Мгновения
Лана Кузьмина

© Лана Кузьмина, 2022

ISBN 978-5-0056-1757-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вся моя жизнь в мельканье лиц

Лишь только ворох старых страниц.

Забытый том на полке дремлет.

Никто, увы, уже не внемлет

Библиотекарю седому,

Что подведёт к большому тому,

Моей души, моих страстей

Позволит приоткрыть завесу.

Своих непрошеных гостей

Люблю, но глупых новостей,

Что мне приносят на свидание,

Пытаясь в книгу записать, не выношу.

В ней можно лишь читать

И находить дыхание

Прошедших лет, благоухание

Минувших дней, часов, минут.

Проблемы ваши подождут.

Их мы прочтём в других изданиях.

Прошу, секреты мироздания

Оставьте также до поры.

Не нужно каверзной игры.

Раскройте книгу, но не рвите

Листов, не плюйте не пишите

Заметки ваши на поля.

От этого страдаю я.

Время для кофе

В нашей суетной и такой изменчивой жизни просто необходимо иметь точку опору в виде незыблемого действия, которое случится несмотря ни на что. Я люблю чёткость. Люблю графики. Читаю только перед сном и в транспорте, а иначе и не читается. Пишу или рано утром или поздно вечером, когда все уже спят. Рисую только в одиночестве. У меня много таких неизменных «пунктиков».

Ещё я пью кофе. Каждый день. Один раз. В пять часов. У англичан есть пятичасовой чай, у меня пятичасовой кофе. Категорически не употребляю его утром. Парадоксальным образом он меня усыпляет. Зёрна я мелю сама в маленькой ручной мельнице, получая эстетическое удовольствие от одного только вида этого устройства. Засыпаю порошок в медную турку и варю на огне.

У меня есть чашка с блюдцем, которые я использую лишь раз в сутки. Чашка не большая и не маленькая, как раз то, что надо. Тяжёлая и будто бы из натурального камня. Я всегда представляю, что она из камня. На блюдце я кладу четыре квадратика шоколадки или пару конфет. Я не ем сладкого. Вообще. Никогда. Не люблю. Только один раз в пять часов с горчайшим чёрным кофе.

И эти минуты наедине с чашкой становятся лучшими моментами дня, когда особенно плохо и кажется, что весь мир летит в пропасть. У меня есть мой гвоздик, за который можно уцепиться, а уцепившись, подтянуться, выбраться из пропасти и идти дальше.

Одна моя знакомая пьёт вино. Каждый пятничный вечер. Пара бокалов, не более. Она приходит с работы, нарезает сыр, раскладывает на тарелке оливки и прочие закуски, забирается с ногами на диван и под звуки джаза пьёт вино. Никогда больше она не пьёт вина и не слушает джаз. Только в этот вечер.

Ежедневно в любую погоду, когда на улице становится темно, и зажигаются фонари, во двор выходит старушка. Она садится на качели и тихо раскачивается, запрокинув голову к небу и напевая себе под нос, одну только ей известную мелодию. Ей восемьдесят три и не стоило бы качаться, как маленькой тем более запрокинув голову. Но она качается. Каждый вечер, когда темно. Не потому что боится осуждения, а потому что ей нужны эти звёзды над головой, темнота и безлюдный двор. Это её гвоздик.

А я пью кофе. Даже когда весь мир вокруг рушится. Этот гвоздик я вбила в свою жизнь несколько лет назад, и если бы не он, жизнь моя была бы менее приятной.

Запах детства

Верина мама очень любила цветы, особенно пионы. Они росли вокруг маленького домика, роняя тяжёлые головы на дорожку. Их неповторимый запах пропитывал, кажется, всю улицу.

Вера всегда думала, что когда вырастет, то тоже посадит пионы. Не сложилось. Отчий дом достался брату, а сама она прожила в квартире до самой старости.

Больше всего в старости Веру Сергеевну расстраивало не безденежье и одиночество (слава Богу, дети у неё выросли хорошими людьми). Беспокоило её здоровье. Тяжёлых болячек у Веры Сергеевны не было, а мелких и противных… да у кого их нет в таком возрасте?

