейчас сообразил, что крики раздавались на его родном языке.

– А вы что – тоже?

От удивления глаза девушки стали почти круглыми, как у кошки. Затем она улыбнулась, а после рассмеялась:

– Свой свояка видит издалека!

– В данном случае больше подойдет другая поговорка: «Сам пропадай, а товарища выручай».

– Не слышала такой…

– Ну, конечно, про товарищей теперь не актуально. Ты откуда?

– Из Москвы.

– Давно?

– Уже год. Учусь в университете.

– На кого?

– Адаптивная социализация. А вы давно здесь?

– В Штатах – десять лет, до этого жил в Германии. А родом из Ленинграда.

– Да? Я тоже там родилась, но никогда не бывала.

– Как это?

– Мы переехали, когда мне еще года не исполнилось, а позже как-то не выдалось съездить. Мама отчего-то Питер не любит. И говорит, что там не любят москвичей.

– Это точно, – кивнул Дэн и протянул руку: – Ну, давай знакомиться, землячка. Дэн Сэндлер.

– Надя Петрова.

– Хорошее имя, а главное, редкое… – пробормотал Дэн себе под нос, но Надя неожиданно откликнулась.

– «Ирония судьбы»! Ее до сих пор под Новый год по телику обязательно показывают.

– Ее и в восьмидесятых показывали, – улыбнулся он, – и в девяностых. Вечное кино.

– А вы знаете, что ремейк сняли? В ролях Безруков, Хабенский, Лиза Боярская…

– Боярская? Дочь Д’Артаньяна, что ли?

Девушка покивала и продолжала перечислять:

– И Барбара Брыльска, и Яковлев, и Мягков. Боярская – дочка Брыльской и Яковлева, а Хабенский – сын Мягкова, и все как бы повторяется…

– И что, хорошее кино?

– Нормальное, – пожала плечами Надя.

– И ты будешь смотреть его каждый Новый год?

– Не-а, – помотала она головой.

– То-то же, – назидательно заметил Дэн.

Девушка вновь недовольно тряхнула рюкзаком.

– Телефона нет, представляете?

– Выронила?

– А может, эти гады вытащили…

– Зачем им твой телефон?

– Не знаю. Я вообще не очень понимаю, отчего Наиль взбесился.

– Так ты их знаешь?

– Одного. Наиль – он из Дагестана, учится на третьем курсе, на востоковедении. Все мы, кто из России, немного знаем друг друга.

– Мне кажется, русской девушке не стоит связываться с кавказцами.

– Да я и не связывалась. Просто знакомый. А дня три назад я сидела возле общежития, к последнему экзамену готовилась, и тут подходит ко мне мужик, лет под сорок, смуглый такой, черноволосый, и спрашивает по-русски, но с акцентом: не знаю ли я Наиля Мурзаева? А я как раз накануне столкнулась с ним в кампусе, и он похвастал, что едет в Принстон, на межуниверситетские соревнования по борьбе. Ну, я и сказала этому мужику, что пару дней Наиля не будет. И тогда он попросил передать ему небольшую посылку. Сказал, от родственников из Дагестана, отправили с оказией. Он всего день в Сан-Франциско, надеялся увидеть земляка лично, но пакет должен передать обязательно. И предупредил: там деньги. Я, если честно, не хотела связываться. Хранить эту посылку, потом Наиля искать… Но мужчина очень просил: не бойся, мол, не бомба – и я согласилась. Пакет обычный, небольшой, полиэтиленовый, с логотипом Reebok. Он даже специально попросил заглянуть: там был пухлый конверт – деньги, пять тысяч, так он сказал, и обычная флэшка, он объяснил, что родственники фотографии прислали. Я еще подумала: вот дикие, фото можно по электронной почте отправить, можно разместить в интернете, файлохранилищ полно. Ведь правда?

– Правда, – подтвердил Дэн.

Увидев, что он с ней согласен, Надя продолжила:

– Дядька проследил, чтобы я пакет в рюкзак засунула и шнурок затянула. В тот день до своей комнаты я только к ночи добралась, и сразу переложила пакет из рюкзака в нижний ящик стола. У нас с Дэби – это моя соседка – ящики и полки поделены. Она высоченная, ей верхние, мои нижние. А сегодня днем встречаю Наиля в универе, и он сразу: «Мне ничего не передавали?» Передавали, говорю, пусть попозже в общежитие зайдет, отдам посылку. Отдала. И что? За свою же доброту и огребла!

Она покачала головой и сокрушенно вздохнула.

– Дэби завтра с утра вместе с братом из Сан-Франциско в горы едет, на каникулах она всегда матери помогает, она в Йосемити в каком-то отеле работает. Я проводила ее до поезда, а на обратном пути решила уголок срезать, через спортивную площадку пройти: там дырки в заборе с двух сторон. И вдруг натыкаюсь на Наиля с дружком – понятия не имею, кто такой… Черный, но не из наших.

– Негр? Вроде оба белые были…

– Тьфу ты! У нас черными называют всех с Кавказа и из Средней Азии. Вы что, не в курсе?

Дэн покачал головой: при нем так не называли.

– Они как налетели на меня: «Где флэшка, где флэшка?!» Совсем спятили, из-за фоток дурацких руки распускать… Я говорю: в пакете была. Я пакет как в ящик положила, так на его глазах достала. Если бы вывалилась – мы бы оба заметили. А Наиль: «Откуда в пакете дырка?» Ну, идиот! Может, она там была, я ведь не присматривалась. Он орет: «Сейчас искать пойдем. Если не ты взяла, так значит, соседка твоя». А на фига Дэби его дурацкая флэшка, ну подумайте? И сроду она у меня ничего без спросу не брала…

Девушка умолкла на пару секунд и вдруг задумчиво проговорила:

– А может, дырка пилкой для ногтей проткнулась?

Она вновь сунулась в рюкзак, пошарила там рукой, вытащила пилку, посмотрела, пихнула обратно, опять пошарила. Обреченно выдохнула:

– Нет телефона. А я ни одного номера не помню…

Девушка рассказывала с недоумением, страха как будто не чувствуя, зато Дэн испугался вместо нее.

– Странная история. Из-за семейных фотографий никто не станет так психовать…

– Да ну, эти кавказцы на голову больные, все почти, кого я знаю! Правда, их тут не так и много.

– И как ты теперь вернешься в кампус? Тебе есть, где переночевать?

– А вы что, думаете…

– Не факт, что Наиль с приятелем не очнулись до приезда полиции. Тебе лучше не показываться им на глаза, пока не остынут.

– Некуда мне идти, все друзья разъехались… Могла бы Дэби позвонить и махнуть с ней в горы, но я же говорю, трубку посеяла…

– Может, вернемся, поищем?

Она смотрела на него с сомнением, в котором проглядывал страх.

– А если эти психи все еще там?

– В лучшем случае там полиция. Съездим, посмотрим.

Он повернул ключ зажигания, проехал чуть выше по улице и развернулся в обратном направлении.

Спортивная площадка пустовала. Если полиция и приезжала на вызов, то уже уехала.

Дэн прикинул место, где уложил кавказцев, достал телефон, включил подсветку, склонился. Надя ходила вокруг, приглядывалась к каждому камешку, едва не ползала по земле, но все впустую.

– Они телефон забрали, больше некому, – вздохнула она.

– Ну, когда все утрясется, пойдешь к этому Наилю и заберешь. В конце концов, телефон стоит значительно дороже флэшки. Так куда тебя отвезти?

