Рустам Рустамов
Падение
РОМАН В ДВУХ ТОМАХ
(издание дополненное, переработанное)
ТОМ 2

Посвящается живущим в памяти моей

Глава сорок первая. Новые лица, новые знакомства, кухонные диссиденты, инакомыслящие

Ревана приняли на второй курс, и, можно сказать, не испытывая никаких трудностей, вписался в новый, точнее, параллельный коллектив. Как правило, в каждом коллективе есть что-то, чего нет в другом. В этом плане ему повезло: одновременно состоял в двух отличающихся друг от друга коллективах, было что и с чем сравнить. Раскованность в суждениях и открытое высказывание по вопросам окружающего мира ему, конечно же, импонировали. Здесь впервые вступил в разговоры о диссидентах, или как еще их называли – «инакомыслящих».

Поначалу ко всему этому относился настороженно, но постепенно привыкал он, и привыкали к нему; начал вступать в дискуссии по актуальным вопросам того времени и через короткое время стал одним из кухонных диссидентов. Для образованных людей того времени домашняя кухня была центром дискуссий. Естественно, его приглашали новые друзья в гости, или же собирались по различным поводам, здесь происходило изучение обратной стороны жизни. На одной из таких вечеринок пошел разговор о самиздате. Самиздат – это такое явление, когда произведения каких-нибудь авторов не то что не издавались, об этом даже говорить было нельзя, и тогда отдельные энтузиасты находили способы издавать то или иное произведение, нередко просто печатали на пишущей машинке. Такие общения не проходили для нашего героя бесследно, все отчетливее и чаще вспоминал прочитанное у учителя и услышанное от взрослых и сравнивал это с тем, что видел далеко за пределами своего родного Алтычая.

Твердо усвоил главный принцип своего времени: «Слышим одно, говорим другое, делаем третье». Конечно, ему было невыносимо тяжело руководствоваться этими принципами. Всячески старался сохранить себя, однако всю жизнь плыть против течения под силу не каждому. Брожение в умах шло не только в среде гражданских, оно доходило и до военных.

Вскоре всех в армии и на флоте всколыхнула весть о летчике-перебежчике. Было это как раз на Дальнем Востоке, в одной из частей морской авиации; один летчик на самом современном самолете-истребителе того времени улетел в Японию и сдался в плен, затем его забрали американцы. Немного погодя произошло не менее важное событие. Полковник из ГРУ сбежал в Англию. Другой еще куда-то; одним словом, швы железного занавеса начали давать трещины.

Нашло это свое отражение также и в той воинской части, где служил наш герой. Прибыли туда два молодых и довольно интеллектуальных лейтенанта после Ленинградского Высшего военно-морского училища имени Попова. Ребята на следующий же день по прибытию заявили о своем нежелании служить. Оба они подружились с нашим героем, поделились своим «горем», и тот любезно поделился с ними своим богатым опытом – сразу объяснил им, что разыгрывать из себя офицера-алкаша не стоит: и перспективы нет, и позора много, потому как начальник политотдела центра капитан первого ранга Сулженко Петр Андреевич своими душеспасительными беседами все мозги вынесет (знал по собственному опыту), и в конечном итоге это может привести к тому, что они останутся служить. Потому следует действовать решительно, то есть бросить эти детские игры – обращения по инстанциям, снизу до верха, а надо начинать сверху, поскольку камень, когда начнет скатываться вниз, обязательно их вынесет. Что они и сделали.

Однако взяли не слишком высоко: написали только командующему флотом личное письмо. Как и предполагалось, письмо покатилось вниз и остановилось у Петра Андреевича. После двух или трех душевных бесед у ребят возникли сомнения относительно затеянного дела. Наш герой выслушал их и изрек:

– Ребята, если вы действительно хотите уволиться, должны поступать, как я говорю, или же делайте, как хотите. Переводитесь, но будьте уверены: там есть свой Петр Андреевич, так и будете маяться.

– Что нам делать? – спросили они тогда в один голос.

– Я уже вам сказал, пишите выше, не какому-то командующему, а председателю Совета обороны, дорогому товарищу Леониду Ильичу. – При этих словах у ребят расширились зрачки.

– Подскажи хоть, как начинать, – почти хором спросили они.

– Начнете таким образом: «Председателю Совета обороны СССР, товарищу такому-то», а дальше должно продолжаться: «Дорогой Леонид Ильич…» – и далее суть вашего заявления.

Не прошло и двух недель, как эти два лейтенанта получили приказ об увольнении. Отметим, что ребята оказались славными, нашего героя поили коньяком целых три дня. Жизнь текла своим обычным ходом: служба, учеба, там и там в определенных ситуациях разговоры о советской действительности, в институте раскованно, а в части – с оглядкой, все-таки замполит по кличке Барбос везде ходил, вынюхивал.

Каждый понедельник шли занятия по политической подготовке по всему флоту. Одно занятие в месяц было общее для соединений; проводил его, как правило, начальник политотдела вышестоящей инстанции. На одном из них наш герой отличился, можно сказать, публично. Вел занятие уже известный нам Петр Андреевич, рассказывал что-то о роли комиссаров в годы гражданской войны и в дальнейшей жизни страны. Наш герой, как часто бывало в школе (также и в институте), с места выкинул реплику:

– Между прочим, комиссар с персидского переводится как «головная боль».

В зале недолго возникла абсолютная тишина, и вдруг взрыв смеха. Сначала не совсем понял, почему же все смеются, но быстро осознал, однако было поздно – как говорят, язык опередил мозги; но Петр Андреевич не был бы начальником политотдела, если бы не вышел из ситуации: абсолютно невозмутимо вставил эту реплику в свой разговор так, как будто сам хотел об этом говорить, только его опередил невоспитанный ученик.

– Да, совершенно верно заметил товарищ мичман, комиссары действительно были головной болью врагов революции и социалистического строительства.

Все затихли и продолжали слушать. Что характерно, Петр Андреевич и после занятий ничего не сказал нашему герою. Видимо, посчитал, что не стоит заострять внимания, и это было правильно.

Все происходящее вокруг: бегство разных полковников, угон самолета, убедительные доводы знакомых лейтенантов при увольнении и относительно вольные беседы и обсуждения в институте – не могло не производить впечатления на нашего героя. В это же время произошло в части еще одно не менее знаменательное событие. Во время дальнего похода с одного из кораблей бригады четверо матросов совершили побег. Спустили на воду спасательную шлюпку и пытались доплыть до одной из американских баз на Тихом океане, однако, не успели, были обнаружены и арестованы на полпути. Доставили их на берег, затем передали суду военного трибунала.

Как мы помним, наш вояка в свое время тоже хотел увольняться, но повод у него был простой – учиться; теперь он учился, а желание осталось, только теперь с наполненным содержанием.

В голове начали проявляться нездоровые мысли: уже достаточно был наслышан о писателях-диссидентах, или «инакомыслящих». Сам начал подумывать о том, как бы тихо и мирно «свалить» в какую-нибудь страну и жить своей жизнью, работать и играть в свое удовольствие в шахматы. Конечно, на первый взгляд, все у него было: служба (вместо работы вполне сойдет), учеба и, конечно же, любимое занятие – шахматы – никто ему не запрещал. Однако понимал, что этого мало, нужна свобода духа, чтобы никто даже не мог помышлять о запрете чего бы то ни было, конечно, имея в виду чтение книг, или просмотр фильмов, или открытое обсуждение политических вопросов.

Его коробило от слова «инакомыслящий», задавал себе вопрос: «Почему мыслить по-своему, то есть отлично от других, – это политическая неблагонадежность?»

Конечно, прекрасно понимал: чтобы валить, надо что-то иметь в плане денег, или обладать какой-нибудь сверхсовременной, технической информацией. Ничего этого у него не было; деньги не водились отродясь, а техническая информация, которой обладал, была не то что вчерашнего, а позавчерашнего уровня. Допотопная техника, которую он ремонтировал и устанавливал на кораблях, никакого интереса не представляла по сравнению с той, имеющейся за бугром, о которой слышал от институтских ребят и читал в технических журналах.

Его вводила в ступор военная и политическая истерия, нагнетаемая на каждом шагу. Основу военной доктрины составлял главный лозунг того времени: «Военная опасность на западе сохраняется, а на востоке возрастает», имея в виду под востоком Китай, с которым в то время Советский Союз был «на ножах». На политзанятиях замполиты разных уровней долдонили о том, как весь мир хочет уничтожить и поглотить миролюбивый Советский Союз и не только его, также и его союзников по социалистическому лагерю.

Он понял: нужно обладать такой информацией, которая могла бы заинтересовать соответствующие службы любого иностранного государства. Таковой могла быть только информация о разведке и контрразведке; хотя и служил в бригаде кораблей технической разведки, его знания в этой области носили чисто технический характер, но не оперативный.

Долго думал, что бы такое сделать, чтобы получить доступ к интересным материалам. Вспомнил разговор с Витей Мельниковым о вступлении в партию, чтобы заслужить большее доверие, и вскоре обратился в первичную парторганизацию с заявлением о приеме в ряды кандидатов в члены КПСС; прошло не более двух месяцев, как он стал кандидатом, первый шаг был сделан, о моральной стороне своего поступка старался не думать, ибо уже научился правилу: «Цель оправдывает средства».

Иногда, оставаясь один с самим собой, пытался находить причины внутреннего противопоставления себя существующей идеологии и легко находил; немалую роль в этом сыграла его дружба с однокурсником из западной Украины, Рещенко Анатолием. Дело в том, что тот тоже после учебы был направлен на Тихоокеанский флот, и они регулярно общались. По мере усиления доверия, тот все больше и больше рассказывал из украинской истории, в частности о союзе СССР и Германии по разделу Польши и присоединении Западной Украины, Белоруссии, Бессарабии и Прибалтики к Советскому Союзу. Особое впечатление на него произвел рассказ друга о голоде тридцатых годов в Украине и в Белоруссии, который был устроен, как говорил друг, умышленно руководством центральной власти. С его слов было ясно, что в те годы умерли от голода около шести миллионов человек. Тогда же приоткрылась завеса тайны событий пятьдесят шестого года в Венгрии и шестьдесят восьмого года в Чехословакии. Конечно, все эти «исторические открытия» не могли не производить на него нужного впечатления.

Для него стало открытием еще то, что народы из присоединенных республик массово переселялись в районы Сибири и средней Азии. К этому времени ему было известно только о регулярном, плановом выселении азербайджанцев из Армении.

Стал глубже интересоваться этой историей и выяснил для себя массу интересных фактов о выселении народов Кавказа и Крыма в годы войны и после. Конечно, в свое время читал из записей учителя о выселении кавказских народов в восемнадцатом и девятнадцатом веках из Кавказа. Знал, что черкесов как народ стерли с лица Кавказа, знал также о трагедии других адыгских народов. Но для него это было историей, никак не мог думать, что это целенаправленная политика, независимая от времени и от того, чья власть в Москве – царя или генерального секретаря.

Политика грабежа духовных и материальных ценностей оставалась неизменной, разве что не навязывали насильственную христианизацию, но ее заменила коммунистическая идеология, которая опутывала все, всех и везде и навязывалась не менее насильственно, чем ислам.

У него в сознании возникал совсем другой образ братского союза республик равных; теперь понимал, что отношение империи к Украине (также и к другим, за исключением Армении) не особо отличается от отношения к Азербайджану. Для себя вывел формулу: «У империи есть только интересы, друзей у нее не может быть». Со своей стороны, делился с другом тем, что знал сам, рассказывал то, что читал в записях учителя.

Их общение на исторические темы приводило к взаимному взвинчиванию и враждебности к коммунизму, кроме того, происходило еще падение уровня доверия у других людей к идее коммунизма вообще. Начали гулять политические анекдоты.

Легкий ветерок брожения в умах, постепенно усиливаясь, раскачивал огромное дерево, и они понимали, что рано или поздно это дерево рухнет. Конечно же, Рещенко не одобрял вступление друга в ряды КПСС, но смирился и всегда выражал недоумение, порой называл его проходимцем, который говорит одно и при этом поступает против своих убеждений. Но у друга был свой план, которым он не делился и не собирался делать этого, по крайней мере, пока не собирался. «Придет время, там посмотрим; в подобных вопросах легкомысленная доверчивость к хорошему не приведет. Сказать всегда успею, а вот сказанное назад не вернешь», – твердил самому себе.

Глава сорок вторая. «Наконец-то мы познакомились», – сказал один. «То ли радоваться, то ли огорчаться», – подумал другой

Был обеденный перерыв; Реван сидел в Ленинской комнате, разбирал какую-то шахматную позицию и был настолько увлечен, что не заметил, как к его столу подошел лейтенант:

– Здравствуйте, как успехи?