Угнетала её собственная неторопливость и неуклюжесть. Заходишь в автобус, кое как карабкаясь по ступенькам, а в спину уже несётся: «Быстрей давай! Людям на работу! Носит же в такое время! Дома надо сидеть!»

В магазине пока достанешь трясущимися руками деньги из кошелька, пока всё сложишь, в очереди уже вздыхают и глаза закатывают: «Чего ковыряешься?» Не говорят, думают только. Всё равно обидно.

Как-то раз шла Вера Сергеевна домой из поликлиники, а рядом у магазина женщина сидит, и в ведре у неё цветы – белые пионы. Как они пахли! Сразу вспомнилась мама, деревенский домик, ещё совсем маленький брат и качели в саду. Ничего особенного, просто дощечка на верёвках, но если раскачаться достаточно сильно, то можно представить, что летишь далеко-далеко. Вера Сергеевна купила три штуки, поместила в тряпичную сумку так, что только головки торчали наружу.

Весь путь домой она улыбалась. В автобусе одна девочка сказала, что цветы очень красивые, и старушке стало ещё радостней. Даже когда сидевший слева мужчина возмутился, что «навоняла не пойми чем», она не расстроилась. Что с него взять? У него же в детстве не было сада с пионами.

Добравшись до дома, Вера Сергеевна остановилась у подъезда, бросила взгляд на детскую площадку подошла к качелям. Была она маленькая и лёгкая как ребёнок, потому и уместилась легко на деревянном сиденье. Робко оттолкнулась и начала медленно раскачиваться. Запах пионов будоражил чувства. Она закрыла глаза, представляя себя маленькой девочкой в мамином саду. И пусть качели двигались очень медленно, ей казалось, что она летит. Далеко-далеко.

Пионы

Сколько себя помню у нас в саду всегда росли пионы. И у соседей росли и в окрестных дворах перед трёхэтажками. Для меня они всегда были обыденностью вроде одуванчиков вдоль дороги. Меня окружали пионы самых разных цветов – от розовых до белоснежных. И только у бабушки пионы были насыщенного бордового цвета. «Королевские», – говорила она. Когда я приходила к бабушке, она непременно срезала пять или семь штук мне в подарок.

– Ну, зачем! – возмущалась я. – У меня самой полный сад этих цветов.

Но бабушке так хотелось поделиться красотой, которой я не понимала, что приходилось брать букет только для того, чтобы её не обидеть.

Как-то раз я тащила домой ненужные пионы, когда рядом раздался полный восхищения вздох: «Красивые!» Рядом со мной шла высокая темнокожая женщина.

– Я никогда не видел такие красивые цветы, – сказала она с сильным акцентом. – Как называется?

– Пионы, – ответила я. – Ничего особенного.

– Пионы, – повторила женщина. – Очень красивые. Очень. Самые красивые, что я видел!

И столько в её словах было восхищения и счастья, что я даже позавидовала её умению радоваться мелочам. А ещё подумалось, что некоторые вещи стали настолько обыденными, что мы порой не замечаем их красоты.

После смерти бабушки ни один «королевский» куст так и не зацвёл. Они зеленеют, разрастаются и… не цветут. Приходится довольствоваться розовыми. Но и они прекрасны. Не правда ли?

Цветы смотрели сквозь стекло

Короткий век отмерил Бог цветам.

А мы в порыве умиленья

Лишь сокращаем чудные мгновенья,

Срезая, расставляя по столам.

Смеются дети, счастья полон дом,

Танцуют гости, громко музыка играет.

Никто не вспоминает об одном:

Что в вазах медленно букеты умирают.

Цветы смотрели сквозь стекло. Они смотрели на ярко освещенную комнату. Они видели хозяйку, так они называли бродившую по дому девушку с длинными светлыми волосами. У нее такие нежные руки и приятный голос! Цветы видели ее, они любили ее. Им нравилось, когда она проходила мимо них по дорожке. Тогда они старались качнуться вперед, чтобы коснуться ненароком края ее платья или длинных стройных ног.

