Предатели
Цикл рассказов
Оля Маркович

Иллюстратор Оля Маркович

Корректор Ирина Суздалева

Корректор Мария Устюжанина

Корректор Венера Ахунова

Корректор Светлана Харитонова

© Оля Маркович, 2023

© Оля Маркович, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0056-2156-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Полтора дня

Глава 1. Утро. Скрэмбл

– Ты всегда казался мне хлюпиком, – она смотрела на него, едва проснувшегося, прикрыв рот простыней, так что торчали одни глаза с хорошенько размазанной тушью.

На полу лежали скинутые небрежно вещи. Двое малознакомых людей делили постель и утро, обнажающее недостатки. Вечер матирует несовершенства. День скрывает детали за беготней. В ночи, как известно, кошки серы. А утро… Утро похлеще, чем в операционной, препарирует. И речь не только о внешнем. Обнимает партнер спросонья или сбегает по делам, улыбается или прячет глаза – вот оно, истинное и самое верное время, обнажающее недостатки. Недостаток любви, тепла, вовлеченности. Недостаток близости.

– Чего спряталась? – спросил он и добавил, обдумав услышанное: – Почему хлюпиком?

– Хлюпиком, и все. Я же говорю: каза-а-ался, – она растянула «а», продолжая речь из укрытия, ткань вокруг рта намокла и прилипла к лицу.

– Не дури, вылезай оттуда! – он рванул простыню.

Она расхохоталась, дернула в ответ. Выиграв сражение за кусок материи, вскочила, обернулась на манер гречанки и прокричала:

– Чур я первая в душ!

Сделав неуклюжий реверанс, топоча, как хороший тяжеловес, она скрылась из виду.

С ней никто не соревновался. Стасов хорошо себя чувствовал в кровати, раскинувшись звездой. «Ох уж эти корпораты, никогда не знаешь, с кем проснешься», – подумал он и улыбнулся, припомнив, как все начиналось. Помнил он не так чтобы очень хорошо.

Стасю для себя он не рассматривал. Не потому, что с ней было что-то не так. Бывают женщины, с которыми сложно. Может, даже не сложно. Он не мог подобрать слово. Такие, от которых не знаешь, чего ожидать. Или начнут преследовать, или ни во что не будут ставить. Словом, такие, что не попадают под сформировавшуюся за жизнь классификацию. На флирт такие реагируют странно, с лицом, будто льешь им на голову кофе из автомата, при этом сами выдают неоднозначное поведение. То поправят тебе воротничок у рубашки, то возьмутся смотреть издали, прямо долго-долго, как бы и на тебя, и сквозь. А присядешь к такой на край стола, улыбнешься, поигрывая папкой с бумагами, а она опять с тем же видом уставится, будто ей на голову что-то льешь. Потому держался он от Стаси подальше. Было в офисе, помимо нее, много кого интересного. А вчера она заявилась на праздник с таким недвусмысленно глубоким декольте, что само по себе работает, как липкая лента для ловли мух, а в изрядном подпитии и подавно. В ее овальном вырезе «побывал» весь отдел, только ленивый не кинул туда взгляд. Потому пробуждение Стасова у Стаси в кровати казалось теперь вполне оправданным и, можно даже сказать, предопределенным.

Он бегло оглядел комнату. Ничего особенного. Горшок с цветком на полу. Голые стены. Светлый дубовый пол и стул с вещами вместо шкафа.

Гость спустил с кровати ноги, потянулся и широко зевнул. За пределами спальни что-то происходило, до него доносились странные гортанные звуки. Подхватив пальцами ног трусы с пола и подкинув вверх, он поймал их одной левой. Посмотрел, где у кельвинов зад, где перед, быстро надел и вышел в коридор.

Звуки доносились из душа – очень скверное пение. По пути на кухню Стасов наткнулся босой ногой на мелкую, неприятно воспринимаемую телом деталь, нагнулся, покрутил в руке – лего. В просторной столовой по-свойски открыл холодильник, оценив безысходность положения. Есть хотелось зверски. Пение закончилось, дверь в ванную распахнулась, и вместе с паром ему явилась новая близкая знакомая из отдела по связям с общественностью.

– Ты что это, душ в кипятке принимала? – спросил он, глядя на нее, совершенно красную.

– А я всегда так, – она улыбнулась. – Будешь завтракать?

– Да я бы с радостью, но у тебя ничего нет. – Стасов резко открыл и закрыл дверь холодильника, демонстрируя его бесполезность.

– Как это нет, все у меня есть. – Хозяйка дома отодвинула гостя от дверцы и стала доставать свертки и баночки, приговаривая: – Это называется «ничего нет», тоже мне фифа, у меня всего полно!

Стасов присел на небольшой диванчик, поигрывая маленькой деталью, что попалась под ноги. Хозяйка, фырча, одномоментно вытворяла на сковороде и разделочной доске кулинарные кульбиты.

– У тебя сын?

Она оглянулась через плечо, отрицательно мотая головой, но, заметив детальку в руках гостя, кивнула:

– Да, – и вновь отвернулась к плите.

Стасов понял, что она не хочет об этом говорить, но его это не останавливало, возможно, потому он менеджер с приставкой «топ», а не что-то там.

– Сколько ему? – спросил он, зная что люди чаще отвечают на прямые вопросы, даже если того не хотят.

– Шесть, – ответила она не оборачиваясь. – Ты любишь глазунью или желток перемешать? – Стася меняла тему, что еще больше подталкивало Стасова дожимать.

– Скрэмбл хочу. Где он сейчас?

Нож раздраженно плясал в ее руках, шинкуя зелень.

– Кто?

Вот упертая. Ее напряженная в возмущение спина вызывала у Стасова непроизвольную, чуть садистскую улыбку:

– Ну не скрэмбл же! Сын.

Девушка громко выдохнула, развернулась к устроившему допрос.

– Слушай, все же хорошо было, не надо изображать участие. Это никому не нужно! Есть наш офис, корпорат, лихая ночь, все круто. – Она размахивала тесаком на эмоциях, кажется, не понимая, как умилительно смотрится. – Может, я сама бы рассказала потом, не сейчас. Мне вот это вот все не нужно! – Последнюю фразу она дополнила повышенным тоном и артикуляцией.

– Вот это вот что? – Стасов испытал неимоверное удовольствие, выводя ее на эмоции. Обыкновенно происходящее вокруг касалось Стасю наполовину или того меньше.

– Еще раз! Моя жизнь, сын, тетушки и дядюшки, хомячки, что померли у меня в детстве. Есть ты, я и настоящее, этого достаточно, – она повернулась к кухонной рабочей поверхности, откинула лопаткой омлет на сковороде и продолжила заниматься зеленью.

– Я люблю детей. – Стасов ожидал, что будет взрыв и набрал побольше воздуха.

Она силилась меньше минуты, снова развернулась, сыпля сварочными искрами:

– Знаешь, что я не люблю больше всего?! Не люблю, когда люди говорят о том, чего не знают. Ты любишь их как? Сделать милому карапузу козу или «у-тю-тю»? Любишь, как щенят или кроликов? Знаешь, ну вообще это странно – их не любить, так-то. Тогда ты вроде как социопат. Ну, то есть на расстоянии-то их почти все любят. Кто-то не хочет их заводить, чайлдфри к примеру, но обычно они не заявляют о своей нелюбви к детям, обычно у них есть очень глубокие причины не приводить в эту жизнь кого-то, о ком они не могут или не хотят заботиться. Кого-то, кто будет, по их теории, страдать в этом мире, перенаселение планеты и прочие отговорки.

– Эка тебя понесло!

Она обмякла. Стасов понял по ослаблению мышц, что девушка пожалела о спитче.

– Ладно, прости. Я не хотел. Увидел реакцию и не смог не дожать. Я понимаю, о чем ты, мы просто проводим время, пара дней, и все, ты не хочешь, чтобы я лез в твою жизнь с грязными ногами, принято! – Он встал с дивана и подошел к ней вплотную. Она молча перебирала пальцами нарезанную траву. – Ты обычно непробиваемая, меня завела твоя уязвимость.

– Пробил, мистер Стасов, – она улыбнулась, и в ее желтоватых глазах заплясали искорки. – В слабостях вся правда, но это большая роскошь – давать топтаться на ней. Я стараюсь не давать этого делать никому. Но я не в обиде. Иногда хорошо выпустить пары, сказать что думаешь кому-то вроде тебя. – Она улыбнулась с вызовом и снова стала той знакомой ему Стасей, самоуверенной чудачкой.

– Кому-то вроде меня? Звучит не как комплимент, но будем считать, что мы квиты. – Он взял с доски щепотку ароматной зелени и насыпал в рот. В составе чувствовалась кинза, перебивающая прочий аромат.

Стася выставила на стол яства. Сев на стул, подобрала одну ногу под себя. Из приборов в сервировке участвовала только вилка.

– А нож можно? Я без ножа не привык.

– Ты серьезно? Омлет ножом будешь есть?

Стасов не ответил. Демонстративно поднялся из-за стола и стал выдергивать ящики на кухне один за другим.

– Не омлет, а скрэмбл.

Девушка закатила глаза.

– Справа, крайний. – Она жевала завтрак за обе щеки. Казалось, ей доставляло удовольствие обилие соусов, в которые она макала ломтики хлеба, насаженные на вилку кусочки омлета и все съедобное, что попадало под руку.

– Ты дикая, – заметил Стасов и принялся аккуратно делить скрэмбл на маленькие ровные части. Соус, в который девушка залезла ломтем чиабатты, разлетелся алыми брызгами в стороны, и тут уж гость не стерпел: – Это хорошо, что мы с тобой на свидание в рестик не ходили, со стыда бы сгорел!

Стася странно улыбнулась, утёрла рот тыльной стороной ладони так, что еще больше размазала по щекам рыжий соус.

– Почему сгорел бы? Еще сгоришь.

– Так уверена? – Стасов не предполагал сильно продлевать их близкое знакомство.

– А ты что, совсем ничего не помнишь? – девушка даже немного расстроилась. Или сделала вид.

– Чего не помню?

– Ну про «Статус-кво»?

– А что с ним?

– Ты меня пригласил. – Стася смотрела на мужчину удивленно.

Стасов понимал, что она не могла знать про его любимый ресторан и раз апеллирует названием, значит, что-то такое было. А уж чего-чего, а слово свое он старался держать. Может, он и был последней сволочью, но от обещаний своих никогда не отступался. Да, сливался, уходил от ответов, выкручивался и избегал прямых обещаний, но если уж давал слово, то выполнял. Мама так с детства приучила. Любила она, учитель русского языка и литературы, повторять: «Пушкин, Лермонтов и столько светлых умов за одно мужское слово, за честь и достоинство полегли. Так вот, как они, не надо, но поучиться у них есть чему. Если сказал, то делай! Закон простой. Таких мужчин уважают. А главное, сами такие мужчины уважают себя».

– Пригласил, значит, идем. А когда?

– Так сегодня вечером.

– Хм, ну, значит, еще один вечер вместе?

– Ну выходит так. – Стася замолчала. – А ты вообще ничего не помнишь? – На этих словах она стала румяной, почти как соус, размазанный по лицу.

– А что я должен помнить?

– Не могу тебе сказать.

– Почему это?

– Ты не поверишь. Подумаешь, что вру. Только мне это не надо. Так все и было.

– Что тебе не надо?

– Ну врать об этом.

– О чем?

– Ну о том.

– О чем о том? Ты меня запутала совсем.

– Ну о том, о чем я не хочу говорить, о том, что было, но во что ты не поверишь, потому что решишь, что я вру. А мне об этом врать незачем. И поэтому я молчу.

– Но ты не молчишь.

– Очень даже молчу.

– Очень даже не молчишь, а интригуешь и наводишь тумана, чтобы побольше придать этому значения.

– Вот так и знала, что так подумаешь. Поэтому и не хотела говорить.

– Но сказала.

– Ничего я не сказала.

– Ой, ладно. Чую неумелый блеф. Что я такого мог сказать-то удивительного?

– Сказал, что любишь меня, – выдала она фразу на одном дыхании.

Стасов заржал, и еда полетела у него изо рта.

– Да я в жизни никому ничего такого не говорил.

– А мне сказал. И еще кое-что.

Стасов изобразил удивление и приглашающе закивал.

– Сказал, что я даже сама не представляю, какая я.

– Какая?

– Не знаю, ты был сильно пьян и не мог подобрать слов. Чесал затылок и хмурился, но все не мог сформулировать.

– И все это после пятнадцати минут, проведенных с тобой на корпорате? – Это прозвучало довольно саркастически. – Ну расскажи, расскажи подробнее, что еще там было?

– Стебешься? Но, знаешь, выглядел в этот момент ты очень даже серьезно. И, я бы сказала, даже немного жалко.

– Жалко?

– Ага.

– Чего это?

– Ну ты подходил ко мне три раза и приглашал с тобой выпить. Я каждый раз тебя посылала, потому что знала, что ты тот еще. Но на третий раз ты схватил меня за руку и потащил к бару. У бара ты уставился на меня, пока нам готовили апероль, и говоришь: «Можно я тебя поцелую, ну пожалуйста!» Я, конечно, отказалась. Тогда ты полез, и пришлось тебя оттолкнуть. И тогда ты снова так жалобно говоришь: «Ну пожалуйста, мне это правда очень нужно»!