Повернулся к голосу и увидел лейтенанта-особиста, с которым пересекался в прошлом, когда устроил пальбу из пистолета в новогоднюю ночь.

– Добрый день, товарищ лейтенант, вроде ничего, у черных шансы на ничью есть.

– Ладно, брось ты, меня Анатолием зовут, если интересно, фамилия Стропин. Можешь не представляться, знаю, как тебя зовут: и фамилию, и отчество.

– Не может быть, я думал, ничего не знаете, хотел представиться, – проявляя выходящее за пределы удивление, ответил он.

– Как успехи на шахматном фронте? – спросил лейтенант, «не замечая» его тона.

– Да ничего вроде, только серьезно заниматься времени нет, – («К чему ты клонишь, голубчик, не к добру все это любопытство», – подумал про себя), учеба, служба некогда, так, иногда сядешь между делом, а шахматы любят основательность. Знаете, кто-то из умных говорил: «Игра в шахматы – это жизнь». Только не помню кто. В самом деле, так и есть, в жизни тоже поступаем так или иначе при множестве выбора, как в шахматах делаем ход, потом же осознаем, что неправильный ход сделали, но – увы, уже поздно.

– А ты неправильные ходы часто делаешь, когда играешь в парке, скажем помягче, как ваши выражаются, на интерес?

«Ах вот оно что! Оказывается, «друг» в курсе всего, в самом деле. Так, так… Как поступить? Отнекиваться смысла нет, наверняка знает досконально. Ну что же, пойдем на «открытый гамбит»: принимаем игру противника, пусть бросает в атаку все резервы, отобьемся»! – подумал и…

– Видите ли, товарищ лейтенант, если будешь делать неправильные ходы часто, тогда не выиграешь, потому стараешься как можно точнее играть. Бывает такое, что ты сыграл прямо мастерски, как тебе кажется, но потом обнаруживаешь, что противник не заметил твоего промаха или не нашел верного продолжения, потому ты выиграл. Честное слово, такие победы меня огорчают больше, чем нормальные проигрыши. Тут в полном объеме действует закон диалектики, по крайней мере, для меня. Знаете, Анатолий, – это уже было начало контратаки, – в таких случаях я деньги не беру, в крайнем случае, берем бутылку, вместе идем в пельменную, там рядом, и распиваем на двоих. Вот так вот. А что плохого, если я играю на деньги?

– Это получается азартная игра, если играешь на интерес, а они у нас запрещены, тем более ты военный человек.

– Странно, я же не ставлю на интерес военную тайну, вы бы уже давно знали, если что. Потом, знаете, я ищу истину в шахматах, не важно, выигрываю или проигрываю. Для этого надо играть с сильными игроками, а те только на интерес играют. Еще один момент: если кто из игроков потребует, чтобы я на кон поставил военную тайну, я потребую взамен, чтобы тот поставил причину своего интереса к военным делам, а тут начнется твоя работа, действуй и готовь новые погоны. Улавливаешь? Так что, лейтенант, не переживай за военную тайну, раскроешь целую шпионскую сеть, меня оформишь пособником всемирного империализма, и пойдет служба в гору.

Лейтенант засмеялся и продолжил:

– Так и быть, тебя оформим как своего человека, внедренного в логово врага, надеюсь, ты нам поможешь до конца.

Он тоже посмеялся и сказал:

– Слушайте, лейтенант, я не знаю, где ты шутишь, – умышленно то на «ты», то на «вы», – а где говоришь серьезно, я в эти дела не играю.

– Ладно, давай о шахматах. Каким образом вы ищете истину, проигрывая или выигрывая? – лейтенант тоже говорит иногда «ты», иногда «вы», видимо, та же самая игра.

– Здесь, как и в жизни, я уже говорил, встаешь на путь истины, опровергая чужую правду и отвергая свою, то есть признавая ошибочность своей правды.

– Как понять: ошибочность правды?

– Правда у каждого своя, и она относительна.

– То есть то, что является правдой сегодня, может оказаться неправдой завтра!

– Да, именно так, и сила человека, группы людей и общества в целом заключается в том, чтобы уметь признавать ошибочность своей правды. Но, к сожалению, так почти не бывает, все доказывают свою правду физической силой, доходя при этом даже до взаимного уничтожения.

– Интересно рассуждаете, пример можете привести?

– Все войны, о которых мы знаем и еще больше не знаем, и есть пример. Каждый доказывает свою правду, более того – навязывает ее другому. В принципе, можно жить мирно, каждый со своей правдой, не навязывая ее другому, и так совместно идти к истине. Ведь истина – это вечное совершенствование, у него нет предела. Как только начинается насаждение, это приводит к войне. Возьмем, к примеру, арабов. Они распространяли ислам силой меча, – он сознательно повел разговор об исламе, хотя очень хотелось говорить о социалистическом лагере, – не только захватывали страны, но и народы обращали в свою религию, а потом утверждали, что истина в исламе. Вообще, честно говоря, это относится не только к исламу, то же самое делало христианство, – уже теплее, еще немного – и скажет о коммунизме.

– И которая из них есть истина? Христианство или ислам?

– Выделять только эти две религии и тем более противопоставлять их не совсем правильно. И до них были религиозные мировоззрения. Они все ступеньки одной лестницы для движения ввысь, к истине; только, к сожалению, люди искажают суть этого, разрывая лестницу.

– Судя по вашим словам, возникнет еще одна вера?

– Если вы имеете в виду религию новую, то не знаю, а вера уже возникла – коммунизм. Люди же верят в него, значит, уже возникла, живет и тоже является ступенькой.

– То есть как понять: вера есть, а религии нет?

– Да, так и есть, сначала пробуждается вера, затем в зависимости от исторических обстоятельств она может перерасти в религию.

– Что за исторические обстоятельства?

– Основной показатель здесь – количество верующих, притом искренне верующих. Ведь можно и прикинуться верующим, – не себя ли имел в виду, – в силу каких-то причин, а сознанием противиться, не иметь этой веры. Если вера начинает действовать на подсознательном уровне, значит, религия родилась.

– Можно спросить, что вы имели в виду, говоря о вой- нах, о которых мы не знаем?

– Товарищ лейтенант, это те войны, о которых, например, вы знаете, или читали где, или слышали, а я нет – не читал и не слышал.

Они друг друга поняли, но сделали вид, что в последнем предложении ничего не было скрыто.

– Понятно, спасибо за общение, приятно было познакомиться с вами. Интересная точка зрения у вас. Будет время, мы еще пообщаемся, надеюсь, вы не будете против.

– Нет, нет, что вы, – сказал он улыбаясь и при этом подумал: «Глаза бы мои тебя не видели».

Лейтенант попрощался за руку и ушел. Глядя ему вслед, наш герой задумался и надолго: «К чему бы это? Неспроста лейтенант соловьем заливался; ладно, поживем – увидим. Может, использовать этот шанс, чем не вариант? Переходить туда служить, а потом при первом удобном случае мотануть за бугор», – сказал сам себе, но тут же отогнал эту шальную мысль в дальние углы подсознания.

Оставшись наедине с собой, продолжал развивать свою мысль, которую не договорил лейтенанту (это может быть опасным для здоровья). «Действительно, коммунистическое учение по своей сути роднится как с христианством, так и с исламом. Они обещают рай после смерти, а эти – коммунизм, в принципе тот же рай, только при жизни. Дождешься ты или не дождешься – это пока большого значения не имеет. Самое главное для проповедника, что коммунистического толка, что религиозного, – чтобы поверили люди, даже черт с ним – с их искренностью в вере, важно, чтобы шли за тобой; если идут за тобой, значит, ты сила, точнее, сила в тебе. Если есть сила, можно заставить и других идти за собой или, по крайне мере, не мешать твоему продвижению. Вот это и есть главная составляющая существования как религий разных направлений, так и коммунистического учения. Нет, уважаемый, силой можно только сломать, но не убедить. Убеждает только разум», – заключил свои мысли.

Глава сорок третья. Сон

Орхан Вересли сегодня был не в духе. Не то чтобы болел, нет, просто ничего не хотелось делать. Придя с работы, прилег на диван, чтобы немного отдохнуть, погрузился в раздумья. «Может, пора обзавестись семьей?» – подумал про себя. Почему бы нет, вон сколько девчонок, одна красивее другой. Можно даже взять из старшекурсниц. Ни в коем разе, они все азербайджанки, моей женой будет только христианка, лучше бы, конечно, армянка. Посмотрим.

Вообще-то, и без раздумий о женитьбе, часто вспоминал Галину, учительницу истории одной из московских школ. Она была коренной москвичкой, окончила университет. С ней познакомился во время очередных сборов писателей в Москве два года назад. После регулярно звонили друг другу, и даже прошлым летом та гостила у него. Да, она самостоятельна и очень доброжелательна, почему бы и нет? Вот позвоню, приглашу в гости и тут ей предложу замужество. Тем более, когда в последний раз позвонил ей, в принципе была не против приехать к нему и в этом году.

С этими мыслями он погрузился в глубокий сон, и…

Впереди шла женщина, держа на плече полный сенек (медный сосуд для воды наподобие кувшина, объемом около двадцати литров), а за ней на небольшом расстоянии бежал мальчишка трех-четырех лет и плакал:

– Мама, я пить хочу, дай попить.

Она через каждые пять-шесть шагов поворачивалась к нему и с грустной улыбкой говорила:

– Потерпи, дойдем до дома, не из чего, не будешь же из горла сенека пить.

– Буду, буду, – кричал он, – я сгорю, пить хочу!

Женщина не выдержала, поставила сенек на большой камень у дороги, вытащила затычку из горловины и позвала:

– Ладно, иди пей, уже устала от твоих слез.

Он подбежал к ней, схватил за горловину сенек и потянул на себя. Хотя мама и успела схватить сенек, но все равно вода выплеснулась и полилась ему за шиворот – оба посмеялись. Напившись воды, довольный, прижался к маме и сказал:

– Давай немного постоим, мы устали.

Когда посмотрел на небо, увидел большую черную птицу. Спросил, что за птица, на что мама ответила:

– Черный ворон.

Постояв немного, направились к дому, мальчик бежал впереди, мама шла сзади. Неожиданно кружившая на небе птица резко полетела вниз, крылом коснулась его правого плеча и взметнулась вверх. Все произошло так неожиданно, что даже не успел испугаться. Мама остановилась, поставила сенек, прижала его к себе и что-то про себя начала шептать. В конце она отчетливо сказала: «Господи, защити моего ребенка от злых, темных сил, пусть встретятся ему на пути только добрые люди», – и поиграла с ним в игру «Забодаю, забодаю». Сложила большой, указательный и средний палец правой руки, коснулась его лба, затем руку приложила к середине груди, к солнечному сплетению, а после – к левой и правой груди. И так три раза, и снова что-то прошептала. Когда она это делала, он громко хохотал, потому что эту игру очень любил. А потом, когда снова пошли, мама добавила:

– Надо сходить к тете Асмар, пусть заговорит от порчи, ворон – нехорошая птица.

Потом увидел себя уже достаточно взрослого и тоже с мамой, хотел подойти к ней, но та сделала шаг от него, не давала приблизиться, хотел ей что-то сказать, однако она начала говорить сама:

– Береги себя, сынок, будь внимателен с людьми, не подведи папу. Папа тебя очень любил.

Хотел снова подойти к маме, но она исчезла, словно растворилась в темноте.

Проснулся, посмотрел по сторонам, сообразил, что все это был сон.

– Надо же сниться такому кошмару! – сказал вслух, оглянулся и добавил: – Что же ты хотел? Если подушкой тебе будет подлокотник дивана, еще и не то приснится!

Немного придя в себя, начал в деталях вспоминать сон и по-своему толковать его. Его вдруг осенило: «Господи, мама же меня крестила во сне, я этого раньше не понимал, вот оно что, и предупреждала насчет людей, окружающих меня; ну что же, все прекрасно, меня окружают отличные друзья. Вот только непонятно, что хотела сказать, приплетая папу? Я его не помню, у меня есть дядя Мелкон, дай Бог ему здоровья».

Посмотрел на часы, было ровно одиннадцать. «Нормально, в Москве только десять, еще не поздно, сейчас же ей позвоню и скажу все». Подошел к телефонному аппарату, поднял трубку и набрал межгород. Когда ответила оператор, назвал московский номер. Не прошло и десяти минут, как его соединили с Москвой. После горячих приветствий, нескольких дежурных фраз сказал:

– Галя, собери все свои вещи, предупреди родителей, что переезжаешь жить ко мне, свадьбу сыграем здесь. У тебя неделя на все сборы, в следующую пятницу жду. Когда купишь билет, позвони, скажи номер рейса – встречу.