Цветов было много. Это был большой куст пионов, ярко-розовый, благоухающий. Они любили, когда она подходила к ним, садилась на колени и, опустив лицо, вдыхала их сладкий аромат. Цветы все понимали. Они все слышали и все видели. Они мечтали быть с ней всегда, мечтали, чтобы ее нежные пальцы ласкали их, не отпуская.

И однажды девушка вышла в сад. В руке у нее были ножницы. Она начала срезать длинные гибкие стебли с ярко-розовыми макушками. И каждый цветок, дрожа, мечтал быть выбранным. Наконец девушка собрала букет и ушла.

Цветы смотрели сквозь стекло. На подоконнике стояла ваза с пышным букетом.

«Счастливцы!» – думали цветы – «Теперь они всегда рядом с ней. Они дышат тем же воздухом, что и она. Они наполняют комнату своим благоуханием. Благоуханием, которое вдыхает она, которое нравится ей».

Цветы ужасно завидовали. Но они не знали только одного, что их друзья умерли, что это мертвые цветы, что они больше ничего не чувствуют, что они вовсе не счастливы, потому что их больше нет. Цветы тоже умирают, как люди. Только их смерть… прекрасней, скажет кто-то, ведь своей смертью они приносят человеку радость, хоть и на несколько дней. А кто-то может сказать, что своим существованием цветы приносят большую радость, цветя на грядке или в горшке. А кто-то скажет, что все это глупости и только шизофреник может считать, что у цветов есть хоть какая-то душа.

Я не знаю, кто прав. Только, когда через пару дней цветы снова посмотрели сквозь стекло, они увидели увядший букет: поникшие головки, осыпавшиеся лепестки. Я видела росу на их листьях. Цветы плакали…

В старом саду

Тот сад, по которому мы бродили когда-то, давно стёрт с лица земли. Пройдут года, столетия. Сменится несколько поколений, поменяется сама жизнь, страна изменится. О нас уж не вспомнят. Кто мы? Лёгкие тени. Мы не принимали участия в громких событиях, не стали творцами или политиками. Мы всего лишь любили бродить вдвоём по нашему дикому заросшему саду.

И вот оно, полузабытое детство, вновь является мне в вечерней дреме. Когда, утомившись от трудного дня, ложишься на веранде и засыпаешь, убаюканная тихим шелестом листвы и мягкими лучами уходящего солнца.

Я возвращаюсь в отчий край, где ивы дремлют над озёрной гладью, где поле расстилается до горизонта, где тишина… где ты ещё со мной…

Кто ты? Всего лишь неприкаянный мальчишка, ходивший в наш дом обедать.

Так много лет прошло. Помнишь, как ходили с тобой в школу? Ты был самым маленьким в классе, я самой высокой. Ты носил нелепую шапку-ушанку и давал мне смешные прозвища. Твоя фантазия была неистощима.

Ты любил животных, не мог пройти мимо кошки, не погладив ее. Для бездомных собак собирал остатки со стола, и они бежали за нами до самой школы.

К шестнадцати годам ты очень изменился: стал выше меня на целую голову, твои глаза стали ещё синее, а волосы потемнели. Или мне только кажется, и ты всегда был таким?

Твоя экзотическая внешность пользовалась большим успехом, девчонки висли на тебе гроздьями. Но ты всё равно приходил ко мне, и мы гуляли, гуляли до темноты по заброшенному саду, ветки яблонь над нашими головами сплетались в тёмно-зелёную зонтик, и если шёл дождь, то мы его даже не замечали.

Любил ли ты? Возможно. Только не меня. Зачем же тогда приходил и сидел со мной вечерами на крохотном пеньке срубленной груши? Мы сидели так близко, я чувствовала тепло твоего тела и мне ужасно хотелось тебя поцеловать.

Её звали Таня. Высокая, хрупкая брюнетка с тонкими изогнутыми бровями. Когда я увидела её в первый раз, то не могла оторвать взгляд именно от этих удивительных бровей, пытаясь угадать, настоящие ли они.