Стасов расхохотался.

– Это какое-то очень дешевое НЛП. И чего?

– Не сработало.

– А-а-а, что-то такое припоминаю. Помню, как приятно было, и непривычно, что я дотрагиваюсь до девичьих губ, а они целомудренно сжаты. И почему же я был жалким? Из-за этого?

– Неа. Из-за того, что все смотрел на свой телефон, а там был в контактах открыт номер какой-то Оли. Ты много раз ей набирал, а она не отвечала.

Тут лицо Стасова переменилось. Он посерьезнел.

– А в любви я тебе до этого признался или после?

Стася не понимала, какое это имеет значение.

– После. В конце самом. Когда я села в такси. Ты мне его заказал, вышел в одной рубашке меня провожать. Было не по-летнему прохладно. Ветер завывал. Я села в тачку. Смотрела на тебя. У тебя зубы стучали. Хотя, может, от волнения. Ты так хорохорился. И тут вот и сказал. Потом хотел уйти. Опустил голову. А я просто тебя за рукав затянула в салон. Ты плюхнулся рядом и положил голову мне на плечо. Заснул. И у тебя даже слюна чуть в декольте мне вытекла.

– Стыд-то какой.

– Да не, нормально. Это было лучшим моментом вечера. Потому что только в нем ты не рисовался.

– Любишь жалких?

– Настоящих люблю.

– Значит, и пиджака моего с документами тут с нами нет?

– Ага, все в офисе осталось. Хорошо, что мы не на выезде отмечали. Думаю, там, у нас, в безопасности доки твои.

Стасов кивнул и почесал затылок.

Он никому никогда не признавался в любви, но это не значит, что чувств таких не испытывал. Женщин он любил и почти всегда выходил из отношений победителем. Скучающим и пресытившимся. Оля-то другое дело, но про нее он говорить не любил. Зато любил рассказывать байки о проблемах с бабами на «с».

Глава 2. День. Проблемы на «с»

Стасов заехал в офис забрать пиджак с документами и тачку. Опустевший холл с блестками на полу напоминал о прошедшем накануне празднестве. День рождения конторы из года в год руководство отмечало с особым размахом. Место, где располагался выездной кейтеринг, было украшено наполовину сдутыми шарами, они невесомо покачивались в безветренном помещении. Вчера все тут дышало таинством. В заряженной тестостероном и эстрогеном атмосфере снимались запреты и ограничения. Женатые мужики из руководства зажимали в уголках статисток. Состоявшиеся руководительницы отделов ненароком укладывали когтистые перстневые руки на коленки к поднимающимся по карьерной лестнице молодым да ранним менеджерам. И только Стасов со Стасей выбивались из круговерти порока с по-детски наивными признаниями в любви у зеленоглазого такси. Что это было? Стасов не понимал. Скорее всего, ему хотелось испытать то, о чем он сказал своей случайной спутнице. Может, он расчувствовался из-за нахлынувших об Оле воспоминаний. Или и правда ощутил любовь в том моменте как мимолетный импульс и выразил его под наплывом эмоций, расслабленный изрядным количество апероля.

Сегодня офис грустный и пустой взывал к немедленной уборке. Дверь отворилась, и на пороге появилась троица загорелых брюнеток из Средней Азии с закатанными рукавами, ведрами и чистящими средствами. Стасов поздоровался со служительницами клининговой службы, снял со спинки стула свой одинокий пиджак и отчалил. Он хотел побыстрее покинуть унылое место. Прыгнув в припаркованную на офисной стоянке новенькую «ауди», он быстро оказался дома. Пара важных писем требовала внимания, несмотря на выходные. Он открыл ноутбук, но никак не мог сконцентрироваться на работе. Перед глазами стояла странная Стася и ее манера говорить и есть. Он не понимал, нравится она ему или раздражает, но не мог перестать о ней думать. Лицо, покрытое веснушками, довольно большой рот на слегка выступающей вперед челюсти и узкие, чуть раскосые глаза – все вместе придавало ей сходство с жирафёнком. Не красавица, но ее хотелось разглядывать. Бывают лица, от которых поначалу не отвести глаз, но чем дольше смотришь, тем меньше замечаешь красоту. А бывают, на первый взгляд, не очень впечатляющие мордашки, но чем больше их наблюдаешь, тем сильнее любуешься. Стася казалась именно такой. Она ровесница Стасова, ей было тридцать или чуть больше, отличалась от его привычного контингента. Ему нравилась девическая свежесть, что наполняла, как родниковая вода. Она же была терпкой и горькой, как кофе, и душистой, как чай, такой, в котором чего только ни намешано. Пьешь и распознаешь гвоздику, затем раз – и цитрус, а потом явственно ощущаешь присутствие мяты. Он не был уверен, что хочет долго смаковать ее. Но пока изучал состав. Стасов вдоволь наелся красоты, которая быстро становилась белым шумом. Так вышло у него с Ириной. Ах, Ирина, мечта перфекциониста. Когда он впервые увидел ее в лифте, то потерял двигательную и речевую активность. Она работала на другом этаже в здании конторы. Стройная и глянцево идеальная, Ира казалась чем-то вроде длинногривого единорога. Несколько недель она делала вид, что не замечает Стасова, но он был бы не он, если бы не нашел к объекту подхода. Вообще, для успеха ему требовалось удержать разговор и визуальный контакт минуты на четыре. Если меньше, ничего не выйдет. От четырех минут, считай, дело в шляпе. Ира казалась одетой в золоченую броню, и это сильно заводило, но на деле оказалось не так. Спустя несколько свиданий она попала в зависимость, как самая обычная баба. Флер ее недоступности улетучился. Она во всем стремилась к почти болезненному совершенству. Спорт три раза в неделю, проработка каждой мышцы в теле. Курсы по интимным ласкам. Курсы массажа. Косметолог два раза в месяц. Волосы. Ее волосы – это отдельный вид искусства. Темные и прямые, они всегда блестели. Встань она утром с подушки, попади под дождь, те оставались ровными и струящимися, как сказочный водопад. Она постоянно занималась самосовершенствованием, посещала психолога и кулинарные классы, но с ней было невыносимо скучно. Он любовался Ирой первые недели две, не то чтобы любовался, а таял в ее неземной, доведенной до максимума красоте. Но потом она перестала казаться ему такой уж красивой. Он не мог понять почему, злился на себя, ведь по большому счету в девушке было все, что только можно пожелать. Умная, самостоятельная, ухоженная и красивая, она была ему ровней. Но рядом с ней становилось пусто. И чем более пусто становилось с ней Стасову, тем сильнее она начинала стараться. Массирования ее перед сном становились более крепкими и долгими, она заламывала ему руки на манер маленьких тайских массажисток, цепко отрабатывая спину хваткими ручками. Изнуряла техничным сексом, в котором было все, кроме страсти. Никогда не перечила, хвалила и поддерживала, но слова, направленные на это, были не ее собственными, будто списанными с методичек по обхаживанию мужиков. Постепенно он стал ее избегать, приходил на работу раньше, уходил позже, взял несколько командировок. И – о ужас! – как сильно было его удивление, что после всех этих очевидных примет дистанцирования она не то чтобы не обиделась, а стала ждать его еще сильнее, еще покорнее. Стасову хотелось встряхнуть ее за хорошенькие плечики и сказать: «Да хватит уже, Ира! Я не понимаю, кто ты, где тут что-нибудь лично от тебя! Наори на меня, окажись растрепанной, заспанной, не согласись, вредничай, пукни в конце концов! Хоть что-нибудь». Как же скучно. Интересная закономерность, которую заметил он довольно давно: любые отношения с бабами заканчивались по причине какой-нибудь проблемы на букву «с». Скучно. Как же с Ирой скучно. Тут как по волшебству в его жизни возникла Настя. Вот уж где не было времени поскучать.

Познакомились они на Бали. Настя лихо покоряла волны на серфе, в то время как он только пытался удержаться на доске. Она хохотала белозубым ртом, встряхивая выгоревшие локоны, запрыгивала на него сзади и, обхватив крепкими ногами, заваливала на песок. Молодые люди объездили весь остров на байке, и Стасов никому не признавалась, но щурился, как девчонка, когда они гнали с Настей по бездорожью, а она только прибавляла газ. Настя зарабатывала бешеные деньги на фрилансе и брала от жизни все. Но ей всегда и всего было мало. Мало ощущений, мало скорости, мало чувств. Со временем Стасов понял, что она адреналиновая наркоманка или что-то типа того. Она постоянно бежала от себя то в пранаяму, то в прыжки с двухсотметровой тарзанки, то в отшельничество, то в тусовки. Рядом с ней Стасову казалось, что его собственные яйца размером с горошину. Он гнался за ней, но не поспевал. Она всегда была права. Во всем разбиралась. Всех знала. Она казалась храбрее, свободнее, ярче и выше его на голову. Она могла вступить в стычку с маргинальными типами на ночном пляже, потому что они слишком громко кричат, залезть на охраняемую территорию с колючей проволокой или заставить Стасова поставить все свои наличные в подпольном казино на отшибе острова, просто чтобы отыграться. Говоря по существу, с ней было небезопасно. Да что уж там, как же, мать его, с ней было туалетозазывательно. Стасов признался себе, что не такой интересной жизни он хотел, и таким образом вывел еще одно определение свода о проблемах с бабами на «с» – страшно! Скучная Ира показалась теперь тихой гаванью. Она, по крайней мере, была заинтересована в нем, в то время как Настя воспринимала его приложением к собственной персоне. Но, уже собравшись вновь вернуться к Ире, Стасов вспоминал пустую безэмоциональную тягомотину и заскучал только от одной мысли об одинаковых вечерах. Именно тогда он закрутил с Леночкой. Она работала бариста на первом этаже их офисного здания, и к ней по три раза на дню бегали за кофе все особи мужского пола от мала до велика. Она смотрела с поволокой на каждого без исключения, создавая у мужиков ощущение избранности. Стасов флиртовал с ней на максималках, но выйдя за стеклянную дверь с двойным латте, тут же забывал о ее существовании. Лена устала ждать развития событий и написала ему свой телефон на салфетке, сопроводив передачу ценной целлюлозы многозначительным взглядом. Стасов подумал: почему бы и нет. И не прогадал. Лена, мягкая и тягучая, окружила его сиропом чувственности. Ласки ее были горячими, руки мягкими, а груди здоровыми и медовыми. Она была создана для наслаждений. Для того, чтобы дарить их и получать в ответ. Она не была так умна и образованна, как Ира, и не могла похвастаться хоть сколько-нибудь успешной карьерой и уверенностью в себе, как Настя, но с ней Стасов погружался в елейный сироп. К его приходу она готовила пять блюд, одно вкуснее другого, зажигала кругом ароматические свечи и расхаживала по дому в полупрозрачном пеньюаре. Всё в ней служило неге и удовольствиям. Каждое ее прикосновение доводило до мурашек, вот у кого бы поучиться Ире урокам ласк. Слушала Стасова она с открытым ртом и только и приговаривала, надо же, какой он умный и сильный. Вот у кого бы поучиться Насте тому, как не лишать партнера мужского достоинства. Но со временем Стасову стало до того приторно, что он уже не мог принимать Ленину патоку, в него больше не лезло. Так Стасов вывел для себя новую проблему с бабами на «с» – сладко! Слишком сладко. Также он хорошо был знаком с проблемами: «стрёмно», «спонтанно» и «сомнительно», но им и внимания-то уделять не хотелось. Стася могла бы с легкостью пополнить список проблем на «с», и ее определением стало бы – стыдно. Он заржал от своей мысли и вспомнил размазанный по лицу соус, истерику с ножом в руках на тему любви к детям, неприличное декольте на корпорате, топот, гортанное пение и красную физиономию после душа в кипятке. Да уж, и это перечень только одного дня.

Они договорились сначала немного прогуляться и уже потом отправиться в «Статус-кво». Он наскоро принял душ, побрился, надел свежую рубашку. Да, Стасов даже на неофициальных прогулках одевался формально. Залез в телефон и посмотрел, правда ли звонил день назад Оле. Там было пять неотвеченных вызовов и одно СМС, тоже без ответа. Стася не соврала. Когда-то Оля не оставила в его душе камня на камне. Вспоминая те отношения, Стасов ощущал себя клоуном. Наверное, в большей степени оттого, что Оле было с ним «страшно», ведь он не брал на себя никакой ответственности, приторно «сладко», потому что он хотел от нее только удовольствий, и «скучно» в силу его концентрации исключительно на себе. Но когда она ушла, он совсем потерялся. То, что казалось само собой разумеющимся и доставшимся так легко, по праву его рождения, совершенства и природной харизмы, исчезнув, доставило несусветную боль. До этого Стасова никогда не бросали, и он оказался настолько этим ошарашенным, что ему впору было примерить красный нос, слезоточивые насадки за уши и размалевать лицо белым, а рот красным. Больше всего на свете он хотел никогда больше не испытывать такой боли. Проблема с Олей на «с» была – серьезно, все с ней было слишком серьезно.