На том конце возникла тишина; она некоторое время не могла понять, он это серьезно говорит или шутит, через некоторое время только смогла выдавить из себя:

– Алик, ты серьезно, не шутишь? Ведь я могу и поверить!

Как спланировал, все так и прошло. Через неделю уже стал семейным человеком, взял недельный отпуск (это было сделать легко: шло лето, студенты были на каникулах), с женой поехали на машине путешествовать по районам Азербайджана. Когда вышел на работу, не увидел на привычном месте секретаршу Гюльшен «Длинный язык», сказали, что уволилась как неделю и никто не знает причины.

Может, никто и не знал, но он догадывался.

Позвонил Зордан, поздравил от себя и от товарищей, сообщил печальную весть о кончине дяди Мелкона на прошлой неделе, как раз в день его свадьбы. Подробно рассказал, с какими почестями хоронили его: приезжал лично второй секретарь Пашинян и другие государственные деятели Армении.

Он ему ничего не отвечал, молча слушал и долго не мог положить трубку, после того как Зордан закончил разговор.

«Вот тебе, как говорят, и сон в руку! Коснувшись меня, черный ворон передал недобрую весть, и что получается? Мой друг и есть тот черный ворон. Нет, не может быть, Зордан не черный ворон».

Зашла к нему жена, невольно оторвался от тяжелых мыслей.

– Алик, родной, что случилось, на тебе лица нет!

– Ничего, дорогая, все в порядке, – почему-то в одно мгновение сообразил, что не стоит ей говорить. – Друг звонил, там у его близкого приятеля умер отец, вот и передалось мне его настроение.

– Не расстраивайся, что делать, таков закон жизни. Когда умер? Хочешь, поезжай ты или поедем вместе? – Высоко оценил свою сообразительность: если бы говорил правду, испортил бы все, обязательно настояла бы на поездке, а после в одну секунду весь город знал бы, кто его дядя.

– Спасибо, родная, конечно, что-нибудь придумаем или поедем на сорок дней или на годину. Может, я денег отправлю другу, и тот передаст от моего имени.

– Хорошо, как ты решишь, так и будет.

Она посмотрела на него и прижалась к нему. В ее глазах увидел глубокую нежность, верность и желание любви. Крепко обнял ее и поцеловал.

Все шло по намеченному, каждый месяц, как зональный ответственный тайной организации «Миацум» собирал деньги, передавал в центр, а поступающие из центра материалы распределял по территориям через ответственных. Куратором у него был майор из КГБ республики Сурен Богдасаров, армянин по национальности. Понимал, что готовятся большие дела, но какие конкретно – ничего не мог осмыслить, и от этого недопонимания ему порой становилось страшно. Кроме того, подспудно возникало чувство обиды от ощущения неполного доверия к себе. Об этом говорил во время одной из встреч Зордану, на что тот ответил буквально следующее:

– Алик, я знаю не больше твоего, обидного ничего нет, ты для организации очень ценен и дорог, это я тебе говорю. Каждый знает столько, сколько нужно для его работы; здесь не два или три человека, эта всемирная организация, в ней задействованы все армянские диаспоры по всему миру, а также мировая армянская католическая церковь. Мы, армяне, ломали хребет империям на протяжении всей истории, сломаем и этой, поверь, дело не в военной мощи страны, нужно в основу запустить ржавчину, и она со временем сделает свое дело; пойми, дело не в доверии или недоверии – это просто конспирация.

Согласился с другом и работал с еще большим вдохновением, не понимая, что Зордан врал ему, потому как знал очень много, будучи одной из центральных фигур всей этой тайной игры, проводимой против Азербайджана.

Глава сорок четвертая. Старые знакомые снова вспомнили

В последнее время Абульфат Алисой постоянно ощущал на себе какую-то невидимую тяжесть; все вроде было, как и прежде, однако внутреннее напряжение все сильнее нарастало и превращалось в физическую тяжесть.

Никаких болезней не испытывал, однако тягость все нарастала и не отпускала, и наконец где-то через месяц понял причины своего тревожного состояния. Стал замечать возле общежития для аспирантов с постоянной регулярностью три автомобиля. Две «Волги» и «Москвич», с изменениями в графике, стабильно находились на одном и том же месте. «Ясно, снова начали пасти, ну пусть, – подумал и почувствовал ясность во всем происходящем. – Ну и ну, давайте, – мысленно говорил своим противникам. – Как бы ни старались вы, раскрутившийся маховик уже не остановить. Он будет вращаться все сильнее и сильнее, приводить в движение все новые и новые узлы гигантского механизма, который в силу своего несовершенства придет в резонанс и разлетится на части. Что мы занимаемся историей, можно сказать, чисто просветительская работа, не то что прибалты или западная Украина. Они требуют полного отделения, а это не что иное, как развал всего Союза. Конечно, мы тоже хотим полного отделения, но наши старшие товарищи в частной беседе не соглашаются, мотивируя тем, что так, мол, еще рано, нужно к этому идти постепенно, сначала добиться расширения прав внутри Союза и затем переходить на конфедеративную форму государственного устройства, и только после этого по прошествии многих лет можно говорить о полной независимости. Не знаю, может, они правы, но я хочу сам видеть не только независимый, но и объединенный Азербайджан при своей жизни и увижу!»

Так продолжалось около двух или трех недель. В один из дней, когда вышел на станции метро «Академия наук» и направился в сторону общежития, возле него остановилась «Волга», вышли из неё двое молодых, спортивного телосложения ребят, подошли к нему с двух сторон, вежливо поздоровались и предложили сесть в машину. Сразу узнал машину – это была одна из тех, которые заметил у своего дома уже как почти месяц. Хотя наблюдатели каждый раз меняли номера, не имело значения. Дело в том, что для внимательного человека каждый автомобиль сам по себе индивидуален, он узнает его по невидимым признакам, и какой номерной знак висит – не имеет никакого значения. Один из молодых людей засунул руку во внутренний нагрудный карман пиджака, видимо, за удостоверением, Алисой остановил словами:

– Нет необходимости, я знаю, кто вы.

Молодые люди переглянулись, видимо, расстроились из-за своего прокола; не обращая внимания на их смущение, Алисой добавил:

– Что же тянули так долго, сколько времени стоите – то у дома, то еще где, подошли бы давно, и делу конец.

Приехали в управление КГБ республики; один из молодых ребят подошел к дежурному, недолго о чем-то переговорил и дал знак пройти. Когда они пошли, дежурный крикнул вдогонку:

– Подожди, Самедов, дай выпишу пропуск, как же обратно пойдет?

Самедов обернулся:

– Нет нужды, так пройдет, мы будем сопровождать.

– Ясно тогда!

Алисой все понял, стало ясно, что на этот раз вцепились крепко и, скорее всего, отсюда в ближайшее время не выйдет.

Поднялись на четвертый этаж, остановились перед дверью одного из кабинетов, Самедов зашел и вскоре, выйдя оттуда, провел его в кабинет. Алисой зашел в кабинет один, «Соколы Ежова» (так он прозвал всех работников КГБ еще при первой встрече, несколько лет назад) остались за дверью.

У окна спиной к двери стоял мужчина, хотя лица не видел, но ему показалось, что знает его, – так и вышло, когда тот повернулся к нему… Ахмедов!

– Ну, здравствуй, академик, вот и встретились мы с тобой, добро пожаловать!

Алисой понял, что тот насмехается над ним, но виду не подал, строго ответил:

– Здравствуйте, я не академик, а всего лишь скромный кандидат наук, а вы, вижу, уже поднялись высоко.

– Да, представьте себе, и настолько высоко, что вижу каждый шаг твой и тебе подобных.

– Почему вы со мной на «ты»? Я свою работу не скрываю.

– Работу – да, не скрываешь, а вот деятельность антисоветскую скрываешь, и наша задача – выявлять таких, как ты.

– Я и этого не скрываю, потому нет предмета сокрытия: не занимаюсь я антисоветской деятельностью, я занимаюсь воспитанием той горстки молодежи в духе национального патриотизма, которые приходят ко мне. Так этим занимались Мирза Джалил, Сабир, Ахундов Закир, и очень многие по сей день занимаются, как, например, Шахрияр. Что тут такого?

– Мы доберемся до всех, до единого, кого ты назвал и кого не называл, всех выведем из темноты на свет, как летучих мышей.

– Не достанете, – он чуть было не засмеялся, но сдержал себя, решил продолжить беседу, – все почти умерли, потом они как раз сами любили и приносили людям свет, а вот загонять людей в темноту, точнее, в темницу, – прерогатива вашей конторы, это вы избегаете света, притом везде и во всем.

Ахмедов понял, что не то сказал, видимо, этот «академик» каких-то допотопных людей назвал, и от этого еще больше взбесился:

– Слушай, академик, я учился в нормальной русской школе, а высшее образование получил в Москве, понял? Кто такой Шахрияр, где он работает?

– Оно и без того видно, что непонятного; что касается Шахрияра, то жив и здоров, поэт народный, в университете работает.

– В каком университете? Не слышал я о таком!

– В Тавризе.

Этот ответ вывел Ахмедова из равновесия полностью: чувствовал, что не может найти нужных слов, чтобы заткнуть этого «академика». Ему хотелось взять верх над ним интеллектом, от этого еще больше терялся и не находил нужных слов для постановки вопросов.

– Не Тавриз, а Тебриз, понял?

– Понял, все понял. Для кого Тавриз, Гянджа, Ханкенди и так далее, а для кого-то Тебриз, Кировобад, Степанакерт и прочее. Все закономерно.

Он невозмутимо смотрел, как свирепеет лицо Ахмедова, и заметил, как тот почти незаметно потянул правую руку под столешницу, – понятно, сейчас заберут и закроют. Открылась дверь, и вошли двое безоружных молодых парня. Ахмедов, не глядя ни на кого, бросил:

– Уводите.

– Можно два слова скажу лично вам?

– Подождите за дверью, – не поднимая головы приказал Ахмедов своим, те вышли и закрыли дверь за собой.

– Ну, слушаю тебя, говори.

– Где Виктор Андреевич?

– Не поможет он тебе уже. В Луганск перевели, начальником областного управления.

– Последнее, что хотелось сказать: твою эту неуемную энергию, любовь и рвение направить бы на службу своей Родине, как было бы здорово!

Алисой сам не понял, как перешел с этим человеком на «ты», это было не в его правилах: с людьми, к которым испытывал негативные чувства, всегда разговаривал на «вы».

– Все? Идите, за дверью вас ждут, – не поднимая головы процедил Ахмедов.

Алисой вышел за дверь к ожидающим его двум сотрудникам. Его не отпускала мысль, почему Ахмедов ни разу голову не поднимал в течение последних нескольких минут. «И почему на последней фразе перешел на «вы», тогда как я перешел с ним на «ты», вроде даже изменился его голос, нет, все равно что-то не так, только не пойму, что», – с этими мыслями он в сопровождении двух молодых сотрудников шел по коридорам КГБ республики, сам еще не зная, что начинается новая глава в его биографии.

Следствие шло около полугода, и наконец состоялся суд. Еще в ходе следствия ему три раза меняли статью обвинения, устал, был измотан, подписывал все не глядя, от услуги адвоката отказался. Во время суда отказался от всех показаний, поскольку доказательная база следствия была слабой, его приговорили по смягчающим обстоятельствам, и получил три года исправительных работ и вскоре был отправлен к месту отбывания наказания – в один из Карадагских каменных карьеров, и, поскольку полгода уже отсидел, оставалось воротить камни еще два с половиной года. Заключенные, узнав, за что получил срок, стали относиться к нему с особым уважением. В дальнейшем он всегда говорил: «Наши заключенные – настоящие патриоты, не то что чиновники-коммунисты, жаждущие делать карьеру. Им бы поучиться у наших зеков!»

Прошел год. Однажды утром сняли его с работы и направили к начальнику отряда. Увидев его издалека, начальник отряда пошел навстречу и велел следовать за ним. Прибыли к начальнику колонии, тот принял их в принципе нормально, завел в кабинет и зачитал решение суда об условно-досрочном освобождении. Сильно удивленный услышанным, только смог выдавить из себя:

– Какое решение суда, меня ни в какой суд не вызывали, это, наверное, ошибка какая-то. – Он в самом деле так и думал, боялся разочароваться впоследствии, когда начальство поймет ошибку и его вернут обратно.

