Рустам Рустамов
Падение
РОМАН В ДВУХ ТОМАХ
(издание дополненное, переработанное)
ТОМ 1

Посвящается живущим в памяти моей

Предисловие от автора

На закономерный вопрос: «О чем этот роман?» – ответ прост: «О своем времени».

Мы не можем оставаться в стороне от времени даже при огромном желании: как бы мы ни пытались, все равно находимся внутри него, своими действиями и поступками наполняем его, ибо без человеческих деяний невозможно определить время. Другими словами, без конкретных событий нет и времени, точнее, оно есть в виде некоего лишенного смысла потока, а события, в свою очередь, осуществляются людьми и происходят с ними же. Поколения людей, сменяя друг друга, создают свое время и оценивают предыдущее.

Конечно, чтобы уйти от моральной или любой другой ответственности, было бы проще сказать: «Все события, места и герои вымышленные, любые сходства случайны». Но это, наверное, будет не совсем честно: в жизни ничего случайного нет. Однако, во избежание различных недоразумений, лучше будет повторить официально: «Герои и события вымышленные, совпадения случайные», и добавим, как говорит пословица: «В каждой правде есть доля шутки».

Наверно, для любого человека главным моральным фактором жизни является свобода духа, но сохранить её не всегда удается. Может быть, не существует полной свободы духа. Где она? Наверное, и невозможна, но есть разные степени свободы. Чем выше нравственность в сообществе людей, тем выше степень истинной свободы. Говоря «истинная свобода», мы имеем в виду ее согласованность с морально-духовными принципами, принятыми в обществе.

Сообщество людей для облегчения жизни создает государство и добровольно уступает часть свободы ему. Однако, когда государство встает над людьми, попирает их свободу, вмешивается во все сферы жизнедеятельности человека, возникают противоречия между людьми и созданной ими структурой. Вся история двадцатого века соткана из этих противоречий, и герои романа, насколько это возможно, борются с окружающими условиями, пытаясь при этом сохранить свои принципы. Увы, это не всегда удается.

Бесспорно, противоречия есть движущая сила развития; другими словами, если нет противоречия, нет и развития. Однако необходимо хотя бы условно разделить противоречия на две категории: прогрессивные и антагонистические. Развитию служат прогрессивные, антагонистические приводят к взаимному уничтожению и необязательно физическому. Кто сильнее? Могущественное государство с его множеством структур подавления или отдельный человек? «Конечно, государство», – скажет любой. Хорошо, согласимся, но тогда почему оно борется против слабого человека (даже не против группы людей) и при этом нередко (почти всегда) прибегает к приёмам подлога; где же тогда благородство силы? Если сила не проявляет благородства, значит, она неправедная. Герои романа в меру способностей и возможностей противостоят этой силе, пытаясь при этом сохранить свои моральные принципы, но увы… Начинают действовать так же, как и противник: нередко прибегают к лицемерию, даже к подлости – по их собственному выражению. Один даже находит оправдание своим действиям, приводя в качестве примера чьи-то слова: «Мы не конченые негодяи, если подлость совершаем без удовольствия». Верно это или нет, трудно судить, но в то время, в том месте им это казалось правильным, потому что каждое мгновение времени диктует свои правила поведения. Но все-таки бесспорно одно: они в глубине души осознают, что на лицемерии и подлости далеко не уедешь. Четверостишие, написанное одним из них, становится программой надежды:

Придет час – наступит рассвет.
Придет час – увидим мы свет.
Придет час – в конце тоннеля
Засверкает надежды просвет.

Самое трудное для человека – это сделать правильный выбор, если, к примеру, из множества одинаковых предметов ты должен выбрать один. Задача усложняется с возрастанием количества предметов. Однако если речь идет о чем-то конкретном, материальном, то все равно эта проблема выбора разрешима. А если предстоит делать нравственный выбор, которым был богат двадцатый век? Исходя из каких критериев делается нравственный выбор, трудно сказать. Смешивается все: чувства, разум, логика, общественные законы, обязанности, служебный долг, принципы воспитания, семейные традиции, национальные особенности и многое другое. Твой выбор должен быть в согласии со всеми названными и многими неназванными принципами. Огромное счастье для человека, если он не стоит перед необходимостью делать выбор, но увы, человек почти всегда оказывается перед выбором.

В шахматах тоже стоишь перед необходимостью делать выбор и стараешься, чтобы он был правильным, очень стараешься, но не всегда удается. Говоря о шахматах, я бы убрал одну формулировку: «Шахматист такой-то победил или одержал победу». Это неправильно, нужно говорить так: «Шахматист такой-то проиграл или сделал неправильный ход», – то есть говорить о проигравшем, потому что выигрыш (проигрыш) происходит из-за ошибки одного из игроков. Если бы оба играли правильно, тогда был бы ничейный исход. Красота и совершенство шахмат как раз заключается в этом: благодаря ошибочному выбору одного, рождается восхитительная комбинация на века и победа. Один из героев романа сравнивает жизнь с шахматами: может, оно и правильно, но ошибка, допущенная в шахматной игре, интересна определенному кругу людей, а нравственная ошибка любого интересует почти всех.

Каждый из героев в конкретное время, в определенном месте делает свой выбор. Не торопитесь их судить! В шахматах очень трудно найти правильный ход, когда ты в «цейтноте» и часы тикают – тик, тик, тик, словно молоточком, мягко, не больно, но нудно и монотонно постукивают по голове. Во время анализа после партии, закинув сто пятьдесят граммов коньяку, легче найти правильный и сильный ход; так же и в жизни: сегодня легче судить тех, кто жил раньше тебя. Думаю, судить не нужно, хорошо будет просто хотя бы учесть ошибки.

И последнее: автор был искренним в своем изложении, ибо не обременен никакими обязательствами ни перед кем. И здесь вспомнилось эта фраза, которую употребляет один из героев в разговоре с другом, смысл такой: искреннюю подлость невозможно раскрыть. Они пытаются разобраться в самих себе, в своих отношениях с окружающим миром, в своих поступках. Какими принципами они руководствуются, что ими движет – искренняя подлость или подлость искренности? Вроде каламбур какой-то, но повторите эту фразу несколько раз и каждый раз медленнее, тогда раскрывается смысл.

Да, чуть не забыл. В романе нет собирательных образов, как бы ставших зеркалом своего времени, здесь немного по-другому: душа автора, разбившись вдребезги о гранитные глыбы своего времени и превратившись в мелкие частицы, растворилась в героях. В каждом из них (да, в каждом!) есть частица его души.

С уважением, автор

Глава первая. Начало конца

С утра у писателя Орхана Вересли было прекрасное настроение. Он встал из-за письменного стола, подошел к окну, которое выходило на набережный проспект. Довольный собой, потянулся и, повернувшись к зеркалу, самовлюбленно посмотрел на себя. Для самоудовлетворенности у него были все основания: только что отстучал на старой пишущей машинке последние строки очередного романа, который начал писать относительно давно. К этому произведению относился по-особенному, как безумно любящая мать к своему ущербному ребенку, считал его главным произведением всей своей жизни. Всегда сам себе твердил: «Все, что ты написал до этого, забудется, а этот роман – нет. Этот роман запомнится всем: и врагам, и друзьям». Посмотрел на улицу: там шла похоронная процессия. Невозможно было определить, где начало или конец процессии, словно весь город находился в это время на этой улице. Слышал от жены, что сегодня будут хоронить погибших в ночь на двадцатое января людей, и хоронить будут их в парке Кирова.

Процессия двигалась, как вялотекущая река, все были одеты в черное, и поэтому поток людей был однообразен и сравним с рекой. «Мало вас перебили, вон сколько еще идет. Как было бы здорово, если бы сейчас начали их обстреливать», – подумал он и усмехнулся. Вдруг его осенило: «Нет, не закончена книга, она будет дополнена новыми главами. События последних месяцев должны найти свое отражение. Я бы сказал так: эта книга будет продолжаться вечно, пока живут эти проклятые турки, азербайджанцы, курды, лезгины, талыши, таты, авары, кумыки и прочая нечисть, населяющая эти исконно армянские земли. Говорят, их перебили тогда немало, все есть там, даже хохлы и русы. Книга добра и книга зла пишется на протяжении всей истории существования человечества, но ничего, мы внесем в нее свою лепту, а оценку пусть дают другие. В конце концов, добро и зло есть две стороны одной медали, и при этом каждый видит свою. Самое главное – ничего не нужно будет менять, добавятся новые главы, и все. Нужно будет отразить все, чтобы читая враги горели от злости».

От этих сладостных и полных мщения мыслей его оторвал голос жены.

– Алик, иди кушать, все уже готово, – сказала она и прошла на кухню.

Прошел в столовую, сел за стол. Галина Александровна поставила на стол чайник с заваркой, села напротив и, наливая душистый чай в чашки, спросила, пойдет ли он на похороны.

– Говорят, там будут все писатели, поэты – одним словом, все известные люди, – на что в ответ услышала грубое «нет».

– Что там мне делать? Мало их истребили, не нужно было все это начинать. Виноваты сами: зачем трогали армян, разве не знали, что так кончится?! Понаехали эти еразы, а теперь пусть захлебываются в собственной крови, – добавил сердито.

Галина Александровна, как бы разговаривая сама с собой, продолжала:

– У нас есть один завотделом, корнями тоже ераз, как ты их называешь, так вот, он такие ужасы рассказывает, что поверить невозможно! Говорит, что всех этих еразов армяне подвергали таким бесчеловечным мучениям, что у меня возникают сомнения, люди ли вообще эти армяне. И в чем же они, по-твоему, виноваты? Жили люди себе мирно в своем доме, и вот тебе на! Пришли, выгнали на улицу, и они же сами еще оказались виноватыми. Кто затеял этот конфликт с Карабахом, еразы, что ли? Мне они все чужие, но я за справедливость, – закончила она.

После этих слов встала и прошла в гостиную. Он не стал ей отвечать, точнее, ответил, но про себя. «Много ты понимаешь, что такое справедливость. Справедливость восторжествует, когда возродится Великая Армения». С этими мыслями встал, прошел в кабинет и снова встал у окна.

На улице словно ничего не изменилось. Тот же самый людской поток встал перед глазами. Глядя на этих обезумевших от всенародного горя людей, чувствовал душевное равновесие, облегчение. Чтобы разглядеть людей и увидеть на их лицах безысходность и подавленность, достал из тумбочки письменного стола двенадцатикратный морской бинокль, подаренный ему другом, армянским писателем Геродотом Татевосяном. А тому этот бинокль, по его словам, достался от одного родственника, служившего когда-то на флоте. В бинокль четко мог разглядеть лица людей и увидел то, чего никак не ожидал, вопреки своим размышлениям. Люди двигались очень медленно не от бессилия, а от тесноты, лица у всех были серьезные, но не подавленные, как хотелось бы видеть ему. Все были полны решимости и молча на плечах несли гробы, едва заметно сменяя друг друга; никто не плакал. Всего этого не ожидал, но поразило его даже не это: только сейчас обратил внимание на то, что люди двигались строгими рядами, боковые интервалы разграничивались гвоздиками, разложенными аккуратно друг к другу валетом. Люди шли между дорожками из цветов, и никто не наступал на них. «Гордятся, что ли, своими трупами? – ехидно подумал он. – Ну-ну, давайте хороните, а мы посмотрим, чья возьмет».

Он чувствовал, что теряет стройность мыслей, и не мог понять, отчего все это; может, поведение жены, по сути чужого для всех человека, как выразилась она сама, подействовало на него. Ее слова, что все эти люди ей чужие, неправда. За годы жизни в Баку она прикипела душой к людям, к городу. Как она радовалась оказываемому им приёму во время поездок по районам! Везде простые люди пытались чем-то угодить ей, приглашали их в свои дома, она училась у местных женщин готовить какие-то специфические блюда. А как к ней тепло относились в школе и даже вскоре выдвинули работать в РОНО! В душе у него постепенно возникало чувство жалости к погибшим молодым людям. В чем они виноваты, и почему так происходит, нельзя ли жить в мире?

Всячески отгонял от себя эти шальные мысли, но ничего не получалось. Мысли, подобно родниковой воде, пробивались из глубины подсознания и овладевали всем его существом. Он начал чувствовать тревогу и стал оглядываться по сторонам. Увидел жену, стоящую за спиной и беззвучно плачущую. Это сильно растрогало его сердце, обнял ее и прижал к себе.

Для него теперь все было позади, оставалось только придумать, найти подходящее, достойное название роману, и тогда считал бы оплаченным свой долг перед памятью матери, бабушки и, не менее важно, – дяди Мелкона.

О нем мама рассказывала, когда он был еще маленьким. Дядя Мелкон жил недалеко от Дилижана и работал в лесничестве. Управление лесничества находилось в азербайджанском селе Алтычае. Тоже мне, придумали название, означает «село над рекой» или «река под селом», возможно, и Шестиреченское, – в общем, полная безвкусица. Другое дело – названия наших сел, как песня звучат. Мама рассказывала, что дядя Мелкон был знаком с самим Андроником Озаняном. Тот его очень ценил и даже в свое время дал ему какую-то награду, но мама не помнила какую. С детства, точнее, с юности мечтал встретиться с дядей Мелконом, и Бог одарил его этим счастьем. Не зря же говорят: «Все в руках Бога: если Он захочет, может произойти невероятное».

В начале шестидесятых годов в Ереване состоялась научно-практическая творческая конференция молодых литераторов Закавказья, в которой участвовал и он. Тогда же познакомился со своими будущими близкими друзьями: армянскими писателями – Зорданом Лалаяном, Геродотом Татевосяном, Варданом Погосяном, Сосом Хандаляном, и поэтами – Пароном Севаном, Сирануш Каптиян и другими. Никогда не забудет, как ругались эти молодые ребята, когда перед ними выступала Маргарита Шагенян. Зордан, обзывая ее всякими словами, говорил: «Из-за этой старой карги мы потеряли нашего великого поэта Нерсеса Гандзакаци! Она назвала его в своих исследованиях азербайджанским поэтом Низами Гянджеви, и теперь мы уже ничего не сделаем». Тогда он, будучи еще наивным и совсем не знакомым с приемами фальсификаций, спросил у Зордана:

– А что же можно сделать, если он азербайджанский поэт, и причём тут Маргарита Шагенян?

На это Зордан посмеялся и сказал:

– Слушай, Алик, какой же ты наивный! Всё, что мы имеем сегодня, включая даже этот город, когда-то принадлежало им, а теперь все это наше, так и будет дальше. Эти тюрки ничего, кроме нашего презрения, не заслуживают.

Свое выступление Маргарита Шагенян закончила словами: «Я верю, что вы, оставаясь верными традициям литератур наших братских народов, в своем творчестве и впредь будете укреплять и раскрывать принципы гуманизма и человеколюбия, в своих произведениях вы приложите все силы для дальнейшего укрепления и утверждения взаимопонимания между нашими народами. Я хочу, чтобы вы осознали, насколько велика и ответственна роль литературы в формировании и воспитании человека коммунистического общества».

Когда Маргарита Шагенян закончила свое выступление, ей стали аплодировать, и притом многие стоя, однако он заметил, что встали азербайджанцы и грузины, а армяне в основном сидели, многие даже не удостоили ее аплодисментами. Посмотрел на Зордана: тот о чем-то горячо спорил с Варданом Погосяном и с Сосом Хандаляном. Когда Маргарита Шагенян сошла с трибуны, Зордан достаточно громко, настолько, чтобы многие могли услышать, бросил: «Тюркская подстилка», и при этих словах по залу прокатился негромкий хохот – в рядах, где сидели армяне.

Вечером все дружной компанией пошли в ресторан «Арарат», который находился на центральном проспекте города. В гостинице «Мхитар Спарапет», где они остановились, ресторан тоже был, однако, видимо, руководствуясь соображениями престижности, предпочли «Арарат». Когда зашли в ресторан, их будто уже ждали. У большого окна с видом на проспект были сдвинуты вместе и обильно накрыты три стола. Различных спиртных напитков и закусок было столько, что хватило бы на офицерский состав большого корабля после длительного похода. Они расселись за столы, и как-то само собой получилось так, что Зордан сел во главе сдвинутых столов и, как полагается, взял на себя роль неофициального тамады. Поскольку все успели изрядно проголодаться за день, то дружно набросились на крепкие напитки и еду.