– Привет, хлюпик. – Стася подошла сзади и похлопала его по плечу.

Стасов оглянулся и увидел ее, кудрявую и свежую. Вчера на корпорате нарочито лощеная с выпрямленными волосами в черном облегающем платье с декольте она, конечно, заводила, но инородность сразу считывалась, может, оттого над ней хотелось подтрунивать за ее маскарад. Сейчас же в легком синем платье в цветочек, накинутой косухе как с чужого плеча она казалась собой. Ноги утяжеляли черные ботинки с инфантильно-белыми носочками. Коллега напомнила ему юную Лив Тайлер из клипа Crazy, хоть лет ей было как минимум на пятнадцать больше.

– Да почему опять хлюпик? Я в зал хожу. – Стасов поднял руку, зажатую в кулак, как тяжелоатлет и продемонстрировал бицепс. Рубашка в том месте прилично напряглась.

Стася хихикнула.

– Куда идем?

Они встретились в парке около офисного здания.

– Я не думал. Погода хорошая. Погуляем?

– Может, велики возьмем?

– Я лет сто не ездил на велике. Сайклинг в зале не в счет! – Он глянул на девушку. – Да и ты в платье.

– Ну и что.

– Ну давай возьмем, раз хочешь, а куда поедем?

– Разве это важно?

– Я не умею их брать.

– Разберемся.

Они, как дети, гнали по набережной, мощеным улочкам и широким проспектам, держась как можно ближе друг к другу. Стасов оглядывался и если видел, что Стася отставала, оттормаживал и дожидался ее, раскрасневшуюся и пыхтящую. Она улыбалась своим широким ртом и откидывала со лба влажные волосы. Ей шло все это. Пот, скорость, синее платье в белый цветочек и, может быть, молчание. Да, во время поездки она ничего не говорила и потому выглядела не такой странной. Совсем взмокшие и выдохшиеся, они добрались до залива и попадали с железных коней в серый песок. Белая рубашка Стасова казалась безвозвратно потерянной, он рассмеялся и начал еще больше засыпать себя сверху мелким ракушечником. Стася подключилась к веселому занятию, и вскоре оба они хохотали, как дети, грязные и мокрые.

– Как мы в таком виде заявимся в «Статус-кво»?

– Ну ты же их любимый клиент, выставить тебя они не смогут. Будут терпеть! – Стася засмеялась.

– А ведь ты права, другого бы они выставили, а меня не посмеют. Будет интересно понаблюдать за развитием событий.

– Ага!

– Почему ты одна? – вдруг спросил Стасов.

Стася нахмурила брови, а потом спросила с вызовом, но мягко:

– Вот ты мне и ответь.

– Я не знаю.

– Знаешь.

– Как я могу знать? – Стасов раскинулся звездой, принял любимую позу и уставился в небо.

– Знаешь, потому что уже решил для себя, почему все у нас ненадолго.

Стася говорила об этом спокойно и тепло. А у него все сжалось в душе. Ведь она права. Он задавал вопрос риторически, но совершенно точно не планировал связывать с ней свою жизнь. Ему стало стыдно. И он не нашелся, что ответить.

– Вот именно, хлюпик. Вот именно.

Стася сняла тяжелые ботинки, сунула в них уже не совсем белые носочки и побежала к воде.

– Только не лезь туда, нам вытереться нечем! – заорал Стасов.

Девушка оглянулась, кивнула ему, потрогала воду кончиками пальцев и медленно побрела вдоль берега, погруженная в свои мысли. Ее темный силуэт врезался в кромку горизонта черной точкой на пастельной дымке дали.

Глава 3. Вечер. Одна нога

Как и предполагалось, из «Статус-кво» выставить их не посмели, но поглядывали на чумазую парочку с осуждением. Стасов закатал рукава в попытке придать рубахе художественной небрежности, но это не спасло: в районе подмышек та потемнела, а на груди зияло пятно – результат баловства с песком. Стася смотрелась лучше. Цветастое платье скрывало грязь, если та и была, однако ее выдавали припыленные спутанные волосы. Да что уж, оба они не выглядели парой, собравшейся посетить ресторан, щедро усыпанный звездами Мишлена. Усадили их подальше от глаз прочих посетителей, на открытой террасе, в самом углу за большим фикусом. Стасов казался Стасе родным и милым в несвойственной ему неопрятности. Он что-то оживленно рассказывал, а она смотрела и улыбалась. Ей понравилась их лихая спонтанная поездка, ностальгически детская.

– Какие девушки тебе нравятся? – спросила она неожиданно.

– Такие, как ты! – выдал он, конечно, придуриваясь. Оба понимали, что это не так.

– Ну серьезно! Есть у тебя образ, может, из юности, самый нереализованный и желанный? – Она придала словам таинственности, приглушив голос и растягивая слова.

Стасов задумался.

– Да не знаю, красивые, женственные, – он улыбнулся.

Стася хоть и имела стройное тело, относилась скорее к спортивно-коренастому типу. В ее жестах и движениях было больше решимости, чем женственности, в лице больше интересности, чем красоты.

– Француженки, может. Как Софи Марсо. В детстве смотрел на нее и думал, что она – это что-то. Потом даже специально искал аутентичное французское порно, хотел понять, что в них такого.

– И что, нашел?

– Да не знаю. Небритые подмышки точно не то, что я хотел там найти.

оба покатились со смеху.

– А кто твой идеал?

– У меня нет типажей и идеалов. Раньше думала, что есть. А потом… – Стася прикусила губу. – Потом полюбила все то, что никогда и не думала полюбить. – Стасов понимающе закивал. – А ты любил когда-нибудь? – Ей стало неловко от своего вопроса.

– Я смотрю, у Стаси сегодня крайне романтическое настроение.

– Это все залив и велики. Ну ладно тебе, скажи. А?

Стасов хотел отшутиться, но увидел неподдельный интерес в ее раскосых глазах и задумался.

– Не знаю. Наверное. Думаю, что да. Не уверен.

– Есть интересная теория, как это точно узнать. – Стася выдала реплику с видом знатока, ожидая встречного вопроса.

Стасов не хотел подыгрывать, но не смог ее так разочаровать и спросил:

– И что же это за теория?

Она просияла и набрала побольше воздуха:

– Теория немного людоедская.

– Мне придется тебя съесть, чтобы понять силу своих чувств по вкусу твоей нежной вырезки? Или ты меня слопаешь? – Стасов засмеялся и засунул в рот стейк средней прожарки.

– Не! Это теория одной ноги.

Мужчина надул щеки и выпустил воздух с громким «пуф». Стася не обратила внимания и продолжила:

– Так вот, стоит только представить партнера лишившимся одной конечности со всем оттуда вытекающим, так сразу становится понятно, любишь ты или нет.

– И правда людоедская и нездоровая фигня такое представлять. – Стасов в очередной раз удивился уровню Стасиной отбитости.

– И все-таки.

– Ну не знаю, неохота таким заниматься. – Стасов прожевал мясо и посмотрел на Стасю. Она показалась ему расстроенной его вялой реакцией. – Объясни, как работает твоя теория?

– Да уж работает как-то. Знаешь, люди довольно тщеславные существа. Часто кажется, что мы любим, но на деле самоутверждаемся за счет партнеров и прикрываемся словом «любовь», хорошенько сами себя в этом убеждая. Но в восьмидесяти процентах случаев обожаемый человек перестанет быть нам так уж люб, получи он столь заметное увечье. Допусти мы подобную зверскую мысль о потерянной любимым ноге, подсознание выдаст истинное положение дел. И тут спектр чувств может быть разным, от полного неприятия и отвращения до сопереживания партнеру, вины перед ним и прочего. Но! Если отношение у нас к человеку никак не изменится, то это самое оно. Настоящая любовь.

– Откуда вообще такая теория? Погоди, сейчас угадаю! Опять британские ученые наследили? – Стасов усмехнулся своей остроте.

– Не, это моя личная находка. – Стася выглядела гордой.

– Хм, боюсь даже представить, как ты дошла до такого?

– Я расскажу. Мы с подружкой влюбились в мальчика в шестом классе. Ну там не только мы, в него все поголовно втюрились. Он такой был из умных и популярных. Носил трубы. Высокий был, спортивный. И вот после лета он к нам не вернулся, ничего такого, просто перевелся в другую школу. Мы, конечно, по нему страдали, достали его номер телефона и решились позвонить. Он взял трубку, обрадовался. Мы его гулять позвали. И он: «Я, конечно, за, только меня летом трамвай переехал, и я лишился одной ноги. Это ничего?» Мы вошли в ступор, как-то наскоро разговор закончили и больше ему не звонили. И знаешь, мы даже между собой с подружкой эту тему не стали обсуждать. Потому что нам было стыдно за наше малодушие. Мы не поняли, врет он или нет, но узнавать этого не хотели. Без ноги он нам был не нужен. Ведь окажись это правдой, нам пришлось бы делать вид, что все норм. Поддерживать его как-то, в глаза смотреть. Но он уже не был бы тем популярным и идеальным, каким мы его хотели.

– Ну вы же были детьми. Конечно, вы испугались! Тоже мне шуточки у пацанчика.

– Глобально да, а если посмотреть вглубь, то все сводится к теории одной ноги. Дети, не дети, не важно.

– И что на самом деле было, вы узнали?

– Да. Что интересно, мы с подружкой не обсуждали этот эпизод еще полгода точно. И потом как-то спросили об этом у парнишки из класса, который с тем общался. Он засмеялся и сказал, что героя нашего так достали звонками девочки, о нем мечтающие, что он начал всем рассказывать про трамвай. В итоге только одна на это плюнула и с ним встретилась. И они даже встречались вроде. Не знаю, чем все там закончилось.

– В любом случае для нормального исследования этого эпизода мало. Мало статистических данных.

– Да я на Нобелевскую премию не претендую за свое исследование, просто можешь проверить, попредставлять. Я отлучусь в туалет, никуда не уходи! – Девушка улыбнулась и, резко встав из-за стола, скрылась из виду.

Стасов, пока ждал, попробовал представить своих бывших без ноги. Занимательный выдался аттракцион. Вообразить Ирину инвалидом было невозможно. Хотя в ней бы, наконец, появилось что-то человеческое, но ничего, кроме жалости, она не вызвала. Жалость к ней была привычным состоянием, несмотря на ее безукоризненность, а тут… Она скорее бы наложила на себя руки, чем жила бы с таким значительным дефектом. Настя и тут умудрилась бы стать лучше, чем он. Она организовала бы специализированные фонды, носилась бы по миру, собирала стадионы, вела за собой тех, кто почти потерял веру, написала бы бестселлер, выиграла бы параолимпийские игры, и он рядом с ней безногой даже в мире фантазий становился никчемным и второстепенным. Леночка. Милая теплая Леночка растеряла бы всю манкость, обрюзгла бы и никак не смотрелась уже в прозрачном пеньюаре. Ей меньше всего шла одноногость, не дай бог, подумал Стасов и поморщился, представив себя рядом с ней в кровати, случайно коснувшейся его культей.

А потом перед глазами возникла Оля. Он не испытывал к ней безногой отвращения. Он даже хотел заботиться о ней и помогать ей, но чувства его не оставались прежними. Там были вина, долг и скорбь. Она, красивая и серьезная, смотрела на него из дымки этой страшной фантазии, и весь их мир превращался в еще более тяжелое испытание, чем то, через что им пришлось пройти. Теория Стаси не работала. Возможно, это работает только в мире женщин или в мире таких больных, как Стася, решил он и через силу отправил в рот последний кусок стейка.

Его спутницы долго не было, и он уже занервничал, не отпилила ли она себе на кухне ногу, чтобы проверить его чувства, как вдруг та появилась на террасе в очень странном виде, слава богу, с обеими ногами. Одетая в просторную непонятно откуда взявшуюся тельняшку, она медленно двигалась к нему. Губы ее горели ярко-красным цветом. Она с налетом театральности плавно присела за столик и посмотрела на него так, будто видела впервые в жизни.

– Же не манж па сис жур, – протянула она без тени улыбки.

– Стася Воробьянинова, харэ, – он покатился со смеху, но она не раскололась.

– Же не манж па сис жур, месье, – повторила она и положила горячую ладонь на его руку. Огоньки плясали в ее озорных глазах. Стасова и пугала, и интриговала эта сцена.

– Ты хоть помнишь, что это значит?

Она пожала плечами и захлопала короткими пышными ресницами. Он никогда еще не видел таких кустистых и торчащих в разные стороны.

– Сейчас ты говоришь, что не ела шесть дней.

Стася еле заметно улыбнулась и снова собралась. Выходить из роли она явно не собиралась:

– Си, месье!

Тогда уже и Стасов решил подыграть:

– Вас накормить? Что вы будете, лангуста или тут замечательный сочный тартар!

– Се ля ви, месье, оревуар, бонжур, жо тэм! – сказала она томно, не отводя глаз.