– Послушайте, профессор, – начальник его сам так называл, притом без всякой насмешки и всегда на «вы», – суд был, только без вас, такое практикуется, никакой ошибки нет – идите, соберите вещи и на выход, поторопитесь, скоро мой водитель поедет в город по служебным делам и вас подвезет до куда-нибудь.

Не прошло и получаса, как он собрался и черная «Волга» начальника колонии повезла его в город. По дороге водитель разговорился, и выяснилось, что у него никаких служебных дел в городе нет, и начальник сам велел ему отвезти уважаемого профессора прямо до дома.

Всю дорогу размышлял о причинах своего досрочного освобождения, ничего не мог понять: «Ладно, посмотрим, может, удастся выяснить на работе, откуда это счастье подвалило».

Потом все-таки выяснил: оказывается, была встреча первого секретаря ЦК компартии республики Гасана Алиева в Академии наук с коллективом в честь Дня Победы, и на этой встрече Буняд Мусаев с присущей ему прямотой заявил:

– Как мы можем воспитывать патриотизм у нашей молодежи, если настоящего патриота отправляем на карьеры камни таскать только за то, что он любит свою родину и любовь эту передает студентам, по надуманному обвинению в антисоветской деятельности?! Самое главное, никаких доказательств у следствия не было. Так недолго и тридцать седьмой год возродить!

Говорят, тогда Алиев выслушал его и сказал:

– У нас нет антисоветизма, Буняд муаллим, можете быть спокойны, в ближайшее время разберусь, возьму под личный контроль.

И действительно – разобрался: не прошло и месяца после этого разговора, как Алисой вышел на свободу. Восстановился на свою прежнюю работу, но кружок, который вел, распался. «Ничего, начнем все сначала», – подумал он о программе своей дальнейшей жизни.

Глава сорок пятая. «Голоса» из эфира сеют сомнения в душах

Война на идеологическом фронте с каждым днем становилось ожесточеннее, и это не преувеличение: десятки радиостанций мира работали в режиме антисоветской пропаганды круглосуточно. Слушатели этих станций говорили о разоблачении советской системы и были в большей части правы. В то время, наверное, любой человек, имеющий желание немного подумать о жизни общества, обязательно слушал «голоса».

Отметим, что у каждого человека по возможности была своя любимая радиостанция; если же в силу обстоятельств невозможно было слушать свою, то слушали то, что было доступно. Конечно, работала система технического противодействия – так называемые «глушилки».

«Голоса», нужно отметить, работали грамотно и превращались в рупор для творческой эмиграции – там выступали эмигранты, выехавшие в разное время из Союза, читали также отрывки из произведений тех, кого не было в живых. Наш герой не был исключением: сначала от любопытства, а потом и по интересу начал слушать китайское радио, так как передачи шли на русском и ловить было легче. В принципе, любым транзисторным радиоприемником на средних волнах можно было ловить какую-нибудь станцию.

Во время одного из таких занятий у Ревана в общаге его «застукали» те два лейтенанта, наверняка помните, которые уволились впоследствии. Один из них тогда сказал буквально следующее: «Это что, ты послушай «голоса», вот те умеют сеять сомнения в душах, благодаря им я понял жизнь и осознал, какое же зло – этот коммунизм!» – и добавил, что нужен радиоприемник КВ и УКВ диапазонов; наш герой только улыбнулся и ответил, что пока нет УКВ, довольствуется тем, что есть.

Отметим, что в то время такие вещи нужно было делать с особой осторожностью: как шутили в те годы, «уши особиста торчат везде, хоть и не видно». Хотя уши торчали везде, люди и разные голоса слушали, и самиздат читали, и наш герой не был исключением, тоже читал отдельные самиздатовские вещи, только делал это очень аккуратно и с особой осторожностью, пытаясь не привлекать внимания, потому как остерегаться было чего.

Во второй половине семьдесят шестого года, как раз в то время, когда наш герой пошел учиться в институт, перевели во Владивосток его друга, «бандеровца» Толю Рещенко, и они часто проводили время вместе; поскольку тот был еще большим любителем поговорить, избегать обсуждения политической ситуации было немыслимо.

Во время одной из таких бесед узнал в подробностях об одном очень интересном явлении, которое, как говорил друг, широко практиковалось в то время. Об этом в первый раз услышал от Вольдемара, когда встречал день рождения с «уважаемыми» людьми, но понял тогда это по-своему, когда тот сказал: «Ты что, дурак, в психушку захотел?!» – или что-то в таком духе. Друг рассказал о том, как людей, не согласных с политикой, определяют на принудительное лечение в специальные психиатрические больницы. На вопрос, откуда ему это известно, тот спокойно ответил:

– «Голоса» надо слушать.

Становилось все интереснее и интереснее. Почему-то при всех неясных ситуациях «голоса» становятся единственным источником информации; друг также рассказал, что у этих радиостанций есть редакции, вещающие на языках отдельных союзных республик. Оставалась самая малость – приобрести соответствующее радиоприемное устройство, что и было сделано в ближайшее время. Купил себе радиоприемник «ВЭФ», один из немногих хороших устройств тех лет. Жизнь стала интереснее, но все равно, как уже говорили, «глушилки» тоже работали в полную силу.

Все сильнее ощущал, как размножаются у него мысли и чувства; однажды признался другу, что голова «раскалывается» от множества противоречивых, исключающих друг друга мыслей. Друг тогда ответил очень легко и непринужденно:

– Определись, что тебе нужно, все подчини этой единственной идее, все лишнее отбрось, особенно сентиментальность, как плод больного воображения какого- то Мышкина, – имея в виду героя Достоевского.

А тот, в свою очередь, парировал:

– Конечно, надо взять топор, как Раскольников, и всех рубить.

Но, тем не менее, все равно надо было рано или поздно определиться, и он определился. Закончить институт, найти нужную работу и при первой возможности, как говорили в то время, «валить за бугор».

Во время одной из очередных встреч друг рассказал ему интересную вещь о прежнем месте службы. Оказывается, в дивизионе, где тот служил, имела место такая практика: во время учений расходовались не все боезапасы из соображений безопасности (то есть, сделают один-два залпа, или даже не сделают вовсе, или даже бывало так, что корабль вовсе не выходил в море), и оставшиеся на шлюпках вывозили недалеко от берега (тоже непонятно, зачем ближе к берегу, когда нужно было наоборот, – возможно, опасались попасть на глаза пограничникам), но в такое место, что никто никогда туда в жизни не ходил (хотя кто знает!), потому как местность была скалистая и топили. Как долго это длилось, тот ничего не мог сказать.

Сначала наш герой как бы значения не придал, но потом задумался, и даже очень искренно. «Что за боезапасы, наверняка, есть и мины, и как же так, а если рванет там, что тогда будет, или кто узнает про этот «клад» – может нарисоваться картина еще интереснее, нет, так не пойдет, что-то надо делать!» А что и как думать – пока не знал. Сначала хотел поделиться услышанным с Вольдемаром, но быстро передумал. «Нет, ему нельзя, этот бюрократ докопается до всего, может позвонить тому командиру, шума много наделает, здесь надо тихо». С этими мыслями так и ходил дня три – четыре и не мог решиться ни на что, однако решение вскоре всплыло само. В один из дней, в обеденный перерыв, как обычно, коротал время в Ленинской комнате за шахматами, как откуда-то принесло особиста. Тот по-дружески (?) положил руку ему на плечо и начал разговор:

– Что, готовимся к матчу-реваншу с очередным гроссмейстером парка, или просто тренировка?

– Лейтенант, и то и другое. – Подумал, надо втянуть в разговор и рассказать ему все, самый подходящий вариант, пусть разбирается. – Слушай, ты не бойся, военные и государственные тайны, доверенные мне, на кон не ставлю, а если хочешь, у тебя есть шанс получить бутылку хорошего ереванского коньяка и по желанию угостить меня, или же быть угощенным тем же коньяком. Мать мне прислала из дома, так что подумай.

– Вы, пожалуйста, поподробнее изложите условия матча, – улыбаясь сказал лейтенант, и по тону чувствовалось, что на «вы» перешел в шутку.

– Что непонятного, выигрываешь ты – получаешь коньяк и по желанию угощаешь меня, а если я, тогда точно выпиваем его вместе. С запасом у меня проблем нет, хватит и на новый год, потом мать еще пришлет. – Благодаря матери, его коньячный запас практически не иссякал.

Начали играть; отметим, что товарищ играл не так сильно, как, скажем, крокодилы из городского парка, но ничего, держался. Конечно, наш герой подвел позицию к выигрышной, при этом раза три «не замечая» решающей комбинации. Когда возникла чисто техническая позиция для выигрыша, он предложил ему ничью, и предложение было принято. Пока играли, рассказал ему все, как знал. Возможно, даже эта информация отвлекла внимание лейтенанта от игры, кто его знает. Когда игра закончилась, еще продолжали сидеть и обсуждать эту информацию, а если кто заходил, передвигали фигуры, изображая анализ партии. После того, как все было оговорено, лейтенант сказал:

– Реванчик, надо все это изложить в письменном виде, потому как устная информация у нас не принимается.

– Ага, сейчас, а если просто не подтвердится, что, я должен буду обеспечивать наличие боеприпасов в бухте или что? За что купил, за то и продал, может, там ни фига нет, и что предложишь?

Над этим ответом они оба засмеялись, Стропин продолжил:

– Нет, ты ничего не должен обеспечивать, порядок у нас такой, нужен документ, подтверждающий, что есть источник информации, иначе никто просто заниматься не будет, поэтому давай мы с тобой встретимся и все оформим, только, пожалуйста, надо сделать это как можно раньше, информация серьезная.

Договорились встретиться в ближайшую среду, когда он будет свободен от занятий в институте. Встреча состоялась в управлении тыла флота, в одном из отдаленных кабинетов на первом этаже. На его вопрос: «Почему здесь, а не в вашей конторе» – Стропин ответил, что у них рабочие кабинеты есть в разных местах, снова все в подробностях рассказал, затем без особого труда изложил на бумаге и, закончив, почему-то спросил:

– Как подписывать, с полным указанием места службы, фамилии, имени и отчества или просто указать фамилию, нельзя ли без указания данных?

– Не спеши, отложи, пока немного поговорим, потом посмотрим.

Рассказал о себе подробно, видимо, в рамках дозволенного: о родителях, о детстве, короче, обо всем. Естественно, наш герой тоже, в свою очередь, рассказывал о себе. Далее говорил, что основу нашей работы составляет информация, которую предоставляют передовые, сознательные, любящие свою страну и преданные делу коммунистической партии граждане, неважно, являются ли они членами партии или нет.

Конечно, давно понял, что идет вербовка его, но вел себя правдоподобно: известно, что нас обманывают тогда, когда мы этого сами хотим. Здесь как раз был тот случай, в конце концов, это и входило в план нашего героя – перейти служить в контрразведку и затем с хорошим багажом помахать ручкой, как это уже сделали некоторые известные в военных кругах полковники. Это, конечно, очень сложно, надо быть предельно внимательным, чтобы не вызвать подозрения, то есть не проколоться, ведь перед тобой сидит человек, хорошо знакомый с такой наукой, как психология, и понятно, к чему это приведет, если его раскусят. Он внимательно слушал его, иногда задавал вопросы. Даже немного полемизировал, но с позиции недопонимания. После долгого разговора лейтенант предложил подписаться лучше под вымышленным именем, другими словами, под псевдонимом. После некоторого «колебания» наш герой согласился и подписал так, как нужно.

Поговорив еще немного и оформив еще кое-какие бумаги, они попрощались. При рукопожатии Стропин с искренней, открытой улыбкой на лице сказал:

– Реванчик, – так и называл его в дальнейшем на протяжении всех лет знакомства и дружбы; о дружбе, конечно, отдельно и позже, – я думаю, наше знакомство закрепится и перерастет в настоящую дружбу.