– Не знаю…

– Тогда поехали ко мне.

Она посмотрела недоверчиво, и он добавил как можно убедительней:

– Не могу же я бросить землячку в беде?

Она неуверенно двинулась к машине, но, не дойдя до нее, остановилась и обернулась, вначале пригибая голову, затем вскидывая подбородок. Такое странное движение, захочешь, а не повторишь.

Он будто споткнулся об испытующий взгляд темно-серых глаз, и сказал зачем-то:

– Не стоит меня бояться. Я тебе помогу.

Спустя десять минут он открыл перед Надей дверь своего дома.

– Проходи.

Она зашла, скинула у порога балетки и дальше пошлепала босиком.

– Если хочешь, тут тапочки есть.

– Нет, спасибо.

Он предупредил, что живет один, и ему показалось, девушку это слегка насторожило.

– Есть хочешь? Правда, холодильник почти пустой. Но бутерброды можно сделать.

– Давайте. И чаю.

Он по привычке включил телевизор, настроенный на российскую программу, и раскрыл холодильник в поисках сыра и ветчины. Надя с интересом уставилась на экран. Шло ток-шоу с Малаховым.

– Я так давно нашего ТВ не видела! У нас с Дэби вообще телевизора нет.

– Поколение планшетов и айфонов ТВ не смотрит?

– Это я здесь перестала смотреть. Дома смотрела.

– У тебя дома кто? Мама, папа, дедушка, бабушка?

– Мама. И отец. Бабушек-дедушек нет. Была баба Лена, но она давно умерла, я ее почти не помню.

– После учебы вернешься к ним или здесь останешься?

– Не знаю. Здесь клево. Но… Когда ехала учиться, думала: Америка, круто! А приехала, и вначале даже разочаровалась. Знаете, как ребенок, которому рассказывали сказку о волшебной стране, а оказалось, что никаких особых чудес там нет.

– Как же? А небоскребы?

– В Москве тоже небоскребы. Москва-Сити, слышали? Этим нас не удивишь. Мы зимой в Нью-Йорк ездили, целая компания собралась из разных стран. Ребята восхищаются: «Вау, Бродвей, вау, Таймс-Сквер!» А меня не впечатлило. Ну да, много небоскребов. Но у нас тоже свой Эмпайр есть. Зато в Москве магазины покруче и улицы пошире.

– «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока», – с усмешкой процитировал Дэн и поинтересовался: – Маяковского в школе еще проходят?

– Пока проходят. Но мама говорит, теперь по литературе программа совсем другая.

– Сколько лет твоей маме?

– Тридцать девять.

– А тебе?

– Девятнадцать, двадцать третьего февраля исполнилось, в день Вооруженных сил, представляете? Мама думала, мальчик родится. А вам сколько? Такие вопросы можно задавать мужчине?

Он поставил перед ней кружку с чаем и кивнул на тарелку с двумя бутербродами.

– Можно. Сорок два. Ешь.

– А вы?

– Я только что поужинал. Чаю выпью.

Он прихлебывал из своей кружки, поглядывая, как Надя уплетает белый хлеб с сыром.

– Завтра утром я тебя до кампуса провожу. Днем не так опасно.

– Там почти все уже разъехались.

– А ты что же?

– Вначале хотела съездить куда-нибудь. Может, в Йосемити, к Дэби, или в Лос-Анджелес – я там еще не была. А потом уж в Москву. Я, если честно, хоть и соскучилась, но билет до сих пор не купила.

– Что, денег нет?

– Не в деньгах дело. Я летать боюсь – каждый раз трясусь, как заяц. А после еще несколько дней в себя прихожу.

– Глупо. В авиакатастрофах гибнет значительно меньше людей, чем на дорогах.

– Особенно у нас в России, это я знаю, и все равно… Каждый перелет так.

– А ты много летала?

– Мы с мамой по два раза в год куда-нибудь летали.

– У тебя состоятельные родители?

Он все никак не мог привыкнуть к мысли, что многие в России теперь летают в разные концы света.

– У отца своя юридическая фирма. Мама, пока я не уехала, не работала, а сейчас опять бухгалтер – она экономический закончила.

– А ты почему здесь решила учиться?

– Интересно ведь. Другая страна, другие люди. Очень разные, у нас такого нет. Мама вначале не хотела меня отпускать, а потом сдалась.

– А отец?

– Ему фиолетово! По-моему, он даже не знает, в каком городе я живу. Сан-Франциско запомнил, а Пало-Альто – нет.

Дэн еще немного порасспрашивал Надю. Узнал, что живут они почти в самом центре в четырехкомнатной квартире, имеется загородный дом под Москвой. Не средний класс, почти буржуазия, понял он по ее рассказу. При этом избалованной девочка не казалась. Он спросил про знаменитые московские клубы, но там она не тусовалась: до окончания школы почти все время проводила с мамой.

– Мы с ней настоящие подружки. Если честно, по ней я очень скучаю.

– А по отцу?

– Не-а.

Наверное, это естественно для девушки, подумал Дэн, вспоминая, как ему, парню, долго не хватало отца. Он очень любил маму, но разлука не оказалась катастрофой. Сейчас они общаются по скайпу не чаще раза в месяц, а виделись за последние десять лет всего трижды, на нейтральной почве курортов. Заставить себя поехать в Тель-Авив он так и не смог.

Часы показывали одиннадцать, когда Дэн проводил Надю в гостевую спальню.

– Туалет и душ рядом. Комнату можешь запереть, здесь защелка.

– А можно я дверь открытой оставлю?

– Клаустрофобия?

– Нет, я с рождения боюсь спать одна. Мама лет до семи спала со мной в одной постели. Потом в разных, но все равно в одной комнате.

– А как же…

Дэн запнулся. Он хотел спросить, как к этому относился отец Нади, но решил, что его это не касается. В каждой избушке свои погремушки…

Но девушка объяснила сама.

– Пока была маленькой, я думала, что так и надо, но потом услышала, как отец с мамой на эту тему ругается, мол, сколько это будет продолжаться? А мама ему: психическое здоровье дочери для меня важнее, чем твое удовольствие.

Дэн сделал вид, что такие подробности его не интересуют, но она продолжала:

– Я думаю, мама его не любит. Мне кажется, она хочет развестись.

– А что у тебя с психикой? – спросил он, чтобы перевести разговор.

– Ничего. Просто не засыпаю одна. Мне надо знать, что рядом есть кто-то.

– Ты трусиха, – сделал он вывод, усмехаясь. – Летать боишься, спать одна боишься…

В голову вдруг пришло – а спала ли она с парнем? Ее непосредственная манера, безо всякого женского кокетства, почему-то подсказывала: нет, скорее всего, нет.

– А можно, вы тоже в свою комнату дверь закрывать не будете?

Вот так номер! Неужели она не понимает, что он мужчина, и может не заснуть, зная, что в двух шагах на гостевой кровати лежит молодая девушка. Симпатичная. Соблазнительная? Пожалуй, да. Но он поймал себя на том, что оценка эта внешняя, позывами плоти не подтверждается. Старею, усмехнулся он про себя.

– Я открою дверь после того, как выключу свет.

– А я с ночником сплю. Можно?

– Конечно. Чистое полотенце и халат найдешь в шкафу.