– Ого, уже и любишь меня? – он чуть смутился. – Это же просто набор слов, француженка ты моя. – Стасов умилительно улыбался. Она в тельняшке и с сочными губами на веснушчатом лице нравилась ему, и в то же время ему по обыкновению было за нее стыдно.

Набор французских слов в Стасином арсенале закончился, и она перешла на русский, придавая ему французского, по ее мнению, акцента:

– Отпустытэ сэбьа, месье СтасОв, – сказала она шепотом. – И пройдомтЭ со мной в туалетЭ, там я отработАть лангустин и сочнЫй тартар. – Тут она раскатисто передала французское «р», поднялась и направилась к уборным. Оглянулась, заметила, что ее спутник не сдвинулся с места, и добавила: – Чэрэз пиЯть минут, чтобэ не вызыват подозрениЙ!

Выждав немного, он понесся к туалетам и принялся постукивать в каждую дверь. Из-за одной его обложили матами, за другими была тишина, и только за самой последней раздался легкий стук в ответ, дверь отворилась, и Стася затянула его к себе, выключив свет.

Вышли оттуда они снова по очереди. Стасов шел вторым, также выждав пять минут. В его невозмутимом и серьезном лице читались признаки блаженства. Может, потому люди за столиками смотрели на него внимательнее, чем обычно. Стася сидела на своем месте и поедала десерт. Увидев Стасова, она закрыла рот обеими руками и сложилась в три погибели, сдерживая смех.

– Что? – спросил он, подсев к ней.

– Твое лицо!

– Что с ним?

Она не могла успокоиться и жестом показала ему на стеклянное окно террасы. Стасов глянул на свое отражение и стал таким же красным, как размазанная по всему его лицу Стасина помада. «С» – стыд, подумал он про себя. В этом была вся Стася.

– Ты что же, не глянул на себя в зеркало, как вышел? – шепнула она.

– Как-то не до этого было, кровь прилила в другое место.

Девушка вытащила салфетку из салфетницы, намочила ее языком и поднесла к его лицу:

– Можно?

Он кивнул. Она вытерла его, точно как мама в детстве. Ловкий, знакомый, материнский жест.

Уже на выходе из «Статус-кво» Стасова задержал администратор и перекинулся с ним несколькими фразами. Разговор не выглядел приятным, а скорее более-менее формальным. Потому вдвойне странным стало то, что вернулся Стасов с бутылкой шампанского. Ребята вышли на улицу и прыгнули в такси.

– Чего они хотели? – поинтересовалась девушка.

– Да-а, не бери в голову.

– Ругались?

– Немного.

– Расскажи, интересно же!

– Решили это ты на меня плохо влияешь.

– В смысле?

– Сказали с подобными дамами больше не посещать их заведение.

Стася прыснула:

– С подобными? Это с какими?

– Ну мы сексом в туалете занимались, они подумали, ты из этих.

Стася покраснела, опустила лицо и повернулась к окну.

– Но ты не волнуйся, я сказал им, что ты моя невеста, что я сегодня на пляже сделал тебе предложение, и потому мы оба в песке и потому ты не удержалась. Страсть и любовь захватили тебя, и ты потащила меня в туалет.

На этих словах Стася развернулась к нему с сияющими мокрыми глазами:

– Ты правда так им сказал?

– Ага! – Стасов был собой доволен. – Они тут же заизвинялись и вручили нам шампанское от заведения.

– Ну ты жучара, – Стася улыбалась. Потом снова стала грустной. – А что, я похожа на проститутку?

– Нет, что ты! Разве что совсем чуть-чуть, в тот момент, когда ты… – он нагнулся к ее уху и озорно зашептал.

Она ткнула его в бок, и Стасов притянул ее к себе, поцеловал в макушку. Сегодняшний день, сумасбродный и удивительный, по случайности или закономерности оказался счастливым. Конечно, не хотелось бы так каждый день, но прямо сейчас, держа ее, маленькую и растревоженную, в объятьях, Стасов понимал, что ему хорошо.

– Кстати, а откуда ты вообще взяла эту тельняшку? И помада?

– Пошла в туалет и столкнулась у рукомойников с парнишкой в этом полосатом свитшоте. Он со мной немного флиртовал. А у меня прям мысль, экспромт: захотелось сыграть для тебя француженку. Я выменяла у него свитшот на свиданку.

– Как это?

– Ну пообещала с ним кофе выпить, он мне и дал.

– И чего, в женском мире так можно?

– Как?

– Сначала на одежду ограбить, потом обмануть, не пойти на свиданку.

– С чего ты взял, что я не пойду?

Стасов открыл было рот и хотел заявить, что он тут сидит, ее обнимает, и они как бы вместе, а потом подумал, что они непонятно что. Он вообще собирается в московский головной офис переводиться, хоть она об этом и не знает. И промолчал. Стася хотела, чтоб он с ней заспорил. Хотела, чтоб сказал, что ни на какие свидания она теперь ходить не должна. Но он перевел тему:

– А помада?

– Девочка дала там же, у рукомойников. Она подкрашивалась, и я попросила.

– Ей ты тоже свиданку пообещала?

– Нет, ей пообещала тебя, когда ты мне надоешь!

Оба засмеялись.

– Мило, очень мило! Все-то тебе дают!

– Я милая. – Стася пожала плечами.

– С этим не поспоришь.

Глава 4. Ночь. Зазеркалье

Постельное белье пахло удивительно. Интересно, чем он его стирает и как часто меняет, думала Стася, зарываясь в пуховую подушку. Свежесть альпийских лугов, два или три колпачка ополаскивателя-концентрата. Она нежилась на широченном ложе в мягких душистых простынях и хотела, чтобы ощущение чистоты и восторга не заканчивалось. Она вспомнила себя маленькую, закутанную с головы до пят в махровое полотенце, в банный день у мамы на руках. Распаренная, она забиралась в свежеустланную кровать под тяжелое одеяло, как в нору, ощущая полную безопасность. Иногда Стася представляла, что одеяло – пещера белой медведицы, Умкиной мамы, певшей заунывным голосом колыбельную. Представляла и засыпала, видя мультяшные сны о Заполярном крае. Ложкой снег мешая, ночь с россыпью звезд и северное сияние убаюкивали ее тогда и как будто бы теперь.

Стасов посапывал, лежа на животе. Раскинутые руки занимали всю кровать по диагонали. Она придвинулась ближе и понюхала его кожу почти у самой подмышки. Молоко с медом. Ей захотелось, чтобы он обнял ее, захотелось стать с ним одним запахом, одним существом.

Он открыл глаза:

– Стась, ты чего? Чего не спишь?

– Не знаю. Я вообще плохо сплю в гостях.

Оба они шептались, глядя друг на друга в темноте.

– Ну да, я помню, у себя-то ты храпела на все лады, как старый дед-пердед: хррр-пы-ы-ы-ыщ, – изобразил Стасов.

Стася слегка лягнула его в ответ, а он схватил ее за ногу вездесущей рукой и сгреб в охапку. Нет бы ей лежать и нежиться, а она все лезла не в свои дела:

– Расскажи про эту Олю.

– Зачем тебе? – Стасов напрягся.

– Мне кажется, ты до сих пор в этой истории.

– Да не, все норм, – он покусывал ее за ухо.

– Ну конечно. – Стася отдернула голову, чтобы он оставил ухо в покое.

– Не думаю, что это полезная штука – обсуждать других девушек в постели, – объяснил он свою позицию здраво.

– Может, я могу тебе помочь?

– Есть еще какая-нибудь людоедская теория?

– Тип того. Практика есть. Можно достать свою боль по отношению к конкретному человеку. Разобраться на энергетическом уровне в том, что между вами и зачем.

– Стась, мне нравится, что ты немного странная и открытая, но эзотерика – это точно не мое, не обижайся.

– А ты не относись к этому, как к эзотерике, как психологии относись. Тем более что точно не известно, что это.

– Я не уверен, что стоит. Это как-то…

– Мы с тобой отношений не строим. Проводим время, выходные. Есть рабочая штука, мне очень помогла. Если там болит, можно сделать. Всё просто. Не усложняй.

Стасов, расслабленный и сонный, не хотел спорить. Ему проще было согласиться, чем остановить Стасю с ее настойчивым причинением добра.

– Ладно, валяй, что от меня нужно? Если никакой физической активности, то я согласен.

– Надо лежать с закрытыми глазами и…

Стасов расхохотался:

– О, это то, что нужно, жаль я раньше не знал, что это работает.

– Да погоди ты! Еще кое-что!

– Секс?

– Так, ты будешь серьезным или на фиг?

– Не злись, давай, давай, я готов.

Стася села на кровати, подобрав под себя ноги, чуть ли не прикусила губу от удовольствия:

– Не знаю, веришь ли ты во всякие там реинкарнации, прошлые жизни, память рода.

– Из этого всего я верю только в зазеркалье.

В комнате повисла тишина. Стасиным недовольством можно было резать воздух.

– Прости, Стась, ну правда, можно без этой всей магии, а? Я готов попрактиковать с тобой некий психологический прием по разгрузке блока или что там ты мне диагностировала. Но можно без мифологии?

Стася продолжила, стараясь не обращать внимания. Самой себе она казалась полезной и важной, ей нравилось, что этот сноб, пусть и нехотя, но согласился поработать, и потому она не могла позволить его психзащитам выбить ее из себя.

– Так. Сейчас тебе надо расслабиться и идти за моим голосом. Если что-то увидишь, наблюдай это. Если я спрошу о чем-то, отвечай на вопросы. Постарайся убрать оценку и анализ. Просто прокайфуй. Это не будет гипнозом, ведь в него ты, скорее всего, тоже не веришь. – Голос Стаси стал тягучим и замедленным, грудной, он мягко заполнял комнату. Она пожалела, что допустила колкость про гипноз, ведь юмор не способствовал трансу, но тут пошел на пользу.

Стасов улыбнулся этим словам и расслабился, то ли будучи сонным, то ли решив, что чем быстрее начнет, тем быстрее от него отстанут.

– Иди за моим голосом. Просто доверься мне. Твое тело становится тяжелым, руки наливаются свинцом, ноги наливаются свинцом, голова. Ты тяжелый, как камень, веки твои тяжелы. Я твой проводник.

Так длилось какое-то время. Отяжелевший Стасов мышечно подергивался, что говорило об определенном уровне транса. Стасе не был нужен глубокий гипноз, тогда полученный результат не зафиксировался бы. Он должен помнить все происходящее и иметь возможность отвечать на ее вопросы.

– А сейчас ты видишь Олю. Она прямо перед тобой. Ты видишь ее и можешь дотронуться до нее. Ты видишь ее?

– Да, – Стасов отвечал медленнее, чем обычно. Под его закрытыми веками бегали зрачки, как в быстром сне.

– Что ты чувствуешь?

Он долго молчал.

– Что ты чувствуешь, глядя на нее?

– Злость.

– На кого ты злишься?

– На нее. И на себя.

– Что еще ты чувствуешь?

– Несправедливость.

– Что еще?

– Боль.

– Ты хочешь узнать, когда и почему все началось?

– Не знаю. – Стасов морщился.

– Без позволения твоего высшего «я» мы не сможем это посмотреть. Ты хочешь увидеть начало и причины вашей истории?

– Хорошо, да. Да. Хочу.

Казалось, неугомонная Стася завела его туда, куда он давно повесил тяжеленный замок. Он уже не мог убегать. Слишком отяжелели его руки, ноги и веки. Оля глядела на Стасова из темноты с укоризной, как всегда, серьезная. Этот ее проедающий до печенок взгляд. Она гладила тонкими руками живот, чуть касаясь его пальцами, так, будто стряхивала что-то с одежды. Она часто делала так. Привычный жест. Как его теперь ему не хватало.

– Повторяй за мной: «Покажите первую точку, когда все началось у нас с Олей, покажите наш контракт, его причины и задачи».

Стасов повторил. Потом долго молчал. Стася ждала. Глаза его вращались под веками, будто он смотрел картинки.

– Расскажи, что ты видишь? Не пугайся, это может быть все что угодно. Просто рассказывай.

– Вижу зал суда. – Перед глазами Стасова шумел зал заседаний. Картинка напоминала кино. Люди торчали с балконов, стояли в проходах. Это был резонансный процесс.

– Очень хорошо, – спокойным и размеренным голосом подбодрила Стася. – Что еще ты видишь?

– Много людей. Шум.

– Ты видишь себя? – Стасов молчал. – Попробуй посмотреть на свои руки.

– Вижу. У меня в руках деревянный молоток. Я судья. Руки у меня старые и некрасивые. – Стасов ощущал себя стариком. Он тяжело дышал и взирал на народ свысока. Ему было душно. Он вращал головой в поисках воды, его душил воротничок, плотно усевшийся вокруг шеи.

– Что ты чувствуешь, находясь там?

– Власть и волнение. – Стасов истошно стучал по трибуне, призывая к порядку. Гулкий звук стоял в ушах. Народ стих и наступила тишина, наполненная ожиданием.

– Тебе комфортно там? – продолжала Стася.

– Нет.

– Что вызывает твой дискомфорт?

– Подсудимый.

– Чем он вызывает твой дискомфорт?