Она забрала тебя. Я ждала тебя целую неделю, но ты так и не пришёл. А я плакала, стоя у зеркала, ведь у меня не было иссиня-чёрных волос, тонкой талии и красивых бровей.

Столько лет прошло, и я не плачу о тебе как прежде. Только кажется иногда, что самый счастливый момент моей жизни давно прожит.

Мне было тогда шестнадцать лет. Я сидела рядом с тобой на крохотном пеньке срубленной груши, чувствуя тепло твоего тела и мне ужасно хотелось тебя поцеловать.

Взгляд назад. Алёша

Помнишь небо голубое и высоких сосен шум?

Я всё помню. Очень долго по ночам мне снился гул,

Гул летящих самолётов, свист далёких поездов.

Может небо, может сосны тоже давний странный сон?

Утро. Мне семь лет и я иду в школу. Одна. Идти ведь всего ничего – сначала прямо, через несколько минут повернуть за угол, не успеешь досчитать до десяти – и вот он школьный забор с кривыми, едва держащимися на петлях покосившимися воротами.

Я никогда не опаздываю, иногда даже прихожу раньше, потому что очень люблю учиться. Алеша всегда ждет меня у березы. У какой именно? У той самой, что растет, прижимаясь к кирпичному забору одного из огородов. Правда тогда забор был совсем другим. Каким? Не могу вспомнить. Так вот, если идти от моего дома, а потом взять, да и прямо у березы свернуть налево, а потом еще направо, за магазин… Раньше он назывался «Булочная». Заходишь – и попадаешь в хлебное царство. Вокруг высоченные стеллажи с деревянными полочками. А на них – чего только нет: батоны нарезные, горчичные, плетенки (их до сих пор называют халами), буханки черного, пшеничного (мы говорили ситный). Рядом бублики с маком, кунжутом, и самые мои любимые маленькие французские булочки и крохотные рогалики, названные отчего-то студенческими. Наверное, потому, думалось мне, что все студенты очень бедные, и денег у них хватает только на такие миниатюрные рогалики. Можно было подходить и самим брать хлеб или трогать свежий или черствый привязанными к стеллажам металлическими вилочками (или это были палочки? А, может, и то и другое?)

Но я отвлеклась. Если зайти за магазин, пройти мимо железного остова карусели, побродить немного среди обшарпанных и частью пустующих двухэтажек, то можно найти и Алешин дом. Как именно он выглядит, я не знаю. Мы никогда не говорили на эту тему.

Кстати, это место называется «пятачок». Почему «пятачок», а не «гривенник», например? Потому что там раньше была танцплощадка, и вход на нее стоил ровно «пятачок», то есть пять копеек. Разве может что-то стоить так дешево? Конечно, может, ведь это было давным-давно, задолго до моего рождения.

Алеша ждет, прислонившись к березе, и курит. Он не был положительным (я имею в виду то, что обычно вкладывают в это определение учителя). А на самом деле он был замечательным. Всегда приходил раньше меня и ждал. Уже открывая калитку, я вижу вдалеке его долговязую фигуру, длинную черную челку, небрежно брошенный на землю ранец. Я подхожу, и дальше мы идем вместе. Он не несет мой портфель, как это обычно бывает. Просто идет рядом и, встречая одноклассников, делает вид, что мы не знакомы. Несколько минут до школы, и все. На первом этаже расстаемся, и встречаемся только вечером по дороге домой. Он ждет на улице, сидит на врытых в землю автомобильных покрышках, которые служат нам лавочками. Бросает вопросительный взгляд, когда я выхожу на крыльцо. Чаще всего иду с ним, но иногда тороплюсь домой с девочками из класса. Тогда я качаю головой, и он уходит, закинув на спину темно-синий ранец.

Бывает, встречаюсь с ним взглядом в переполненной столовой или на переменках. Алеша сидит на подоконнике, обхватив колени руками. Он единственный, кто не носит школьной формы. И никто не говорит ему ни слова. Потому что он особенный, трудновоспитуемый, неблагополучный. Один из тех, кому давно устали делать замечания. Дотащить бы до девятого класса да скинуть с плеч непосильную ношу.