Шел себя не помня: что это было, что вообще совершил? Чтоб разобраться в своих чувствах, зашел в сквер и сел на скамейку на отдалении. «Надо все проанализировать и разобраться, – говорил себе. – Что, тоже стал Шахвели, не так ли? Будешь доносить на таких, как Шамдан или твой отец? Нет, я не буду как Шахвели, и ни на кого доносить не буду. Я уже решил пойти туда служить, и потом у меня будет великолепная возможность отомстить за всех, в том числе и за Шахвели. Всему свое время, нужно терпеть и выжидать, и придет час удара. В конце концов, то, что я сегодня ему рассказал, очень важно. Ведь этими боеприпасами можно сотворить такие беды, что мало не покажется. Потом, во все времена против религии выступали не какие-нибудь случайные крикуны, а люди, знающие теологию основательно; еретиками, говоря языком «нового друга», инакомыслящими или диссидентами выступали религиозные деятели высокого ранга, так что все идет, как тебе нужно, иди прямо и не оглядывайся. Ты скоро будешь состоять в партии, это доверие, прикрытие. Потом, он же не заставляет тебя доносить на людей, а дать информацию о нарушениях, вот и вперед. Хорошо, предположим, ты добьешься всего, что наметил, при помощи его перейдешь на службу в контору, как будешь себя чувствовать? Он практически тебе уже предлагал настоящую дружбу, и ты перешагнешь? Не то что через него, думая таким образом, ты это уже сделал, а вот через само понятие дружбы сможешь перешагнуть? Насмешил, какое может быть понятие, если ты уже переступаешь через того человека, который является субъектом этого понятия! Он тебе еще не друг! Но уже предложил дружбу, надо подумать, надо подумать, – повторял он себе. – Приедет Толя, надо будет с ним поговорить и открыть все карты; наплевать, что этот Толик (кругом одни Толики) строго предупреждал, так с ума сойдешь, надо мозги разгрузить, снять напряжение».

В субботу приехал Рещенко, и они поехали обедать в кафе «Лотос». Сели по его настоянию в самый дальний угол зала, и рассказал другу все, во всех подробностях, за исключением своих мотивов, почему согласился. Когда, как говорится, «излил душу», неожиданно друг начал смеяться и смеялся очень долго. Наконец успокоился и спросил:

– И когда же тебя так осчастливили, сделав агентом?

– Какой на хрен агент, подлый гнусный доносчик, коих в стране миллионы, вот кто в самом деле твой друг.

– Нет, Реван, ты агент, и я тоже агент, только мы в разных местах, и у каждого из наших так называемых шефов есть своя сфера интересов.

– Не понял, пожалуйста, подробнее, объясни, как, ты тоже?

– Что удивляешься, я тоже примерно как полгода являюсь, как они говорят, негласным сотрудником, так что не переживай, все мы в одном дерьме сидим. Рожденные и воспитанные в КГБ.

– Насчет дерьма ты хорошо сказал, только скажи, обо мне тоже стал бы говорить, если что?

– Нет, что бы ты ни делал! Да и вообще, ни о ком ничего не собираюсь говорить, согласился потому, что ты же меня знаешь, как я люблю этот режим; кто-то донесет на меня, и будут проблемы, а так я «свой», улавливаешь смысл моего поступка?

– Теперь да, но я тебя уже заложил со всеми потрохами в первый же день, так что я больше подлец, чем ты, рассказал все про боеприпасы, которые выбрасывали твои, где ты раньше служил.

– Правильно сделал, я здесь при чем?

– Ни при чем, просто сказал, откуда информация, указал, что знаю об этом со слов одного из бывших военнослужащих из этого дивизиона, фамилию которого не помню.

Далее рассказал о самом сокровенном – о том, ради чего затеял всю эту игру. Друг внимательно выслушал и спросил:

– А ты хорошо подумал, справишься, не раскусят? И с чем собираешься туда?

– Начнем со второго вопроса: если служишь там, ты всегда интересен противнику, самое элементарное – агентурную сеть сдал, вот и багаж твой неплохой. Что касается прокола, то в чем это может быть у меня, чтобы раскусили? Я буду жить своей жизнью, учиться, служить, после окончания срока контракта уволюсь и попутно буду пробивать дорогу туда, а там как Бог положит. Самое главное, здесь оставаться самим собой, то есть быть естественным, скажем, как Штирлиц, потом успешно осуществлять свой план, другими словами, быть им, только в другую сторону.

– У Штирлица был центр, давал ему указания, как и что делать, а у тебя что?

– Это и хорошо, что никого у меня нет. Значит, буду свободен в своих действиях, сам себе буду ставить задачи. Знаешь еще что – только свободный духом человек может добиться успеха, по-другому не бывает.

– А ты сделаешь такую карьеру, как Штирлиц, сумеешь? Чтобы там тебя оценили, то есть проявили интерес к тебе, ты должен иметь положение достаточно высокое. А чтобы подняться высоко именно по этой лестнице, которую выбираешь ты, нужно делать очень много подлостей по отношению ко многим людям, начиная с дальнего круга и до самых близких. Готов? Справишься?

– Нет, не готов и не смогу; я тебе сказал, зачем иду туда. Я хочу сделать все, что поможет избавлению от этой идеологии.

– Ну да, конечно, потому и в партию пролезаешь и изучаешь марксизм-ленинизм. Знал бы, как ненавижу вас, всех этих партийцев. Как вы там обращаетесь друг к другу, «партайгеноссе?»

– Знаешь, друг, сравнение конечно неправильное, масштабы разные, просто аналогию провожу. Был такой азербайджанский философ Ахундов, наверное, не было лучшего знатока исламской религии, и в то же время был самым ярым противником этой религии. Прежде чем начинать с чем-то бороться, надо изучить предмет этой самой борьбы, а так, получается, шашкой махать в воздухе, только устанешь и все; не волнуйся, никому не сделаю подлости, и еще, ты правильно сказал: так, под прикрытием, скоро начнем с тобой бомбить письмами разные газеты и партийные органы.

– О чем же будем писать?

– Обо всем, о всех безобразиях и мерзостях, в окружении которых мы находимся. Пусть читают, будут знать, что есть люди, думающие по-другому, пусть эти висячие хари услышат о себе правду.

– Точнее, просто имеющие желание думать, хотя в наше время это опасное для здоровья желание для обычного человека и, кстати, для необычного тоже.

– Что имеешь в виду под этими «обычный, необычный?»

– Обычный – это я, не имеющий к твоей партии никакого отношения, а необычный – ты, партиец. У тебя двойная защита и угроза, как говорится, усиленное доверие и еще более усиленное подозрение.

– Знаешь, о чем я думаю? О нашем с тобой нравственном падении. Люди, перешагнувшие через свои нравственные принципы, даже не то что свои принципы, а элементарно игнорирующие общепринятые нормы морали, не способны на благородные дела. Что бы хорошего мы с тобой ни совершали, они померкнут перед нашим нравственным падением, я так считаю.

– Хорошее слово употребил – «падение», но только оно шире, гораздо шире, чем тот смысл, который ты вложил в него сейчас. Наш век сам по себе – век падения, и не только нас с тобой в плане морали. Смотри, пали империи – Оттоманская, Российская, пала Германия, некогда могущественная развитая страна. Что ни говори, твои коммуняки, так у нас в западной Украине до сих пор называют коммунистов, правы в том, что империализм трещит по швам. Все бывшие колонии Англии, Франции и частично России получили независимость. Новое время диктует свои моральные принципы. Приведу пример: ты войдешь в грязную воду, чтобы оттуда достать нечто ценное, которое ты уронил? Конечно, что тут такого, достанешь свою вещицу, помоешься чистой водой и все! Правильно мыслю?

– Допустим, дальше развивай свою мысль, хотя знаю, к чему клонишь.

– А дальше все просто: повышаем ценность упавшего в воду предмета и степень загрязненности жидкости, уже не воды; короче, ты полезешь в нечистоты, чтобы спасти кого-нибудь из близких? Вот и оно! Как миленький полезешь, каким бы доводящим любого нормального человека до тошноты чистюлей ты ни был. Потому что ставки разные, дорогой; не полезешь, будешь проклинать себя, что не помог, скажем, мне. То, что мы с тобой совершили, согласен, аморально, как говорится, полезли по самое горло в отстойник с нечистотами, но цели у нас благородные.

– Благородные цели грязными руками?

– Можно и руки оставить чистые. О чем ты рассказал ему, вот так и продолжай, и я так же буду, не пойдешь же говорить о том, что дядя Вася вынес из завода банку краски, а вот если вынесут из оружейки «калаш», то надо сразу, без колебания. Слушай, как ты думаешь, сколько еще будет держаться этот режим?

– Скоро, через несколько месяцев будем отмечать шестидесятилетие Октября, уверяю тебя, столетия не будет, страна развалится.

– Ну ты оптимист! Столетие будет, вот сто пятидесятилетия не будет, соглашусь.

– Нет, только до столетия будет и все, и знаешь почему? Потому что учение Маркса приняли на вооружение, а следовать ему забыли, точнее, следуют – в той части, которую Маркс разоблачал, а именно эксплуатации человека человеком, только заменили эксплуататора-человека на государство. Нынешний капитализм процветает и будет процветать, потому что учел и учитывает учение Маркса. Еще один немаловажный момент: там протест направлен против конкретного буржуа, а здесь – против всей системы. Поэтому у нас срок эксплуатации может длиться дольше, а там это невозможно. Там просто: не нравится что-то – профсоюз вышел, обсудили и пришли к решению. Там идет жестокая борьба не только в сфере между буржуа и рабочим классом, но еще и в кругу самих так называемых эксплуататоров – в области облегчения и улучшения жизни пролетариата. Закон Гегеля действует во всей красе, а что делаем мы? То-то и оно, полностью отрицаем саму мысль о противоречии – это и есть главная ошибка, которая приведет к гибели. Как видишь, дорогой, все имеет научное объяснение.

– Хватит, давай наливай, тебя хлебом не корми и выпивку не давай, только бы болтать.

– Нет, не прав, от еды не отказываюсь, а от выпивки тем более.

Обед у них затянулся и плавно перешел в ужин; покинули они ресторан вместе с последними посетителями, очень сильно залив испытанное «моральное оскорбление», вызванное их поступком, и чтобы совесть немного отпустила их и отнеслась поснисходительнее, и совесть, пытавшаяся в течение дня вытащить их на чистый берег из отстойника аморальности, сама захлебнулась от обилия выпитого коньяка и перестала беспокоить: то ли уснула надолго, то ли умерла навсегда – на тот момент было трудно определить.

Каким-то чудом умудрились взять такси и доехать дома, помнится, с трудом, вроде кого-то еще пригласили с собой.

Глава сорок шестая. Тяжелое утро похмелья

Утром, когда проснулись, у обоих в карманах звенела только мелочь, денег не было вообще. Посмотрели друг на друга и сели по разным концам стола; наконец проблеск более или менее разумной мысли посетил Ревана, и он выдал:

– Слушай, а солнце взошло или нет?

– Нет еще, тебя ждет, тебе чего, говорить не о чем? Несешь какую-то чушь!

– Не мешай, я выигрываю время, чтобы говорить о самом главном, то есть соображаю. Ты не понимаешь или не знаешь: дело в том, что мозги любого пьяницы после крепкого бодуна сродни мозгам младенца, только с той разницей, что лишен любознательности и сам, как младенец, беспомощен. Не могу же я сразу о сложных вещах говорить с тобой, вот сейчас задам тебе разумный вопрос: почему у нас у обоих нет денег? Наверное, мы оба рассчитались как в ресторане, так и за такси.

– Наверное, может, даже не один раз, ведь были очень добрые и щедрые, – пробурчал второй. Потом встал, подошел к холодильнику, открыл дверку и радостно воскликнул: – Ура! Живем, тут почти полбутылки коньяка и бутылка лимонада! Дебил, кто держит коньяк в холодильнике, его надо при обычной температуре держать, а ты… И к тому же у тебя, как всегда, закуски никакой. Ты хоть возьми в части полбуханки черного хлеба и положи тоже сюда, чтобы было чем закусывать.

– Слушай, придурок, кто коньяк закусывает черным хлебом? Ты скажи еще репчатого лука положить. И потом, этот коньяк не для пития в удовольствие, а для похмелья, потому должен быть холодный, понял? Сам дебил. Теперь о закуске: не отдал бы шоколад тем шлюхам, сейчас была бы королевская закуска. Кстати, где ты их подцепил, и куда они потом делись?

Друг достал коньяк и лимонад, поставил на стол и спросил:

– Где бокалы, куда наливать-то?

– Ты что? Внук английского лорда, что ли? Разуй глаза, вон стаканы хрустальные на столе.

– Вижу, граненые из автомата, когда успел стырить?

– За кого меня принимаешь, на неделе купил две упаковки на сэкономленные деньги, сорок восемь штук, по шесть копеек штука.

– Какие сэкономленные деньги?

– В транспорте не плачу, чтобы быстрее накопить; пока еду до института, меняю четыре транспорта. Кстати, ты неправильно произносишь: нужно говорить не лимонад, а лимонаб, понял? Его придумали наши талыши, на их языке означает «вода с лимоном» или «лимонная вода». Вот отсюда и лимонаб.