– Он черномазый. Потный и испуганный. Я испытываю к нему брезгливость. – Он смотрел на маленького человечка на скамье подсудимых. В зале тоже было много черных. Стасова не покидало чувство, что он где-то это видел, только теперь он был участником процесса, будто смотрел кино в 3D-очках. По левую руку от него, в специально отведенном месте, находились присяжные.

– Где Оля в этом зале? Она есть в этом зале?

– Не знаю.

– Почувствуй ее. Узнай ее. Она может быть кем угодно. – Стася выдержала паузу. – Ну? Видишь?

Стасов обвел зал внимательным взглядом и покрылся испариной. Он нашел ее. Она выглядела иначе. Но то, что он испытал, глядя на нее, нельзя было спутать ни с чем. Она сидела за подсудимым и была пожилой черной женщиной, судя по всему, его матерью. Она смотрела на судью с ненавистью, болью и еле заметной надеждой.

Стасов еще какое-то время молчал и потом почти отчаянно сказал тихо:

– Да. Она там.

– Расскажи о ней.

– Она мать подсудимого.

– Очень хорошо. Что еще ты видишь?

Стасов смотрел только на мать, глаза ее черные горели яростью, когда он зачитывал приговор. Он не хотел видеть этого лица. Оно пугало его.

– Я выношу приговор о смертной казни. Ее сына уводят, – говорить Стасову становилось все сложнее.

Стася вытягивала из него слова щипцами. Ноги, подобранные под себя, затекли, но она боялась пошевелиться, чтобы не сбить его. Ей казалось, все идет как надо. У них получается.

– А теперь тебе надо уйти оттуда, ощутить себя в самом теплом и прекрасном для себя месте. В доме своей души. Там может быть светло или темно, там может быть как угодно, так, как хочешь ты, как полезно для тебя. Ты видишь такое место?

Стасов с радостью покинул зал заседаний и упал в блаженное тепло. Он раскачивался в колыбели мироздания. Пространство обнимало его, как сотня материнских рук.

– Я ничего не вижу, я только чувствую.

– Что ты чувствуешь?

– Тепло, радость. Мне очень радостно.

– Рядом с тобой есть кто-нибудь?

– Я чувствую кого-то, но не вижу.

– Что ты чувствуешь к тому, кто там с тобой?

– Это как доверие.

– Очень хорошо. Сейчас повторяй за мной: «Покажите мне, что за контракт связывает нас с Олей, что хочу я получить от нее, а она от меня, чтобы мы выполнили условия нашего договора». – Стасов повторил слово в слово. А потом он всхлипнул, в уголке глаза у него блеснуло, а лицо исказила гримаса боли. – Все хорошо, все так, как и должно быть. Вы большие молодцы. Скажи мне, что она хочет получить от тебя?

– Она хочет получить оправдание. Ей так нужно это оправдание, она нуждается в справедливости. Ей больно, оттого что я суров к ней. – Стасов, казалось, и правда ощущал сейчас ее боль.

– А ты, чего хочешь от нее ты?

– Прощения. Я хочу прощения. Я отправил ее сына на казнь, его поджарили на электрическом стуле, он был невиновным парнем. – В своем забытье Стасов смог испытать всю ту боль, что только способна испытать мать, потерявшая ребенка. Он хотел плакать, но не мог. Ему хотелось перестать это чувствовать.

– Сейчас вы оба находитесь там, где можете дать друг другу то, что нужно. Ощути, как даешь ей оправдание и справедливость всецело и искренне. Представь, что смотришь на тот зал суда через экран. Представь, что можешь прокрутить события назад и проиграть по-другому, так, как тебе хотелось бы. Это приходит из самой глубины тебя, ты можешь это в полной мере. У тебя получается?

Стасов улыбался.

– Да, я чувствую. – Он раз за разом прокручивал слайд, как бьет своим молотком по трибуне и с подсудимого снимают наручники. Мать бросается к нему и целует жадно, жалобно. Черный народ вскакивает со своих мест, кто-то подбрасывает в воздух шляпы. Всеобщее ликование заполняет зал заседания, и с его души падает камень.

– А теперь получи ее прощение. Она тоже давно хочет дать его тебе.

Стасов лежал на кровати, вытянувшись в струну, как беззащитный ребенок, без бравады и сарказма, без напускной уверенности и атрибутов успешности. Он, накрытый одной простыней, с раскинутыми в стороны ногами, без трусов, дорогих часов и фирменного прищура беззвучно плакал.

Чернокожая женщина стояла далеко, но он хорошо видел ее руки, ощупывающие сына с дрожью и волнением, будто она не могла поверить, что и в самом деле может к нему прикоснуться, может забрать его домой. Она кинула на судью короткий, полный благодарности взгляд, и Стасов глубоко выдохнул, словно с него упала каменная плита.

– Ты можешь постепенно открывать глаза. Всё сделано наилучшим и наивысшим для тебя и всех участников истории образом, во благо мира и земли.

Стасов медленно открыл глаза. Стал растирать их кулаками. Наверное, хотел отвлечь внимание Стаси от того, что пустил слезу. Потом натянуто засмеялся.

– Что, мать твою, это был за сюрреализм? – Язык у него немного заплетался.

– Регрессивный гипноз.

– Гипноз-то бог с ним, а этот суд и старые руки. Что за сюжет, откуда нафиг это в моей голове и при чем тут Оля?

– Этого я не знаю. Не могу тебе объяснить. Не так важно, что ты увидел, важно, что ты при этом почувствовал. Подсознание апеллирует тем, что знает. Это могут быть сюжеты из кино или твои какие-то фантазии, а могут быть и воспоминания души, тут как кому больше нравится. Но для результата это не важно.

– А что важно?

– Важно дать ей то, что ей нужно. И взять для себя то, что нужно тебе. Не просто взять, а прожить это. Картинки, что ты видел, помогают перепроживать. А еще теперь важно каждый раз, когда болезненная ситуация будет возникать, не забывать о контракте. Я не знаю деталей вашей истории, но исходя из того, что я услышала, не единожды между вами должны были возникать ситуации, где ты отыгрывал роль судьи и не вставал на ее сторону, был с ней несправедлив, в то время как ей больше всего была нужна от тебя именно она, справедливость. И наоборот, ты косячил, и она винила тебя, не могла простить, в то время как тебя всегда было нужно ее прощение. Это ваш контракт. Он завязан на этих двух чувствах, которые вы упорно не могли дать друг другу, и обстоятельства, по-видимому, поставили вас в критическую ситуацию, самую острую, чтобы каждый дал другому то, что нужно, раз вы не справлялись на мелочах.

Стасов молчал. Стася не понимала, попала ли она в точку.

– Она аборт от меня сделала. Узнала, что беременна, уже когда мы расстались. Гордая была слишком и сделала. Даже не сказала ничего. Я, ты знаешь, даже на это был готов глаза закрыть. Мы сходиться пробовали. Но она всегда видела во мне этот осуждающий взгляд и не смогла. Мне казалось, я нормально себя веду, ничего не говорю, не делаю такого. А она просто не могла. Сказала: «Твой укор в каждом движении, в каждом слове» и ушла. Я не мог простить, наверное. Ну и ты права, до этого все то же самое в мелочах было.

– Ее душа не могла простить тебе гибели сына, а в этом воплощении сама убила, чтобы ты испытал все то, что она тогда. Испытал, оправдал и простил.

– Не знаю, что там с другими воплощениями. Да только как за такое простить здесь и сейчас? Это же наш ребенок был. Ему бы сейчас уже три было.

– Это ее жизнь, ее тело. Вы были не вместе. Она могла это решать. Точно так же, как и та черная женщина не могла обвинять одного судью за приговор, ведь там были присяжные, такая работа.

Стасов молчал, уставившись в одну точку.

– Как сейчас ты себя чувствуешь?

– Не знаю, будто на меня ведро холодной воды вылили. Знаешь, когда обливаешься, закаляешься. Потом такое чувство после этого, все мышцы расслаблены. Что-то вот такое.

– Это хорошо. Если приходит усталость и вместе с тем легкость, значит, удалось.

– Стась, я не верю в другие воплощения и жизни, я реалист до мозга и костей. Верю в то, что подсознание – неизученная херня, это да. Но этот судебный процесс, все так реально. Я не могу отделать от мысли, что это было.

– Знаешь, я тоже недостаточно экзальтированна и достаточно недоверчива. Мне кажется, знаешь, а не надо думать и разбираться в том, что ты увидел. Твой мозг выдал тебе это, и это помогло, что еще надо?

– А если вдруг?.. – Стасов сам себя пресек.

Стася смотрела на него влажными и темными глазами. На улице светало. Он притянул ее к себе, обнял и закрыл глаза. Он снова почувствовал себя в колыбели мироздания. Он плыл по теплым просторам эзотерического гольфстрима, по ее вьющимся волосам, как по волнам.

Она была счастлива. Счастлива оттого, что он перестал высмеивать ее. Оттого, что доверился. От признания им ее пользы. Стася ощущала себя принятой. Почему это было так важно, она не знала.

Глава 5. Утро. Шиповник

Солнце стояло высоко. Он дернулся, схватил с прикроватной тумбочки часы. Было тихо. После ночных практик Стасов забылся, упал в сон. Голова трещала. Он медленно поднялся с кровати. Вдруг ему стало страшно, что Стася ушла. Он, как ребенок в утро Рождества, понесся на кухню. Она сидела за просторным столом, подобрав под себя ноги, и читала книгу. Лицо ее было сосредоточенным и спокойным. Перед ней стояла чашка ароматного чая, испуская тонкую струйку пара. Стася надела свитер Стасова, и он, чуть сползающий с плеча, открывал взгляду веснушчатую ключицу. Перед ней на столе в овальной тарелке, перемигиваясь румяными бочками, один к одному лежали сырники. Она подняла на него глаза и улыбнулась.

– Что читаешь? – спросил он тепло.

– Нашла тут у тебя «Темные аллеи» Бунина. Любила в школе. Но представляешь, все забыла. Читаю как в первый раз.

Стасов улыбнулся.

– Это мамины книжки, она у меня училка русского и лит-ры. Прививала мне, прививала, да так и не привила. Я совсем у нее не литературный вышел. Но мне нравится, когда в доме есть книжные полки с классикой. Тогда мне кажется, что я отдаю этому дань, что ли.

– Чему этому?

– Отдаю дань литературе. Дань уважения.

– Но если ты этого не любишь, тогда зачем? Выходит, ты как бы притворяешься.

– Никем я не притворяюсь. Мне нравятся люди, у которых дома есть книги.

– Да глупости это. Сейчас можно все в приложухах читать и не иметь ни одной книжной полки.

– Приложение не то. Разница, как между аналоговой и цифровой музыкой.

– О том и речь, Стасов! Это как иметь проигрыватель и пластинки, но не слушать винил. Можно придумывать тысячу причин, почему ты их не слушаешь, что нужен повод, настроение и т. д. Или что наступит какое-то специальное время, когда ты начнешь это делать. Но это все отговорки. А можно просто включать патефон каждый вечер своей жизни. Включать вместо того, чтобы соглашаться на цифровую жизнь. День за днем.

Стасов подошел к столу и сел напротив.

– Да, нажать на пару иконок на смартфоне проще, чем открыть проигрыватель, достать пластинку, установить ее. Но можно же развить эту привычку и получать в разы больше удовольствия. Но это только при условии, что ты любишь это и разницу эту понимаешь. Как и с книжными шкафами. Идти надо от себя, а не от того, что тебе нравится идея о людях с этими полками или патефонами.

– Любишь ты поспорить, – Стасов смотрел умиленно.

– Мы еще ни разу не спорили, – Стася улыбнулась широким ртом. Было в ней что-то от Буратино и Мальвины, вместе взятых. Кудрявая озорная смесь.

– Откуда сырники?

– Налепила из творога твоего. Он бы испортился точно.

– Понятия не имею, откуда в моем холодильнике творог. И где ты вечно находишь еду? – Стасов взял сырник из тарелки и целиком отправил себе в рот. – Обалдеть, вкуснота. – Он прихватил второй и макнул его в тут же стоящую креманку со сметаной.

– Чай у тебя вкусный.

– С шиповником.

– Я люблю шиповник. У меня есть один куст шиповника, с которым я дружу.

– С шиповником? Дружишь? – Стасов многозначительно закивал, – Так-так, интересно. И как давно вы общаетесь?

– Да прекращай свой сарказм. Ну правда. Шиповник же, он очень круто меняется, у него то эти рыжеватые плоды, то цветы розовые. То он весь высыхает, сморщивается, колючки у него обнажаются, а то снова такой радушный, полный жизни. Так вот я ходила через проходной двор, и там целая клумба шиповником засажена. Я бывала там в разные моменты жизни и в разных настроениях и останавливалась около него, думала о своем. Трогала плоды или листья, они мне нравились. И как-то так просто начала сама с собой болтать типа: «Ну привет, шиповник, это опять я и опять у меня жопа». И знаешь, мне как будто пришел от него ответ. Мне стало все так понятно, и потом я снова, проходя мимо него, останавливалась там и болтала с ним.