После второй, а кто и после третьей рюмки, немного начали приходить в себя и заметили, что с ними в компании присутствует единственная женщина, и начали так же дружно за ней ухаживать; никто не исключал свои шансы пригласить ее к себе в номер. Она же, как полагается королеве вечера, всех одинаково одаривала вниманием и тайной надеждой на продолжение банкета в уже в более приятных и близких обстоятельствах. Зордан налил себе коньяка и попросил всех последовать его примеру. Каждый налил себе крепкий напиток, и стали ждать речь тамады. Зордан, держа в руке бокал с коньяком, начал говорить:

– Друзья, я хочу, чтобы мы выпили за нашего нового друга Алика. У него азербайджанская, то есть тюркская, фамилия, но это ни о чем не говорит, потому что у нас, у армян, большинство фамилий имеют тюркские корни. Даже у меня не только фамилия, но и имя с тюркским корнем. Однако от этого мы не перестаем быть армянами, потому что нас всех вскормила армянская мать. Мы все слушали колыбельные на армянском языке, и у нас сформировалось армянское сознание. Мы обладаем особым сознанием и характером. Я верю, что наш новый друг будет достоин молока своей матери и в нужное время скажет свое веское слово во имя своего народа.

Все дружно чокнулись и выпили, он выпил половину налитого коньяка и поставил бокал на стол, не стал закусывать. Его не отпускала мысль: откуда они узнали, что его мать армянка? Ведь об этом никому никогда не говорил. По документам она была Наргиз, хотя настоящее имя ее было Наирик.

Глава вторая. Путь к славе

Село, где будущий известный писатель Орхан Вересли родился и прожил до четырех, от силы до пяти лет, было достаточно большим, и там жили смешанно и азербайджанцы, и армяне, и все говорили на обоих языках настолько чисто, что посторонний, не знающий лично каждого человека, никогда бы не мог отличить, кто есть кто.

Когда мать получила похоронку на мужа, однозначно решила во что бы то ни стало уехать из села в город и дать единственному сыну образование. С этой мыслью она пошла в сельсовет к председателю.

Председатель сельсовета, Эдуард Самвелович Айрапетян, внимательно выслушал ее и сказал:

– Да, пожалуй, ты права. Тебе надо выбраться в город, здесь ты пропадешь, и к тому же родственники мужа не особо тебя жалуют. Только вот что: может, тебя записать, как тебя здесь зовут – Наргиз, а не Наирик, все-таки легче будет; там еще раз выйдешь замуж и затеряешься, и сыну твоему легче будет в люди выбиться, а в свою нацию он в любое время вернется.

Она об этом могла только мечтать, ведь когда шла сюда, и уверенности-то не было, что дадут справку, не то что еще сделают ради нее подлог. Таким образом Ибрагимова (в девичестве Мелконян) Наирик Арамовна стала Ибрагимовой (в девичестве Меликовой) Наргиз Аран-кызы. Она взяла справку с письменного стола и направилась к выходу. Эдуард Самвелович бросил ей вслед:

– Да, вот что: обязательно там отведи его к хирургу и сделайте ему обрезание, чтобы не было проблем. Этим туркам хватит и крайней плоти, а своему народу нужен его сильный, не запятнанный армянский дух. Тоже мне, народ: себя не помнит, то татарами называют, то турком, а недавно стали азербайджанцами. Сборище кочевого быдла, какой же это народ?

На радостях последние слова Эдуарда Самвеловича она до конца не поняла и, повернувшись к нему, ответила только на первую часть его высказываний:

– Это уже сделано: муж позаботился перед уходом на фронт, и я была не против.

– Ну, тогда тем прекраснее, – добавил Эдуард Самвелович, не поднимая головы и не отрываясь от чтения какой-то бумаги.

Когда она поблагодарила его и хотела выйти из кабинета, тот поднял голову и, показывая пальцем в потолок, сказал:

– Благодари Его, что у тебя есть такой брат, как Мелкон, он и мне брат.

Хотя вопрос и решился как нельзя лучше, разговор с председателем оставил в ее душе неприятный, даже правильнее сказать, отвратительный осадок. Она шла и думала: «Ну, предположим, родственники мужа относились ко мне не очень хорошо, но остальные же со мной общались даже очень хорошо, и вообще в селе все относились друг к другу очень даже хорошо. В городе будет, наверное, так же: не все же там являются родственниками моего мужа. Почему Эдуард Самвелович думает, что там все родственники моего мужа? Скорее всего, опасается, что родственники мужа не дадут мне ребенка увезти с собой. Да, он прав, надо будет что-нибудь придумать в оправдание отъезда и ни в коем случае нельзя говорить, что собираюсь уехать насовсем. Спасибо ему, сам сказал, что делает все ради Мелкона. Откуда они знают друг друга? Ведь Айрапетян неместный…» – с этими мыслями она даже не заметила, как дошла до дома.

С этой справкой она уехала из своего родного села Верес в полный таинственностей, неизвестностей и страха город Баку – тогда еще и предположить не могла, насколько правильным было ее решение, и не думала, что сын вырастет, закончит университет и станет писателем; а став писателем, он название своего села возьмет как псевдоним; не думала, что будет печататься как Орхан Вересли, а в кругу друзей будут его называть Аликом – с легкой подачи молодого русского поэта Александра Сафрошина, с которым он подружится во время учебы в Московском литературном институте.

Прокручивая эти мысли в голове, он посмотрел на Зордана, а тот, как бы уловив его незаданный вопрос, продолжил свою речь:

– Мы знаем каждого ребенка, которого родила женщина- армянка; нам, армянам, не важно, кто наш отец, для нас главное – та, кто родила нас, вскормила и воспитала. Я уверен, что в лице нашего друга Алика наш народ имеет достойного сына, и наступит день, когда мы по праву будем им гордиться.

Закончив этими словами речь, Зордан залпом выпил свой бокал (хотя у всех остальных рюмки и бокалы давно были опустошены) и поставил его на стол. Закусив разными яствами, снова налил себе коньяка и хотел было обратиться ко всем, чтобы последовали его примеру, но заметил, что многие уже сделали это без его команды, а кое у кого рюмка снова была пуста, в том числе и у Геродота.

Его Зордан не любил и не особо старался скрывать это, и при случае не упускал возможности кольнуть укорами типа: «Ему только и писать о том, как армянские и азербайджанские пастухи воруют друг у друга щенков и баранов, или про буйволицу, серьезные темы ему не по зубам». Он, видимо, желая выговориться и не особо заботясь о том, слушает его кто-то или нет, продолжил:

– Каждый из нас должен сделать все зависящее от него для возрождения нашей родины в исторических ее границах. Нас ничто не может остановить на пути к этой великой цели. Наш путь освещается и освящается нашей святой церковью.

Он и сам перестал интересоваться тем, какое впечатление производят его слова на товарищей, и другие уже перестали проявлять к нему интерес. Разговаривали уже по принципу «все со всеми и каждый ни с кем конкретно». Таким образом, сколько прошло времени, никто не заметил. Каждый начал на себе чувствовать силу дозы принятого алкоголя. Зордан, слегка пошатываясь, поднялся вновь и, слегка постукивая ножиком по бутылке, призвал всех послушать его. Когда взоры всех были устремлены на него, сказал, что завтра не пойдет на конференцию, а поедет в Дилижан на встречу с одним очень важным и уважаемым человеком.

При слове «Дилижан» сердце Алика начало биться учащенно, в глазах появился блеск. «Какой прекрасный шанс, вот бы поехать с ним. Ведь можно же найти дядю Мелкона или кого-то из родственников», – мечтательно подумал про себя. Зордан продолжил:

– Мы, к сожалению, предаемся забывчивости, не помня о тех людях, которые создавали историю Армении; человек, к которому я хочу поехать завтра, один из таких. Он сражался плечом к плечу с самим великим полководцем, Андраником Озаняном, и был им же награжден в свое время.

При этих словах все как будто по команде замолчали, и Парон предложил почтить память полководца минутой молчания. Все поднялись, поднялся и он, сам не понимая зачем это сделал, скорее, поддаваясь рефлексу стадности. Только сейчас обратил внимание на то, что Геродот, положив голову на руки, спит за столом. Сос хотел подтолкнуть его, чтобы разбудить, но Зордан остановил его:

– Не нужно, пусть спит. – Конечно, прекрасно знал, что тот не спит, и знал еще, что если попытаться заставить его подняться, ни к чему хорошему это не приведет, разве что ко скандалу. Но и не упустил шанса в очередной раз задеть его. – Для него война армян против тюрков – это всего лишь раздор между двумя семьями Аванеса и Байрама. Он не дорос еще до осознания сути этой войны – войны не на жизнь, а на смерть.

Геродот хотел было ответить, ему захотелось плюнуть тому в лицо, встать и уйти. Подумал: «Конечно, ты и тебе подобные ведут народ к «счастью и процветанию“, засеяв семена ненависти в душах людей еще в утробе матери. Это ненормально, когда женщина носит ребенка под ненавидящим других людей сердцем. Любим ли мы, армяне, кого-то вообще? Конечно, нет. Мы действуем по принципу «кто нам выгоден в данную минуту“. Мы можем откусить руку, которая протягивает нам кусок хлеба. Мы всех ненавидим, в том числе и себя в конечном счете». Однако, подчиняясь благоразумию, промолчал, продолжая играть роль уснувшего за столом пьяного.

То ли времени прошло достаточно, то ли молодость не хотела поддаваться действию алкоголя, но все вроде бы даже протрезвели. Движения стали координированными, а речи – логичными. Застолье разгорелось с новой силой, вступая в очередную, решающую фазу. Он хотел спросить у Зордана, к кому тот поедет, но потом передумал, решил пустить на самотек: скажет сам – так скажет, нет – значит, так и быть. В конце концов, может поехать и сам, без него, а там в адресном бюро найти то, что ему нужно, а то Зордан слишком самоуверенно себя ведет и пытается верховодить над всеми.

Все встали из-за стола и направились к выходу. За столом остался один Геродот, продолжая играть свою роль. Сирануш, искренне веря, что он спит, подошла к нему и слегка, двумя руками взяв его за плечи, потрясла. Тот повернул голову и спросил, что случилось и не пора ли уходить. Поднялся, протер глаза так, чтобы все видели, и поплелся за всеми к выходу. На улице все разбились на мелкие группы – по двое-трое человек. Алик оказался в компании с Зорданом. Тот достал из кармана пачку каких-то только-только входивших в моду сигарет с фильтром и протянул ему, и он, не отказываясь от угощения, взял одну сигарету; взял себе сигарету и Зордан. Достал спички, прикурил сигарету себе и протянул горящую спичку к Зордану, тот тоже прикурил и, выражая благодарность, пару раз кивнул головой. Сделав несколько глубоких затяжек, Зордан спросил его, не хочет ли составить ему компанию в завтрашней поездке. Развязка наступила сама по себе, и потому не упустил шанса выяснить, к кому же собирается поехать, и заодно выяснить о возможности что-нибудь узнать о дяде Мелконе. Непринужденно сказал:

– Конечно, можно и поехать. Только к кому, и есть ли смысл в этой поездке?

Зордан уверил, что познакомит его с очень интересным и легендарным человеком. Последние слова Зордана о том, что этого человека награждал лично сам командарм Андроник Озанян, заставили волноваться его еще больше. «Неужели?» – подумал он про себя и тут же отогнал эти мысли – мысли о том, что Зордан говорит о его дяде. А вдруг знает и про то, что он есть племянник Мелкона Мелконяна? Однако решил, что этого быть не может: если бы знал об этом, давно сказал бы всем. Немного подумав, дал согласие на поездку. На том и порешив, прошли снова в зал, где почти все уже сидели на своих местах и с новой силой набросились на еду и питие. Кто-то крикнул: «Тамаду в отставку, не справляется с обязанностями, все бокалы пусты, и закуска кончается!» На этот крик послышался дружный хохот. Зордан, призывая всех к вниманию, сказал:

– Ребята, пожалуйста, не стесняйтесь: сами позовите официанта и закажите себе, чего желаете, я же не могу все предусмотреть, – засмеялся и добавил, – все оплачено заблаговременно.

«Конечно, в жизни происходят иногда невероятные события, о которых мы даже не можем подумать, потому как замысел их составляем не мы, а некие неведомые нам высшие силы, и когда они претворяются в жизнь, нам остается только смириться и принять их в том виде, как они есть, ибо что-либо изменить мы не в состоянии», – с этими мыслями он подошел к своему месту.

Глава третья. Алтычай

Если от Дилижана проехать в сторону села Юхары Чамбарак, непременно доедете до Красного моста, там будет необходимо свернуть направо. По пути расположено много населенных пунктов с разными, можно сказать, причудливыми названиями, в том числе и село Алтычай.

Село это расположено в расщелине гор и разделяется рекой на две части: одна часть расположена на северном склоне гор, а другая – на южном. Здесь очень интересное течение реки. Она как бы течет в обратную сторону, почему-то имеет такое неправильное расположение русла, потому ее и назвали Обратной рекой, а в просторечии Обратной. В этой зоне были расположены вперемешку азербайджанские и армянские села.

Армянские села появились здесь после подписания Туркменчайского договора между Россией и Ираном в начале девятнадцатого века, когда началось переселение армян из Ирана и других государств на территорию северного Азербайджана. Второе массовое переселение армян произошло начиная с одна тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда азербайджанцы были насильственно массово выселены из тех земель, и в этих местах были заселены армяне-репатрианты.

Река Обратная сливается с рекой Дилижан в местечке Дарлыг, что в буквальном смысле означает «узкость, теснота». Некоторые это место называют также Чайгарышан, а это, в свою очередь, переводится как «слияние рек». От этого места до озера Геокча расположены две области – Каракоюнлу и Геокча. Местность довольно интересная: есть горы с отвесными скалами, леса девственные, равнины бескрайные. И всюду родники с чистейшей водой. Короной всей этой красоты является озеро Геокча. Население, которое жило в этой местности, называло озеро просто – «тенгиз», что означает «море».

Эти места были свидетелями многих важнейших исторических событий. В этих местах каждая долина, каждая сопка, гора, участок леса, поля и пастбища имеют свое название. Практически все эти названия встречаются в древнем письменном памятнике огузских тюрков, другими словами, азербайджанцев – в книге «Китаби Деде Горгуд». Этому эпосу более тысячи трехсот лет – как письменному памятнику, а в устном виде существовал, может, три или даже больше трех тысячелетий.

В этих местах в памяти каждого камня впечатлена история столетий. Не раз покои этих мест были нарушены топотом конниц – как вражеских, так и своих. Однако по своей подлости, низости и мерзости событиям двадцатого века нет равных. Двадцатое столетие оставило самый кровавый и жесткий след. Начало же этим событиям было положено в первой половине девятнадцатого века, когда начались массовые переселения араманов, или голтугалтылар, как в этих местах называли армян, из Ирана и Турции на территорию Иреванского ханства после оккупации этих земель Российской империей. «Араманы» на диалекте этих мест означает «люди, не имеющие места обитания, прибывшие чужаки», а «голтугалтылар» означает «подмышечные». По смыслу эти слова дублируют друг друга.

С началом процесса переселения армян на эти земли наступили самые что ни на есть кошмары для местного населения. При поддержке властей армяне буквально выгоняли людей из собственных жилищ и сами занимали их жилища и дома. Суть политики Российской империи заключалась в том, чтобы создать «христианский коридор» – плацдарм между Османской Турцией и Россией. С приходом советской власти, «подарившей» народам свободу, дружбу и братство, в сути политики ровным счетом ничего не изменилось. Только все делалось в открытую, бесцеремонно и еще наглее: когда одни должны были соблюдать правила навязанной игры дружбы и братства, в то же время другим было дозволено все; жизнь и благополучие одних приносились в жертву капризам других. У Российской империи (только ли у нее?) всегда была особая «армянская» политика, если говорить откровенно, тоже нечестная, хотя и выгодная для армян: она всегда их использовала в своих имперских интересах. Нельзя сказать, что армяне не понимали этого, нет, прекрасно понимали, но с завидным упорством позволяли использовать себя; конечно, позволяя себя использовать, они получали определенную выгоду: самое главное – часть исторической территории Азербайджана и надежду расширить ее в будущем. Понятно, если бы армяне сами воевали и завоевывали эти территории и создавали свое государство; нет же – за них и для них делали это русские цари, проливая кровь своих и чужих. Проще говоря, армяне «гребли жар чужими руками» и делали это на протяжении всей истории. Эту науку они усвоили великолепно.