Он удалился к себе. Принял душ, выключил свет и после распахнул дверь, как обещал. Услышал журчание воды, потом на темной площадке мелькнула и погасла полоса света. По скрипу половиц он понял, что Надя уже в комнате. Она походила немного, затем раздался шорох и все затихло.

Дэн представил, как она, скинув халат, голышом ныряет в постель: узкая гибкая спина с пунктиром позвоночника и очень женственные ягодицы. Это было заметно под облегающими джинсами. Вспомнив, как Надя наклонялась к самой земле на спортивной площадке и свет его телефона на миг осветил округлую попку, он помотал головой, отгоняя видение.

«Девочка, она совсем девочка. Даже не понимает, во что вляпалась. Дагестанец. Крупная сумма налом и флэшка. Что в ней? Фотографии?.. Не верится. Мутная история…»

Он еще долго не спал, размышляя о превратностях случая, вновь столкнувшего его с девушкой, которую – единственную из всех, – неделю назад он выделил взглядом в толпе танцующей молодежи.

По привычке Дэн проснулся в шесть, несмотря на то, что с сегодняшнего дня числился в отпуске. Полежав немного, решил заняться сборами в дорогу. Если бы не девушка в гостевой спальне, он мог отправиться в путь сразу после завтрака, но теперь придется сначала отвезти ее в студенческий городок.

Осторожно прикрыв ведущую на лестницу дверь, он достал из гардеробной самый большой чемодан. Для удобства устроил его на кровати и принялся наполнять, стараясь ничего не забыть. Он терпеть не мог общественные прачечные, а путешествовать собирался около двух недель, поэтому набрал с десяток футболок, несколько рубашек, три пары шорт и джинсы на смену; свитер и куртку для прогулок по горам, где может быть холоднее, чем в низине; две пары кроссовок, светлые туфли и пляжные тапки. Туалетные принадлежности тоже не забыл, сунул поверх вещей ноутбук и застегнул молнию. Рядом положил светлый костюм в чехле, который брал в расчете на Лас-Вегас и намеревался пристроить в салоне своего внедорожника.

Умытый и одетый, он вышел из спальни, но перед тем как спуститься вниз, заглянул в гостевую. Надя безмятежно спала, закинув руки наверх – он думал, так спят только младенцы. Полотняная простыня скрывала одну грудь, а другая, небольшая, идеальная по форме, с припухшим розовым соском, выглядывала наружу. Картина показалась ему не эротичной, а напротив, трогательной. Внутри шевельнулось какое-то странное чувство. Дитя, совсем еще дитя, думал он, спускаясь по лестнице.

Он выпил свою первую чашку кофе, посмотрел новости, узнал, что на западном побережье погода в ближайшие дни не испортится, и лишь после этого услышал, как наверху завозились. Через несколько минут Надя появилась на кухне.

– Доброе утро, – сказала она слегка охрипшим со сна голосом.

– Доброе, – откликнулся Дэн. – Хочешь яичницу?

– Нет, спасибо. Я так рано не ем.

– Ну и зря. Завтрак съешь сам, обед подели с другом, а ужин отдай врагу!

– Мама так и делает. Не ужинает. А я вечно вечером налопаюсь, как удав…

– И потом тебе снятся змеи?

– Нет, я редко сны вижу. А если вижу, то не запоминаю. То есть вроде помню, когда проснусь, а потом они улетучиваются. А вы свои сны помните?

Он на секунду замер, затем мотнул головой: нет. Отвернулся к плите, поставил на нее сковороду.

– А я поем. Сегодня отправляюсь в отпуск на машине. Понятия не имею, когда и где сделаю первую остановку.

– Куда едете?

– Хочу добраться до Лас-Вегаса, попутно заглянуть в горы.

– Здорово! И сколько дней будете путешествовать?

– Отпуск две недели, так что… Ты хоть кофе выпей, или чаю.

– Кофе. Я люблю из турки. У вас турки нет?

– Есть, – он достал из шкафа пузатую медную турку с деревянной ручкой. – Сама заваришь? Я тоже люблю из турки, но обычно пользуюсь вот этой штукой.

Он кивнул на навороченную кофемашину, которую купил по настоянию Роуз. Его бывшая девушка не любила возиться с приготовлением кофе.

Сделав себе яичницу с беконом, Дэн уступил место у плиты Наде. Потом она устроилась на высоком стуле и осторожными глотками пила свой кофе, глядя на экран. По первому российскому каналу шли новости. Когда пошли сюжеты из Донбасса, девушка с круглыми глазами обернулась к Дэну.

– Ужас какой! Они что, спятили?

– А ты не в курсе, что этот ужас там еще с зимы?

– Слышала кое-что. Но… это же настоящая война! Я не думала…

– Студенты, наверно, украинские события не обсуждают?

Она виновато пожала плечами.

– Мама говорила, все это дикость. Никто не подозревал, что украинцы против русских так настроены. Думали, братья, один народ. Ну вот чего им с Россией мирно не жилось?

– С Европой породниться захотели, а тут геополитика: или – или. При открытых границах Россия не может допустить вступления Украины в Евросоюз.

– Почему?

– Европа наводнит своими товарами Украину, а в Россию они будут попадать бесконтрольно. Это может пошатнуть экономику. Вот представь: какое-то российское предприятие выпускает, допустим… – он огляделся, подбирая пример, – допустим, сковородки. И тут на рынке появляется масса сковородок из Европы, тефлоновых, в красивой упаковке, и попали они туда беспошлинно, не проходя таможню. Европейские производители в плюсе, Россия в минусе, а предприятие, которое сковороды производит, придется закрыть. Понятно?

– Понятно. Люди останутся без работы.

– Как во многих странах Евросоюза, у которых экономика послабее. И это только одна сторона проблемы.

Надя задумчиво покивала и снова обернулась к телевизору, где рассказывали о встрече Путина с молодежью. Тем временем Дэн вымыл сковороду, свою тарелку и обе кружки.

– Я готов, – сообщил он, вытирая руки. – Едем?

– Едем, – улыбнулась она.

Выбравшись на Юниверсити авеню, Дэн доехал до Кампус драйв, прокрутил по ней около мили, свернул на Мэйфилд авеню и вскоре остановил машину невдалеке от корпусов студенческих общежитий.

– Ну, пока?.. – обернулся он к Наде.

Вцепившись в свой рюкзачок, она уставилась на трехэтажные корпуса, которые выглядели покинутыми. В глазах читалась нерешительность.

Дэн посмотрел по сторонам. Машин на стоянке на удивление мало, под деревьями, окружающими городок со всех сторон, ни души.

– Хочешь, провожу? – предложил он.

Девушка кивнула.

– Мне не сюда, чуть дальше, но там нет проезда.

– Тогда выходим, – взялся он за ручку двери.

Они обошли слева один корпус, затем второй. Вестибюль третьего встретил их тишиной.

Спят еще или правда разъехались, гадал Дэн, поднимаясь по лестнице вслед за Надей. Девушка прошла в самый конец длинного коридора, к последней комнате, там остановилась и испуганно оглянулась.

– Дверь открыта…

Он быстро отодвинул ее в сторону. Замок приоткрытой двери отжали чем-то острым, вроде отвертки или ножа: на слегка покореженной стали виднелись длинные царапины. Прислушавшись пару секунд, он резко распахнул дверь. Надя за его плечом тихо охнула.

Комната была разгромлена: матрасы и белье с кроватей скинуты на пол, ящики выворочены, полки стенного шкафа пусты, а вещи раскиданы по комнате, некоторые даже распороты, будто в ярости.