– Ну это хорошо, что ты такая дружелюбная!

– Ха-ха!

– Стась.

– Ау?

– Я хотел сказать кое-что, – он опустил лицо и принялся ковырять стол ногтем.

– Только не опять вот это вот все, что любишь меня и я такая, какая сама не знаю, – Стася начала было растягивать рот в улыбке, как заметила, что Стасов посерьезнел. Она посмотрела на него внимательнее, чем обычно. Между бровей у нее пролегла складочка.

– Я перебираюсь в головной офис в Москве. Подавал заявку на перевод перед корпоратом. Босс говорил, что дело дрянь и он меня не отпустит ни за какие коврижки. Но сверху поднажали и дали добро.

– И когда перевод?

– Я думал, после лета, с сентября, но они забирают меня прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – Лицо у Стаси вытянулось, и он впервые заметил на нем выражение беспомощности.

– На следующей неделе. Мне уже организовали корпоративную квартиру. Заканчиваю тут несколько дел и могу отчаливать.

Стася улыбнулась, но немного сдавленно.

– Это же очень хорошо, Стасов. И почему ты вообще передо мной отчитываешься, мы же сразу с тобой решили, что это у нас на выходные. Сегодня мне мелкого от бывшего забирать. – Она глянула на часы. – Так уже вот времени совсем не остается. Вот это я балда. Надо гнать домой, переодеваться, и за ним, а я расселась.

Стася вскочила на ноги, задела рукой креманку со сметаной, та с брызгами полетела на пол, измазала стену по касательной и дверь. Оба кинулись убирать. Стася размазывала сметану по полу, Стасов рыпнулся за мокрой тряпкой у раковины.

– Я уберу, собирайся за мелким! – приговаривал Стасов, растирая жирную сметану по полу.

– Я уберу, уберу, вот я неуклюжая, – причитала Стася, пытаясь снять следы своего свинства со стены.

Кое-как, больше растерев, чем убрав, оба они поднялись на ноги и посмотрели друг на друга.

– Давай я тебя отвезу, – произнес Стасов тихо и неуверенно.

– Нет, не нужно, я сама.

– Но я хочу.

– Не надо, правда. Перед смертью не надышишься.

– А мы вроде бы и не собирались тут помирать.

– Это верно. А что собирались?

– Жить и радоваться жизни.

– Это верно.

– Ты сможешь приехать ко мне как-нибудь. Может, даже с мелким, а?

Стася смотрела на Стасова внимательно.

– Да, погуляем там. Ну я обустроюсь сначала. А потом приезжайте, правда! Будет весело.

– Да, я помню, что ты любишь детей. – Стася обошла Стасова и направилась к прихожей.

Одним движением сняла свитер и осталась совсем голой. Стасов замер, уставился на ямочки на ее пояснице. Вокруг них пестрела россыпь веснушек взрывом конфетти.

– Может, я все-таки отвезу тебя? У меня сегодня все еще свободный день.

– Стасов, – она развернулась к нему и посмотрела в глаза, как охотник перед медведем-шатуном. – Не надо меня никуда везти! Я хорошо понимаю свое место. Всё классно. Было мило, правда. – Она надела платье в цветочек и тельняшку парня из кафе. – Кстати, я кофту отхватила. Вчера еще не подозревала, что будет так холодно. Что погода испортится. – Она сняла с плечиков косуху, надела и вышла за дверь.

Стасов глянул за окно. От утреннего солнца не осталось и следа. Небо стало темным и тяжелым. И правда, погода испортилась. Очень сильно испортилась.

Дома делать было нечего, Стасов не находил себе места. Вроде бы все у него было хорошо. Стася такая адекватная. Расстроилась, конечно, но могло быть и хуже. Правда, перед глазами стояла ее дрожащая нижняя губка. Может, ему показалось. Но как будто бы дрожала. Так бывает у детей, готовых вот-вот разрыдаться. Дрожь, которую она скрывала, больно покалывала Стасова в области груди. Скорее всего, показалось, решил он, стараясь об этом не думать.

Он наскоро собрался и поехал проведать маму. Она всегда была ему рада. Круглый столик с кружевной скатертью, уставленный сладостями, напоминал детство. Те же запахи, то же настроение. Только все меньше. Раньше мамин сервант виделся Стасову здоровенным, а теперь стал куцым, скукоженным. И хрустальная посуда, что стояла в нем до специального повода, теперь не казалась такой волшебной.

– Мам, а почему мы никогда из этих хрустальных бокалов не пили?

– Как не пили? На Новый год всегда доставали и пили.

– Не помню. Правда, что ли, доставали?

– Доставали, доставали, только когда к нам отмечать приходили тетя Алла с дядей Сережей, а когда мы вдвоем с тобой отмечали, то не доставали.

– Вот я и думаю. Вот и не помню. А я хотел бы.

– Чего хотел бы?

– Хотел бы всегда из них пить, и не только по праздникам. – Стасов подошел к серванту.

Мама дернулась по привычке его остановить, чтоб не лазил в сервант, и осеклась. И чего такого, пусть пьет из хрусталя, в самом деле. Он достал себе бокал. Вышел в кухню, сполоснул его и вернулся за стол.

– Чего это ты сам не свой, сына?

Стасов пожал плечами. Налил себе воды в стакан из кувшина. На кружевном столе стояли сырники, и они вывели его из равновесия.

– Чего не ешь? Твои любимые. Со сметаной двадцатипроцентной.

– Не хочу чего-то. Может, огурцы соленые есть и докторская?

Мама глянула на сына испуганно.

– Мам, а почему ты замуж так и не вышла второй раз?

Женщина выронила ситечко для чая. Приспустила с носа очки, сильно увеличивающие глаза.

– Ты с Олей, что ли, снова виделся? – Мать пыталась разглядеть в растерянном ребенке проблески знакомой личности.

– Нет, с Олей не виделся. Я, знаешь, мам, больше вообще не парюсь по той ситуации, ну было и было. Не осуждаю ее. Я все сделал ведь для того, чтобы она поступила так, как поступила. Мне ее судить нечего.

– Это очень хорошо, что ты это понял. Так, может быть, вам с ней поговорить? Скажешь ей все то, что мне сейчас? – Женщина говорила украдкой и аккуратно, знала, что обычно такие темы выводят сына из себя.

– А не хочу я, мама. Всё уже сказано и сделано, и самое лучшее, и самое худшее, все. Я ее так люблю…

Глаза матери засияли и снова потухли.

– Люблю, но уже как прошлое, пройденное. Ты мне лучше расскажи, почему не вышла больше замуж?

– Думала, нам с тобой без всех будет лучше.

– Хочешь сказать, это из-за меня?

– Не то чтобы. Из-за себя. Из-за всего. Не верила, что получится. Не представляла. Боялась. – Она задумалась. – Так было проще всего.

– Что проще? Что проще, ма? Тянуть одной сына? Жить без мужской ласки? Что же в этом простого?

– Проще не испытывать больше боли потери. Проще не разрывать сердце между тобой и еще кем-то. Проще ничего не решать и не менять.

– Мам! Ну ты же учила совсем другому на своих уроках! Мы без конца анализировали, как малодушен князь Андрей, убежавший на войну. Ты учила нас благородству, решимости. Как осуждали мы сестер Чехова, что только и грезили Москвой, но не делали ничего. И теперь ты говоришь, что просто боялась?

– Да, говорю, да. Да!

– А теперь ты советуешь мне идти за Олей? Так, может, мне тоже лучше просто ничего не решать? Почему это мне надо идти за ней, а тебе не надо было искать счастья? Почему, а?

– Да потому, что не было у меня такого, за чем идти. Да потому, что, может быть, если бы и было, и пошла бы я. И не было бы отговорок и оправданий. А не было, сын. Не было ничего. Выживали все, как могли. Детей поднимали. Не было дела никому до лямуров. У кого сложилось, тем повезло, а у кого нет, так и стали доживать.

– Доживать? Доживать? Значит, доживаешь ты? Со скольких лет ты доживаешь? С тридцати четырех, как папа ушел? С сорока доживаешь, как узнала, что он на другой женился и там свой маленький? Со скольких ты решила, что доживаешь?

– А может, и раньше. Может, и раньше. Может, я с детства с самого, с юности такая. Может, он потому и ушел от меня. А? – У мамы побежали крупные слезы из глаз, казавшиеся еще больше под увеличивающими линзами. – Я литературой зачитывалась с тринадцати. И все мне грезилось, что я такая же интересная, как героини. Такая же особенная. Всё хотелось видеть себя такой. А была я самой обыкновенной. И потому читать мне было всегда интереснее, чем жить. Там со стороны могла я определить, кто из героев прав, кто не прав, и так легко мне было в том мире, а в этом нет. В этом было страшно. Не бывает такого в жизни, как в «Барышне-крестьянке», что можно переодеться в того, кем не являешься, и начать чудить, не бывает, а в книгах бывает. Не разговаривают люди с цветами и животными, как Герда Андерсена, а если разговаривают, то они психи, скорее всего. Не бывает в жизни волшебства, мистики, когда можешь перенестись из одного пространства в другое, а в книгах – пожалуйста. Не варят люди каши из топора, нет скатертей-самобранок в природе. Не признаются прекрасным незнакомкам герои в любви сразу, как увидят. Не бросают в жизни, как в книгах, все ради другого человека.

Стасов расплылся в дурацкой улыбке:

– А если бывает, мам? Если вот это вот все, что ты перечислила, бывает в жизни?

– Ну, может, у кого-то и бывает.

– А если, мам, вот встречаешь такого человека, как из книг, а тебе за него все время немного стыдно? Вроде бы и нравится все это, но как-то непривычно, непонятно. Потому что правильно ты говоришь, в жизни все проще и площе.

– Мне всегда за отца твоего стыдно было, мне хотелось тихо и просто, а он то научное обоснование НЛО искал, то из трех рабочих радиоприемников собирал один нерабочий. То уходил в самоназначенную экспедицию в тайгу и возвращался с парой-тройкой клещей в промежности. То тащил домой раненых ворон и безногих собак. И когда он собрал один пакет вещей, обычный целлофановый такой, и сказал, что уходит, мне вдруг стало стыдно за себя. Всегда было стыдно за него, а тут за себя стало.

– За что именно?

– За то, что я думала, что я такая умная, начитанная, реалистичная. Я думала, я Татьяна Ларина или Раневская, а оказалось, что я человек в футляре.

– Нет, мамочка, не так это. Иногда просто встречаются герои из разных произведений, понимаешь. Папа был из Жюля Верна или Айзека Азимова, а ты из Пушкина, и вам друг друга не понять было, не услышать, как бы вы ни старались.

Мама улыбнулась, но горько:

– Ты вот у меня такой нелитературный был, а сейчас одним предложением объяснил мне всю мою жизненную трагедию на примере книг.

– Ну, во-первых, не трагедию. А во-вторых, у меня были хорошие учителя. – Стасов подскочил к маме и поцеловал ее в седую кудрявую макушку.

– Мне, мам, пора, есть одно важное дело. Я поеду. А ты возьми да и позови дядю Сережу с тобой в театр. Почему нет? Тети Аллы уже больше десяти лет нет. Вы оба любите подмостки и классику. Сейчас такой выбор везде, такой богатый репертуар. Сходите, а?

– Может, и сходим, может. Он давно зовет, а мне все неудобно было как-то.

– А ты сходи, сходи.

Стасов выскочил из квартиры, как подросток, перепрыгивая с одной ступеньки на другую. Сердце у него колотилось, билось взъерошенным голубем внутри.

Глава 6. День. Хлюпик

Дверь открыл мальчишка лет шести. Ее мальчишка, похожий на Буратино большим подвижным ртом и озорным взглядом. Только лицо его совершенно белое, не унаследовало от матери ни одной, самой малюсенькой веснушки.

– Привет! – произнес Стасов дружелюбно, чуть изменив голос, как не нарочно делают взрослые в разговоре с детьми.

– Привет. А кто ты? – спросил пацаненок.

– Я мамин друг.

Мужчина на пороге казался ребенку слишком торжественным.

– Новый какой-то? – спросил он, пытаясь разобраться.

Стасов ощутил замешательство. Из кухни появилась Стася в одной безразмерной футболке с наскоро собранным пучком на голове, из которого свисали выбившиеся пряди.

– Стасов, что ты тут делаешь?

– Я поговорить пришел.

Гость был взволнован. Стася видела это по его влажному лицу и не уложенным волосам. Он заметил, что она оценивающе смерила его взглядом. Поправил волосы растопыренной рукой, отчего стал еще более растрепанным.

– Сынок, иди в свою комнату, – Стася мягко направила мальчугана к себе и прикрыла за ним дверь. – Говори, раз пришел. – Она сомкнула руки на груди и прислонилась к стене.

Стасов ожидал иной реакции на свой приход, но был слишком возбужден, чтобы анализировать. Он понимал, что она злится на него за новость о переводе в Москву.