Вот и кладбище – последнее и надежное пристанище…

Глава четвертая. Возвращенцы

В полдень колхозный грузовик громыхая въехал в село. Машина была загружена нехитрой домашней утварью, свободного места было много. В кузове сидела женщина и двое детей, лет девяти и шести. Младший в своих объятиях держал в достаточной степени упитанного кота желтого окраса с большими белыми пятнами, разговаривал с ним, обращаясь к нему «Мастан». Кот вел себя смирно, точнее, уверенно: чувствовалось его полное доверие к тому, кто его держал в руках. Иногда открывал один глаз и смотрел на Малого, как бы спрашивая: «Не приехали ли еще?» И тот, в свою очередь, на полном серьезе говорил ему:

– Нет, мой сладкий, еще не приехали, и неизвестно, когда приедем. Но ты потерпи, я с тобой.

Последние слова он произносил подчеркнуто громко, чтобы мать с братом тоже услышали.

Дети уже устали, особенно младший: всю дорогу о чем-то канючил, просил то остановиться, то поесть, то еще чего-нибудь. Женщина всячески старалась успокоить его, однако эти попытки особого успеха не имели: тот ненадолго успокаивался, и потом все начиналось сначала, но уже просил чего-то от имени кота. Видимо, лопнуло терпение у старшего, и дал Малому подзатыльника, но думается, тут же пожалел о содеянном и отполз в передний левый угол кузова, где стояли друг на друге два широких ящика с курами. В свою очередь, этот подзатыльник для Малого оказался подарком судьбы, потому как сейчас можно было орать во все горло и капризничать по полной программе, притом имея на это моральное право, чем он немедленно и воспользовался. Мать, как всегда в таких случаях, начала ругать старшего и, естественно, жалеть Малого. К тому времени грузовик уже начал покидать пределы села. Окраинные дома вновь остались позади, и рев Малого стал еще сильнее. Тут и старший поддержал его и спросил у матери:

– Ты же говорила, что приехали! Куда же тогда мы едем?

На его вопрос мать ответила:

На этих и подобных им извилистых дорогах, тропках мы оставляли и оставляем следы

– Мы будем жить на окраине села, рядом с колхозным садом.

Тут Малой вступился и сказал:

– Мне пора помолиться.

Эту фразу он впервые услышал от дедушки Ибода, который в Казахе жил недалеко от них, часто заходил к ним, беседовал с отцом и всегда прерывал разговор этими словами и уходил к себе. Отец и мать говорили, что он курд, и, видимо, сами не придавали этому никакого значения, поскольку никакого разъяснения за этим не следовало. У дедушки Ибода детей не было; отец говорил, что у него было трое сыновей, ушли на фронт и не вернулись, но это было не совсем так.

Малой однажды случайно узнал страшную тайну. Он с Мастаном гулял в саду, оба устали, Мастан захотел спать, и Малой решил пойти домой, чтобы тот немного поспал. Когда подошел к дому, дверь была приоткрыта, и отец рассказывал о дедушке Ибоде; ему стало интересно, остановился и, притаившись за дверью, начал слушать. Отец говорил, что старший сын дедушки Ибода вернулся с фронта инвалидом, без обеих ног, осенью сорок четвертого года. Жил с ними до сорок девятого года, катался на маленькой тележке. Каждый день на своей тележечке доезжал до рынка, там у него была маленькая будочка, где чинил башмаки тем, кто приходил, и на эти деньги жила его семья. После того как в сорок восьмом году умерла жена дедушки Ибода, произошла другая беда. По приказу какого-то усатого, имя которого Малой не мог разобрать, осенью сорок девятого года собирали всех инвалидов по всей стране и увозили куда-то далеко, чтобы они там умерли. Рассказывая это, отец очень много плохих слов говорил об усатом и страшном человеке, мать пыталась успокоить его, чтобы не говорил плохих слов об усатом, потому как может кто-то услышать и сообщить синим фуражкам. Кто такие синие фуражки, Малой тоже не мог понять. Но отец не обращал внимания и говорил, что свое он отсидел. Малому тоже стало страшно и, когда отец закончил разговор о сыне дедушки Ибода, отошел от двери немного подальше и стал возвращаться с шумом, чтобы родители не догадались, что тот слышал, о чем они говорили тайком. Маленькую тележку, о которой говорил отец, Малой видел не раз. В доме у дедушки Ибода вдоль стен от входа стояли две тахты: на одной спал сам, а вторая всегда была убранной, на ней лежали матрац, ватное одеяло и небольшая подушка. У подножия тахты стояла, как понял Малой, та самая тележечка, на которой лежали две какие-то непонятные ему штучки с ручками, все хотел спросить у дедушки Ибода разрешение взять тележечку, чтобы поиграть, но как-то не получалось, а потом и вовсе передумал делать это.

А произошло вот что. Однажды, когда он пошел с Мастаном к дедушке Ибоду, увидел такую картину: дедушка Ибод сидел посреди комнаты на полу, то есть на земле, и плакал, а перед ним стояла тележечка, и на ней лежало много разных блестящих значков, а в руках он держал те самые штучки и прижимал их к щекам. Тогда Малой тихо-тихо ушел, чтобы не обнаружить себя дедушке Ибоду.

Так, во всем остальном, ему вообще было все равно, что такое «курд», только думал о том, что такое «фронт» и почему дети дедушки Ибода не вернулись оттуда, также о том, куда и зачем увезли его старшего сына. Все хотел спросить об этом у кого-нибудь, но почему-то не делал этого, откладывал, сам не зная почему. У старшего тоже не спрашивал, тот мог и не знать про все это; тем более Малой знал, что если старшего спросишь о чем-либо неизвестном ему, то может рассердиться и тумаков подкинуть. Самое главное, дедушка Ибод любил его и Мастана, всегда говорил, что кошек нельзя обижать, потому что они накликают смерть обидчику. Еще очень много рассказывал о каком-то герое, тоже курде, по имени Гачаг Наби. Как рассказывал дедушка Ибод, Гачаг Наби был очень смелым и добрым человеком, всюду успевал на помощь к тем, кого обижали. В этом ему помогал его Серый конь.

Однажды Малой решил разобраться с тем, что такое «помолиться»; пошел за дедушкой Ибодом и тайком наблюдал за ним. Дедушка Ибод, стоя на коленях и возводя обе руки к небу, что-то шептал. Из всех слов Малой разобрал только слово «Аллах». Конечно, не знал, кто такой Аллах, но понял, что, видимо, очень важный человек, раз уж дедушка Ибод обращается к нему, а не к Гачаг Наби. Ему очень хотелось узнать, кто же все-таки этот важный человек Аллах. Нужно было спросить у дедушки Ибода, но как? Случай представился сам собой. Однажды дедушка Ибод заметил его, когда тот подходил к его домику, и знаком руки позвал к себе. Закончив молитву, спросил, не хочет ли тоже научиться молиться, на что Малой ответил, что не знает, кто такой Аллах, и поэтому не может научиться. Дедушка Ибод сказал, что Аллах видит все; нельзя поступать плохо, иначе он накажет, все ему под силу. Малой слушал дедушку Ибода и спросил:

– Почему он убил тогда Гачаг Наби, ведь тот был хороший?

На что услышал в ответ от дедушки Ибода, что Гачаг Наби не умер, он просто погиб. Этим ответом Малой был озадачен, потому что ничего не понял. Как бы не видя его, но в то же время обращаясь к нему, дедушка Ибод продолжил:

– Гачаг Наби будет жить, пока стоят горы Зангезур, Горус, Сойуг Булаг, Мургуз и Саваланские. Он будет жить, пока течет река Араз. Эти горы оберегали его от холода, от дождя и, самое главное, от пуль врага. Река Араз его в своих объятиях переправляла многократно с одного берега Азербайджана на другой, где нуждались в нем люди.

Малой подумал, что дедушка Ибод разговаривает не с ним, потому многого не мог понять из того, о чем тот рассказывал, особенно про один берег Азербайджана или другой берег. У дедушки Ибода в глазах блеснули капельки слез, Малой отвернулся, чтобы дедушка Ибод мог спокойно поплакать: по себе знал, что, когда смотрят на тебя, трудно плачется, и подумал: «Наверно, дядя Гачаг Наби – родственник дедушки Ибода». Да, так и подумал о нем – в настоящем времени, а не в прошедшем. С этого дня вспоминал о нем только как о дяде Гачаг Наби.

Мать была в курсе, что за молитвы читает Малой, но на этот раз не стала ему мешать, а так обычно чем-нибудь стукнет его (тапкой или же, если подвернется, какой- нибудь веточкой), и тот, убегая подальше от нее, читает свою священную молитву еще громче и усерднее. Малой начал свою простую, но искреннюю молитву. «Ай, Аллах, говорят, ты можешь все, поэтому прошу тебя, сократи жизнь у кур моей матери и продли взамен жизнь моему Мастану. Пусть он живет долго, потому что я его очень люблю».

Мать всегда ругала его за эти молитвы, но тот не придавал этому значения. Конечно, Малой не утруждал себя вопросом, почему же, чтобы Мастан жил долго, куры должны подохнуть, притом все. Видимо, это было выше его понимания в то время. «А действительно, неужели для того чтобы кому-то было хорошо, радостно, весело – кто-то должен плакать?»

Пока шли мелкие разборки, грузовик свернул с шоссе на проселочную дорогу и, немного проехав между фруктовыми деревьями, остановился у небольшого домика, похожего на землянку.

– Вот и приехали, – сказала она детям и, видимо, сама была довольна, что закончилась эта изнурительная поездка.

Веселым голосом Малой, не обращаясь ни к кому, как бы разговаривая с самим собой, спросил:

– А где мы будем жить, и где наш отец?

Конечно, прекрасно понял, что будут жить в этом домике, но сказал это из вредности, чтобы задеть присутствующих.

Мать ответила, что их встретит отец, который уже наверняка здесь, так как отбыл гораздо раньше, чтобы перегнать домашнюю живность. И действительно, вскоре навстречу к ним вышел отец с каким-то мужчиной высокого роста, который широко улыбаясь поприветствовал прибывших.

– Добро пожаловать, Хатун баджи. Слава Аллаху, доехали, – сказал, протянул руку шоферу и спросил: – Как доехали?

Тот, в свою очередь, подал ему руку и сказал:

– Спасибо, Хабиб леле, все хорошо.

Малой наблюдал за всем этим и подумал: «Да, довольно интересно, потратив немного слов и совершив одно действие, можно все сказать». Мать быстро развернула сверток, достала небольшой кусок хлеба с маслом и протянула Малому со словами:

– На, отдай своему Мастану, чтобы не сбежал.

Малой с присущей ему грубостью ответил:

– Никуда он от меня не уйдет, ты думай о своих курах!

Но все-таки хлеб с маслом взял и скормил Мастану и тут же отпустил его гулять: был уверен, что его любимый Мастан никуда не уйдет. Далее, ни о чем не думая, пошел на обследование местности. Догнал его старший брат и как будто ни в чем не бывало спросил:

– Чего орал-то в машине? Спокойно не мог ехать?

Это было своеобразное принесение извинения и начало пути к примирению. Тот тоже, в свою очередь, спокойно ответил, что надоела эта поездка, да и вообще недоволен этим переездом. Чего только родителям не жилось в Казахе?! Там ведь так хорошо было. Теперь можно было считать инцидент исчерпанным, и они вместе пошли в сторону большого сада.

Обследование сада и просторного огорода рядом заняло не очень-то много времени. Дело в том, что навстречу к ним шел невысокого роста мужчина с пышными усами, держа лопату на плече. Мужчина дружелюбно приветствовал их и предупредил, чтобы не лезли в огород, так как только что закончил полив. Еще и попутно предупредил, что яблоки в саду ещё не созрели и ходить туда тоже нет смысла. «Чего уж, сказал бы, что никуда нельзя ходить, и все, а то к чему эти длинные разговоры. Тоже мне, заботу свою показывает», – подумал Малой, но ничего не сказал, только посмотрел на старшего, и тот, в свою очередь, посмотрел на него, сжимая и вытягивая губы вперед, кивнул головой. Малой все понял, это означало следующее: мы сейчас пройдем беззаботно и бессмысленно некоторое расстояние, и когда этот дяденька дойдет до нашего дома, там разгорится разговор, все забудут про нас, и тогда мы спокойно займемся вопросами садоводства. «Когда это мы ели зрелые яблоки?» – подумали оба.

В скором времени они оказались в саду, фруктовых деревьев было не то что много, а очень много, до безобразия. Попробуй обойти все яблони, не меньше трех дней надо. Они принялись за дегустацию фруктов, но после третьего, от силы четвертого яблока поняли, что есть их действительно невозможно. Малой, надкусив несколько яблок, швырнул их куда попало. Это было, скорее всего, из вредности и от досады, что невозможно было их есть. Немного походив по саду, решили вернуться к дому. Знали, что взрослые начнут свою беседу, а послушать их было довольно интересно. К тому же им давно хотелось кушать, и наверняка мать что-нибудь к этому времени уже сообразила.

Когда они подошли к дому, мужчины уже сидели за импровизированным столом, чуть подальше стоял самовар с заварным чайником на «голове». Мать чего-то колдовала у очага, на огне стоял большой казан. «Как было бы здорово, если бы хинкали!» – подумал про себя Малой. Старший вопросительно посмотрел на него, видимо, подумал о том же, и Малой мечтательно пожал плечами, что означало: «Не знаю, всякое может быть». В своих мечтаниях братья не обманулись, мать действительно готовила хинкали, в этом убедились, когда увидели, как мать аккуратно опускает нарезанные тонкие квадратики в кипящую на огне воду. «Хоть одна радость за день», – подумали братья. Когда мать увидела их, сказала:

– Идите еще поиграйте, потом подойдете. Еще не готово.

Братья, конечно, разгадали уловку матери: она просто хочет сначала покормить взрослых, и тем более гостей, а их – во вторую очередь. «Ну что же, пусть будет по-вашему, дорогие взрослые. Лично я вам это припомню», – подумал Малой и, чтобы не дать опомниться старшему, резко развернулся и пошел в сторону огорода. Старший, конечно, не понял поведения Малого и, вопреки своему обыкновению, пошел за ним. Никогда этого не сделал бы; наверно, его разобрало простое любопытство. Вскоре они оказались в огороде. Это было огромное поле, на одной половине которого росли огурцы, а на второй… арбузы.

Малой предложил брату поесть арбуза, и они принялись за дело. Откуда-то у них оказался нож. Дело в том, что старший был умелец, все время что-нибудь мастерил: то свисток, то богатыря из палочек на веревке, то еще чего- нибудь, и ничего удивительного в «появлении» ножа не было. Они оторвали два или три арбуза, но все они оказались неспелыми. Старший разочарованно сказал:

– Не рвать же нам весь огород. Видишь, спелых нет.

– Вижу. Давай не будем рвать весь огород, а найдем спелый. Ты не помнишь, как в Казахе на базаре продавцы проверяли арбузы? Так и мы проверим, найдем спелый, его и будем рвать.

Как известно, добрые дела даются нелегко. Человеку не обязательно продумать в деталях план конкретной подлости, ему просто достаточно захотеть делать ее, и все пойдет само собой, как по маслу. Ведь Малой не задумывался над тем, какую подлость сделать взрослым за хинкали, но, сам того не осознавая, сделал первую крупную подлость в своей жизни – если не перед мировым сообществом, то перед членами этого колхоза точно.