– Что за ваши талыши еще?

– Попрошу без грубостей и с почтением о наших талышах. Это один из древнейших народов на территории Азербайджана. Тоже разделен: половина живет в нашем Азербайджане, половина – в иранском. Живут в основном в южной зоне, где как раз лимон растет.

– Чем отличаются они от вас?

– Ничем, только язык другой: их язык ближе к фарси, наш – к турецкому. По-моему, мы были одним народом, потом каким-то образом возник языковой элемент, потому как в разное время сильны были то тюркский фактор, то фарсидский. Оба народа исходят от кавказских албанов. Это только мое мнение – может, прав, может, нет, не знаю. Ладно, как-нибудь тебе потом расскажу о них. Так где же ты их все-таки подцепил, девок?

– Не надо обзываться таким грубым словом, нормальные девчонки были, из политеха, кстати.

– Как, по-твоему, я их должен назвать? Куртизанками?

– Почему бы нет?

– Куртизанки спят с членами политбюро партии и с министрами, а с флотскими мичманами спят девки легкого поведения. Честно говоря, суть у них одна и та же, только орбиты вращения разные, понял?

– Понял, еще оси, вокруг которых они вращаются, различные; подцепил я их там же, в кабаке, а вот куда делись – тебя, идиота, надо спросить, чего их прогнал? Ночь впустую из-за тебя. Обозвал еще, такие девочки были хорошенькие, а…

Не дал договорить:

– Ночь впустую из-за меня? Ты ничего не понимаешь, подумай, а потом говори; я позаботился о репутации мичмана советского военно-морского флота, если опозорились бы перед ними, что тогда? Мы же были вообще никакие. Вчера у нас был день пития, а не любви. Потом, если я их прогнал, значит, так надо было, возможно, заподозрил болезнь у них. Я умею ставить точный диагноз; больных женщин, особенно по этой части, в момент распознаю. В годы учебы в Баку научился. Там есть кинотеатр «Азербайджан», возле него собирались и сейчас, наверное, собираются патриотки.

– Часто ходил туда диагноз ставить? Болезни распознаешь только у женщин и только по этой части или вообще?

– В первый семестр регулярно, стипендия была, во втором семестре небольшой сбой произошел, но стипендию восстановил быстро, а в третьем полный провал. Потом пошел работать на завод, стал зарплату получать и ничего, тоже вроде пошло дело.

– Понятно, когда работать надоело, пошел в военкомат и на службу, так я понимаю? А то заливал мне всякую ахинею, сказал бы, что денег не было для шлюшек, вот и пошел на службу.

– Нет, не так: на службу пошел по идейным соображениям, учиться не хотел; что касается нехватки денег на шлюху, то отчасти ты прав: денег не хватило на одного шлюху, мужского пола, – препода по сопромату. Паскуда не поставил зачет, хотя все задания зачетные выполнил правильно, срезал меня из-за того, что не посещал, видишь ли, его практические занятия. Я вообще никакие не посещал или очень редко, и что от этого? Передали, что можно получить зачет за пятьдесят рублей, ты представляешь, какие это деньги для студента, лишенного стипендии? Но в сопромате я соображал, а он был тварь, мерзавец и подлец; ну ладно, черт с ним, пусть на его совести будет еще одна студенческая неудачная поломанная судьба. А вот что касается диагностики, то тут немного по-другому: этому я научился с детства, вообще у любого человека любую болезнь определю, посмотрю в глаза, язык и ногти, и больше ничего не надо. Я еще умею лечить травами, у матери научился всему.

– Ну, какой же у меня диагноз?

Повертел пальцем у виска:

– Острая обширная умственная недостаточность в окончательной фазе, но тебе травами уже не поможешь, стадия пройдена, нужно пройти предварительно длительную коньякотерапию, только после переходить на травы; да ты что-то хотел сказать о девочках, я перебил тебя, извини, говори.

– С тобой эта терапия гарантирована, ничего, хотел сказать, какие у них были красивые ножки! Прямо как поэт описывал:

И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! Долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я все их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

Наш герой прекрасно знал об особой страсти друга к Пушкину, но не упускал возможности задеть его своим абсолютным «незнанием» Пушкина. Это не то что задевало – можно сказать, оскорбляло друга, поэтому, не упуская шанса, сказал:

– Сам написал? Слабо, мог бы и получше написать, полная бессмыслица. Что за фигня, ты же лучше пишешь, не в духе был, наверное, когда писал.

– Нет, не я! Написал это великий поэт…

Не дал договорить:

– Понял, Евгений Онегин написал. Конечно, что-то я запамятовал.

– «Евгений Онегин» – это роман в стихах. Написал его Пушкин, понял?

– Да понял, конечно, там еще этот Евгений, придурок, пристрелил этого, как его, Онегина, как же, в школе проходили.

– Ты лучше помолчи, не произноси это святое имя, оскорбляешь.

– Ты лучше скажи «оскверняешь». Помню, в детстве на Новый год были в гостях у друга отца, армянина Ильяса, в соседнем селе. Я там наелся свинины и напился вина, опьянел в стельку. Когда приехали домой, мать промывала мне рот золой, говорила, чтобы посуду не осквернял.

– Не помешало бы и сейчас рот помыть тебе, прежде чем говорить о Пушкине.

– Наливай тогда, чего стоишь, заодно и рот сполосну.

Чокнулись, наш герой залпом опрокинул содержимое стакана, тоскливо посмотрел по сторонам в поисках закуски, повертел головой и продолжил:

– Я этого твоего любимого Александра ибн Сергея, ибн Ибрагима, ибн Ганнибала не то что не люблю, просто терпеть не могу, даже сказал бы ненавижу, но лично не знаком, потому эту фразу не употребим, с тех пор как в школе мой учитель литературы Расим, по совместительству родственник отца, поклонник его намного сильнее, чем ты, ни за что ни про что отхлестал меня по спине прутком от ивы плакучей – только за то, что я осмелился сказать: «Пушкин ничего интересного не написал, а просто облачил в красивые рифмы восточные сказки, рассказанные няней, и поэзия его вообще пустая. Спасибо Дантесу, вовремя застрелил его». Не помню, кто-то написал о нем в газете с иронией, что «закатилось солнце русской поэзии», и благодаря этой, я бы сказал, в насмешку данной характеристике стал известным поэтом, а так был бы одним из своих современников, среди которых были ребята более талантливые, нежели он, а у него вообще не было таланта.

– Тебя за такие слова убить мало, ты сам хоть слышишь, что говоришь? Вслушивайся в его строки: слова подобраны и выстроены в элегантный ряд, и текут они, как горный ручеек.

– Ну да. Лучше так скажи: как матросы, построенные по ранжиру, шагают строевым шагом по плацу. Красота его поэзии – это красота елки, разукрашенной всякими игрушками-погремушками в новогоднюю ночь; но это не ель, в лесу растущая, с живым запахом, с ледяными сосульками на ветках и со снегом на макушке, пусть веточки и неровные, но живые!

– Ох, ох, как он заговорил. И кто же, по-твоему, живая ель русской поэзии? – чувствовалось раздражение в голосе.

– Я бы сказал, что все остальные, кроме него. А так, могу назвать, кого хочешь: Некрасов, Полежаев, Лермонтов, Майков, Тютчев и еще сколько хочешь. Тебе нужен поэт-революционер? Пожалуйста, Рылеев. А твой любимый воспевал покорение народов Кавказа и подавление Варшавского восстания. И какой же он после этого певец свободы? Кстати восстание Варшавское подавлял мой земляк, генерал Исмаил-бек Куткашенский, командовал мусульманским полком. Вел себя очень жестоко, не дай Бог отзовется на потомках. Твой Пушкин был внуком раба, и в нем жила рабская психология. Воспевал он рабство, а не свободу. Потом, у него сильно был развит комплекс неполноценности, вызванный внешностью – маленький рост, мулатский вид. Русский шовинизм в то время был так же силен, как и сейчас, может, даже гораздо сильнее, его никто не отменял. Отсюда и постоянные дуэли, стремление завести как можно больше любовных интриг. Все это делал для самоутверждения. – Чувствовал, что друг сердится, понял, что «немного переборщил», и решил разрядить обстановку. С книжной полки взял какую-то тетрадь и сказал: – Тут у меня стихотворение, сам написал, тоже посвящено трем красивым женским ножкам, как у Пушкина.

– Ты себя хоть слышишь? О каких трех красивых ножках говоришь, как вообще представляешь себе эту картину? По-твоему, две женщины и одна без одной ноги, так что ли?

– Ты прав отчасти, я сейчас уточню, там действительно две женщины, только одна не успела побрить вторую ножку.

– Бреешься ты, а они делают депиляцию.

– Ты че, в своем уме, какая инфляция, это только американские доллары подвержены инфляции, а их валюта защищена от финансовых проблем.

На эти слова нашего героя друг долго смеялся и сказал:

– Давай читай.

– Слушай, читаю.

И начал с выражением читать:

Забываешь в тот же миг
Об усталости и лени,
Как только увидишь
Женские колени.
Зажат ты в объятиях,
Словно в тисках.
И стучит кровь
У тебя в висках.

Действует закон-метаморфоза,
Застелены глаза любви пеленой.
Не выйти из объятий, что за поза!
Скрещены ее ноги у тебя за спиной.

Начало секса, друзья, огромный труд,
Требует внимания, ласки и нежности.
Слабея, падаешь головой на ее грудь,
Погружаешься в чувство небрежности.

Они долго хохотали над этим поэтическим «шедевром», наш герой почувствовал смягчение настроения друга и сказал:

– Ладно, что сделано, уже сделано, назад не вернешь; теперь надо привести себя в порядок, пойти в часть, занять у кого-нибудь двадцатку, можно и тридцатку, если повезет, – «Хорошо хотя бы десятку», – вставил друг, – до получки, и определимся, где и как их потратить сегодня.

Глава сорок седьмая. От коньяка все умнеют

Когда они шли, Толик сказал (видимо, тоже затеял разговор совсем о другом, чтобы снять напряжение):

– Знаешь, в самом деле, движение – это жизнь, даже простое движение на месте приводит к конкретному результату. Ты когда-нибудь глину месил? Ведь, казалось бы, только топчешься на месте, ан нет, получаешь материал для изготовления глиняной посуды. Вот такие дела! Как тебе моя философия?

– Отличная, очень глубокая, Платон молчит перед твоим «гением», а Кант вообще ищет укрытие со стыда; теперь я скажу: от топтания на месте твоего отца и полного бездействия твоей матери (возгласы типа «ах, ох» – не в счет) получился ты. Конечно, согласен. Еще бы, вон какой результат! А вот что касается глины, ты прям гений, вовремя напомнил. Ведь глина не только материал для изготовления посуды, из нее делают еще кирпичи, понял?

– Понял, только к чему ты клонишь? Неспроста ты прицепился к глине, давай выкладывай, что хочешь сказать.

– Я с сей минуты стал глубоко верующим человеком, верю в Старый Завет, Новый Завет и Коран, понял?

– Говори, говори, я слушаю тебя.

– В этих книгах написано, что Бог слепил человека из глины по образу и подобию своему и вдохнул ему дыхание, верно?

– Верно, ну что хочешь этим сказать?

– А то, что не дал им разума, и ходят вокруг куски глины, которые двигаются, называются человеками, а другие, лежачие, – кирпичами, отличаются эти кирпичи тем, что одни дышат, ходят, кушают и, говоря языком устава внутренней службы, отправляют естественные надобности, а другие просто лежат. Сходство их в том, что их можно выстроить в ряд: неживых – в вертикальный, а живых – в горизонтальный. Если построение вести вертикальное – получаешь тюремные стены, а если же горизонтальное – то армейское, флотское, милицейское подразделение, какое хочешь, и здесь опять проявляется их сходство: и то, и другое построение направлено против свободомыслящих людей. Это очень опасный фактор, не может не пугать, понимаешь?

– Дурак ты, Реванов, но если начал так шутить, значит, хандра прошла, дурацкая совесть не мешает больше. Она у тебя как австралийская дикая собака – вцепится и не отпустит, эта зараза через тебя даже и меня достает.

– Почему сразу дурак, и я не шучу нисколько, ты сначала хорошенько подумай над тем, что я сказал, потом осуждай меня. А если говорить о совести, то она и раньше особо не тревожила, отворачивалась, когда надо было, может, и австралийская собака по породе, но уже прирученная, хуже чем домашняя болонка. Тявкает по обстоятельствам. Женщины таких носят в сумочках.