– Что это?.. – пролепетала Надя, вступая за порог и автоматически поднимая с пола разбитый планшет. Она в ужасе оглядывалась, губы дрожали от подступивших слез…

– Горячие дагестанские парни искали свою флэшку, – пробормотал себе под нос Дэн.

Он заглянул в санузел, там картина была ненамного лучше.

– Забирай все, что тебе нужно, и быстро валим отсюда, – приказал он.

– Мне… – Надя продолжала растеряно оглядываться, – мне тут брать уже нечего… Планшет разбили, вещи все… Что я Дэби скажу?

– Документы, карточки, самое главное забери!

– Документы у меня при себе, кроме… Ой, паспорт! Если они его нашли и забрали… Мне же домой…

Она придвинула стул, вскочила на него и приподняла доску на верху шкафа. Сунув под нее руку, пошарила и вытащила красную книжечку с золотым двуглавым орлом.

– Слава богу, – облегченно выдохнула, спрыгивая.

– Все?

Надя кивнула.

– Тогда валим.

Коридор был все так же пуст. Они спешно покинули здание и только на улице встретили первую живую душу – чернокожего парня, лихо затормозившего перед дверью на своих роликах. Едва не столкнувшись с Надей, он белозубо оскалился. Девушка растеряно кивнула в ответ.

– Быстро! – поторопил ее Дэн.

Оказавшись в машине, он положил руки на руль и на несколько секунд замер. Испуганная Надя смотрела на него с надеждой, как ребенок смотрит на родителя, которого считает всемогущим.

– Вообще-то надо бы вызвать полицию, – проговорил он, заметив ее взгляд. – Все рассказать про твоего дагестанского абрека и мужика, всучившего посылку. Их потрясут и выяснят, зачем было устраивать разгром из-за пропажи обычной флэшки.

– Ага, – безнадежно качнула головой Надя, – а потом явится очередной абрек…

– Не исключено, – согласился Дэн, подумав, что Роуз, как истинная американка, обязательно обратилась бы в полицию. Но у них с Надей в крови врожденное недоверие к ментам или копам, и ожидание самого худшего.

– Лучше тебе домой уехать. Или куда ты собиралась? К своей подружке, в горы? Могу подбросить: я думал заехать в Йосемити на обратном пути, но могу начать с этого заповедника, а каньоны оставить на после Лас-Вегаса. Ну, так что, звоним в полицию, или?..

Ожидая ответа от Нади, он смотрел на почти пустую огромную автостоянку, и вдруг ему в голову пришла мысль о еще одной странности в этой истории:

– Слушай, а твой абрек – он что, на каникулы домой не собирался?

Она пожала плечами:

– Наиль? Не знаю. Обычно наши все ездят, хоть раз в год своих повидать. Он ведь не из бедной семьи, ему ни к чему оставаться, чтобы подработать на каникулах.

– Тогда зачем ему прислали фотографии, если он и так скоро всех увидит?

Девушка нахмурилась, черные брови вытянулись в одну линию. Подумав, решительно заявила:

– Надо рассказать все Дэби. Она с ума сойдет, когда увидит, что они в комнате натворили.

– Хорошо, едем в Йосемити.

Он включил навигатор, чтобы проложить маршрут. Бортовой компьютер советовал выехать из кампуса по Палм-драйв, по Литтон-авеню и Мидлфилд-роуд добраться до Уиллоу-роуд, после пересечь залив по мосту Дамбартон и по 880 магистрали двигать в сторону Окленда. Затем повернуть направо к Кастро-Вэлли…

– Перекусим в Мантеке или Окдейле, перед подъемом в горы. Ты, наверное, проголодалась?

– Что?.. – очнулась Надя. – Нет, я не могу думать о еде…

– А я всегда на нервной почве нажираюсь или курю.

Он достал сигарету, прикурил и тронул автомобиль с места. Пока не выехали из Пало-Альто, девушка подавлено молчала. Но едва оказались на мосту, она невольно отвлеклась от своих мыслей.

Над головой синело высокое летнее небо. Прямой как линейка мост устремлялся к противоположному берегу залива, к тонущим в бледной затуманенной голубизне холмам. В сероватых водах просвечивали мели, мелькали узкие островки. Через две мили мост превратился в дамбу – они въехали на материк.

– Я никогда не бывала здесь, – оглядывалась Надя на белые дома под густыми раскидистыми соснами.

– Фримонт, – проинформировал Дэн, – это еще Силиконовая долина. Дальше пойдет просто Калифорния.

– Вы хорошо водите машину. Любите?

– Люблю? Наверное. В Америке больше принято путешествовать на машине. Без колес американец чувствует себя не в своей тарелке: вроде как его лишили законного права сию минуту сорваться с места.

– Американцы ведь не привязаны к одному месту? В кино они вечно куда-то переезжают.

– Не все. Кое-кто веками живет на земле предков и очень гордится своим постоянством. Тут с уважением относятся к корням. Вообще-то это удивительно в стране, половина населения которой стала американцами в последние пятьдесят лет.

– А вы американец?

– Ты имеешь в виду гражданство? Да, в этом смысле я американец.

– А так, по жизни?

Он мог пафосно ответить: «Я – гражданин мира». Потому что не испытывал привязанности к Соединенным Штатам, впрочем, как и к Германии. Мог пошутить: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше». Но вместо этого после долгой паузы проговорил:

– Не знаю. Похоже, я так и остался русским. Это как диагноз.

– Ностальгия?

– Есть немного.

– Тогда отчего вы не вернетесь?

На этот наивный вопрос он не ответил, лишь пожал плечами.

– Знаете, если по телевизору судить, то многие возвращаются. Мама говорила, каких-то артистов сто лет не было видно, а недавно опять нарисовались, и оказалось, что они все это время жили за границей. Наверное, дома все-таки лучше.

Девушка выдала это как абсолютную истину, самый верный рецепт, подходящий любому и каждому. Для нее, девятнадцатилетней, все ясно и просто: жить надо там, где хочется!

Вернуться на родину… Ему такое и в голову не приходило. Отчего? Старый страх? Нет. Считай, двадцать лет прошло. Если сам он почти забыл, может ли Седой помнить о парнишке, который чинил компьютер его сыну, а после сдал часть его банды? Да и жив ли сам Седой? Его сына нет в живых, умер от передоза: года три назад о смерти наследника олигарха Седикова упоминали в российских новостях. Вернуться… На пятом десятке бросить все и начать заново?

Эту мысль он озвучил и добавил, что здесь ему нравится. Прекрасный климат: теплая зима и не слишком жаркое лето. У него комфортабельный дом, мощная машина, хорошо оплачиваемая работа. Он знает, что, если вдруг надумает переехать в любой другой штат его ждет примерно такой же уровень жизни: отличные дороги, собственное жилье – все это доступно большинству жителей Соединенных Штатов. А что ждет его в России?

– Да, говорят, дороги у нас не везде хорошие, – согласилась девушка, – но вокруг Москвы нормальные. И загородные дома у всех почти есть. У нас на даче дом раза в два больше, чем ваш.

– Это дочке столичного юриста кажется, что во всей России уровень жизни одинаковый.

Надя слегка смутилась.

– Нет, я, конечно, знаю, не везде так. Но вы могли бы и в России нормально жить. Было бы желание. Отец говорит, что хорошо живут те, кто действительно этого хочет.