«Дети улиц, – услышала я однажды в школьном коридоре, – разве их можно чему-то научить».

Мы же, самые обычные ученики, обязаны носить коричневые платьица с черными фартуками (девочки) или синие костюмы с белыми рубашками (мальчики). Говорят, во многих школах форму уже отменили, но только не у нас.

А еще мы должны ходить на переменах парами. Вот как это выглядит: после звонка всех до единого выгоняют из класса, заставляют взять за руку соседа по парте и, построив образовавшиеся пары в неровный хоровод, велят ходить по кругу все десять минут. Нельзя громко разговаривать, смеяться, прыгать или бегать. Со стороны мы похожи на заключенных, выведенных на прогулку под строгим взором надсмотрщика-завуча. Кто-то хихикает и прячет руки за спину или за голову, изображая преступника. Когда завучу надоедает следить за нами, шествие распадается и мы разбегаемся кто куда. Кто-то уходит в класс, кто-то забирается на подоконник или убегает в столовую купить пирожок. Девочки обычно достают резиночку и прыгают по очереди или играют в «Олимпиаду», два человека растягивают резинку, превращая ее в причудливое переплетение, остальные должны пролезть в образовавшиеся отверстия, ничего не задев.

Алеша никогда не ходит по кругу, а просто сидит на окне, грызет яблоко, наблюдая за происходящим. По вечерам мы иногда сидим с ним вдвоем на заборе закрытого детского сада и болтаем. И я чувствую себя очень счастливой от того, что у меня такой замечательный друг.

Невидимка

Брела по улице Невидимка и плакала. Как тут не плакать, если никто тебя видеть не хочет. Идёшь по улице, а прохожие глаза отводят. Едешь в автобусе, а никто рядом не садится. А если кто-то и решается, то смотрит всегда или в окно или в спину стоящего в проходе пассажира.

Скучно Невидимке. Ходит она по улице, листья ногами загребает и плачет. Вдруг из-за угла мальчишка выскакивает.

– Привет! – говорит.

– Привет!

– Меня Пашка зовут, а тебя?

– Кира. – Невидимка улыбнулась и превратилась в одиннадцатилетнюю девочку с рыжими хвостиками и россыпью веснушек на носу.

– А я давно за тобой наблюдаю, – Пашка вертелся на месте словно юла, волновался.

– Зачем наблюдал? – смутилась Кира, опустила глаза, покраснела.

– Ну, так просто. Ты же новенькая. Недавно переехала. Мне интересно было… – и тоже покраснел, а после добавил:

– А вы чего переехали?

– Здесь школа специальная есть, чтобы мне далеко не ездить.

– А зачем тебе специальная школа? – удивился Пашка.

– Ты что, не видишь? – возмутилась Кира. – У меня же рук нет!

– А, – Пашка отвёл глаза, уставился в землю. – Это ж ничего. Плохо, конечно. Только зачем тебе спецшкола? Ты что в обычной учиться не можешь?

– Не могу, – вздохнула девочка. – Я училась раньше, с нормальными…

– Тоже мне сказала! А ты сама что, ненормальная?

– Нормальная, конечно. Просто я ногами пишу, а другим на это смотреть было неприятно.

– А чего они на тебя смотрели? Смотрели бы лучше на доску или в тетрадки!

Кира вздохнула:

– Понимаешь, это со стороны не очень красиво смотрится…

Пашка засмеялся.

– Не очень красиво, когда моя сестра Лерка на труд цветочки вышивает. У неё руки не оттуда растут. И пишет она как курица лапой.

Кира улыбнулась:

– Она же не виновата.

– Не виновата, конечно, – глубокомысленно заключил Пашка. – Но факт есть факт. А ты вышивать умеешь?

– Умею. И рисовать тоже.

– Круто! А хочешь, я тебя на качелях покачаю?

Кира кивнула, забралась на деревянное сиденье и через несколько секунд уже летела вверх, наслаждаясь бьющим в лицо ветром. И это было совсем не тоже самое, что качаться одной, отталкиваясь ногами от земли.

– Слушай, а у тебя это с рождения или что-то случилось? – внезапно спросил Пашка.