– Ты при виде женщины не только совесть, но и голову теряешь, знаю. Скажи честно, ради них на что готов идти? Военную тайну выдашь? – смеется.

– Ты же знаешь, мы уже сколько лет с тобой собутыльники, как бы ни был пьян, язык не развязывается, лишнего слова не скажу, а как вижу округлые формы – все, пиши пропало. Так что любая военная тайна – тьфу, при виде хорошенькой не только свои, но и твои выдам, так что меньше болтай мне про свои БПК.

– Слушай, еще один вопрос. Почему ты «специализируешься» все по замужним женщинам? Не стыдно лезть в чужую семью, ты же вносишь разлад в нее?

– Нет, любезный, ты не прав, я не вношу разлад, как ты выразился, а, наоборот, укрепляю первичную ячейку коммунистического общества, а вот ты разбиваешь надежду на ее рождение.

– Во как ты загнул, объясните, пожалуйста, как это?

– Очень просто. Мои часто те, которым нужно просто приключение, игра, и они получают от меня то, чего хотят. С самого начала даю им понять, что на меня никакой надежды, и они, понимая это, берегут свой основной аэродром. Уйду я по какой-то причине – она убедится, что надежнее мужа никого нет, и держится за него. И мне проблем меньше, потом, самое главное – экономически выгодно. Купишь раз в три встречи какую-нибудь розу, она счастлива. Тут же начинает: «Ой, спасибо, муж никогда не дарит мне цветов». Знаешь, как гордость распирает!

– Знаю, гордость особенно сильнее тебя распирает, когда за работу хвалят.

– Не отвлекай, дай договорить. Вот ты поступаешь низко, убиваешь надежду той, которая хочет построить ячейку коммунизма. Как говорил мой родственник Остап Бендер, надежду женщины нельзя убивать, ради этого даже женился, помнишь?

– Во-первых, он такого не говорил, во-вторых…

Не дал договорить:

– Не говорил, значит, так думал, иначе бы не женился на той мадам, не помню, как звали, то ли Гриценко, то ли Грищенко, или Геращенко. Что во-вторых?

– Во-вторых, ты так же драпаешь, как твой родственник, от женщин. Кстати, почему ты его родственником называешь?

– Отвечу в твоем стиле: во-первых, я драпаю не от женщин, а от их мужей, а во-вторых, он мой родственник, потому что у меня папа тоже турецкий подданный, но ты об этом никому не говори.

– Слушай, когда ты хотел увольняться со службы, почему не сделал этот факт случайно известным? Тебя бы вмиг выперли.

– Да, выперли бы вмиг, но потом куда бы я устроился, разве что инженером по обработке верхних слоев асфальта! Они там у образованных дворников в трудовых такие записи делают. Туда приходят люди за квартирой, чтобы не портить книжку, делают такие записи.

– Понял тебя от и до, давай отправь тогда и сейчас свою совесть куда подальше, чтобы не путалась под ногами. Мы делаем доброе дело, а она нам мешает. Все равно миром правит добро, не унывай.

– Не знаю, к чему ты приплел эти понятия сюда, какое доброе дело мы делаем, а если по мне, то я вообще не понимаю, что оно такое. Во все времена миром правило и правит зло. Вспомни историю, был ли хоть какой отрезок времени, чтобы в мире было благоденствие? Одно зло сменяло другое, они вначале лозунги выдвигают благородные, а потом встают на путь своих бывших противников, только более жестоко двигаются, как говорится, учитывают ошибки, только не в сторону улучшения жизни масс, а чтобы удержать приобретенные позиции. Веками система правления в России приучала народ к мысли, что последующая форма будет гораздо хуже. Они это показывали на деле, и эта мысль уже осела в мозгах народа, в генетической памяти. Почему происходили события в соцстранах, как ты думаешь? Потому что у них в мозгах другая программа.

– Я тебе скажу немного по-другому. Система правления не приучала народ ни к какой мысли, она просто учитывала характер мышления народа и строилась сообразно с этим мышлением.

– Можешь яснее выразиться, какой образ мышления у народа?

– Могу и очень легко. Образ мышления рабский. «Славянин» переводится со многих языков – с английского, греческого и еще с какого-то – как «раб» и никак не по-другому. Рабам свобода не нужна, более того, они ненавидят ее. Раб мечтает только о хозяине, который кормил бы хорошо и, самое главное, чтобы был жестоким. Как бы жестоко хозяин ни наказывал раба, тот будет любить его, если только еще более жестоко накажет его соседа, то есть другого раба. В этом кроется суть опыта, о котором ты говоришь.

– У нас не все славяне, есть другие народы, названия которых не переводятся как «рабы», а они почему терпят? «Таджик», например, переводится как «носитель царской короны», что про них скажешь тогда?

– Потому что немного уже приучили репрессиями, и потом, братья-славяне не дадут им уйти. Рабы ненавидят не только свою, но и чужую свободу, извини за повтор. Ты лучше скажи о своем народе, кто есть вы?

– Я думаю, мы в самом деле азербайджанцы. Отец говорил, что раньше, до середины тридцатых годов, их называли тюрками, но я с этим не совсем согласен. В нас много разной крови течет: албанская, тюркская, персидская и арабская. Почему я так думаю, сейчас поясню, это чисто мое мнение. У нашего народа есть такой музыкальный жанр, называется «мугам». Его нет у других тюркских народов, есть у персов, практически один в один и у арабов, но не такой, как у нас. Кстати, исполнение Корана базируется на нашем мугаме. Инструменты сопровождения тоже одни и те же: тар, кеманча и нагара. Просто, наверно, процент албанской крови у нас больше. Еще один момент: у нас есть город Казах, кстати, я там родился, так вот, думаю, откуда это название? Может, там жили казахи, кто его знает, они есть потомки кыпчаков, вот еще одно доказательство к моим словам. Ладно, вернемся к тебе, а то я запутаюсь и навру тебе, будет нехорошо и некрасиво. Ты же вроде тоже славянин – и что, выходит, тоже раб?

Задав этот вопрос другу, наш герой задумался: «Интересно, откуда он вычитал такие вещи», – потому как об этом он знал только из записей старого учителя.

– Наша история тоже гораздо сложнее, и в ней не меньше вранья, чем в других. Я не все знаю о наших корнях, могу сказать только одно: история Киева вся выдуманная, и строился он не в десятом веке, как пишут, а гораздо раньше.

– Понятно, значит, корни всех бед в рабстве. Оно же источник зла. В истории много раз было восстание рабов, значит, не все потеряно, когда-нибудь восстанем и мы – современные рабы.

– Знаешь, почему столько зла в мире? Не знаешь! Мы ушли от религии – вот первопричина всех бед, мы потеряли христианскую добродетель, а вы свою, мусульманскую.

– Слушай, Достоевский, – он всегда к другу обращался таким образом, когда тот затевал разговор о религии, – запомни: ничто не принесло человечеству столько зла, сколько религия. Даже так: все беды человечества начались с возникновения религий. Как только возникали религии, их создатели сначала истребляли свой ближний круг, чтобы те уверовали, а потом выходили на широкие просторы проливать кровь других, чтобы обратить в свою. Ты забыл, что все войны происходили под знаменем креста и полумесяца. Запомни одно: религией тоже правят люди, и всегда у них есть личный интерес, и они подчиняют религию своим личным интересам. Каждый правитель переписывал священные писания в угоду себе.

– Насчет Библии с тобой соглашусь: переписывали, переиначивали на свой лад, и потому происходили расколы; но ваш Коран же никто не трогал, сохранен в первозданном виде, как диктовал ваш пророк, таким и остался неизменным.

– Ага, щас, ты просто не знаешь. После смерти пророка такая грызня развернулась между последователями, что мама не горюй. При этом каждый тут же переписывал Коран на свой лад, то есть как ему выгодно, даже умудрились исключить отдельные суры Корана – как ты думаешь, зачем? Затем, чтобы использовать религию для разжигания вражды между людьми. В Коране Мухаммеда были такие суры, как Муса, то есть Моисей, Марьям, то есть Мария, и Иса, то есть Иисус. Они признаются как пророки-предшественники, но суры о них нет, такого не бывает. Пророк говорил, что человек может принять ислам, но при этом остаться в своей вере. Что это означает, как ты думаешь? Я, например, все эти три религии представляю как телескопическую антенну – одна секция выходит из другой, то есть они неразрывно связаны между собой. Почему привел пример с антенной – потому что с выдвижением каждой секции приемник лучше принимает, а люди, в свою очередь, принимая душой все три учения, приближаются к Богу. Вот главный смысл учения нашего пророка, а не в противопоставлении людей друг другу. На деле получается, что у одного приемника три действующие антенны, что тогда происходит? Все верно, помехи. То же самое делает коммунистический режим: отвергает все и вся, обещая при этом счастье одним за счет несчастия других. Затеянная им классовая борьба – нескончаемая вещь, если не разрушить его самого. Еще одну вещь тебе скажу. Как известно, в Исламе два главных течения: сунниты и шииты. Так вот Коран, написанный шиитами, отличается от Корана суннитов, а ты говоришь – неизменность.

– Чем же они отличаются?

– Известно, что Мухаммад сам не писал Коран, а переводил с языка Бога на свой хашимитский, и помощники записывали с его слов. Его самая молодая жена Айша тоже была среди тех, кто запоминал и записывал. Шииты ее вообще не признают, называют известным словом, и записи ее тоже. Как может быть обеспечена полнота и точность Корана при такой постановке вопроса? Потом, другая сторона этого вопроса: вот, предположим, один человек диктует другим то, что он услышал, те запоминают, а потом, по прошествии многих лет, восстанавливают по памяти услышанное. Может ли быть в таких условиях полная точность? Конечно, нет, если еще учесть, что все участники «концерна» были абсолютно безграмотные. Так что там своих заморочек тоже хватает.

– Как они ее называют и почему?

– Видишь ли, во время поездки она отстала от каравана, потом объясняла, что потеряла любимое украшение – то ли колье, то ли серьгу – и всю ночь до утра искала его, а в поисках ей помогал молодой погонщик верблюдов, имени не помню, или Сархан, или Савфан, это и не так важно, самое главное – к утру нашли, что искали, и пришли к каравану. С тех пор шииты ее не признают. Их главный имам Али сказал, что ее лица коснулось дыхание чужого мужчины. Вот такие дела. Об этом очень красиво, с юмором писал Ахундов, философ девятнадцатого века, возьми, почитай, очень интересно.

– Теперь понятно, тогда надо начинать с язычества, по-твоему, их богов изучать, какие были у них нравы, как был устроен быт и так далее.

– Ты вообще знаешь, что такое язычество, язычник и, наконец, корень этих слов «язы?» Все кидаются словами «язычник», «языческие боги», «язычество», а ни один умник не задается вопросом, что такое само слово «язы», от которого образованы эти понятия. Объясняю в первый и последний раз, внимательно слушай. На тюркском в общем и на азербайджанском языке в частности «язы» означает степь. У нас в Азербайджане даже огромная территория называется Караязы, то есть большая степь. Так вот, когда тюрки пришли в Европу, принесли туда свою веру – тенгрианство. От него пошли все современные религии и, соответственно, такие понятия, как языческая вера, язычество, языческие боги и тому подобное.

– Почему же тогда последующие религии, мягко говоря, вступили в смертный бой против своих корней, то есть против язычества?

– Ты перебил, я как раз хотел рассказать об этом. Это, дорогой друг, была война между старым миром и новым, то есть те тюрки, которые обосновались в Европе и жили там, скажем, два, три и больше поколений, естественно, несколько изменились, ассимилировались с местными народами, и рождались новые народы, скажем, и не чистые тюрки, и не чистые римляне, например, а нечто смешанное. А тут приходят новые потоки тюрков, из степей, со своими старыми принципами, нормами, то есть языческими, степными законами, и к чему это приводит? Правильно, к войне на истребление. Отсюда берет начало и инквизиция, и последующий за ней Ренессанс. Вот такие дела, дорогой мой, откуда все исходит. Ладно, хватит; интересно, найдем ли кого-нибудь, чтобы стрельнуть хотя бы двадцатку? Слушай, Толя, до какой стадии пьянства мы с тобой дошли вчера?

– Какая к черту стадия, ты о чем?

– Родной, ты не кипятись, у пьянства четыре стадии развития, если хочешь знать, или протекания, понял?

– Нет! – с раздражением в голосе. – Поясните, пожалуйста!

– Слушай, поясняю: павлин, обезьяна, тигр и свинья. Теперь попрошу внимания, наш Нух, а по-вашему – Ной, когда построил свое корыто, то есть корабль…

– Ковчег, – вставил друг.