– Не все так просто.

– Да брось ты! Ой, простите…

– Ничего, можно на «ты». Здесь все на «ты», я привык.

– А вот и нет! Здесь все на «вы». В отличие от русского, немецкого, французского, в разговорном английском языке обращение «thou» – «ты» практически исчезло. А еще во времена Шекспира оно существовало. Между прочим, в те же века в русском языке не было уважительного «вы». Ко всем, даже к царям, обращались на «ты».

– А ведь и правда. Никогда об этом не задумывался.

– Считается, что уважительное «вы» пошло от римских императоров, которые имели столько званий и должностей, что официально приходилось обращаться вроде как не к одному человеку, а к нескольким. Потом уважительная форма распространилась по европейским языкам, а «ты» оставили для челяди и для простолюдинов. Но у англичан простая форма «ты» исчезла, и получается, что они называют на «вы» даже своих собак!

Дэн расхохотался. Ему понравилось, с какой серьезностью Надя делилась знаниями.

– Это ты в университете почерпнула?

– Нет, в школе. Я ведь английский углубленно изучала. Американский вариант.

– Теперь и такому учат? – удивился он. – Ну-ка, перейдем на американский.

– Пожалуйста, – и девушка продолжала уже по-английски: – У нас была замечательная учительница. На каждом уроке она выдавала что-нибудь подобное – зато учиться было интересно. Даже мама стала со мной вновь учить английский. Сказала, им совсем не так преподавали: мучили правилами, а разговорной практики совсем не было. А вообще первые уроки мне мама давала, еще до школы. Покупала книжки, самые простые, которые я и по-русски наизусть знала, и читала мне их по-английски.

– У тебя вполне американское произношение.

– Раньше было хуже, это я здесь нахваталась. У меня музыкальный слух, нюансы ловлю.

– Ты на чем-то играешь?

– Немного на пианино.

– Я тоже. Правда, сто лет не играл. Возможно, разучился…

– А кем ты работаешь?

– Название должности тебе ничего не скажет, но в принципе я программист. Окончил ленинградский Политех, подрабатывал в компьютерном кооперативе. Мама тогда уже в Израиль уехала…

Санкт-Петербург, Россия, 1993-Й

В тот майский день Денис вернулся домой поздно, в начале двенадцатого. Нелли Леонидовна встретила его с опухшим от слез лицом.

– Что случилось, мам? – встревожился он.

Лет десять Денис не видел, чтобы мать плакала. Она молча прошла на кухню, он последовал за ней.

– Не могу больше! Надо уезжать из этой страны, – всхлипнула Нелли Леонидовна, опускаясь на стул.

– Уезжать? Ты чего, мам, с какой стати?

– Меня сегодня из трамвая выкинули, прямо в лужу, – сквозь слезы проронила она.

– Что?! – ужаснулся он.

– Какой-то мужик поднимался в трамвай вслед за мной, пихнул… Я ему вежливо говорю, мол, поаккуратнее, не вам одному ехать надо. А он: «Заткнись, жидовка!» И тут со всех сторон обернулись на меня, а глаза такие!.. Расстрельные глаза! Я решила выйти, не могла просто остаться. Повернулась к двери. Этот хам вроде посторонился, а когда я была уже на нижней ступеньке, пнул ногой в спину… На остановке людей было полно, но все равнодушно смотрели, только один старичок подал руку, помог подняться…

Денис в бессилии сжал кулаки. Нелли Леонидовна кусала губы, чтобы совсем не разрыдаться.

– Сынок, иногда мне кажется – вокруг одни черносотенцы, баркашовцы. На моей памяти такого не было, но я ведь знаю, что творилось раньше. А если они придут к власти? Вон как рвутся! Ельцин им благоволит… Это ведь тот же фашизм! Смотреть страшно, будто гестапо: черная форма и свастика! Они нас всех загонят за черту оседлости, а если еще хуже?.. В программе «Взгляд» говорили, кое-где уже устраивали настоящие погромы.

– Мама, успокойся. Попался один урод, а ты…

– Он не первый, и он не один. Их – тьма! Они нас всегда ненавидели, гнали, сажали в тюрьмы, убивали… О, бедный еврейский народ!

– Мама, ты что, националисткой стала?

– Это они националисты! Национал-патриоты! Фронт «Память»! Между прочим, вначале были безобидным обществом любителей истории… Однобокая у них история! И память однобокая. Я сорок шесть лет прожила советским человеком, а теперь стала еврейкой. И вот ведь парадокс какой – пока пятую графу не отменили, русским было все равно, даже если какой полукровка к ним примажется, а теперь им не все равно!

– Мам, ты так говоришь, будто всех русских ненавидишь, а ведь сама за русского замуж вышла!

Нелли Леонидовна вздохнула.

– Не удивлюсь, если и тебе припомнят национальность твоей матери.

– Ну уж, ты скажешь!

Денис лицом пошел в отца, все так говорили.

– Сынок, надо уезжать.

– Куда?

– В Израиль. Сонечка очень довольна. Пишет, язва ее куда-то подевалась, медицина там отличная. Как блокаднице, ей назначили хорошую пенсию. Фима служит в больнице, от оборудования в восторге. И Аркадий, он ведь в Германию перебрался, они созваниваются – тоже говорит, что прекрасно устроился.

– Мама, ты с ума сошла?! Что мы там будем делать?

– Жить. Спокойно жить. Здесь страшно, и с каждым днем становится все страшнее. Все уехали. Мои двоюродные братья. Троюродная сестра Лика с семьей буквально на днях собираются. Был бы дядя Гриша жив – тоже бы уехал.

– Мама, я никуда не поеду, – твердо заявил Денис. – Не хочу! Что мне там делать, без языка?

– Ты способный, сынок, выучишь. Там многие говорят на идиш, он похож на немецкий, а ты учился в немецкой школе. Английский, спасибо тете Лизе, у тебя, считай, свободный.

– Нет, мам, ты с ума сошла. Мне что, институт бросать? И я Иру люблю, мы через год поженимся. Отец ее никуда не отпустит!

Нелли Леонидовна горько взглянула на сына, тяжело встала с места и побрела в свою комнату.

Пару месяцев она не заговаривала об отъезде, а в середине лета сообщила:

– Я подала документы на выезд. Прости, сынок, но квартиру придется продать. Деньги мы с тобой поделим – мне ведь надо будет с чего-то там начинать. Я не блокадница, на большое пособие рассчитывать не приходится. А ты после свадьбы купишь другую. Думаю, Ирин отец вам поможет.

– Когда? – спросил ошарашенный Денис.

– Не скоро. Думаю, полгода или даже больше.

– Выходит, тебя не будет на нашей свадьбе?

– Денис, есть вещи важнее, чем праздники. Я больше не могу здесь.

Иришка была в Адлере. Каждое лето Валентин Артемьевич отправлял ее туда. На этот раз она очень не хотела ехать, не хотела расставаться с Денисом. Почти ежедневно он получал от нее подробные забавные письма: о тетке, соседях, погоде, урожае. Он обязательно отвечал на каждое, хотя письма писать не умел и не любил, но как еще сообщить Иришке, что любит ее и ужасно скучает. О том, что надумала мать, Денис не написал.