– Стась, я, знаешь, я ведь понял эту штуку про ногу. Я вначале решил, что это абсолютнейшая глупость, наложил эту концепцию на все свои прежние отношения, и нигде она не работала. И потом меня как шарахнуло. И я понял, что с тобой она работает. Понимаешь? С тобой работает. Мне совсем неважно, есть у тебя нога или нет. Да тебе эта бионическая нога даже пошла бы! – Он сиял, но Стася смотрела на него внимательно и отстраненно. – Знаешь, ты ведь как аналоговая музыка. Всё, как ты и говорила. Есть те, с кем просто и понятно, но неинтересно, предсказуемо. Нажал на иконку – и звучит, а жизнь, она не там, жизнь там, где сложно и в то же время радостно, и тогда оно ведь ценится куда больше. – Стася чуть улыбнулась. – Мне все было стыдно за тебя, все время было стыдно, но я хочу, чтобы мне с тобой было стыдно. С тобой вместе. Хочу этого.

– Стыдно? – От улыбки у нее не осталось следа. – Почему тебе было стыдно? – Она не понимала.

– Да, ну декольте это твое огромное, в котором все утопали, и как ты горланила песни из душа, эзотерика, и этот наряд, и секс в ресторане, и французский говорок… – Он увидел удивление на ее лице и остановился.

– Так тебе было стыдно? Стыдно за меня все это время? Стыдно? – Стася рассмеялась.

– Ну было, и что, главное, что сейчас я хочу с тобой быть.

– Хочешь, Стасов? Со мной быть хочешь? А не думаешь ли ты, что я могу не хотеть. Могу, вот представь себе, не хотеть с тобой быть, – она развела в стороны руки.

– Не дури, Стася, не дури! Я же просто так сказал, и не то чтобы прям стыдно, ну просто неловко иногда. – Он, злой на самого себя, стукнул кулаком в стену. – Прости, я не хотел. Я люблю. – В прихожей повисла пауза. – Ты ведь веришь в глубины подсознания. Может, я тогда не просто так тебе сказал, что люблю, на корпорате, пьяный в стельку. Может, подсознание мое знало, что я люблю, а я еще нет. Оно, может, умнее нас, прозорливее. И я сказал. А теперь понял. Теперь только понял.

– Я ничего не чувствую, хлюпик.

– Чего ты не чувствуешь?

– Ничего, хлюпик.

– Да хватит же уже меня так называть! Что еще за хлюпик? Что за хлюпик, откуда нафиг ты вообще это взяла?

– Хлюпик – это ты и такие, как ты, – голос ее был резким и холодным.

– Что это еще за «такие, как я», это какая-то определенная каста? Сообщество хлюпиков? Как туда попадают? Может, расскажешь, чтобы я получше знал о том клубе, в котором так упорно состою?

– Такие, как ты, выращенные любящими мамами, зацелованные в попку, хорошо образованные и подающие надежды. Такие, кто думают, что они выбирают. Общаются так, будто выбирают. Каждый бабский шаг оценивают. Каждую родинку, объемы и размеры заносят в табличку в своей голове. За каждый поступок галочку ставят. И все время сравнивают, сравнивают, сравнивают. Как счетные машины сравнивают. И очень боятся ошибиться и взять то, что не так будет статусно для них, не так подходяще. А тут, можешь представить, все не по плану, и вдруг он захотел. Он так предусмотрительно заявил этой женщине, что ей могут быть отведены только два дня выходных, только два, и не более, а дальше другие планы, другая жизнь. Перспективы. И он ведь такой честный, он сразу обо всем предупредил, с него взятки гладки, ведь он так хорошо воспитан, он обо всем предупреждает. Заранее. А тут вдруг захотелось. Ведь он великий выбиратель. Он выбрал, значит, все-то у него должно быть. А нет, Стасов. Нет! Я не выбираю. Вот представь себе, я тебя не выбираю, – голос ее дрожал, она была в два раза более эмоциональной, чем тогда с тесаком на кухне.

– Ты врешь, Стася, врешь! Зачем ты мне врешь? Потому что обижена? Так я прошу прощения! Прошу прощения! За то, что с тобой «стыдно», и за два дня, за то, что обозначил эти два дня, тоже прошу. И за то, что подумал, что могу уехать, а потом позвать тебя в любой момент и ты прибежишь ко мне, и за это прости. Только не надо все рушить сейчас, это того не стоит, не стоит, Стась.

– Что «все»? Ничего нет, Стасов, нет и не было. Это только полтора дня, Стасов, даже не два. С Олей у тебя целая жизнь, история, а у нас так – пшик. Ты сам потом поймешь, что тебе все это не надо, и еще спасибо мне скажешь. А теперь уходи, прошу тебя.

– Я не уйду, я за тобой пришел. Это неправильно, ты сама знаешь. Просто назло все это делаешь, назло потому, что ты шизанутая. Но я знаю, что у тебя все то же самое, то же самое! – Глаза его казались воспаленными. – Такое ведь не бывает в одностороннем порядке. Я видел, все видел, как ты меня нюхала и обнимала. Видел. Ты мне врешь. Я знаю, что любишь. Скажи в лицо, что не любишь, и я уйду и больше не потревожу, вот честно, скажешь – и уйду.

– Не люблю я тебя, Стасов. Ты мне просто нравился, и то не всегда.

– Не любишь?

– Не люблю.

– Тогда я ухожу?

– Уходи.

– По-настоящему ухожу. Насовсем?

– По-настоящему, Стасов. Насовсем.

– Я тебе не верю.

– А ты поверь. Придется поверить. И ты знаешь, если ты сумеешь поверить в это и не обозлиться на всех баб, а просто поверить, что кто-то может тебя не любить, то тогда спустя время обязательно получится что-то настоящее.

– Поверить, значит, надо? А если я не верю, вот не верю, и все тут.

– Это твое дело. А сейчас тебе надо уйти. Мы ребенка пугаем своими криками.

– И ты правда хочешь, чтобы я ушел?

– Правда, Стасов.

– Просто ответь почему? Ответишь, и я уйду.

– Потому что стыдно тебе не за меня, а за себя, Стасов. За себя стыдно, потому что ты не свою жизнь живешь, а я свою. Я тоже не сразу это смогла, а потом так наелась этого. Так наелась этого чувства, когда хочешь соответствовать, а не можешь, и одно только, что остается, это быть собой. Некуда больше убегать ведь от себя, сколько ни беги, а как по кругу, по колесу белкой выходит. И тогда я приняла веснушки эти, рот большой, тело коренастое, приняла, что я мать-одиночка. Приняла, что то, что мне с радостью предлагают, это два дня или секс, хоть и регулярный, но по выходным. И все, что я могу, – это получать от этого удовольствие. Могу надевать декольте ниже пупа, могу орать в душе, могу спорить, говорить об эзотерике и главное – не переживать, что обо мне подумают. Потому что этим вашим табличкам соответствия все равно не удастся соответствовать. Всегда будет кто-то лучше, стройнее, моложе. И единственный шанс не возненавидеть себя – это быть собой.

– Так я ведь тебя и полюбил такую, какая есть.

– Ты не меня полюбил, а мою способность жить стихийно. Потому что это то, чего самому тебе не хватает. Я сначала подумала, что меня и… – она опустила глаза. – Я хотела бы, чтоб меня. Но когда ты говорил… Всё то, что ты говорил… Если бы меня, то не было бы стыдно, понимаешь. А так нет. Так не меня. Прости, Стасов. Ты и правда очень дорог мне, только разговор наш окончен.

– Ты на мне за все свои разочарования срываешься. Мстишь через меня своим обидчикам. – Стасов шипел.

– Никому я не мщу и ни на кого не держу зла. За наши полтора дня и правда были моменты, когда получалось по-настоящему. Но большую часть времени мне все казалось, что я участник забега. Ипподром выл в предвкушении. Люди вытягивались с трибун. Взмокшие лошади неслись во весь опор. Народ с замиранием сердца ждал, кто пересечет финишную прямую. Вперед вышла кобыла, на которую никто не ставил, без родословной и прочих побед, но так было бы здо́рово, если бы она смогла. И я вроде сама уже начала чувствовать этот азарт, что обгоняю других, обхожу на повороте. Но я схожу с дистанции. Это не моя гонка. Я обману себя, если продолжу.

– Как знаешь. – Стасов глянул на нее последний раз и вышел за дверь, хлопнув ею что было сил. Он злился. Не понимал. Ее аргументы казались ему надуманными и истеричными. Что еще ей нужно? Он пришел, готовый на все, а она выставила его, как мальчишку.

Мокрый и распахнутый, он бежал по улице, резко поднявшийся северный ветер бил в лицо. Стасов хотел швырять камни в воду. Хотел писать на прохожих с крыши дома. Хотел привязывать кошкам консервные банки к хвостам. Хотел курить в школьном туалете и драться на стрелках, стенка на стенку. Он жадно хотел всего того, чего, как он думал, никогда не хотел. Как она жестоко права. Он не слышал себя. Жил в тумане. Стремился к чужим целям. Соответствовал чужим ожиданиям. Он так привык ориентироваться на все что угодно, кроме самого себя, что ему впору было натянуть памперс и сказать «агу», до того он был растерян. Он бежал по улице и думал: а может, прямо сейчас прыгнуть в такси и приехать к Ирине. Она бы отправила его в свою чудесную ванну с аромамаслами, выдала бы мягкое махровое полотенце. Вышедшего из душа уложила бы его в идеальную кровать и промассировала бы ему все тело. Как хорошо было бы ему сейчас с ней, молчаливой и податливой. Он бы жаловался, а она говорила бы все эти заученные из методички фразы, какой он мужественный мужчина и как хорошо она чувствует себя рядом с ним. А может, лучше было бы поехать к Насте, где бы она ни была. Взять билет, прыгнуть в самолет и высадиться в диких джунглях. Там он точно отвлекся бы от всех этих мыслей. Он мог бы попробовать стать настоящим мужчиной. Убить змею, поймать рыбу голыми руками и перейти реку вброд. Настя, как амазонка, учила бы его всему, а он бы не злился, а слушался и становился сильнее. Но, наверное, лучше всего было бы оказаться у Леночки. Улечься лицом в ее мягкие и большие груди и забыться безмятежным сном. Ему стало бы там нестерпимо сладко, и он бы плакал тихо и ласково от удовольствия и умиротворения, ощущая рядом с ней материнский покой и полное принятие.

Стасов так и сделал. Лена открыла дверь в своем полупрозрачном пеньюаре, и он, уставший и потерянный, уплыл на волнах сладкой неги в бескрайние розовые дали под ее ласковые поглаживания. Он спал беспокойно и тревожно, то вздрагивал, то снова уходил в сон. Во сне он видел себя обрюзгшим стариком в бархатном халате и чепце. Видел конопатого и босого мальчонку, что носился по его усадьбе, в одной белой рубашонке. Он не знал, почему видит все это. Ему хотелось по-отцовски взять мальчика на руки, но ему было стыдно. Он наблюдал за ним издалека, чванливый и раздутый, как самовар.

Эпилог

Гордей Иванович сидел на веранде и умиротворенно слушал трели птичек. Самовар на овальном столе, натертый до блеска, дымил из-под сапога. Любаша уже накрыла. Оставались последние приготовления. Гордей Иванович любил эти дневные чаепития даже и в одиночку. Он уже хотел было отправить в рот цельную редисочку, как на веранде показалась Любаша, растерянная и краснощекая.

– Ты чего это, Любаша, такая красная? – спросил Гордей Иванович удивленно и степенно. Он всегда был со своими людьми предельно добр.

– Да такое дело, Гордей Иванович. Матвей Гордеевич пожаловал. Он сейчас в передней дожидается.

Гордей Иванович приподнял кустистые брови и заохал.

– Матвей Гордеевич, значится, пожаловал? Так чего же ты его не зовешь, Любка? А?

– Так вы же грешным делом так ругались тогда, когда он в тот раз был. Вот я и не знала, Гордей Иванович.

– Зови его немедля!

Любаша убежала, и через несколько минут на веранде возник молодой человек, худенький и невысокий. Лицо он имел приятное и доброе, только уж очень веснушчатое, будто забрызганное глиной из придорожной лужи. Зашел он гордо и уверенно, хотя и чувствовалось между двумя находившимися теперь на веранде людьми, пожилым и молодым, значительное напряжение. Вытянувшись в струну, молодой человек начал:

– Я, Гордей Иванович, приехал проститься. Третьего дня отбываю учиться в Европу художественному ремеслу от Академии.

– Ты, Матвей, можешь называть меня батюшкой, ведь мы так условились.

Молодой человек поднял подбородок, губы у него побледнели и задрожали.

– Полно вам, Гордей Иванович, раньше нельзя было, а теперь, стало быть, можно? А мне по имени-отчеству вас привычнее, так и оставим.

Пожилой мужчина на это весь побагровел:

– Зачем же ты, Матвей, тогда приехал, неужель как похвастаться своей заграничной променадой?

– Вас видеть хотел. Уезжаю я на долгое время. Отношения наши с вами были всякими, но я вам от всей души благодарен, Гордей Иванович, за то, что дали мне образование и вольную и теперь я имею те возможности, которые имею, как бы там ни было.

Пожилой мужчина довольно кивнул.

– Это хорошо, Матвей, что понимаешь, как трудно мне было, но я все это для тебя сделал.