Братья вдохновенно взялись за поиски спелого арбуза при полном разделении труда. Старший делал вырезы в каждом арбузе сбоку и, видя, что арбуз неспелый, кусочек вставлял на место, а малой переворачивал их вырезанной стороной к земле. Таким образом «обработали» огромный участок, но так и не нашли ни одного спелого арбуза. Они бы еще долго поработали, но мать позвала их кушать и тем самым спасла вторую половину огорода. Нисколько не расстроившись безуспешным поиском спелого арбуза, пошли к дому.

Когда подошли на расстояние слышимости, поняли: опять воспоминания пошли в ход. Но на этот раз тема была им незнакома. Старые казахские темы они знали почти наизусть, потому как слушали не раз, а вот сейчас разговор шел о чем-то интересном. Говорили они о каком-то переселении из этих мест людей. Братья молча подошли и сели в сторонке от взрослых. В основном говорил высокий дяденька с усами; говорил очень громко, четко и, самое главное, понятно.

Мать подала детям хинкали в одной огромной медной тарелке, которая в то же время служила крышкой для казана. Такая посуда в моде в тех местах, где готовят аш – плов. Братья набросились на хинкали с особым усердием. Немного утолив голод, они стали есть помедленнее и начали краем уха прислушиваться к разговору взрослых. Взрослые говорили вроде бы о разных событиях, но в то же время последовательность разговора не нарушалась.

– Этого усатого дядю зовут длинный Хабиб, – сказал Малой и как ни в чем не бывало продолжал кушать.

Старший, зная манеру Малого «вешать» всем прозвища, сердито взглянул на него:

– Он сам тебе об этом сказал, или опять сочиняешь? Может, остановишься? Иначе получишь.

– А что я сочиняю? Так и есть, потому что шофер Али назвал его так.

– И что же он ему сказал? «Здравствуй, длинный Хабиб»?

– Нет, он сказал «Хабиб леле», а что тот длинный, я сам вижу, – не унимался Малой.

Старший, видимо, потеряв интерес к спору, промолчал и тоже стал кушать молча. У братьев споры по таким поводам возникали довольно часто. Старший никогда не говорил лишнего, пока твердо не убеждался в правоте своей. Малой же, в отличии от него, часто руководствовался эмоциями и говорил то, что видел. И хорошо бы за себя – нет же, за всех. Эти черты характера сопровождали каждого из братьев всю жизнь, и в дальнейшем между ними часто возникали недопонимания. Этому же служила еще одна подленькая черта характера Малого. Дело в том, что он никогда не унимался, и в самые трудные минуты, когда все ломали голову над поиском выхода из ситуации, он с серьезным видом говорил такую глупость, что хоть стой, хоть падай. Притом сам понимал прекрасно, что несет чепуху. А вот серьезные вещи мог поднести со смешком, шуточками. Это уже выводило из себя всех.

Нам нужно понимать одну элементарную вещь: характер закладывается задолго до детства, и поэтому не надо пытаться переделать другого человека, а принимать таким, какой он есть, и если это трудно, тогда нужно держать дистанцию.

Вскоре братья управились с едой, и Малой, запив двумя кружками воды принятую пищу, резко встал и пошел снова гулять. Он бесцельно бродил по округе и постепенно привыкал к мысли, что теперь ему придется жить здесь, а возмущаться и плакать – абсолютно бесполезное занятие. Ну, в принципе, не так и плохо здесь. Хоть больше не увижу этого копекоглу («сукина сына») Юнуса.

С Юнусом у Малого были особые счеты. Этот копекоглу Юнус торговал на базаре арбузами. По выходным они всегда почти всей семьей ходили на базар. Родители, проходя мимо него, приветствовали его и почти всегда останавливались на несколько минут для общего разговора. Честно говоря, в этих разговорах Малой не находил никакого смысла и поэтому однажды решил закончить эти бессмысленные потери времени раз и навсегда. Но увы, ничего не изменилось, стало даже еще хуже.

Дело в том, что у этого копекоглу Юнуса на правом виске были две довольно большие бородавки, и Малой, показывая на них, примерно высказался таким образом, что какие у него противные бородавки, и он поэтому брезгует им. Не успел Малой закончить свою мысль, тут же получил от отца подзатыльника и свалился на арбузы. Мать помогла ему подняться, но при этом сильно дернула его за руку, видимо, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть его неправоту и свою солидарность с отцом. Малой, стиснув зубы, промолчал, даже и намека не было на плач, просто смотрел с того дня на копекоглу («сукина сына») Юнуса. Копекоглу Юнус, конечно, поймал его взгляд, но ничего не сказал, однако в последующем всегда мстил Малому словесно. Как только Малой с родителями приходил к нему, всегда, показывая на свои мерзкие бородавки, говорил ему: «Поцелуй бородавочки мои!» Малой не мог понять одного, почему же родители не одергивали этого подлого наглеца и зачем вообще ходили к нему, тот же все равно бесплатно ничего не давал. Малой как всегда молча и в каждый раз с еще большим презрением смотрел на него, и это еще больше выводило копекоглу Юнуса из себя. Видимо, был и в самом деле мерзким человеком: остановил бы родителей или хотя бы сделал замечание – так нет, с удовольствием смотрел и, мало того, дразнил при каждом случае. Малой вырос очень брезгливым человеком – думается, в этом была некоторая заслуга и копекоглу Юнуса.

Здесь Малой не мог не вспомнить тетю Мерджан – жену брата матери. Малому было, наверное, от силы три года, и его на лето отвезли к ним. Там же жила сестра матери, тетя Дилар. То лето у Малого, можно сказать, было самое лучшее. Тетя Дилар или тетя Мерджан всегда выпекали ему вкусный пирог, и он уплетал его, запивая свежим молоком. Брат матери, дядя Фарид, был пастухом, он пас коров. Почему-то он всегда ходил (ну да, как же, девать было некуда одежду) в очень старой и оборванной одежде. Малой про себя дал ему прозвище «оборвыш Фарид» и ждал случая, чтобы высказать это где-нибудь. И случай представился очень скоро. По осени его привезли в Казах домой, но, конечно, он не мог забыть оборвыша Фарида. Угораздило же тетю Мерджан вскоре приехать в гости к ним, и, естественно, она привезла любимые пироги. Малой, кушая пирог, спросил у тети Мерджан:

– Ай, Марджан, у вас был оборвыш Фарид, – впервые произнес вслух придуманное самим прозвище, – он еще живой? – и тут же упал к тахте и стукнулся головой о ножку ее. Сразу не понял, отчего упал, но потом сообразил: просто отец дал ему подзатыльника (ох уж эти отцовские подзатыльники, всегда настигнут, неважно, к месту или не к месту).

Тетя Мерджан бросилась к нему, взяла на руки и даже отцу сказала:

– Зачем бить-то, он же ребенок!

Отец жестко ответил:

– Ну и что? Ребенок! Пусть выбирает слова. А ты не слышишь, как он к тебе обращается?

Отец был прав: Малой переборщил с искажением имени тети. Отец уловил нотки издевки в произношении «ай, Марджан» и был прав: действительно, это очень грубо. По возвращении домой тетя Мерджан поделилась услышанным от Малого, и с того времени пастуха Фарида все стали называть оборвышем Фаридом. После этого случая он полюбил тетю Мерджан еще больше и, будучи уже взрослым, всегда обращался к ней не иначе как «ай, Марджан», и тетя его очень любила. (Я надеюсь, что тетя Мерджан смотрит с небес и, услышав снова от того Малого «ай, Марджан», улыбается своей красивой доброй улыбкой). Малому, можно сказать, всю жизнь везло в одном: если он придумывал кому-то прозвище, то оно сопровождало человека очень и очень долго. Дядя Фарид (да будет земля ему пухом) в этом «почетном» списке был вторым после сестры, кого прозвище, данное Малым, сопровождало всю жизнь.

Он вспомнил и старшую сестру, дочь отца от первого брака. Звали ее Сабина, но когда Малой заговорил, с его легкого языка она стала Донлу – только для узкого круга родственников. Конечно было жалко, что она осталась в Казахе. Все было хорошо, только они не ладили с матерью, часто ругались, и мать всегда гнала ее и говорила, чтобы та вышла замуж за кого-нибудь и родила себе ребенка. А та советовала матери самой уйти куда-нибудь, и даже бывало такое, что они таскали друг друга за волосы. В таких случаях Малой не знал, за кого болеть, но отец всегда успевал вовремя взять какую-нибудь палку и пройтись по их спинам, после этого они быстро унимались. Однажды он даже дубасил их рукояткой от топора, в таких случаях Малой жалел их обеих, но был бессилен что-либо изменить в их взаимоотношениях и тем более в отцовских действиях. Он прятался в кукурузах, которые росли во дворе или за большим персиковым деревом, и плакал. Но чтобы было не совсем грустно, ел при этом персики или абрикосы.

Малой думал почему-то, что здесь ему будет скучно жить, и сам не мог понять, почему он так думает, как вдруг его осенило: «О, Аллах, какая тоска! Здесь же в округе ни одного жилого дома нет и ни одного ребенка, и с кем же я буду…» – конечно, вы подумали «играть» – если бы… Драться!

В Казахе не было дня, чтобы он не подрался с кем- нибудь. Всегда ходил в синяках. Единственное, за что отец его не ругал, так это за драки, только бы не жаловаться ему. Мать, конечно, пыталась образумить его, но никакого эффекта не было. Как же, надо же было хоть чем-то «радовать» отца. Но справедливости ради нужно отметить, что Малой никогда не начинал драку первым. Первые осознанные драки у него начались еще тогда, когда он ходил в турецкой феске. Как она попала к ним, он не знал, но отец хотел, чтобы тот всегда ходил в ней, что Малой и делал. Ровесники дразнили его из-за фески, и он терпел, но не долго. Всегда, куда бы ни приходил он, дело заканчивалось дракой. Потом феска куда-то исчезла, скорее всего, во время очередной драки. Головной убор взамен феске нашли еще интереснее – папаху из каракуля. Папаха была очень красивая – маленькая, аккуратная и с красным равносторонним крестом на макушке.

Мне думается, что у мастера, когда он шил эту папаху, проснулась генетическая память, и он поместил на макушке этой папахи равносторонний Тенгрианский Крест Небесный. Такие папахи шили древние алтайские тюркские мастера. Крест Небесный на макушке оберегал его носителя.

Практически всегда из-за этого увлечения Малого старшему тоже приходилось ввязываться в нужные и ненужные драки. Нередки были случаи, когда Малой сцеплялся и со старшим братом, и при этом ему доставалось больше, но это его не останавливало. Как только он пошел в школу, за ним закрепилось «почетное» звание одного из немногих, кто дерется лучше всех в селе, конечно, в группе своего возраста.

Он сам не заметил, как в раздумьях ушел далеко от дома и оказался на берегу маленькой речушки. Речушка была маловодной, но текла быстро, вода в ней была прозрачной, и плавали там маленькие рыбешки. Наблюдая за маленькими рыбками, тоже, видимо, как и он, бесцельно бродящими в воде, думал о том, куда же спешит эта речка. «Вот бы пройтись по пути ее течения! Дураки же эти рыбки, поплыли бы куда глаза глядят, никто же им не запрещает, как мне родители: чуть куда уйду, мать начинает звать меня». Не замечая, сколько прошло времени, он решил вернуться обратно к дому. Когда он подходил к дому, увидел, что брат несется в его сторону со всей силы, а за ним, изображая подобие бега, отец. Когда брат поравнялся с ним резко бросил: «Беги». Он ничего не понял, но, послушав брата, пустился тоже в бег. Они бежали в сторону речки, откуда он только что пришел. «И зачем же я уходил, был же здесь», – подумал Малой. Когда добежали до речушки, брат легко перепрыгнул на другой берег, то же самое хотел повторить и он, однако это ему не удалось, и, споткнувшись, он шлепнулся в воду. Таким образом преодолев водную преграду в два приема, оказался рядом с братом. Как бы разговаривая сам с собой, но в то же время обращаясь к брату, сказал:

– Да, влетит мне от матери…

Брат посмотрел на него с присущей ему ироничной улыбкой и ответил:

– Нет, ты не бойся, у тебя времени очень много, успеешь обсохнуть, так как нам еще долго к дому не подходить.

Все отчетливее слышали они голос матери. Она «сыпала» им на голову свои «добрейшие» пожелания. Внесем некоторую ясность в это выражение. У азербайджанских женщин есть такая черта: когда они довольны своими детьми, в их адрес они говорят слова нежности, например: «да умру я перед тобой»; «чтобы все твои болезни перешли мне»; «чтобы ты меня оплакивал сам и хоронил»; «чтобы ты нес меня на своих плечах на кладбище»; «да отнимет Бог мои годы жизни и добавит тебе» (вот откуда берет начало молитва за долголетие Мастана) и подобные, скажем прямо, грустные фразы. Но если ты провинился, тогда другая тирада слов: «чтобы не дожить тебе до утра»; «чтобы ты умер где-нибудь и твой труп никто не нашел»; «чтобы Бог выколол тебе глаза» (конечно, у него же других забот нет) и подобные. Но в этот раз братья услышали помимо привычных ее шедевр, который она употребляла в очень и очень исключительных случаях, а именно: «Чтобы вы встретились с такой пулей, которая, войдя в легкие, прошла бы через сердце, почки, печень и разорвала бы желудок и кишки!» Вот так, не больше и не меньше. Очень экономично и надежно. Кто его знает, может, подобные пожелания азербайджанских женщин и подтолкнули ученых к идее создания пули со смещенным центром тяжести. Всякое возможно в этом мире. Идея-то была заложена великолепная, хотя доброй или гуманной назвать ее никак нельзя.

Малому не терпелось узнать, почему вдруг все так всполошились. Что же такое стряслось, что мать даже употребила в их адрес самое тяжелое, но в то же время экономичное пожелание? Когда голос матери доносился совсем рядом, они от греха подальше спрятались за ветвистой ивой, которая росла прямо у реки. Вскоре увидели и мать. Она оглядывалась по сторонам, но было видно, что не особо стремится их обнаружить, потому что повернула обратно и даже перестала сыпать в их адрес свои пожелания. Братья успокоились, и малой поделился своими догадками со старшим:

– Что, усатый Алы заметил арбузы на огороде?

Он умышленно употребил слово «усатый», это была проверка реакции брата. «Брат не отреагировал, значит, дело серьезное», – подумал Малой.

Здесь хотелось бы отметить один момент: Малому вскоре не понадобилось придумывать прозвища местным, так как они уже были у всех. В этом селе жили удивительные люди – будто им было нечего делать, и они сочиняли друг другу прозвища. Раз уж мы заговорили об этом, скажем пару слов и об именах, которые носили люди в этом селе. Здесь детям давали имена «по событиям»: например, человек родился в год образования государства Израиль – пожалуйста, это и есть твое имя. Не будем тратить время на изложение поводов, по которым детям давались имена, а приведем примеры некоторых: Колхоз, Комиссар, Райком, Трактор, Совет, Тулум (сосуд для жидких продуктов, изготовленный из сырой бараньей шкуры), Чобан (пастух), Нахырчы (животновод), Гагарин, Правитель, Аскер (солдат), Абыш (США), Марлен (Маркс-Ленин сокращенно), Флот и так далее. Не будем же перечислять здесь все экзотические имена этого села. Но об одном имени следует говорит отдельно. Была одна женщина по имени Фалестина, которая родилась и получила имя в год образования государств Израиль и Палестина. Дело в том, что весь Восток говорит «Фалестина». Однако доклад по этому вопросу делал тогда глава советской делегации А. Микоян. Общеизвестно, что армяне букву «Ф» произносят как «П», отсюда и пошло название «Палестина». Если у кого есть сомнение, можете посмотреть «Евангелие. Жизнь Иисуса» и убедиться. Одним словом, обращаться к Микояну. Забегая вперед (или оглядываясь назад, кто его знает), невольно думаешь, что получилось бы, если этот же Микоян делал доклад об образовании Российской Федерации.