Когда рассказал об этом Сашке, тот, на удивление, решение Нелли Леонидовны одобрил:

– Ну и правильно. Знаешь, будь у меня в родне евреи – я бы тоже свалил. Хорошо теперь немцам и евреям – езжай на историческую родину… Что здесь делать? Глянь вокруг: все рушится на глазах! Правильно отец говорит: если несколько лет стоять на распутье, гадая, какой дорогой идти, то все дороги вокруг травой зарастут. – Денис не возражал, и Сашка продолжил, сощурив со злостью глаза: – Зато хапугам нынче раздолье: пока демократы на митингах глотки дерут, они народное достояние растаскивают. Знаешь, что у отца в пароходстве творится? Пароходы приватизируют – легко и непринужденно. Представляешь – па-ро-хо-ды! Нет, я бы уехал. Хоть в Израиль, а потом можно и в Америку.

– Ты, что ли, Сашка, не патриот?

– А ты – патриот?

– Я не представляю, что мог бы где-нибудь жить, кроме Питера.

– Но живут ведь люди – и живут получше нас! Помнишь, нам про инфляцию на Западе говорили, а мы не понимали, что это такое. Теперь понимаем. Только у них пять процентов, а у нас пятьсот.

– Нет, ты не прав. Ну подумай: если все уедут, что со страной станет?

– А ничего хорошего. Ничего хорошего нас здесь не ждет, – Сашка помолчал и добавил с ехидством: – Нет, конечно, у тебя перспектива, будущий тесть – директор, он свой завод приватизирует, и тебе обломится. Пристроит к себе заместителем, потом бразды правления передаст… Станешь ты заводчиком, или как там это называется?

Денис всерьез обиделся, схватил друга за рукав.

– Я Иру люблю, а не ее отца! Да будь она даже сиротой!..

– Да понятно, понятно… – беззлобно ответил Сашка, стряхивая его руку. – Просто тебе повезло. На каникулах сидишь в отделе главного технолога на папочкином заводе, а я на рынке ящики таскаю. Лучше бы я их где-нибудь на Западе таскал, там хоть деньги платят, а здесь – жалкие сто рублей в день.

Денис смущенно отвел взгляд. Он постеснялся попросить за Сашку, когда Валентин Артемьевич предложил ему работу на время каникул.

Лето выдалось неспокойное. В верхах бурлило. Одни растаскивали бывшую социалистическую собственность, другие боролись за власть. Похерив идеи коммунизма, Россия со всей дури вляпалась в «бандитский капитализм».

Народные депутаты неоднократно высказывали недоверие политике Гайдара, но тот и после смещения с поста Председателя правительства не потерял веса. Аналитики оценивали степень противостояния законодательной и исполнительной власти в России как взрывоопасную. Ельцин «успокаивал»: мол, погодите, это еще артподготовка, штурм будет осенью. Слово свое Президент сдержал. В сентябре вышел его указ о поэтапной конституционной реформе, роспуске Верховного Совета и Съезда народных депутатов. Съезд указ не поддержал. Народу это тоже оказалось не по нутру – по всей стране в поддержку народных избранников митинговали тысячи и тысячи. Депутаты отказались подчиниться указу о роспуске, и тогда Ельцин по совету Гайдара приказал оцепить дом Верховного Совета силами войск и МВД, отключить его от воды и света. А когда и это не помогло, ввел в город танки. Белый дом, в котором находились сотни людей, обстреливали со стороны Арбатского моста. Весь мир наблюдал, как из разбитых окон здания на Краснопресненской набережной вырываются черные клубы дыма.

– Ты видишь? – кивнула на экран Нелли Леонидовна. – Нет, бежать отсюда, бежать! Сынок, может, все-таки вместе уедем?

– Мама! – возмущенно воскликнул Денис. – Мне кажется, мы уже сто раз об этом говорили!

– Хотя бы загранпаспорт сделай, я тебе оттуда вызов пришлю. Приедешь, посмотришь – может, понравится?

– Хорошо. Посмотреть можно, интересно ведь, – сдался он. – Но не останусь, мам, это точно.

– Наверно, я в феврале или в марте уеду. Надо о продаже квартиры думать. Я с Лизой говорила, ты можешь у нее пожить – она теперь почти круглый год на своем участке. Даже обрадовалась, что квартира присмотрена будет.

Мамина подруга, тетя Лиза, учительница английского на пенсии, жила двумя этажами выше, в такой же квартире, как у Колесниковых. В последние годы она предпочитала жить на даче, говорила, что не только воздух, но и в целом атмосфера там лучше, спокойнее.

К середине марта квартира была продана, деньги в долларах поделены. Свою долю – восемьдесят две купюры с физиономией Франклина – Денис запрятал под книжный шкаф в квартире тети Лизы. Мать взяла с него слово, что попусту он их тратить не будет, только на покупку квартиры и обстановку.

В конце месяца Денис с Ирой провожали Нелли Леонидовну на вокзале. В Тель-Авив она летела из Москвы.

– Ирочка, ты уж прости, что на свадьбе вашей не буду. Надо ехать, пока выпускают, а то вдруг перестанут? Неизвестно, что за полгода может случиться… Денису я вызов пришлю, в августе он приедет в Израиль, и я передам тебе подарок. Ты уж не обижайся на меня, девочка.

– Что вы, Нелли Леонидовна, какие обиды? Вы ведь потом будете приезжать, и мы к вам.

– Конечно, моя хорошая.

Она заплакала, у Дениса тоже подозрительно заблестели глаза.

– Мам, я приеду в августе. Обязательно приеду. Не плачь, не навсегда расстаемся.

– Кто знает? – утирала слезы Нелли Леонидовна.

– Мам, может, ты еще и вернешься. Вдруг все изменится?

Она безнадежно покивала, обняла сына в последний раз, поцеловала, и поднялась в тамбур.

Молодые двинулись вдоль вагона, чтобы увидеть ее в окне, помахать на прощанье. Спустя минуту поезд дернулся и пошел, вначале медленно, затем быстрее. Оголилась соседняя платформа. Тыл последнего вагона уже превратился в точку, а Денис все продолжал смотреть в ту сторону.

– Денис, – прижалась к его плечу Ира.

Он очнулся и обнял ее одной рукой.

– Мы с мамой никогда не расставались больше чем на две недели. Обычно в лагере родительский день в середине смены…

Ира прижалась еще крепче.

– Я с мамой вообще не расставалась никогда. С папой – да. Он опять хочет меня на все лето услать в Адлер. Может, и ты туда приедешь?

– Я бы с удовольствием, но тогда диплом не напишу, точно. А еще надо деньги на свадьбу зарабатывать.

– Почему ты не согласился опять к отцу на завод?

– Иришка, мне неудобно. Днем часто придется мотаться к своему руководителю, значит, отпрашиваться надо. Найду вечернюю или ночную работу, а днем буду диплом писать.

– Я папе скажу, чтобы он за тобой присматривал.

– Что это ты надумала? Боишься, я вместо работы и диплома стану за девочками ухлестывать? – рассмеялся он.

– А вдруг? – шутливо нахмурилась Ира, и тут же улыбнулась: – Хоть ужинать к нему приходи иногда. Он один не любит. Привык за столом о работе рассказывать, ты же знаешь.

Это Денису было известно. Он частенько ужинал в доме Игнатьевых и уже многое знал о заводских проблемах.

Успешно сдав госэкзамены, Денис устроился работать в частный магазин, торгующий компьютерами. В последнее время персональные компьютеры разлетались как горячие пирожки: «лапотная» Россия торопилась поспеть за продвинутым Западом. Теперь знаком престижа фирмы считался компьютер на столе у секретарши и принтер за ее спиной.