– Я, положим, не понимаю, что ж в этом трудного, Гордей Иванович, но это не исключает моей вам благодарности. – Молодой человек держался холодно.

– Что трудного? Дворового пацаненка за сына признать, думаешь, легкие это обстоятельства? Думаешь, многие из нашего круга на такое шли?

– Вашего круга, – молодой человек повторил фразу стиснув губы, – Я в своей биографии не повинен. Вашими стараниями появился я на свет Божий. О том не просил и в том не участвовал. Почему же я должен как-то оттого быть смущен?

– Ты и не смущен, это я смущен. Всю твою жизнь смущен и пристыжен, да только делал для тебя все, что мог, Матвей Гордеевич. Всё и даже больше. Больше, чем многие бы сделали. – Гордей Иванович поводил головой, щеки его, объемные и бульдожьи, заходили в разные стороны от возмущения.

– Я и Матвей Гордеевич-то не так давно, а то все был дворовой Мотька, безотцовщиной был при живом отце, который только с веранды за мной наблюдал. Я и хотел-то немногого только, чтобы вам за мое существование стыдно не было. И я будто эту повинную всю свою жизнь отбываю. Всё хочу вам доказать, что я достоин, любви вашей достоин, уважения. А так чем же я или Любка от вас отличаемся? Такие же руки, ноги, голова. Это все дело крепостное неправильное, бесчеловечное дело. И хочу я быть вам благодарен за вольную, а в душе все кипит и возмущается, почему один человек другому выдает право на свободу? Почему один другим владеет?

– Кипит-то, пожалуй, от вседозволенности, а был бы дворовым. Дворовым бы ты сидел смирненько, тихонько бы сидел, Мотька. А теперь вот оно, можно. Теперь вот можно кипеть от возмущения с бумагой-то о вольной, с образованием-то можно стало?

Сын опустил глаза и хотел уже развернуться к выходу, как Гордей Иванович сменил тон:

– Так и не я эти порядки ввел, так и наши отцы и деды жили, и мы так вот.

– А я верю, что уже мои дети так жить не будут. И внуки тоже не будут. Вам вот стыдно, что у вас сын единственный от дворовой, а мне стыдно за страну, в которой существует рабство в наше просвещенное время. Посмотрели бы наши власти на Францию да пострашились бы ее примера. И я верю, что посмотрят. Посмотрят и меры примут.

– Ты, Матвей, присел бы, чайку со мной выпил? – Отец попытался сгладить обстановку.

– Нет, Гордей Иванович, чаи распивать я не намерен, не за тем явился. Явился попрощаться. – Сын развернулся было к выходу, потом замешкался, взглянул еще раз на отца и добавил: – Вынужден откланяться, дела, дела.

Молодой человек ушел. Больше он не появлялся, писем не писал. Гордей Иванович только по слухам узнавал, что да как Матвей Гордеевич в своих Европах делает. Уже будучи при смерти, он сильно звал к себе сына, в лихорадке, в жаре казалось ему, что сын зашел в комнату, кинулся к постели и начал целовать ему руки. Гордей Иванович горячо заплакал, и губы его сухие шептали в бреду: «Мне, сынок, за тебя не стыдно, ты прости меня малодушного». Только сына рядом не было, Матвей Гордеевич обосновался в Европе и хотел забыть все тяготы своего происхождения и связанного с ним унижения. Больше всего на свете желал он, чтобы отец признал его за равного себе. Не смотрел свысока. Не считал себя лучше. Просто любил.

В ящике

Глава 1. Звуки ночи

Прошла половина ночи, а мать провернулась в своей койке уже двадцать четыре раза. Пружины под ней взвизгнули, пропели индюками «кулдык-кулдык», и снова настала тишина. Волнуется, наверное, или снится что тревожное. Ночью звуки еще явственней, еще свежее, чем днем. Днем Акулька и не замечала, как визжит мамина тахта. Хотя, может, потому и не замечала, что она не визжала. С чего ей визжать, если матери дома нет. А когда есть, то не прикладывается она. И некому среди дня перину мять.

На дворе было тихо. Так тихо, как бывает только в середине ночи. Если не спать, прям по-настоящему не спать, а только слушать, то можно об этом узнать. Тишина будет недолгой. Да и тишиной ее не назовешь в прямом смысле. А скорее затишьем. На словах этого не понять. Только если услыхать. Как Акулька.

Она могла спать днем, и вообще когда ей вздумается, потому ночь у нее была особенным временем. Можно даже сказать, долгожданным.

Из крана капала вода. Примерно по одной капле за две секунды, это если мать улеглась в десять, а сейчас третий час ночи, стало быть, накапало уже будь здоров. Тысяча восемьсот капель только за один час, а за все время целых девять тысяч. И ведь накапает еще столько же до маминого пробуждения.

В углу под потолком паучиха-крестовик плела паутину. Вот тоже любительница ночи. Ее было не то чтобы слышно, хотя если знать, где она есть, и прислушиваться нарочно, можно все-таки заметить движение. Еле-еле, тоньше шепота, как у колоска на ветру. Акулька любила паутины. Больше всего, наверное, за то, что, сколько ни пересчитывай точки прикрепления одной тоненькой струнки к другой, а всегда их ровно тысяча двести сорок пять окажется. Круглых витков, тех тридцать пять, а радиусов тридцать девять. Сначала Акулька хотела найти хоть одну паутинку иную, а потом поняла, все они такие. Признала за крестовиками их право на предсказуемость.

А что до ромашек – интересное дело. Вот их девки рвут и приговаривают про любовь. Сама Акулька не гадала, потому что не знала никаких парней, но мать, нет-нет да и сорвет цветок и перечислит свое «любит, не любит, плюнет, поцелует». Взялась Акулька лепесточки считать и вышло так, что их всегда или двадцать один, или тридцать четыре. Да и вообще, не только с ромашками так, а если приглядеться, то все, совсем все в природе подчинено такой числовой системе, в которой каждое последующее число равно сумме двух предыдущих чисел. То есть 0 +1=1, 1+1=2, 2+1=3, 3+2=5 и так далее. И на шишке, если чешуйки считать, и листоположение у растений, и семечки в подсолнечнике так и закручиваются по спирали от меньшего к большему. Это вычислил довольно давно один математик Фибоначчи, аж в 1170 году, жил он не в этих краях, а в Пизе, но Акулька точно не знала где это.

Мама охнула во сне, опять повернулась на другой бок, и запели под ней пружины.

Акульке очень захотелось справить нужду, но она терпела. Без матери ей было все равно не сходить. А под себя она не могла, потом полночи лежать и мерзнуть. Можно, конечно, попробовать переодеться, руки-то у нее сильные, и тряпья под ней много. Да потом перестирывать все. И шуму будет, а мать будить не хотелось.

Решила она отвлечься, поиграть и поумножать в уме пятизначные цифры. Сначала называла число наобум, а потом множила его. Но это было скучно с самой собой. Вот то ли дело, когда Николай к ним приходил. Но его давно уже не было. Двенадцать лет, пять месяцев, три недели, четыре дня и… Она задумалась. И уже десять часов, должно быть как.

Он с ней и начал считать. Приходил он нечасто. Но она всегда ждала его. Залезет на большое дерево у забора и глядит вдаль на проселочную дорогу. А там, как завидит облако пыли, заслышит шум мотора ГАЗ-51, так ждет и всматривается, Николай ли за баранкой. Николай водителем работал. От того руки всегда у него пахли соляркой. Это был самый вкусный запах. Те моменты, когда Николай сидел рядом и гладил ее по голове, Акулька помнила в первую очередь по этому его машинному аромату. Иногда он принюхивался сам к себе, заливисто смеялся и просил ее нарвать ему побольше полыни. Обтирал ею руки, снова принюхивался и оставался доволен. Солярка, конечно, никуда не пропадала, потому что она была на нем всюду. И на рубахе, и на штанах, и даже, кажется, исходила от его сладковатого пота.

Когда Николай понял, что Акулька любит счет, он начал с ней упражняться. Мать не мешала. Улыбалась, наблюдала издали, а сама делала свои дела по хозяйству. Наверное, то время, когда Николай приходил, было самым счастливым их временем. Главным образом потому, что те книги, что он принес, она прочла и через них знает все, что знает. Многие прочла по три или четыре раза, особенно любимые. А еще потому, что и мама, и она сама, Акулька, были в то время Николаево совсем другими.

Перестал ходить он как-то резко. Не попрощался. Сначала все было вроде бы так, как и прежде, ведь он приходил не часто, не каждый день, а когда получится. Только мама переменилась, и Акулька стала спрашивать, что да как, где Николай, почему не ходит? Мама отворачивалась или на двор шла. А если на дворе они были, то шла в дом или в сарай, и тогда Акулька испугалась, не случилось ли чего. Стала расспрашивать мать сильнее, упорнее, та не выдержала да как закричит:

– Не жди ты его, дурня дурней, не придет он больше!

Акулька не поверила, кинулась бежать к дереву своему обзорному и кричит:

– Буду сидеть и ждать его, покуда не придет он к нам снова!

– Ну и сиди, а все равно не высидишь! Узнала жена его про тебя и меня, и теперь ему к нам хода нет.

Акулька не поняла, при чем тут жена и она с мамой, плакала и на дерево ползла. Взобралась на самую верхотуру, села на ветку, обхватила ствол ногами и давай ждать. До самой темноты сидела она на дереве. Мать выходила, ругалась. Но дочь не слезала. А потом поняла, что верно ей там бесполезно сидеть. Стала в темноте шарить ногами, искать устойчивый сучок и сорвалась в самый низ. Упала и переломала обе ноги, так что вывернуло их в стороны.

Мать себя не помня доехала до ближайшего поселка на велосипеде, вызвала врача из города. Ехал он долго. Те часы свои Акулина помнила не явно, а урывками. Сначала она и не поняла от шока, что произошло. Мать на ноги ее глядит, плачет, а дочь сама ее успокаивает, мол, ничего-ничего. Потом уж потеряла Акулька сознание, когда боль в полную силу вошла. Мать чем-то ее отпаивала до приезда врача. Вообще, Матря травки всякие собирала, толкла, сушила. Знала она в них толк и знала, какая для чего используется.

Доктор, тот так ноги залечил, что они на место не встали и не выросли больше. Так и осталась Акулька с тех пор калекой с сухенькими выкрученными ножками. Матря врачам и так не верила, а после того совсем верить перестала. Шел ее Акульке теперь девятнадцатый год. И жила она в ящике. От злых языков и людей подальше.

Глава 2. Житье-бытье

Ну как, в ящике. Не в постоянку, конечно. Но было в том деревянном сундуке ее, Акулькино, убежище. Повелось оно с тех пор, как с ее ногами беда стряслась. Мать ее от людей прятать стала. Она и до того ее не шибко показывала. В школу та еще не ходила, малая была. Иногда ходили они вместе в город на базар, но так там народу много, там как в муравейнике, хоть и небольшом, а все спокойнее, чем в селе, где все друг дружку знают. Словом, жили мать с Акулькой очень уединенно. Потому что родила ее Матря в девках. А так не принято было. Если уж приходилось когда объяснять, то говорила женщина, что от полевого мужа дочь ее. Может, так оно и было, Акулька того сама не знала.

Когда-то было возле них еще пара домишек обжитых, да там одни старики остались, и тех со временем не стало. Дома пришли в запустение, скособочились. И получилось так, что между поселком у города и сельцом остался один только Матрёнин дом. Ей такое нравилось, не любила она шума и людей не любила.

Но слухами земля полнится. Нет-нет да заглянет кто. Тогда Матря, завидев на дворе непрошенного гостя, хвать Акульку в охапку – и в сундук для тряпья, да крышкой сверху. Акулька сначала очень просторно там помещалась, а потом аккурат под сундук изросла. Приноровилась она спать в том сундуке. На печь, как раньше, ей все равно было не забраться, а мать ее к себе не клала.

Одно плохо: ей самой из того сундука было не выбраться и не забраться в него, только с маминой помощью. Но она эту помощь сильно любила. От того что мама тогда ее крепко-крепко обнимала, и было это всегда поутру и вечером. А если кто случайно нагрянет, незваный, непрошеный, то и того чаще. Акулька обхватывала мать руками под мышками и держала за спину, а та тащила. И тогда ощущала она мамино широкое и теплое тело, и нравилось ей, как мать тяжело дышала от натуги. И ближе этих моментов у них не было.

Спала она, конечно, там с открытой крышкой. Закрывала ее мать, только если спрятать надо было от кого. Для того проделали они там в дощечках дырочки для кислороду. Дырочек этих было у нее двести двадцать одна штука. И если кто пришедший надолго языком с матерью зацеплялся, Акулька дырочки свои пересчитывала. Каждую из них она знала на ощупь. Были они почти все одинаковые. Кроме двадцать второй в первом ряду. Та вышла пошире, чем прочие, и она ее всегда крутила пальчиком. И еще двух самых последних, двести двадцатой и двести двадцать первой, но те она не любила, они будто наспех были и какие-то недушевные. Не то что двадцать вторая, которую она пальчиком трогала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.