Еще одно уточнение о прозвищах: они давались либо в знак уважения, либо чтобы подчеркнуть недостаток человека, или же из поколения в поколение один род носил конкретное прозвище как фамильный родовой знак. По ходу повествования расскажем отдельно о каждом из героев, с которыми нам придется встретиться. Бывало и такое, что, например, два человека могли носить одинаковые прозвища. Прозвище «узун», то есть «длинный», носили два человека. Только одному это прозвище было дано как знак уважения, а второму же как уничижительное. С одним мы уже знакомы: узун Хабиб получил свое прозвище за свой высокий рост и глубокий ум – в знак признания и уважения. Прозвище второго, узун Тейлора, наоборот, подчеркивало его бессмысленно длинный рост. Чтобы особо унизить его, к прозвищу добавили слово «драз» и часто его называли просто «драз Тейлор». Потом этот Тейлор женился на девушке из другого села. Жену его звали Марья. Она была тоже высокая и красивая, и говорят, была очень добрая и отзывчивая. Из-за своей отзывчивости и доброты у нее часто возникали конфликты с сельскими женщинами. Справедливости ради заметим, что таких добрых и отзывчивых женщин в селе было немало, и некоторые начинали заниматься благотворительностью еще со школы.

Братья долго болтались в округе. Время уже шло к вечеру, и надо было что-то решать. Как идти домой, никто не знал: оба боялись отца. Матери опасаться не было необходимости, она уже высыпала свои пожелания, наверняка сидит и переживает. Малой предложил подождать до тех пор, пока сами родители не начнут их искать. Предложение было интересное, но никакой гарантии не давало: отец может и всыпать, еще можно получить дополнительную порцию за волнения, которые они, возможно, испытают из-за долгого отсутствия детей. Старший предложил в принципе разумный вариант: подойти все-таки ближе к дому и «случайно» попасть на глаза родителям, проверить реакцию, затем действовать по обстановке. Когда они подошли к дому, родители были заняты наведением порядка вокруг дома. Мать издали, завидев их, окликнула и попросила подойти помочь. Братья поняли, что мать сделала это специально, как бы проверить реакцию отца, и чтобы в случае угрозы наказания они могли драпануть. Как ни странно, отец никак не реагировал, молча делал свое дело, и в дальнейшем он об этом разговора не вел. Потом мать рассказала, как все было.

Усатый Алы (мать сказала именно так, при этом Малой расстроился: значит, его так зовут все, и прозвище, данное им, теряет смысл), после того как крепко поел, выпил несколько стаканов чая, вдруг вспомнил про огород и заволновался – что там натворили дети. Встал и пошел в огород, а когда увидел переполошенные корешки арбузов, позвал отца. Пока отец шел к нему, он начал разглядывать арбузы и, когда увидел вырезы на боках, так заорал, словно его ужалила змея. Мать и отец сначала так и подумали («Лучше было бы», – подумал Малой, но придушил свою мысль, ничего не сказал). Подошел потом узун Хабиб («Так-так… И с ним, получается, прозвище зря придумано», – расстроился Малой, но в то же время осознание собственной правоты давало уверенность), все уладил, поговорил сначала с усатым Алы, а потом и отца успокоил тем, что договорится с животноводами и те соберут арбузы и увезут коровам на корм. И шофер Али вызвался помочь тем, что приедет и повезет все это на ферму. Все это было как-то непонятно. Мать спокойно объясняет, отец не берет ремня. Не знаю, может, на тот момент у родителей проснулись какие-то педагогические инстинкты (о которых они и сами-то не догадывались), и они решили не травмировать детей в первый же день на новом месте: успеется, они обязательно что-нибудь еще натворят, и тогда можно будет напоминать и об этом попутно. Как бы то ни было, все прошло без особых проблем. Вскоре они общими усилиями закончили уборку, и все зашли в дом (мы уже говорили выше – домом назвать было трудно), Малой начал осматриваться уже внутри. Дом (назовем так, чтобы каждый раз не отмечать в скобках непригодность его) состоял из двух половинок, и Малой сразу сообразил, что та половина, где уборка сделана более чисто, предназначена для жилья, а вторая половина – для домашней живности. Он решил поделиться этими мыслями со всеми, но старший тут же остановил его словами:

– Хватить умничать! Ты уже надоел всем с утра. Замолчи.

«Вот это да, – подумал Малой, – даже старший со мной заодно».

То, что брат одернул его, было результатом недовольства новой ситуацией, только он мог об этом сказать лишь ему, но поскольку разговаривать с Малым спокойно он практически не умел, то высказался таким оригинальным способом.

Через некоторое время мать предложила им поесть перед сном и организовала нехитрый ужин, состоящий из сыра, хлеба и чая. За ужином отец повел разговор о будущих планах, в основном о строительстве нового дома для семьи. По ходу разговора он сказал матери, что завтра нужно будет организовать хороший обед, придут несколько человек, и самое главное, узун Хабиб приведет толстого Мелкона, который является важным человеком в лесничестве, через которого он хочет договориться насчет лесоматериалов для строительства дома. Отец выпалил все это на одном дыхании, чтобы не дать матери опомниться и чем-либо возразить. Но не тут-то было: мать нашла, чем выразить свое недовольство.

– Да поразит тебя гром и подохнет твой толстый Мелкон! Из чего же я буду его кормить? Нету у меня лишней посуды. Что, я должна кормить его из посуды своих детей, что ли?

Отец сурово посмотрел на нее, но, видимо, это не имело эффекта, и сказал:

– Слушай, дочь ветреного Меммеда, у тебя есть голова или ты тоже, как весь твой род, лишена способности думать? Ты что чепуху несешь: как, из чего? Будешь кормить из того, что есть.

Дело в том, что отец матери, Меммед, в свое время носил прозвище «ветер» за определенные черты характера, и отец никогда не упускал возможности поддеть ее, и всегда говорил «ветреный Меммед», на что мать, нисколько не обижаясь, отвечала: «На своих погляди». Потом пошли мирные переговоры: мать спокойно объяснила отцу, что не хочет осквернять и без того скудный остаток посуды семьи, оставшийся после ограбления в Казахе, покормив из нее армянина.

Дело в том, что семья перенесла испытание в Казахе: их ограбили начисто. При этом грабители были беспощадны – унесли все, а милиция, как часто бывает, проявила бестолковость, ничего не нашла – и все кануло в прошлое, бесславное и оскорбительное. После этого мать сразу же поняла, что зря напомнила об ограблении. Дело в том, что отец не любил вспоминать об этом и никогда не рассказывал о том, что же произошло. Только изредка мать в отсутствии отца делилась с кем-нибудь из женщин. В семье на эту тему было наложено негласное табу. Дети тоже никому ничего не рассказывали.

* * *

Наступали сумерки. Мать готовилась печь хлеб; тесто было заготовлено, разделено на круглые заготовки, сложенные в ряд и прикрытые скатертью. На летней кухне горел очаг, и на нем был установлен садж. Это такой большой круглый выпуклый металлический диск, на котором пекут хлеб. Диск этот имеет двоякое применение, в его внутренней, то есть вогнутой стороне можно приготовить пищу. Этот очень практичный домашний предмет, изобретенный тюрками-кочевниками, служит людям уже, наверно, тысячи лет.

Отец лежал на тахте, мать делала свое дело, старший за столом, поставив перед собой для большей освещенности керосиновую лампу, готовил уроки. Малой же, как всегда, был не при делах: то с матерью выходил на улицу, то мешал брату делать уроки и, когда он задел отца и тот проснулся, от греха подальше решил выбежать на улицу. Когда открыл дверь, увидел, что к ним со стороны речки бегут двое людей. «К нам гости!» – весело крикнул Малой, и отец поднялся, чтобы посмотреть, кого это несет в такое неурочное время. Мать положила на место заготовки теста и тоже с любопытством пыталась посмотреть на улицу, но «гости», даже не дожидаясь приглашения, перешагнули за порог. Один из них был высокого роста, стройный и спортивного телосложения, а другой, наоборот, невысокий и коренастый, но тоже довольно крепкого телосложения; на правой щеке высокого был глубокий шрам, который от середины щеки тянулся вниз и искривляясь шел к подбородку. Однако это, как ни странно, нисколько не портило лицо и даже своеобразно украшало его. Такой шрам Малой увидел впоследствии у главного героя фильма «Можно ли его простить», который тоже был бандитом. Кто его знает…

«Гости», ввалившись в дом, поздоровались. Высокий представился Исмаилом, а коротыш вроде и не представился, видимо, «забыл»; когда мать услышала имя его, по-доброму, со светом в глазах посмотрела на них и сказала, что ее брата тоже зовут Исмаил. Только отец был подозрителен и недоволен визитом незваных гостей. Не давая опомниться хозяевам, «гости» на одном дыхании выпалили свои проблемы: так, мол, и так, мы – караязинцы и ищем пропавшую скотину.

Это было более чем смешно, потому как по виду они были далеки от пастушества, на что отец обратил внимание сразу. На стене висело ружье, правда, к нему не было ни одного патрона, но тем не менее отец бросил взгляд на него, и тогда высокий сам, никого не спрашивая, снял ружье и спросил, не заряжено ли. Видя такой поворот событий, отец сказал, что они могут не беспокоиться, патронов нет. «Мы дадим вам патронов», – ответил высокий и начал расспрашивать о всяком разном.

Мать взяла подставку с заготовками из теста и хотела выйти на улицу, то есть на кухню к очагу, но коротыш преградил ей путь. Мать недоуменно посмотрела на «тезку» своего брата, и тот спокойно велел ей поставить все на место и никуда не выходить. В это время все отчетливо услышали гул мотора подъезжающей машины и вскоре увидели силуэты людей за окном. Тут же длинный со шрамом вынул пистолет, а коротыш достал кинжал. Длинный направил пистолет на отца, а коротыш с кинжалом в руке прижал к столу старшего и Малого, они молча смотрели на него; заплакала мать, достала ключ от запертого от детей сундука, бросила к ногам длинного. Длинный, как и прежде держа отца на прицеле, поднял ключ и велел коротышу всех связать. Коротыш недоуменно посмотрел на него, с улицы четко доходил шепот: «Пора кончать всех, отрубленная голова никогда не заговорит». Однако высокий со шрамом строго сказал: «Делай, что сказано», и его тон коротышу не оставил выбора. Он быстро, будто сам ее туда положил, нашел бельевую веревку, связал отца по рукам и ногам, отрезал кусок, связал также руки матери, затем нашёл что-то пригодное и связал руки детям, грубо оттолкнул их к столу, за которым старший недавно делал уроки. Малой внимательно следил за старшим, нет, не за отцом и не за матерью, а именно за ним. Тот, в свою очередь, смотрел на него и взглядом управлял его действиями. Видимо, понимал, что у Малого «хватит ума», чтобы сделать что-то лишнее, типа выбежать на улицу или что-то в таком духе. Малой четко видел во взгляде старшего волнение, но не страх. Ему стало гораздо спокойнее. Посмотрел на отца: глаза его были красные, как кровью налитые, он молча, но свирепо смотрел на происходящее. Отец бездействовал не оттого, что руки были связаны, скорее бы он не дал себя связать, а оттого, что были рядом дети и мать, не мог рисковать их жизнями, и тем более он четко слышал, какие команды подавались с улицы.

Это происшествие внесло серьезные корректировки в дальнейшую жизнь и взаимоотношения семьи. Во-первых, отец, который раньше был категорически против переезда, наконец поддался настояниям матери; во-вторых, это коренным образом изменило его отношение к членам семьи. После этих событий отец стал отстраненным от детей, часто ссорился с матерью. Отец стал раздражительным в семье и молчаливым в обществе.

* * *

Этот род в Алтычае появился с незапамятных времен. Говорить конкретно, когда это было, представляется проблемой; по словам узун Хабиба – чуть ли не со дня образования села. Называли их по-разному: Демирчилер, Усталылар. Свои воспоминания узун Хабиб начинал от демирчи, то есть кузнеца Усуба, который приходился дедом отцу. Рассказывал он также и об Усталы – брате Усуба. Вспомнить кого-либо до них он не мог. Все члены этого рода были настоящими джигитами – богатырями. Славились своей удалью и бесстрашием. К тому же были очень богаты. Имели в махале свои пастбища, покосные угодья, пахотные поля. Были известны стадами мелкого и крупнорогатого скота. Принадлежало также им огромное количество тяглового скота, а лошади, само собой, тоже были в большом количестве. В довершение списка можно привести еще три мельницы.

Отдельно стоит отметить, что первую кузнечную мастерскую построил дед отца – Усуб, сам же там и работал. Род был большой, как мы уже отметили, трудолюбивый и воинственный, потому и начали богатеть довольно быстро, настолько, что самим стало не управиться с огромным хозяйством и приходилось нанимать людей. О знатности рода свидетельствует и тот факт, что двоюродной брат отца Курбан долгое время был управляющим всего Каракоюнлинского махала.

Мы коротко рассказали о прошлом этого рода, чтобы были понятны причины изменений в характере отца. Конечно, принадлежать к известному роду и потом лежать связанным перед какими-то сопляками было выше его сил и самолюбия. Он бы никогда не допустил этого, даже ценой жизни. Но увы, руки его были связаны и без того, задолго до того – детьми и матерью.

* * *

Мать, чтобы успокоить отца и замять возникшую неловкость, примирительно сказала, что, конечно, найдет посуду и все будет как надо, только получилось бы договориться с ним насчет лесоматериалов. Братья посмотрели друг на друга, и Малой дал понять старшему высказать предложение о хинкалях, что тот и сделал. Однако отец, вопреки своему обыкновению, спокойно сказал, что нужно будет зарезать одного из годовалых барашков, потому как наверняка придет еще кто-то из его друзей-односельчан. Ну конечно, и хинкали как дополнительное блюдо не помешают. «Ну, это еще лучше», – подумал про себя Малой, но ничего не сказал, и его уже не интересовало отношение брата к данному мероприятию. Он думал о завтрашнем дне, о гостях, которые придут и наверняка расскажут что-то интересное. С этими мыслями о рассказах об интересном на новом месте, точнее, на родине своих предков, погрузился в сон.

Дети проснулись очень рано из-за громкого разговора родителей. Они с самого утра были заняты заботами о предстоящем дне. Приготовления к приему гостей шли полным ходом. Отец рано утром зарезал короткоухого годовалого барашка, освежевал его и приступил к разделке мяса. Разделил все мясо на три части: для кебаба, то есть шашлыка, для бозартмы (иногда называют бозбаш) и внутренности отдельно. Мать тоже была занята своими делами: мыла посуду, чистила самовар и готовила какие-то приправы к блюдам. Старшему тоже нашлась работа – то отец, то мать давали ему разные поручения, и он их выполнял, но без особого энтузиазма. Не было работы только для Малого, от него требовалось одно – не мешать никому, и он это делал с удовольствием и очень успешно.

Отец позвал мать, чтобы та забрала внутренности в дом, так как их гостям готовить вроде и неприлично, разве что кто попросит. Мать сказала, что заберет, но, вопреки обыкновению, сразу не пошла; как только отец отвлекся и отошел ненадолго, чтобы помыть руки, она подошла, сразу забрала не только внутренности, но также прихватила из тех кучек, которые были отобраны отцом, по несколько кусков и сразу же занесла их в дом. Малой все это видел, но сделал вид, что ничего не заметил, так как понимал, что мать старается для них. Отец, вернувшись, сразу заметил «кражу» и резко бросил:

– Дочь сумасшедшего, неси мясо обратно, не позорь меня перед гостями!

На что мать сказала:

– Да камень в рот твоему Мелкону! Сварю потом детям. Ты целого барана что ли ему будешь скармливать?

– Неси обратно, я тебе говорю, – еще тверже сказал отец, и матери ничего не оставалось, как принести все лишнее взятое мясо обратно. Как бы в отместку добавила:

– На, подавитесь вы со своим Мелконом этим мясом, и чтобы он провалился сквозь землю!

Из каких-то только ей понятных соображений сквозь землю она отправила лишь Мелкона. Кто его знает, может, она любила отца и в последний момент подумала, что будет скучно, если он тоже вместе с Мелконом провалится сквозь землю. Скорее всего, не хотела с армянином на пару отправлять и своего мужа, как-никак, сколько лет живут вместе, а вот если с азербайджанцем – не было бы проблемы. Малой слушал все это и пытался что-то понять в отношениях родителей, но это было очень трудное дело для его детского ума.