Техника приходила из-за рубежа деталями, их надо было собрать, протестировать, установить кое-какие программы на русском – этим и занимался Денис по ночам, попутно охраняя лавочку. Хозяин, Александр Петрович, деньги платил исправно, и работа Дениса устраивала. Ему было интересно копаться в компьютерах, в институте такой современной техники еще в глаза не видывали.

Однажды Александр Петрович попросил Дениса за ночь установить программы на двух компьютерах.

– Серьезно отнесись, эти компы для нашей «крыши», – пояснил он. – Завтра утром за ними парень приедет, еще до открытия. Михаилом зовут. Отдашь без чека. Да, собери еще дискеты со всеми играми, какие есть, только проверь вначале, работают ли. У пахана сын-школьник, как я понял. И два принтера дашь. Объясни про картриджи, что их менять надо, если печатать перестанут. Все понятно?

Денис кивнул. Чего ж не понять? «Крыше» не угодишь – магазин обворуют или спалят.

К утру все было готово, проверено и упаковано. В седьмом часу Денис прилег на складе, освободив часть полки от коробок и подложив под голову свернутую в валик ветровку. Дверь в торговый зал оставил открытой.

В половине десятого он проснулся от стука. Мотая головой и протирая глаза, побрел к двери, но прежде, чем открыть, выглянул в окно и увидел на крыльце парня в спортивном костюме и сверкающих новизной кроссовках. «Классные шузы», – мелькнуло в голове, пока отпирал замки.

Только Денис открыл дверь, не успел еще взглянуть в лицо парню, как тот радостно завопил, раскинув руки:

– Колесо! Ну ты даешь, чувак! Твой магазин, что ли?

Перед ним стоял Мишка Федоров. Его было не узнать, сильно изменился, совсем мужик. Они не виделись лет шесть, Федоров ушел из школы после восьмого класса, а жил в другом дворе. Кто-то говорил, что он в тюрьму загремел – не то за хулиганку, не то за воровство.

– Нет, не мой магазин, конечно, – ответил Денис, пожимая руку школьного дружка. – Подрабатываю здесь, пока диплом пишу.

– Институт заканчиваешь? А я думал, пианино терзаешь! Хотя ты всегда головастый был… Какой институт?

– Политех. Программирование, – коротко ответил Денис, сообразив, что Мишка и есть тот самый посланец «крыши».

– Это ведь круто? – спросил Федоров, затворяя за собой дверь. – Сможешь компьютерами торговать, коль в этом шаришь. «Крышу» обещаю.

– Я не по торговле, здесь временно. На заводе буду работать.

– А-а, – разочаровался бывший одноклассник, окидывая взглядом торговый зал. – Меня наш старшо̀й послал. Эти коробки, что ли?

– Да. Тут системные блоки, тут мониторы. В этих двух – принтеры. В пакете дискеты с играми. Вроде бы все.

– Эту лабуду прямо в розетку подключать?

– И в розетку, и между собой. Провода в коробках. Разберетесь?

– Да ты чё? Седой скажет, подключай, а я в этом ни хрена не петрю. Вдруг чего сломаю? Не, давай уж ты и подключи, чтоб все тип-топ, работало. Заодно сынку его объяснишь, что к чему. Я так понял, это в основном пацану.

– Я не могу магазин оставить. Я не только программист, но и сторож.

– А когда освободишься?

– Минут через пятнадцать-двадцать шеф должен быть.

– Ну так дождемся, и поедем!

– Мишка, честно: спать хочу, умираю! Всю ночь технику тестировал, – кивнул Денис на коробки.

– Ты чё, не догоняешь, кому это? Седой – фамилия его Седиков, но все зовут Седым, – он ведь весь район держит! Авторитет крутой, я его всего раз пять живьем видел. И вот приеду я, простой пацан из бригады, подключу ему компьютеры, а они не заработают? Убить, конечно, не убьет, но… Не, Колесников, как хочешь, вместе поедем!

Денис закатил глаза, не зная, как отвертеться от нежданной работы, и тут появился Александр Петрович.

– Здрасьте, – первым поздоровался Мишка.

– Здравствуйте, вы от Седого?

– Ага. Я вот Денису говорю, надо бы технику подключить, чтоб все тип-топ. У нас ведь в этом никто не шарит, а я тем более.

Денис красноречиво посмотрел на начальника: мол, увольте. Тот обреченно вздохнул.

– Надо, Денис. Съезди, подключи. Не в службу, а в дружбу.

– Ага, мы ж с Колесниковым в одном классе учились. Ну, потащили в машину, – Мишка подхватил одну из коробок и вышел.

– Я тебе как за лишнюю смену заплачу, – пообещал Александр Петрович. – Не хочется ссориться с «крышей». Ну, договорились?

Пришлось Денису согласиться.

Подгрузив коробки в «девятку», на которой прикатил Мишка, Денис спросил, куда ехать.

– Садись, – похлопал одноклассник по соседнему сиденью.

– Я на своей, – он указал на синий «москвич», припаркованный с другой стороны улицы.

– «Старушку» взял? – хмыкнул Мишка. – Ништяк, все равно колеса. Молоток!

– Это дяди Гришина, он умер.

– Матери твоей дядька? А у него чего, детей не было?

– Его дети давно в Израиле, – ответил Денис и тут же раскаялся. Сейчас Мишка начнет про евреев…

Но тот неожиданно выдал:

– Ну и правильно. У нас соседи туда свалили, говорят, отлично устроились. Ладно, садись в свою тачку и держись за мной. Не отстанешь?

– Постараюсь, – пожал плечами Денис.

Ему стоило труда не упустить серую «девятку» в потоке машин: Мишка не больно соблюдал правила, пару раз проскакивал перекрестки на красный. На середине Савушкина он притормозил, подождал Дениса и въехал во двор.

Машины остановились возле небольшого двухэтажного дома послевоенной постройки. В ряду ветхих собратьев он выделялся свежей покраской и новыми рамами окон.

– Седой все четыре квартиры скупил, – с гордостью поведал Мишка, пока Денис запирал свой «москвич». – На первом этаже охрана и дела всякие, на втором – сам.

Дверь им открыл детина в «адидасе».

«Спецодежда, что ли, такая?» – едва сдержал ухмылку Денис.

– Компьютеры привезли, – отчитался бугаю Мишка. – Тащить помогайте.

Они понесли мониторы по новой лестнице с деревянными пузатыми балясинами, которая закончилась небольшой площадкой перед мощной дверью. На звонок открыл очередной верзила в спортивном костюме, «сфотографировал» их глазами и кивнул в сторону распахнутой двери.

Не выпуская из рук коробку с монитором, Мишка освободился от кроссовок и остался в зеленых носках. Денис поставил свою коробку на пол и расшнуровал ботинки. Вскоре они стояли посреди большой, метров тридцати, гостиной, озирая антикварную обстановку: обитые золотистым шелком диванчики и стулья, инкрустированные столики с китайскими вазами, огромные напольные часы в углу. Денис вопросительно кивнул Мишке: куда дальше? Тот скорчил рожу и пожал плечами, и в этот момент распахнулась одна из двух дверей. В комнату вошел человек среднего роста в синих джинсах и черной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Его загорелое лицо избороздили морщины, короткий бобрик волос на удлиненном черепе казался серым от обильной седины, при этом старым мужчина не выглядел. Пронизывающим взглядом карих глаз он уперся в Дениса. Тот поторопился поздороваться вслед за Мишкой.