– С рождения, – ответила Кира.

– А это больно?

Девочка покачала головой:

– Нет. Только внутри очень тяжело.

– Почему?

– Потому что меня никто замечать не хочет.

– Из-за рук?

– Из-за рук.

– Обижают?

– Нет, но лучше бы обижали. А то мне кажется, что меня на самом деле нет.

– Ну, я же с тобой говорю, значит ты есть, – сказал Пашка, потом вздохнул:

– Всё-таки жалко, что ты в обычную школу идти не хочешь. Тебя бы точно в наш класс записали. У нас всего девятнадцать человек, а девчонок только трое. Скучно.

– Может, я попрошу маму и она попробует меня в вашу школу записать, – решила Кира.

– Было бы здорово!

Они долго ещё болтали о всякой ерунде, о любимых фильмах, о книгах которые читали, о музыке. И когда Пашка ушёл домой, помахав на прощание рукой и крикнув: «До завтра!», Кире показалось, что всё произошедшее с ней в этот день всего лишь волшебный сон. Она побежала по двору и вдруг неожиданно даже для самой себя прыгнула в середину огромной лужи. Дождевая вода разлетелась по сторонам, обдав холодными брызгами случайных прохожих.

– Какая невоспитанная девочка! – проворчала толстая женщина, тащившая на поводке спаниеля. – Докатились!

Невдомёк было этой женщине, что именно сегодня Кира, наконец, перестала быть невидимкой. Ей было очень хорошо и совсем немного стыдно.

Одиночество

Не так страшно, когда одиноко в доме. Страшнее, когда одиноко в душе. Жизнь превращается в нескончаемую минуту невыносимой тоски. Словно за окном хлещет дождь, а небо обложено толстыми угольными тучами.

Пустота забирается в душу. Медленно и мучительно сжирает её по кусочкам. Жмёшься, сворачиваешься в клубок и лежишь целыми днями на неубранной кровати, глотая солёные слёзы одиночества.

Но солнце не умерло. Оно светит одинаково для всех. Нужно только подняться, распахнуть створки своего сердца и пустить в него тёплые, несущие надежду лучи.

И, улыбнувшись в переполненном вагоне метро, вдруг получишь в ответ не грубое слово, а сияющую улыбку, летящую над толпой и заполняющую собой жуткую пустующую рану внутри.

Парадокс

Марина сразу заметила этого парня. Длинные ухоженные волосы, прозрачные голубые глаза, небольшая бородка и такие правильные черты лица, каких не встретишь и у девушки. Бесконечно добрым и всепонимающим показался ей его до боли знакомый взгляд.

«Где же я могла встречать его раньше?» – думала Марина. – «В электричке? Нет. Может, в городе? Тоже нет. Он сел на другой станции. Тогда где же? Где?»

Задумавшись она прижалась к окну, за которым мелькали леса и одинокие заросшие травой платформы. Разгадка оказалась неожиданной и немного неприличной.

«Да ведь он похож на Христа!» – подумала вдруг Марина и тут же смутилась от этой мысли.

Электричка мчалась сквозь лес, останавливаясь у вокзалов, открывала двери, впускала и выпускала пассажиров, а Марина всё смотрела и никак не могла наглядется на сидевшего через проход незнакомца. Ей бы только немного смелости, чтобы сказать первое слово.

«Привет!» – скажет она ему. А дальше будь что будет.

– Эта дура совсем меня за лоха держит! – Марина ушам своим не поверила. Понравившийся ей парень говорил по телефону, вставляя в свою речь мат и такие скабрезности, от которых горели щёки. Заметив пристальный взгляд девушки, незнакомец опустил трубку и сказал:

– А ты чего вылупилась? Понравился?

Марина вскочила и выбежала в тамбур.

Парадокс – 2

В пригородной электричке девушка. Сидит у окна, раскрыв книгу. Неестественная такая девушка – сильно накрашенная, твердые от лака локоны, накладные ногти. Короткая юбка, блузка с глубоким вырезом, на груди поблескивает простой медный крестик-две палочки.