Отец покачал головой и что-то сказал негромко, скорее всего, помянул «добрым словом» предков матери, но она уже ничего не слышала и ей было все равно, поскольку план с мясом уже провалился.

Глава пятая. Ночь любви

Когда Алик и Зордан зашли в зал, все, как и прежде, спорили о чем-то, перебивали друг друга, и, кажется, уже никто никого не слушал. В стороне от всех этих словесных баталий находился только Геродот, который, сидя на своем месте, спокойно и с аппетитом кушал – видимо, понимал, что вечер подходит к концу и надо наверстать упущенное, а может, и оттого, что просто не хотел заниматься пустой болтовней. Все заняли свои места, и Зордан снова взял инициативу в свои руки. Позвякивая столовым ножом о бутылку, он призвал всех соблюдать тишину и дал слово Алику. Тот поблагодарил тамаду и произнес краткую речь о том, что очень счастлив знакомству и дружбе с такими замечательными парнями и дамами. Произнося слово «дама», мечтательно посмотрел в сторону Сирануш, и та многообещающе посмотрела на него и послала ему воздушный поцелуй. Конечно, такой бессловесный, но очень важный ответ вдохновил его, и потому закончил свою речь клятвенными заверениями в верности дружбе. Неожиданно для всех, конечно же, не спрашивая тамаду, с короткой речью выступил и Геродот:

– Орхан, я желаю, чтобы ты не ошибался в выборе жизненного пути, и чтобы на твоем пути встречались честные и порядочные люди. По окончании этих мероприятий я тебе сделаю подарок.

Все постепенно стали расходиться, и за столом остались втроем – он, Сирануш и Зордан. Сирануш как бы спеша сказала:

– Ладно, мальчики, я пошла к себе, тут недалеко. А вы можете продолжать без меня.

На что Зордан ответил:

– Подожди, Алик тебя проводит, – и подмигнул ему, незаметно протягивая под столом бутылку шампанского.

Алик машинально взял бутылку и направился к выходу за Сирануш. Зордан вслед ему сказал, что в девять утра будет ждать его в вестибюле, на что тот согласно кивнул головой.

На улице Сирануш предложила посмотреть ночной город. Они сели в такси, и она тут же велела шоферу провести небольшую экскурсию по городу. Водитель понял, что клиенты нормальные, то есть не будут разводить торговлю при расчете, согласно кивнул головой, завел мотор, и новенькая 21-я помчалась по проспекту.

Сирануш как хозяйка положения начала рассказывать о памятниках и исторических зданиях, которые редко встречались на пути следования, при этом, близко прижимаясь к нему, грудью слегка касалась его плеча и указательным пальцем направляла его взгляд в нужную сторону. Все строения и памятники, о которых она рассказывала, относились к советскому периоду. Образцов досоветской архитектуры на всем пути следования они не встретили, за исключением пары-тройки строений девятнадцатого века, в том числе коньячного завода. Это, конечно, привлекло его внимание, хотел спросить об этом, но почему-то передумал.

При каждом ее прикосновении к нему его сердце билось все сильнее. В один момент ее левая рука оказалась на его бедре, и он от волнения потерял дар речи; ничего не слыша и не соображая, просто кивал головой, а мысли умчались в дальние дали за мечтой о завоевании ее. Давно уже потерял контроль над временем, и ему показалось, что катаются они по городу если не целую вечность, то по крайней мере второй, а то и третий круг по одним и тем же местам. Она, конечно, тоже понимала, что с ним происходит в эти секунды, но, как и любая женщина, вела себя непринужденно. Он хотел попросить ее закончить это ненужное, утомительное и не к месту длинное путешествие, но сдерживал себя, понимая нетактичность, а еще больше грубость такого поведения. Но все разрешилось само собой: она сама предложила закончить на сегодня экскурсию и продолжить завтра или в другие дни. Это было единственное предложение из всего ее рассказа, которое он понял со всей четкостью и сказал:

– Да, так будет лучше.

Она велела таксисту поехать к гостинице. Через несколько минут остановились напротив гостиницы. Вышел первым из машины, обошел ее сзади и открыл ей дверь. Сирануш вышла, пригладила волосы, незаметно поправила платье, а он, в свою очередь, подошел к водителю, протянул ему пятерку, но так, чтобы она не заметила, и спросил, достаточно ли этой суммы. Водитель, сияя от радости, благодарно кивнул головой и, спросив для приличия разрешения, уехал. Они зашли в гостиницу, поздоровались с дежурной и, взяв ключи от своих номеров, подошли к кабине лифта. Он нажал на кнопку вызова, и дверь кабины тут же открылась.

– О, нам повезло, – сказала Сирануш и, как кокетливая старшеклассница, не дожидаясь приглашения, забежала в кабину лифта; вслед за ней зашел он. Она «случайно» заметила бутылку шампанского у него в руке, похвалила его: – Молодец, когда же ты успел купить его?

Он, чтобы избежать прямого ответа, пожал плечами и улыбнулся. На четвертом этаже лифт остановился, и они вышли из кабины. Он посмотрел на нее нежно и вопросительно, и во взгляде читалось: «К кому пойдем?» Она предложила зайти к ней, так как у нее есть свежие фрукты. Идя за ней следом, разглядывал ее со спины: у нее была очень красивая, точнее сказать, грациозная походка; густые, черные как смоль волосы, подстриженные немного ниже плеч, с каждым ее шагом волной переливались из стороны в сторону и будоражили его воображение; он любовался, глядя на ее прямые плечи, тонкую талию. Конечно же, как любой мужчина, не оставил без внимания и место, где кончается или начинается талия. Там тоже все было очень красиво, будто природа, создавая ее, призвала на помощь лучших математиков, чтобы соблюсти нужные пропорции. Он настолько был охвачен своими мыслями, что не заметил, как та остановилась у двери своего номера, и чуть не сшиб ее.

Сирануш тоже заметила его замешательство, но виду не подала и, по-доброму улыбаясь, начала открывать дверь. Когда она улыбалась, губы ее слегка расходились, и тогда становились видны красивые ровные белые зубы. В это время ее чуть смугловатое лицо становилось еще красивее, и никто не замечал небольшую горбинку немного непривычных размеров ее носа. Не мог не обратить внимания на ее красивый, с едва заметной ямочкой, подбородок. Черная, как жемчуг, маленькая родинка, расположенная на левой половинке ямочки подбородка, давала особую, неповторимую красоту ее смугловатому лицу. Зашли в номер, и она как бы между прочим сказала, что на этаже только они, все остальные участники размещены на этажах повыше, чему, конечно, он очень обрадовался.

Номер у нее был высшего разряда, двухкомнатный, с холодильником и телевизором. В первой комнате стоял шкаф, диван, журнальный столик и небольшой стол у окна, видимо, рабочий, и на нем же стоял телефонный аппарат нового поколения, с наборным диском. Были также три мягких стула. Коридор в прихожей был широкий, слева от входа размещались ванная и туалетная комнаты. Здесь же в прихожей стояло трюмо с большим зеркалом. Вторая являлась спальней, а из предметов обихода была широкая двуспальная кровать, два торшера и две тумбы по обеим сторонам кровати. Воздух в номере был свежий, так как форточки в комнатах были приоткрыты, шторы на окнах задвинуты. Она извинилась и попросила разрешения покинуть его ненадолго и зайти в душ, а ему велела открыть шампанское и достать из холодильника фрукты, которые посчитает нужными. Он снял обувь и зашел в комнату, поставил вино на журнальный столик, попросил у нее разрешения зайти первым в ванную, чтобы помыть руки и, не дожидаясь ответа, зашел; быстро сполоснув руки, вышел оттуда. Когда она зашла в ванную, он подошел к холодильнику, открыл его и глазам не поверил, увидев его содержимое. Там были различные фрукты, виноград, несколько бутылок различных марок вина, бутылка армянского коньяка, шоколадные конфеты, различные холодные закуски. Кроме всего прочего, было много мандаринов, чему был рад, так как являлся большим их любителем. Здесь же на дверной полке лежал штопор. «Что, она специально заранее готовилась, что ли?» – подумал он и, не развивая мысль свою, начал доставать из холодильника всего понемногу.

Он не знал, что не она готовилась, а ее саму тоже готовили к этой встрече: содержимое холодильника было заказано из ресторана за два часа до их прибытия, и руководил всем этим его новоиспеченный друг Зордан.

Так сильно был увлечен сервировкой стола, что не заметил, сколько прошло времени. Когда увидел ее рядом с собой, сказал:

– Вот, все готово.

Сирануш улыбнулась, похвалила его, предложила тоже принять душ и сказала, что чистое полотенце висит там. Он зашел в ванную комнату, сполоснулся и через некоторое время вышел, надев халат, висевший там, и недоуменно посмотрел на нее. Она поняла все и сказала, что в номерах такого класса все это полагается, и ее заслуги в этом нет. Удовлетворенный ее ответом, улыбнулся и сел на диван рядом с ней, взял мандарин, почистил и, поделив на две половинки, одну половинку предложил ей. Та взяла и сказала, что мандарины привез абхаз Валерий Бегелури из собственного сада. Мандарины действительно были очень вкусные. Он наполнил бокалы, и молодые люди продолжили банкет уже в более приятной и желанной для обоих обстановке. Она выпила немного и сказала, что пойдет спать в спальную комнату, а ему предложила, если пожелает, лечь на диване. Конечно, он рассчитывал не на это, и мечта, загоревшаяся в душе, начала постепенно угасать. Поймав его настроение, сказала:

– Мне мама всегда рассказывала сказки перед сном. Теперь, поскольку мамы нет рядом, эта миссия возлагается на тебя.

У него снова загорелись глаза, и, лукаво улыбаясь, сказал, что не только сказку расскажет, но и убаюкает ее. Она улыбнулась, встала и прошла в спальню. Убрав все со столика, он тоже прошел за ней.

Свет был выключен, только у изголовья кровати горел торшер, и его слабый свет освещал ее лицо. Она лежала, прикрывшись одеялом. Особую возбуждающую контрастность создавали ее черные волосы, закрывающие почти всю поверхность белоснежной подушки. Она держала одеяло двумя руками повыше груди, на уровне шеи. Он взял ее двумя руками за плечи и тихо спросил:

– Какую тебе сказку рассказать, принцесса?

– О любви, и пока сказка не закончится, можешь прилечь рядом.

Набравшись смелости или, другими словами, вытолкнув стеснительность, он ответил:

– Что о любви рассказывать? Ее нужно создавать, а точнее – творить.

С этими словами наклонился к ней и прильнул к ее губам. Она отпустила одеяло, обняла его за шею. Трудно определить, сколько длились страстные поцелуи, и сам не помнил, как оказался под ее одеялом и отчего вдруг погас торшер; только уличные фонари, с трудом пробиваясь через плотные шторы, создавали мерцающую, почти затухающую освещенность в теперь уже их спальне. И эта слабая, почти затухающая освещенность давала им силу и страсть. Они не устояли перед напором зова природы. Одеяло давно сползло на пол, однако этого не заметили, согреваясь в объятиях друг друга энергией любви. Он прижался к ней изо всей силы, и она, обхватив его руками, притягивала к себе. Когда была исполнена воля страсти и удовлетворена ее потребность на первом уровне, он, почти обессиленный, упал на ее грудь, затем лег на бок рядом с ней. Она повернулась к нему лицом и обняла его, и они снова поцеловались. Он наслаждался, проводя рукой по ее гладкому телу. Она повернула его на спину, положила голову ему на грудь и, глядя ему в глаза, спросила:

– Что ты испытываешь в эту минуту?

Он ответил коротко и лаконично:

– Бесконечное наслаждение и безграничную любовь.

– Тебе в награду будут мои поцелуи, – сказала она и начала его целовать.

Она осыпала все его тело поцелуями, тот, испытывая удовольствие, закрывал глаза. Небольшой золотой нательный крестик, висевший на ее шее на золотой цепочке, также касался всего его тела и пронизывал холодком. На это не обращал внимания, так как удовлетворение физиологической потребности и природного инстинкта пересиливало и побеждало слабый холодок коварного металла; та тоже забыла о крестике. Его возбуждала ее беспредельная страсть, потому что в жизни не испытывал такого удовольствия от поцелуев девушек, если учесть, что был не из робкого десятка и в отношениях с девушками в годы учебы в университете имел успех. Она повернулась к нему спиной и попросила его погладить ей спину. Ее спина привлекала его давно, и с удовольствием принялся за дело, целовал и гладил ей спину, она стонала от удовольствия, и ее стоны доставляли ему особое удовлетворение. Удовлетворив сполна взаимную страсть, оба легли на спину. Она положила свою маленькую голову ему на руку и спросила:

– Сколько тебе было лет, когда в первый раз захотел женщину по-настоящему, как мужчина?

– Не помню, наверное, в четырнадцать или пятнадцать, – ответил он.

– А я в одиннадцать, – сказала она и продолжила: – Отец у меня работал на ферме, я часто ходила к нему туда, носила обед. Там были лошади, кони, быки и коровы. Часто видела, как они бывают вместе, но как-то было все равно, не обращала внимания. Но однажды мне встретились конь и кобыла. Я почему-то остановилась, смотрела, как тот ухаживает за ней, меня это заинтересовало, стояла как завороженная, смотрела с вожделением и, когда они начали совокупляться, не могла оторвать глаз. Чувствовала всю его мощь на себе. Завидовала этой кобыле. Ты не поверишь, но это так. Вот тогда я почувствовала себя настоящей женщиной, мне тоже хотелось удовлетворение инстинкта, заложенного природой. – Неожиданно она сменила тему разговора вопросом: – Слушай, а ты знаешь, как формируется сознание человека? – и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Умственные способности, вообще сознание мальчиков формируется от матери, а сознание девочек – от отца. Я об этом читала у одного философа, правда, сейчас забыла, как его звали. Из древних, может, даже Аристотель.

– И что из этого? – недоуменно спросил он.

– А то, что мы, армянки, ненасытные, нам всегда всего мало, даже скажу больше: нам не то что всего мало, нам ничего не хватает никогда, мы ненасытные во всем. Мы формируем сознание мужчин подобно своему, и они формируют сознание новых девочек, будущих женщин. Это замкнутый круг, и нам из этого не выйти. Наша неудовлетворенность в «этом» распространяется на все, понимаешь ты?

– Теперь понимаю, – ответил он.

Слушая внимательно, он хотел было спросить, прошло ли чувство зависти к той кобыле, но после трагично-пламенной ее речи передумал; повернулся к ней, крепко поцеловал в губы и сказал:

– Давай спать, завтра рано вставать в дорогу.

Сам лежал и представлял картину спаривания двух лошадей, с горечью осознавал, что, может, она и дотянула бы до той кобылы в своих страстях, однако он и близко не стоит не то чтобы с тем колхозным жеребцом, взбудоражившим ее воображение еще в невинном девичьем возрасте, но даже с цирковым пони. От этих мыслей стало ему горько и, сказав про себя: «Ненасытная кобылка колхозная», улыбнулся остроумию придуманной фразы, отвернулся к стене и быстро заснул.

Глава шестая. Извилистые горные дороги

Орхан всю ночь спал крепким сном и проснулся лишь в половине десятого, хотя они с Зорданом договорились о встрече в девять. Поднялся, пошел в ванную, сполоснулся, побрился и вышел. Сирануш тоже встала и, когда он вышел из ванной, спросила:

– Вернетесь сегодня?

На что он пожал плечами и ответил:

– Не знаю, как там получится.

Она обняла его, крепко поцеловала и сказала:

– Буду ждать к вечеру все равно.

Буквально выбежал из номера, подошел к кабинам лифта, горела красная лампочка. «Тьфу! Вечно, когда нужно, то обязательно занят», – подумал про себя и быстрыми шагами пошел к ступенькам; когда спустился вниз, как и предполагал, Зордан сидел на диване и читал какую-то газету на армянском языке. Поздоровались, извинился за опоздание. Зордан похлопал его по плечу и сказал:

– Не стоит переживать, с тебя такси до Дилижана и столик на троих в ресторане, тогда считай оплаченным мое драгоценное время, потраченное на ожидание вашего величества.