– Здрасьте.

– Здравствуй, коль не шутишь, – отозвался мужик. – Ты из магазина? Саша мне звонил только что. Как тебя?

– Денис.

– Давай, Денис, один компьютер ко мне в кабинет, другой – Лешке в комнату.

Мужчина развернулся и отправился туда, откуда вышел.

Приятели переглянулись, Мишка махнул головой: следуй за ним.

Антураж в кабинете тоже походил на антикварный. На огромном, затянутом зеленым сукном столе красовался тяжелый письменный прибор и лампа под старину. Стену возле двери занимал резной книжный шкаф. Денис невольно скользнул глазами по полкам: собрания сочинений, отечественные авторы и иностранные, библиотека всемирной литературы…

– Любишь читать? – заметил его взгляд хозяин кабинета.

– Конечно.

– Я тоже пристрастился в одном интересном месте… Времени там навалом и библиотека есть. Туда ставь, – указал он на простой канцелярский стол в углу.

Денис поставил монитор, вернулся в гостиную, куда как раз поднесли остальную технику, затащил в кабинет еще две коробки и принялся за дело. Хозяин расположился в кресле за своим столом и наблюдал за работой.

– Студент, наверно? – начал он разговор.

– Диплом пишу, – ответил Денис.

– И работаешь. Денег не хватает?

Денис молча пожал плечами.

– Ясно, не хватает. По молодости столько всего хочется: и одеться модно, и девушку погулять. Ничего, заработаешь. Будешь у меня мастером по этой технике – она ж, говорят, нежная, ломается?

– Если правильно обращаться, ломаться не будет.

– Парня моего научишь обращаться. Сын, Леха, четырнадцать лет. А меня Борисом Сергеевичем зовут.

– Очень приятно, – из вежливости откликнулся Денис, на секунду оторвавшись от дела.

Пока он нашел розетку, подключал заранее припасенный удлинитель, распаковывал системный блок и подсоединял провода, Борис Сергеевич делился планами.

– Леху своего тоже в институт определю. Какой у нас самый лучший, университет?.. Пускай на финансиста учится, будет за деньгами следить, чтоб не крысятничал никто. А то денег до хрена, а смотреть за ними некому. Это же на финансовом учат, чтобы реальным капиталистом стать?

– Не в курсе, я технарь, – ответил Денис, а про себя усмехнулся: «Бандиты сынков на капиталистов учат».

– Техника – дело хорошее. Вон сколько ее, техники, нынче развелось! У моей матери только телевизор был, полторы программы показывал, даже холодильника не имела, а я вот сыну компьютер купил. Говорят, скоро все на компьютерах будет?

– На процессорах. Это такие специальные микросхемы. Они способны заменить громоздкие схемы из диодных ламп, конденсаторов и других элементов. Вместо большого ящика – одна маленькая полупроводниковая пластинка, поэтому техника в размерах уменьшается. Столько «мозгов», как в этом компьютере, раньше целую комнату занимали.

– Ну и на что эти мозги годятся?

– Да хоть на что! Можно делать сложные вычисления – мгновенно. Можно сводить вычисления в таблицы. Можно хранить все это, и в нужный момент нужный документ под рукой – бери и распечатывай, если надо. Вместо горы бумаг и папок – один этот ящик, – кивнул Денис на системный блок, к которому уже подключил монитор.

– Так тут ящик главный, а не телевизор?

– Монитор. Это всего лишь экран. Вся информация в материнской плате системного блока и на дискетах. Вот дисковод. А это – дискеты. Я игровые прихватил, но бывают и рабочие, например, «Парус». На дискетах можно сохранить информацию о бухгалтерии целого предприятия или банка.

– О как! – удивился Седой.

– Можно составлять базы данных – хоть адресные или телефонные. Хочешь найти человека, набираешь его имя-фамилию и получаешь адрес.

– Прямо так, сразу?

– Ну да.

– Точно, видел я что-то такое в штатовском фильме. Думал, фантастика.

– Реальность!

– И у тебя есть такая программа?

Денис покачал головой.

– Я вообще не знаю, составили ли такую в Питере. Вряд ли. Пять миллионов фамилий и адресов, по всем паспортным столам сведения собрать…

– А ты говоришь – база… – разочаровался Борис Сергеевич.

– Ну, это пока нет, со временем будет обязательно.

Все подсоединив, Денис нажал нужные кнопки. По синему экрану побежали белые строчки.

– Это что за хрень? – подошел хозяин.

– Загружается, – объяснил Денис. Подождал немного, вставил одну из дискет. – Это игра. По виду простая, но интересная.

Он показал хозяину, что делать, и уступил место. Тот попробовал. Один раз, второй, третий. Но в его руках электронному человечку не удавалось перепрыгнуть через пропасти и избежать падающих сверху камней.

Седой раздраженно откинулся на стуле.

– Ну и в чем тут смысл?

– Смысл? Смысла никакого. Пройдете до конца – перейдете на второй уровень. Он сложнее, третий еще сложнее. Развивает быстроту реакции и координацию. В некоторых играх еще и соображать быстро надо.

– С соображалкой у меня порядок, и с быстротой реакции тоже, уж поверь. Так чего ж не получается?

– Тренировка нужна, как в любом деле. Тут есть игра со стрельбой, вроде тира. Есть покер.

– Карты?

– Ну да. И шахматы есть.

– В шахматах не силен, а в картишки попробую.

Денис установил дискету с карточной игрой, попутно объяснив Седому, как грамотно выключать программу и загружать новую.

– Чего же все по-иностранному? – раздраженно воскликнул тот.

– Я вам значение основных терминов запишу. Нет пока по-русски.

Показав хозяину, как играть в карты, он оставил его у компьютера, а сам отправился устанавливать технику младшему Седикову.

Пока закончил, время перевалило за два часа дня. Выйдя в пустую гостиную, Денис увидел, что дверь в кабинет прикрыта, однако из-за нее доносились голоса. Подойдя вплотную, он услышал приказной голос Седого:

– Продолжай прессовать!

– Думаешь, поможет? – отозвался кто-то басом.

– Думаю, если хорошенько поднажать – он позволит нам скупить акции. А если очень попросим – то и свои отдаст, даром.

– Мужик-то – кремень! Большевик, ё-мое…

– И коммуняка шелковым станет, если яйца прищемить.

– Уж больно этот идейный попался. Ничего не продавал до сих пор, завод целехонький стоит, и даже работает, на удивление.

– Практически в центре города, – недовольно воскликнул Седиков, – там такое устроить можно! Неужели ни одного здания не продал до сих пор? Тогда он просто лох! Давить таких надо.

– Надо – надавим, а не отдаст – раздавим.

– Узнай про его семью. Кто там: жена, дети… Подержим их недельку – сам на пузе приползет. Надо бы успеть до конца лета, пока Васильев на этот кусок рот не разинул.

– Васильев портом занят, ему не до того. Казанские – те могут. Хорошо, Седой, мы поторопимся. Ну, я пошел?

– Погоди, пообедаем вместе.

В кабинете послышалось движение, Денис едва успел отскочить в другой конец гостиной, когда дверь распахнулась. Первым вышел Седой, за ним его собеседник – высокий мужик с мощными покатыми плечами под черной водолазкой. Он подозрительно уставился на Дениса холодными светлыми глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.