– Бесстыжая! – бормочет соседка, толстая старуха с отвисшей губой.

– И не говорите! – вторит ей ещё одна женщина. – Я в её годы…

Начинается долгий разговор о чистоте советских девушек и глубокой порочности нынешних.

По вагону носят газеты, ручки, прочий хлам. О том, что «волнуется и ждёт только мама» поёт маленькая чумазая девочка, на полуразвалившемся аккордеоне ей подыгрывает мальчик постарше. Девушка даёт им десятку.

– Ишь! Богатая выискалась! – не выдерживает старуха.

– И не говорите!

Новый разговор о неправедно нажитом, о «золотой молодёжи».

На следующей станции девушка выходит. Пробираясь к выходу, задевает сумкой старухину тележку на колесиках.

– Куда прёшь! – возмущается та. – Ослепла что ли!

– Извините, пожалуйста, – смущенно шепчет девушка. Старуха недовольно трясёт головой, на обложке закрытой книги, которую держит в руках девушка, прищурившись читает: «Житие прп. Серафима Саровского».

– Ну, надо же! – удивлённо восклицает она.

– И не говорите! – доносится с соседнего места.

Странная встреча

Темнота подобна пустоте. Если долго вглядываться в нее, начинает на самом деле казаться, что за ней ничего нет. И тогда испытываешь первобытный страх, который в последний раз ощущал в детстве, отказываясь спать с выключенным светом. И этот тоннель метро: неужели там есть кто-нибудь живой? Неужели, где-то, разрывая мглу, мчится поезд?

Стас панически боялся темноты. «А что если бы сейчас погасли все лампы, и станция погрузилась во мрак, – неожиданно пришло ему в голову. – Я бы, наверное, сразу умер от страха». И откуда она взялась, эта дурацкая мысль?

Стас поежился.

– Нам ведь часто приходят в голову странные мысли? – пробасил стоявший рядом старик в поношенной куртке. Стас оглянулся, но вопрос предназначался не ему. Тот же старик, но уже другим, на удивление писклявым голосом ответил:

– Часто-часто. Сдается нам, этот парень боится чего-то. Правда? Мы ведь людей насквозь видим.

«Сумасшедший!» – неожиданно понял Стас.

– А что если нам подойти и познакомиться? Мы ведь так одиноки. А он такой милый! – продолжал свой странный диалог старик. – Пойдем! Он не прогонит, он добрый.

Костлявые пальцы коснулись плеча юноши. Старик по-собачьи заглянул ему в глаза.

– Мы так одиноки, так одиноки, – пробасил он. – Поговори с нами! Мы много чего знаем! И смешного и грустного. Послушай!

Стас вздрогнул и инстинктивно оттолкнул навязчивого собеседника. Старик отошел к колонне и зарыдал, уткнувшись в ледяной мрамор. Стас почувствовал угрызения совести.

– Вам плохо? – спросил он.

– Никто не любит старого больного Андрея, – бормотал старик. – Сын не любит, потому что у Андрея больной мочевой пузырь, и от него плохо пахнет. А Андрей не виноват. Андрей весь больной. Андрей всю жизнь больной. Врач говорит: Андрей весь внутри гнилой. И как он живет такой гнилой? А он не хочет жить. Давно не хочет. Он все ждет, когда Бог его к себе заберет. Восемьдесят лет ждет. Даже Богу не нужен старый Андрей.

Стас подошел ближе, коснулся сухой, словно бумажной руки, усеянной неровными желтыми пятнами.

– Хорошо, – голос его дрожал, – давайте поговорим. Я Стас, мне шестнадцать лет. Я… я… – он не знал, что должен сказать.

Внезапно старик замолчал. Лицо его переменилось, губы вытянулись в тонкую жесткую линию. Маленькие острые глазки источали злобу.

– Прочь! Прочь! – закричал он, захлебываясь слюной. – К черту! Пошел к черту! Пошли все к черту! Сволочи! Идиоты!

Старик замахал руками и вбежал в вагон, подошедшего поезда. Створки дверей сомкнулись и темнота, подобная пустоте, поглотила состав.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.