Он улыбнулся и коротко сказал:

– Идёт, вопросов больше нет.

Вышли из гостиницы, новенькая 21-я ждала прямо у входа. Оказывается, Зордан уже давно заказал им машину для поездки. Сели на заднее сиденье, и машина плавно тронулась, словно поплыла; по дороге говорили о разном и за разговорами не заметили, как вскоре оказались на знаменитом Дилижанском перевале. Зордан сказал ему:

– Сейчас начинается самая интересная часть нашей дороги. Ты таких мест еще не видел, смотри, чтобы голова не закружилась.

Водителем оказался молодой человек лет двадцати пяти – тридцати, чувствовалось, что он знает свое дело. Зордан кивком головы показал Алику, как тот вёл машину на серпантине: практически не нажимал на педаль тормоза, скорость менял, только переключая передачи. Алик не выдержал и спросил, почему он так ведет машину (конечно, про себя подумал, что специально, хочет продемонстрировать свое мастерство), на что водитель улыбаясь ответил:

– На таких дорогах только так нужно. Если постоянно эксплуатировать тормоза, то нагреются колодки и система откажет, а к чему это приведет, можно посмотреть вниз и легко догадаться.

Прошло совсем немного времени, и они оказались в Дилижане. Зордан назвал адрес, и водитель сказал:

– Знаю, где это место. Скоро будем, от города всего пять-семь километров.

Вскоре они выехали из города и взяли курс к востоку. Через некоторое время свернули с трассы на проселочную дорогу и оказались в поселке. Поселок назвался Чархадж. Дома здесь были выстроены аккуратно в ряд по обе стороны дороги, по типу квартального проектирования. Центральную улицу, по которой они ехали, пересекали также улицы, но они были как бы второстепенными. Проехав до конца улицу, они свернули направо и остановились у ворот крайнего дома слева. Зордан договорился с шофером, чтобы тот приезжал за ними на следующий день к половине одиннадцатого. Шофер попрощался с ними, развернулся и уехал. После Зордан нажал на кнопку звонка, однако долго (может, так показалось) никто за воротами не отзывался. Алик предложил постучаться, сославшись на возможную неисправность звонка. Зордан дал рукой знак потерпеть, и в это время они оба услышали громкий голос: «Кто там? Сейчас иду», – и через короткий отрезок времени створка ворот отворилась и перед ними встал мужчина лет семидесяти – семидесяти пяти, выше среднего роста, крупного телосложения, с большим животом. Заметно прихрамывая на правую ногу, он вышел к гостям, протянул руку Зодану:

– Добро пожаловать, Зорик-джан, – затем повернулся к Алику, сказал: – Здравствуйте! – и подал руку.

При виде его наш герой немного растерялся, посмотрел на Зордана, а тот улыбаясь сказал ему:

– Не робей, это тот человек, с которым, может быть, всю жизнь ты мечтал встретиться. – Потом добавил: – Дядя Мелкон, познакомьтесь, это Алик, сын тети Наирик.

При этих словах у молодого человека из-под ног словно земля ушла. Хотел сделать шаг вперед, не смог, перед глазами все поплыло, и чуть было не грохнулся о землю, однако сильные руки Мелкона подхватили его. Приходя в себя, он только произнес:

– Дядя Мелкон, вы не представляете, как я рад встрече с вами.

– Знаю, мой мальчик, все знаю, – ответил Мелкон.

Они вошли во двор. От ворот к дому вела вымощенная камнями дорожка, по обе стороны которой росли виноградные кусты, ветки которых, свиваясь по стойкам из труб, поднимались к верху и создавали коридор. Росли также другие фруктовые деревья, которые были аккуратно подстрижены. Чувствовалась забота знающего человека. Дом был большой, двухэтажный, с верандой. Жил здесь Мелкон один, после того как лет десять назад умерла жена. Единственная дочь, которая проживала в Ереване, изредка приезжала навещать отца. Жизнь его протекала однообразно, но и нельзя сказать, что совсем скучно. К нему постоянно ходили школьники, и сам часто по приглашению классных руководителей ходил в школу по поводу различных праздников. В школе его называли свидетелем века и всегда с интересом слушали его рассказы о войне 1918 года, которая происходила в Армении и вообще в Закавказье. Его также частенько навещали гости из Еревана: писатели, поэты, художники, которые в своем творчестве обращались к данной теме. Чаще всех у него гостил Зордан, который по своему духу и образу мышления был с ним очень близок. Поднялись они на веранду, откуда вид на сад был очень красивый. Мелкон оставил их, пошел колдовать над самоваром, который стоял на балконе первого этажа, и оттуда «отчитывал» Зордана за его редкие приезды; тот, в свою очередь, пытался как-то оправдываться, ссылаясь на занятость, но у него это получалось очень неуклюже. Зордан посмотрел на Алика и спросил:

– Ну как ты, не шокирован моим сюрпризом?

– Слов нет, это действительно сюрприз. Спасибо тебе. Последние слова мамы были только о нем, она просила меня найти его. Я твой вечный должник.

– Ладно, будет тебе. Радуйся встрече с родным человеком.

Прошло не так много времени. Старый, но очень бодрый Мелкон принес большой самовар и поставил на стол, попросив предварительно Зордана подставить под него небольшую алюминиевую тарелку. Потом поставил на стол три граненных стакана на блюдцах. На столе стоял также большой заварной чайник с сеточкой на соске и полная сахару сахарница.

– Недавно заварил, как раз отстоялся, хорошая заварка. Давайте пока попьем чаю, а потом вместе приготовим обед.

Зордан улыбаясь посмотрел на Алика и сказал:

– Нет, дядя Мелкон, тут один молодой человек задолжал нам с вами стол на троих в ресторане, и я думаю, обидим его, если сами будем готовить.

– Как решите вы, Зорик-джан. Тогда мы попьем чаю и вечером поедем в Дилижан, а сейчас легкий обед.

Он поставил на стол хлеба, сыра и прочей еды; тут же началась оживленная беседа.

– Расскажи про маму. Я не смог приехать на похороны, извини, мой мальчик, – обращаясь к Алику, сказал он.

Алик вкратце рассказал дяде о жизни своей и матери за последние немногим больше двадцати лет. Он также сказал о том, как мама, умирая, просила найти его, и все эти годы он думал только об этом. Также попутно благодарил Зордана за содействие.

Постепенно беседа из личной темы сползла на политическую. Мелкон спросил Зордана о работе армянской интеллигенции по установке памятника для увековечения памяти о геноциде армян. Сказал о том, что нельзя предавать забвению память трехсот тысяч армян, погибших в 1915–1918 годах в Османской Турции. На это Зордан ответил, чтобы тот не беспокоился об этом, так как уже внедрили в сознание людей число более шестисот тысяч, и работа в этом направлении будет вестись, пока в мировом масштабе в сознании людей не укрепиться более внушительное число, скажем, более миллиона.

– Надо, Зорик-джан, надо. Создание Великой Армении – это наша мечта, и мы должны сделать все. Мы должны освободить все наши земли от тюркской нечисти. Они недостойны жить на наших землях.

Далее Мелкон продолжил:

– Ожидаются большие перемены в верхних эшелонах власти. Об этом говорил каталикос. Недавно он вернулся из Москвы, встретился там с самим председателем, тот сам принял его и в приватной беседе поведал о том, кто займет место первого. Пока твердо не решили, но надо быть готовым ко всему. Зорик-джан, вы, творческая интеллигенция, должны сделать все, чтобы командарм занял достойное место в истории нашего народа.

После этих слов Мелкон замолчал, уставился взглядом в неизвестную точку и смотрел, даже не моргая. Зордан не стал перебивать его, а Алик тем более смотрел на него все время как завороженный, ловя каждое слово, даже, можно сказать, каждый вздох его. Сколько прошло времени в таком молчании, никто не мог сказать, и наконец Мелкон «вернулся» из своего мира воспоминаний, полного драматических, незабываемых событий. Он, как будто и не «уходил», продолжил свой разговор.

– В нашей истории Андроник-паша занимает особое место. Никто не отомстил тюркам так, как это сделал он, разве что Нжде. Я горд тем, что служил под его началом.

Здесь Алик хотел попросить его рассказать об этом поподробнее, но не решился, и правильно, потому как тот сам продолжил рассказ об этом периоде своей жизни.

– С командармом я был знаком еще с Первой мировой, когда тот перешел в сторону сначала англичан, а потом русских, – был генералом Турецкой армии. Правда, эти уроды поймали его и, чтобы опозорить, отрезали ему правое ухо в надежде, что командарм покончит с собой. Они ошиблись, глубоко ошиблись: полководец наш сохранил свою жизнь для борьбы с врагом. Нас не так много, чтобы еще заниматься самоистреблением. Понятия чести, достоинства, самоуважения, гуманности и прочая ерунда должны отходить на второй план, а еще лучше исчезнуть, когда речь идет о судьбе Великой Армении. О них можно говорить на общих собраниях. Наши души, наша мораль должны быть многослойными и не подлежащими полному раскрытию, и при этом каждый слой, в свою очередь, обладает свойством гибкости. Говорят, точнее, придумали грязные турки, что у нас, у армян, мораль неуправляема; нет, как раз наша мораль даже очень управляема и служит интересам родины. Служил я у командарма командиром истребительно-карательного батальона. Почему такое двойное название этого подразделения – все очень просто, командарм говорил: «Врагов настоящих нужно истреблять, а врагов из своих нужно карать», – чем я и занимался все годы службы у него. Еще в Османской Турции в годы Первой мировой входили в села, где жили турки, уничтожали всех, не щадя никого, а когда приходили правительственные войска, просто отступали, при этом карая армянские населенные пункты, которые были пассивны в нашей борьбе или выступали против. Это было одним из гениальных тактических приемов командарма, как говорят, тактика на века. А потом же призывали мировое сообщество поглядеть на все это. В армянских населенных пунктах показывали зверства турков. Об этой тактике мы с вами еще поговорим, Зорик-джан, позже, – при этом взгляд направил на Алика, как бы спрашивая, можно ли ему доверять.

Зордан в ответ улыбнулся и незаметно кивнул головой в знак согласия. Алик же был в своем мире и вовсе не заметил их кивки и ужимки.

– С 1918 по 1920 год мы с командармом воевали, можно сказать, везде, по всему Закавказью. Начали из Нахичевани, прошлись по Зангезуру, Каракоюнлу, Геокча, Казах, Гянджа, Карабах Борчалы, Шамахы, Губа. Помешали нам большевики, так бы мы добились своего. Сначала они нас поддерживали, помогали всем: оружием, продовольствием и всем необходимым для войны, – а потом помешали. Оккупировали в 1920-м их, потом нас, а потом и Грузию. Теперь нужно создавать такую же ситуацию и не упускать возможность захвата, точнее, освобождения новых территорий. В последние годы я работал в тех местах, где воевал в молодости. Многих, против которых я воевал, знал лично. Эх! Столько воды утекло с тех славных лет. Если сегодня начнется такая же война, я готов взять под свое командование такой же батальон и вести его. Я знаю вход в каждый дом в тех краях. Все эти годы, что я работал там, был вхож во все дома. У этих азербайджанцев наивность и доверчивость граничит с глупостью. Правда, они не знали, что я тогда воевал против них, даже если и знали бы, ничего не изменилось: очень отходчивы, все быстро забывают и еще быстрее прощают. Об этом я не распространялся, сидя в их компании, слушал их беседы и в душе смеялся над ними. Они мне рассказывали, что большинство погибших в этот период армян были уничтожены своими же по приказу Андроника, будто я этого не знал, и при этом очень грубо обзывали командарма. От них же я узнал более точно, при каких обстоятельствах и кто ранил меня тогда в ногу. Если тогда знал бы точную картину, продолжил бы преследование и истребил бы всех. Да… Очень жаль, что не знал. Они меня приглашали в свой дом и угощали самым лучшим, чем могли, и считали, что я их друг.

В этот момент Зордан и Алик поняли, что Мелкон разговаривает будто с самим собой, словно не замечая их присутствия. Зордан исподлобья посмотрел на Алика, и тот понял, что не стоит перебивать дядю, скоро сам «вернется».

– Я в последние годы работал в Алтычайском отделении Дилижанского управления лесничества. Знаете, я ведь там многим помогал обустраиваться. Помогал тем, что давал лесоматериалы для строительства домов. Не нравилось мне одно: стали возвращаться те, кого выселяли в 48–50-м годах. Такую политику нужно остановить. Последним, кому я помогал, был тоже возвращенец, но более того – мы воевали друг против друга. Свое ранение в ногу получил, когда преследовал их, и это был мой последний бой.

Здесь Зордан все-таки осмелился и спросил:

– Дядя Мелкон, а почему вы помогали им, да тем более последнему, с которым воевали?

На что Мелкон спокойно ответил:

– Ничего, пусть строятся, все равно нам достанется, мы же их выселим снова, и на этот раз безвозвратно; что касается последнего, то я знал весь его род, они потеряли столько, что не сравнить ни с чем. Я же сказал, пусть строится тоже, не жалко. Жаль только одного – он не увидит очередного изгнания их из тех земель, и я, наверное, не увижу. Знаешь, Зорик, больше жалею, что тот не увидит этого дня, нежели я. Да, не увижу этого дня, но нисколько не сомневаюсь, что этот день наступит. Ох… С каким удовольствием я снова преследовал бы их в тех горах. Знаешь еще о чем жалею? О том, что из семьи предателя Арменака, как выяснилось позже, мы тогда не всех покарали. Младший сын был у него еще, сейчас живет в Тутуджуре. Известен как огру – вор Ильяс, и как ты думаешь, с кем он дружит? Как и предатель-отец, с алтычаевцами, особенно с моим последним «знакомым». Такие друзья – не разлей вода. Говорят, в тюрьме сидели вместе. Ведь тогда о нашем плане им сообщил как раз Арменак, жил он тогда в Мартуни, когда я узнал о его предательстве, отправил туда Юзбашяна с несколькими бойцами. Юзбашян не справился, оставил в живых этого гаденыша, и тот ходил потом везде, трезвонил, что его семью уничтожили армянские бойцы, а не турки. Командарм был недоволен, Юзбашяна передали военному суду, и тот получил по заслугам. Знаешь, Зорик, эту тактику придумал командарм, оправдывает себя безотказно. Покараешь своих предателей и показываешь на врага, а потом можно и нужно поплакать по «невинно убиенным».

Мелкон чем больше рассказывал, тем больше волновался. Несмотря на это, не терял нити разговора. Алик удивлялся цепкости его памяти. Далее он продолжил:

– Нам важно не только изгнание из Армении азербайджанцев, но также воссоединение Карабаха и Армении. К сожалению, я не увижу возрожденную Великую Армению. Эта задача возлагается на вас, дети мои.

На этом месте Мелкон умолк, смотрел, уставившись взглядом в одну точку, будто спал с открытыми глазами. Зордан дал знак Алику, они встали из-за стола и спустились вниз; сказал, что такое бывает у дяди Мелкона, когда волнуется. Пройдет немного времени, придет в себя, и все будет в порядке. Они ходили по саду и говорили о старом Мелконе. Говорил в основном Зордан, в конце беседы сказал:

– Алик, ты счастливый человек: у тебя есть такой дядя, живая легенда, свидетель века. Подумай, напиши о нем, он ведь достоин этого.

В это время услышали голос Мелкона:

– Эй, молодежь, что вы меня оставили одного? Думаете, что старый Мелкон не способен с вами потягаться в спорах? Зря.

С этими словами тоже спустился вниз, и молодые заметили, что он одет по-праздничному – не броско, но со вкусом.

– Ну что, едем в Дилижан на ужин? – весело спросил он. – Я угощаю, – и, не давая им возразить, добавил: – Вы – мои гости.

Не спеша они направились к центральной улице и сели в первую попавшуюся машину. Дело в том, что в поселке Мелкона все знали, относились с уважением и никто никогда ему не отказывал в просьбах.

Посиделки удались на славу, все было на высшем уровне. Вернулись домой за полночь, Алик был изрядно пьян, но Мелкон и Зордан были почти трезвые. Они уложили его спать, сами прошли в другую комнату. Мы сейчас не будем приводить содержание их беседы, но скажем только одно: в эту ночь Зордан получил от стареющего, но еще бодрого Мелкона план дальнейшей работы, можно сказать, до конца века. В эту ночь были посеяны семена злобы и ненависти, которые в будущем должны были дать (и, конечно же, дали) обильные всходы.

Утром, когда они только позавтракали, у ворот просигналило такси с ереванскими номерами. Тепло попрощались с Мелконом, тот проводил их до ворот. Сели в машину и взяли курс в сторону столицы. В голове у Алика все крутились последние слова дяди. «Мы, возможно, больше не увидимся, но ты должен делать то, чем гордилась бы твоя покойная мать и, конечно же, я».

Оба сели, как и раньше, на заднем сидении. Особого разговора не было, потому как Алик соображал с трудом; Зордан же, наоборот, был бодр и весел и пытался развеселить друга, будто получил дополнительный заряд энергии от чистого дилижанского воздуха. Он действительно получил заряд энергии, но не только от чистого воздуха. Самое главное, его вдохновляла встреча с Мелконом. Теперь знал, о чем и как будет писать, и осознавал, что произведения, которые напишет в будущем, будут иметь мировые последствия и не меньше. Только нужно обезвредить отдельных недоразвитых, которые мешают продвижению нации к благородной цели.

В город они приехали довольно быстро и сразу же поехали на конференцию.

– Успеем на вторую половину после обеда, все нормально, – сказал Зордан.

Действительно, ко второй половине конференции они успели. В глаза сразу бросилось, что все места в президиуме были заняты. Появилось много новых лиц из числа старшего поколения, творцов из всех трех республик, и в зале все места были заняты. Прибыли те приглашенные, которые по каким-то причинам не могли приехать в первый день. В зале уже сидели вперемешку, а не как в первый день – обособленно. Для выступления слово предоставили молодой поэтессе из Азербайджана, Текмине Ниязбейли. Когда она шла к трибуне, почему-то многие оборачивались и смотрели на молодого армянского поэта Карена Меликсетяна, которого в кругу друзей все называли за добрый и веселый нрав весельчаком, но после того как он перевел армянского поэта-песенника Саят-Нову на все три языки Закавказья, прозвали его Саят-Нова.

Саят-Нова писал на всех трех языках Закавказья, однако абсолютное большинство его произведений написаны на азербайджанском, и по этой причине многие литературоведы не без основания считают его азербайджанским поэтом.

К двухсотпятидесятилетию со дня рождения Саят- Новы Карен перевел его стихи с одного языка на два других. Он сам великолепно знал все три языка. Родом был из Иджевана, родился в семье простого сельского труженика – пастуха Вагана Меликсетяна. Его детство прошло на границе трех республик, и потому все три языка были для него родными. Что касается Текмине Ниязбейли, то, как говорили друзья, он «неровно дышал» к ней. Вот и сейчас, когда та шла к трибуне, все с улыбкой смотрели на него. Кто-то бросил:

– Саят-Нова, она тебе не по зубам! У нее мать – азербайджанка, отец – лезгин, а сама она с характером, как перец горький, и к тому же, говорят, уже обручена с каким-то композитором из горских евреев. Так что птичка улетела, можно сказать.

На это Саят-Нова ответил:

– Текмине, ай, Текмине,
Ханы о игид, сени тек мине.

Это просто срифмованная игра слов и означает примерно: «Текмине, ай, Текмине, где тот смельчак, что бы оседлал тебя?»

При этих словах часть зала погрузилась в дикий смех. Они настолько громко смеялись, что с президиума им сделали замечание. Кое-как успокоились и стали делать вид, будто слушают оратора.

Переводил он и современников, и при этом если старших, то называл их «дядями», если же ровесников, то они были для него «братьями». Обращаясь как бы ко всем, Саят-Нова сказал, что дело идет к концу, наверно, завтра к обеду все это закончится и будет грандиозная научно-практическая и творческо-показательная пьянка.

– Откуда знаешь? – спросил его давний друг, грузин Роман Николайшвили. Также на него вопросительно посмотрел абхаз Валерий Бегелури. Опять же он, обращаясь ко всем, сказал:

– Вы что, не видите? В президиуме и в зале все места заполнены. Такая заполняемость бывает только перед праздничным обедом, который переходит в ужин. Такое мне знакомо еще с детства, когда встречались (и встречаются сейчас) возле Красного моста партийцы трех республик из близких районов. Все кончается пьянкой.

Все снова дружно засмеялись.

Когда Алик и Зордан зашли в зал, не нашли места рядом и сели поодаль друг от друга. Алик глазами озирался по сторонам и искал ее, однако не увидел. Вопросительно посмотрел на Зордана, тот в ответ пожал плечами и кивнул головой, что означало: «Не знаю, но скоро все выясню». Далее они сидели молча и в шутках, нарушающих порядок, не участвовали.

Объявили перерыв на тридцать минут, и все начали выходить из зала. Алик вышел и встал недалеко от выхода, и все озирался по сторонам. Через некоторое время подошел к нему Зордан, отвел в сторонку и сказал, что ее больше не будет, уехала домой, у нее умер отец. Алик не знал, что сказать, только молча смотрел на друга, и тот, в свою очередь, только смог вымолвить:

– Такие вот дела, друг мой, – и с этими словами взял его под руку и сказал: – Пойдем.

Алик понял, куда его зовут, ничего не сказал, и они пошли в буфет.

Закончился перерыв, все постепенно стали заходить в зал. Прошло минут двадцать, а то и больше, пока наконец этот улей не успокоился. Постукивая карандашом по графину с прозрачной жидкостью (кто его знает, возможно, там была вода), ведущий обратил внимание зала к себе и предоставил слово гостю из Москвы. Представитель из Москвы поздравил всех, пожелал им успеха в творчестве и очень долго рассказывал о роли литературы в формировании и воспитании человека нового типа. Когда он говорил об этом, чувствовалось, что сам не верит тому, о чем ведет речь. Вся речь была построена на избитых газетных оборотах.

Наконец наступил долгожданный заключительный день конференции, и все заметили одно грубейшее нарушение в повестке. Как правило, везде важный гость, приглашенный из Москвы, должен был выступить последним, с заключительным (так сказать, напутственным) словом, однако его задвинули куда-то в середину, а с заключительными речами выступили представители старшего поколения закавказской интеллигенции.

Несколько отвлекаясь, заметим, что ничего удивительного в этом не было: мероприятие проходило в Армении, где второй секретарь ЦК, и не только он, но даже председатель республиканского КГБ были армянами, тогда как во всех других республиках и национальных автономиях они обязательно были русскими.

Последними выступили трое из знаменитых. По неписаной традиции выступающий заканчивал свою речь на подобных мероприятиях на языке одной из тогдашних братских республик. Первым выступил писатель Нодар Гурамашвили и закончил свою речь добрыми пожеланиями молодым писателям и всем братским народам на довольно сносном армянском языке. Затем выступил армянин Кагрманян, и он, начав свою речь на приличном русском, закончил ее на чистом азербайджанском, и сразу было видно, что эти языки он знает, а не вызубрил их перед выступлением. Наконец слово предоставили народному поэту Азербайджана Салману Рустами. Тут Саят-Нова засуетился, начал всех утихомиривать и призывать послушать его знаменитого «дядю», так как Саят-Нова перевел очень много его стихов на армянский и грузинский языки. Салман Рустами говорил очень долго на русском языке, очень чисто и грамотно, только с достаточно заметным азербайджанским акцентом, и все никак не мог перейти к заключительной части. Дело в том, что ему для заключительного слова достался грузинский язык, а с этим, скажем мягко, были проблемы. В сердцах ругал своего лучшего друга Гурамашвили: если он свою речь закончил бы на азербайджанском, тогда ему бы автоматически достался армянский язык, а тут надо только на грузинском. Пересилив себя, он что-то говорил – всего несколько предложений вроде бы на грузинском, все поняли, кроме грузин. Они начали смотреть друг на друга и недоуменно пожимали плечами. Тишину нарушил Бегелури, начал аплодировать, и все последовали его примеру. Кто-то попросил у Саят-Новы перевести сказанное дядей, и тот невозмутимо повернулся к вопрошающему (был кто-то из азербайджанцев) и «перевел»:

– Дядя сказал, что отсюда поедет в Тбилиси, к молодой тете Ромы Николайшвили, погостит у нее несколько дней, а затем поедет в Сухуми, к другой тете.

При этом хитро посмотрел на Бегелури. Тот хотел было возмутиться, но Роман Николайшвили смеясь успокоил его:

– Перестань, если не хочешь услышать чего-нибудь еще веселее.

Тот действительно успокоился и уже смеялся громче всех. Взрыв смеха охватил весь зал, не смеялись только те, кто не слышал, о чем шла речь, в том числе Зордан и Алик: каждый из них думал о своем, Алик – о Сирануш и поэтому ничего не слышал, а Зордан – от высокомерия и ненависти к азербайджанцам и к тем, кто общался, смелся и радовался с ними.

Наконец ведущий всем на радость объявил об успешном и плодотворном завершении мероприятия, поздравил всех и пригласил на вечер, начало которого было назначено на семнадцать часов в большом банкетном зале. Все ринулись к выходу, как далекие от воспитанности и более близкие к нахальству старшеклассники на урок физкультуры. У выхода образовалась толкотня. Все работали локтями кто как мог и не понимали, что еще больше задерживают самих себя, но видно было, что эта потасовка организована искусственно: просто искала себе выход энергия, накопленная за эти дни, никто не обижался, все толкались и смеялись. Старшее поколение сидело на местах, смотрело за молодыми и, улыбаясь друг другу, что-то обсуждало или, скорее, вспоминало себя в их возрасте.

Когда все оказались на улице, Геродот предложил узкому кругу (тем, которые в первый день ходили в ресторан), пойти так же, как и в первый день, в ресторан, а не со всеми в банкетный зал. Вся компания поддержала идею, и к ним присоединились Роман Николайшвили, Валерий Бегелури и еще несколько человек из азербайджанцев, в том числе и две очаровательные дамы – Текмине Ниязбейли и Умай Санылы. То, что не было с ними Сирануш, расстраивало всех, особенно Алика.

Вечером в условленное время все уже собрались у ресторана «Арарат». Геродот держал в руках какую-то небольшую упаковку. Все дружно прошли в малый зал ресторана. Как и в первый день, столы были сдвинуты и богато накрыты. Видно было, что организацией занимался Геродот, потому что первым зашел в зал и сразу же к нему подошел работник ресторана (видимо, старший над официантами) и что-то ему тихо сказал, в ответ Геродот улыбнулся и кивнул головой. Все расселись за столы. Хотя зал и назывался малым, но был довольно просторный, и даже оставались свободные места. Вечер (потому вечер, что все были с ясной головой и незатуманенными мозгами) открыл Геродот. Попросил всех только об одном – не скатываться в яму политики, посидеть, повеселиться, поговорить, рассказать что-то познавательное другим. Он по характеру был немногословным, и вскоре стали слышны позвякивания ножей вилок и бокалов. Не будем во всей красе и подробностях описывать, как протекала эта, как бы мягче выразиться, интеллигентная пьянка. Вечер шел своим ходом, кто-то говорил, кто-то перебивал кого-то – одним словом, все как обычно.

Произносили разные тосты; наконец дали слово неугомонному Бегелури. Он степенно поднялся, говорил медленно, с выделением каждого слова. Произнес тост за матерей и всех женщин и в конце неожиданно для всех попросил Умай рассказать о себе, почему ее так называли, и что означает ее имя. Роман ответил ему, что Умай – главная героиня поэмы Самеда Вургуна. Бегелури строго посмотрел на него и сказал:

– Ты что, думаешь, я не знаю, да? Я спрашиваю, что означает это слово и почему ее так назвали.

Тут встал писатель Сабироглу и коротко рассказал следующее (Умай, как только пошел о ней разговор, сидела опустив голову):

– Наша Умай-ханум – дочь известного поэта Гаджибека Санылы, который был репрессирован в 1938 году. Обвинили его в пантюркизме. Умай родилась через три месяца после его ареста. Перед арестом он попросил жену, если родится девочка, называть Умай, а если мальчик – Атилла. Родилась наша принцесса Умай. Древние тюрки исповедовали тенгирианство. «Умай» есть «Божья матерь». От этой веры берут начало религии иудаизм, христианство и ислам, и даже учение буддизма.

Геродот внимательно слушал и смотрел на Сабироглу, во взгляде чувствовалось, что тема ему знакома.

– Слушай, а почему ты так разделяешь – вера, религия, учение? – спросил он.

Сабироглу посмотрел на Геродота, улыбнулся и сказал:

– Не думаю, что ты не знаешь или не понимаешь, что я этим хочу сказать. Ну что же, с твоего позволения я пойду в обратном порядке. Учение – это система взглядов одного конкретного человека. Оно формируется в результате переосмысления в собственном сознании событий и явлений, происходивших и происходящих в окружающем мире. Человек, выработав свои взгляды, делает их достоянием общества, но при этом никому их не навязывает. Однако несмотря на то, что учение никому не навязывается, оно может превратиться в страшное оружие, если завладеет умами фанатичных людей. Завладев умами людей, учение может перерасти в религию. В отличие от учения, религия базируется на вере, но при этом остается земной. Отличительная особенность религии в том, что она насильственным путем навязывается людям и, более того, оправдывает физическое уничтожение своих противников. Что касается веры, то она есть нечто небесное, к нему человек приходит сам. Такой верой была вера в Бога небесного Тенгири. Эта была вера древних алтайских тюрков.

«Да, парня понесло, так можно и до Баку не доехать, снимут по дороге», – подумал Геродот и уже пожалел, что задал этот вопрос, поскольку прекрасно знал об имеющихся контактах Зордана с «конторой глубинного бурения», как тогда в шутку называли самую мощную и беспощадную государственную структуру в кругах интеллигенции. Посмотрел на Карена, и тот сразу понял, что нужно сменить тему, и лучше будет, если удастся как можно быстрее втянуть в разговор всю компанию. Карен налил себе коньяку и произнес тост, все повернулись к нему, в том числе и Сабироглу. Карен предложил помянуть героев войны, которые не вернулись. Геродот был доволен, тему хорошую подкинул; теперь, чтобы повернуть разговор в нужное русло, добавил:

– Может, справедливо будет, если мы вспомним героев гражданской войны тоже.

Он прекрасно понимал, что Зордан не удержится, начнет нести всякую чепуху, и таким образом забудется Сабироглу.

Зордан действительно был связан с «конторой». После окончания школы не получилось сразу поступить в институт, и его призвали на срочную службу, там-то на него и обратили внимание. Согласился без особого раздумья, интуитивно почувствовал, что из этого можно извлечь выгоду. Впоследствии действительно связь с конторой использовал в своих целях. Везде, где это можно было, затевал провокационные разговоры и выбирал людей в зависимости от того, как они реагировали. Тех, которые не разделяли его взгляды, сдавал «конторе», а тех, которые были с ним одного взгляда, оберегал и со временем завязывал с ними дружбу. Ему даже предлагали переходить на работу туда, однако не согласился, потому как его устраивало существующее положение.

После окончания службы поступил в медицинский институт и успешно закончил его, и не порывал связи с «друзьями» ни в студенческие годы, ни после. Со временем ему даже удалось найти единомышленников и среди «конторщиков», и в дальнейшем они ему очень помогли как советом, так и практическими делами в организации провокаций.

Когда разговор пошел о гражданской войне, Зордан словно ожил. До этого будто все разговоры проходили вне области его мысленного пребывания, никого не слушал и ничего не слышал. Он тоже, как и Алик, думал о Сирануш.

Дело в том, что сам испытывал к ней очень нежные чувства, и были у них очень близкие отношения, но, чтобы склонить Алика в свой лагерь, устроил ему вечер, точнее, незабываемую ночь с ней. Справедливости ради отметим, что в этом плане (впрочем, и в других тоже) Сирануш не отличалась высокими моральными принципами, сама была не против встреч с Аликом, обладающим прекрасными внешними данными.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.