– Отстань, корыто большое, – перебил он друга, – взял туда виноградную лозу, чтобы потом получить виноград и, соответственно, коньяк. Видимо, был, как и мы с тобой, любитель закидывать за воротник. Короче, когда вырос куст винограда, Шайтан, или Иблис – по-нашему, а по-вашему – Сатана, поймал павлина, оторвал ему башку и кровь павлина полил на куст виноградной лозы. Затем, когда распустились листья, этот гаврик поймал обезьяну, свернул ей шею и кровью невинно убиенной обезьяны опрыскал листву винограда и стал ждать, когда расцветет сие растение. Как только распустились цветочки на лозе, этот гад поймал тигра, отрубил ему голову и кровь его полил на цветы. И наконец, когда появились ягодки, то есть виноград, этот кадр заколол свинью и ее кровь полил на него. Теперь ясно, откуда четыре стадии. На первой ступени, когда человек павлин, он хвастает; когда обезьяна – шутит, веселится, когда тигр – ему море по колено, лезет драться. И наконец, когда напивается в хлам, как вчера мы с тобой, превращается в свинью, теперь понял? Кстати, чтобы ты знал, Сатана происходит от тюркского «сатан» и переводится как «предавший».

– Понял, но мы в хлам не были пьяны и не валялись, драться не лезли, не шутили, не смеялись и не хвастали; наоборот, говорили об очень серьезных вещах, так что твоя градуировка не подходит.

– Очень хорошо, значит, подходит вариант парторга нашего колхоза, Мирзахида, он говорил: «От водки человек становится грамотным».

– Слушай, интересно, где ты вычитал это? Шутки в сторону.

– Дорогой друг, это есть в Библии и в Коране, хочешь, найди сам и прочти.

– Можно подумать, что ты уже прочитал и Коран, и Библию, а сейчас взялся за буддизм, – смеется.

– Нет, скажу честно, не читал еще ни того, ни другого, все это рассказывал мне один мулла из нашего села, дедушка Бадар, который приходился родственником отцу. Когда умер отец, я по четвергам ходил к ним домой, чтобы напомнить помолиться об отце; сначала он читал молитву, а потом рассказывал что-нибудь интересное из Корана. Все это он рассказывал, очень грамотный был мужик. После него я не видел подобных священников, ты же знаешь, я тут лазаю по всяким молитвенным домам. В детстве я боялся близко подходить к нему, когда тот шел по дороге: складывалось впечатление, что двигается в каком-то огромном шаре, то есть он шагает, а шар катится.

– «Аура» называется, может, у него действительно что-то такое божественное было.

– Слушай, не умничай, я не знаю, что такое аура или как ты там его называешь, говорю – шар, значит, шар. Вокруг него мне всегда виделся шар, и я боялся подходить к нему близко.

– Видишь, сам еще в детстве чувствовал, какой мерзавец, не зря боялся подходить к тому дедушке.

– Может, ты и прав, не спорю. Видишь, в селе все его уважали, может, действительно что-то было в нем божественное, святое что ли.

– Не соответствуешь статусу, еще в детстве общался с таким человеком, а сейчас алкашом стал. Пьешь беспробудно.

– Ты нисколько не отстаешь, потом, мы не алкаши, у нас есть определенное кредо: пьем только коньяк, не с кем попало, не где попало, так что нам не подходит слово «алкаш». Потом, сам сказал: мы не вписываемся в шкалу стадий пьянства, это нас выделяет из общей массы, как бы выразиться, подчеркивает индивидуальность и не может не радовать.

– Хочешь сказать, мы отдалены от общества, так?

– Вот именно, только не пойму, общество нас отдалило или мы его; факт остается фактом, мы с тобой не вмещаемся в обойму коммунизма, тесно в ней нормальному человеку.

– Потому что он обезличивает человека, не так ли? Так то же самое делает религия: есть один Бог, и ты должен верить в него, вот и весь разговор.

– Может быть, но учений о Боге множество, в мире куча религий, говорят о трех основных, а так их очень много, потом, сколько течений внутри каждой религии. В этом ее сила. Она развивается на внутренних и внешних противоречиях. Возьмем любую, например, христианство, сколько в нем течений: католики, православные, монофизиты и другие, потом, внутри каждой из этих ветвей уйма течений, то же самое в исламе. Это внутренние противоречия, а внешние – борьба между собой этих учений. Что касается коммунизма, то в нем только борьба с внешним миром, а внутри нет свободы мысли, только подавление инакомыслия, то есть всех под одну гребенку. Это приведет к гибели его.

– По-твоему, какое место занимает религия в развитии мира?

– В развитии материального мира – понятия не имею, может, никакого, а вот в развитии общественной мысли и науки – одно из самых главных, я бы сказал, все это развитие происходит благодаря ей, только не в смысле того, что муллы или попы делают открытия, как Ньютон или Эйнштейн, об их тупости и реакционности книги можно писать томами. В чем смысл самого главного вопроса человеческой мысли – есть Бог или нет Бога, все! Весь мир разделен надвое вокруг этого, ни в науке, ни в жизни нет вопроса, который бы охватил все человечество так, как этот вопрос о наличии или отсутствии Бога. Спор вокруг этого величия – а Бог для меня некое абстрактное величие, а не какой-то бородатый мужик, каким его выдают дебилы разных конфессий, – развивает и научную мысль; короче, одни пытаются доказать, что он есть, а другие – что его нет, и в конечном итоге развивается наука в различных направлениях. Я ввел такое понятие для себя – закон равновесия Вселенной, или великая Вселенская сила. Что же это такое? По мне, это все направления науки: физика, химия, математика, геометрия, геология, сейсмология, астрономия, зоология, физиология, космология – одним словом, все науки. Благодаря совокупности или гармонии законов этих наук существует и сохраняется Вселенная. А эти шарлатаны называют эту совокупность Богом – между прочим, очень удобная позиция, ни к чему не обязывает: жди, пока научное открытие сделается, тогда и припиши его себе, а пока нет, есть спасительная формулировка: «Пути господни неисповедимы».

– А что такое космология?

– Понятия не имею, взбрело в голову – и ляпнул, может, наука о космосе, не знаю.

– Ладно, что еще скажешь о вашей религии? Какая была ее роль в развитии тюркского мира вообще и вашего – азербайджанского – в частности?

– Вред, нанесенный религией ислам тюркскому миру вообще и азербайджанцам в частности, по своим масштабам ни с чем невозможно сравнить, даже коммунистическая оккупация на фоне ее выглядит благом.

– Ну ты загнул, чем можешь подкрепить? Только хвалил, «наш пророк» говорил и прочее, а теперь выдал!

– Он действительно наш пророк, и мне никуда не деться, если даже завтра приму буддизм, потому что я родился в мусульманской семье; сейчас попытаюсь пояснить свою мысль. По своим морально-этическим принципам мы с арабами находились и находимся на противоположных концах разных полюсов, по всем показателям. До ислама в арабском мире существовала женская полигамия, то есть одна женщина имела множество мужей – по причине того, что эти недоумки девочек при рождении убивали, живьем закапывали в землю, то есть в песок. Как ты думаешь, почему разрешается по исламу многоженство? Да потому, что создатели религии решили отыграться за унижения, испытанные ими от женщин. Ведь как было до ислама? Женщина принимала мужчин по очереди, пока она наслаждалась с одним в доме, примерно десять – пятнадцать, а то и больше голов мужчин стояли и ждали под дверью. Когда рождался ребенок, та собирала всех мужиков, с кем когда-то имела дело, и указывала на одного из них, таким образом назначала отца ребенка. У арабов есть приставка «абу», она означает «отец» («абу Ибрагим» – то есть «отец Ибрагима»), так вот, назваться «абу» было почетно, и это относилось только к мужскому полу, а почему вызывало гордость это слово «абу» – потому что женщина из множества мужчин назначала его отцом. Другой пример: женитьба на родственницах, просто кошмарные были и есть масштабы, и самое безнравственное – взятие в жены девочек, по сути, в детском возрасте и внедрение чадры. Чадру я считаю фактором оскорбления не только женщин, но в неменьшей степени мужчин, ведь облачая женщину в чадру, эти козлы уже заблаговременно из меня сделали насильника, по себе мерят: понимаешь, смотри, сколько вокруг нас ходят женщин, одетых, по их пониманию, не по нраву, мы же не кидаемся на них, как звери, а вот попади они в такие условия – наверняка бросаются.

– А почему ты сказал, что вы с арабами на разных полюсах?

– Ты не читал Виктора Гюго? Так вот, он говорил, что душа земли вселяется в человека, и дал подробную поведенческую характеристику человека в зависимости от места обитания. Очень много пишет о людях, родившихся и выросших в разных природных условиях, но я скажу только о двух: о тех, кто обитает в горах, и о тех, которые в пустыне. Он писал, что гора вдохновляет на отвагу, на подвиги, а пустыня делает человека бессовестным, тем более если он непросвещенный. Для человека непросвещенного пустыня – это царство призраков, и она толкает человека на бессмысленную жестокость. С горной вершины человеку открываются широкие горизонты, и потому он мыслит широко, а пустыня, наоборот, ограничивает. Теперь понял, чем мы отличаемся от арабов? Мы – дитя гор, а они родились в пустыне.

– Тебе не кажется, что эти твои слова отдают душком, нет?

– Упаси Боже, что ты! Я только попытался истолковать слова Гюго в своем понимании. Не веришь – читай его роман «Девяносто третий год», все претензии к нему, что касается меня, то согласен с ним полностью в том, что характер местности часто предопределяет, то есть подсказывает человеку почти все его поступки.

– Да, из тебя выйдет хороший коммунист, они тоже умеют очень убедительно говорить о том, о чем даже понятия не имеют. Характер человека формируется еще влиянием времени, в котором он живет, другими словами, событиями, происходящими вокруг.

– Насчет событий еще могу согласиться, а в остальном ты не прав; я всегда говорю то, что знаю или где-то вычитал у авторитетных. Думаю, Гюго для тебя авторитет, не так ли? Что касается хорошего коммуниста – конечно, стараюсь, расширяю практические навыки, видишь, в разговоре даже не заметили, как дошли до заветной цели. Подожди, зайду в часть, стрельну у кого-нибудь двадцатку, хоть в себя придем.

Конечно, они сумели взять в долг у сослуживцев тридцатку, но, думаем, нет смысла рассказывать, как бездарно она была истрачена. Ничем примечательным день не выделился, только пораньше ушли из заведения, друг – на корабль к себе, а наш герой – в общагу; в понедельник утром ждала обоих служба почетная.

Глава сорок восьмая. Первые пробы пера

Вскоре при очередной встрече Реван с Толиком сочинили первое письмо о несоответствии уровня зарплаты нормам потребностей для проживания среднего советского человека. Чтобы написать письмо, проделали определенную работу, рассчитали всю потребность по всем видам продуктов питания на одного матроса на месяц. Такой же расчет был проведен по всем направлениям потребления, и было сделано сравнение между уровнем зарплаты и расходами. Цены брали розничные, как говорится, прилавочные, и картина получилась удручающей. В начале письма как бы были адресованы редакции газеты или какому-нибудь советскому органу, а заканчивались почти всегда одинаково, словами: «Дорогой и горячо любимый Леонид Ильич, скажите, пожалуйста, как дальше жить в таких условиях?» Работа, конечно, была муторная, буквы выводили по трафаретным линейкам, их еще называли офицерскими, и по этой причине буквы получались квадратные или треугольные, одним словом, нестандартные. Наш герой всегда твердил: «Лучше немного помучиться, нежели угодить в психушку».

Такие письма по разным вопросам писались в разные газеты и журналы или советские органы с регулярностью два-три письма в месяц. Их старались отправлять из других областей, а еще лучше республик, передавали знакомым, отъезжающим за пределы края, также морякам, отбывающим в отпуск. Неоценимую помощь оказывала подруга Толика Надя, которая работала официантом в вагоне-ресторане поезда Харьков – Владивосток. При каждом ее приезде друзья передавали ей письма, и та сбрасывала их по пути следования в разных городах. Таким образом, как выражался в то время наш герой, начался период двуличности в жизни двух друзей.

Рещенко выражал свое отношение к тому, что они делали, словами:

– Этот режим – огромное дерево, так просто его не свалишь, нужно точить постепенно; мы выполняем роль червей, которые уничтожают дерево изнутри.

В ответ на это сравнение наш герой говорил:

– Смотри, как бы на дятла не нарваться, выклюет, и не почувствуешь.

На что тот парировал:

– Не бойся, мы – черви под надежным панцирем, клюв не каждого дятла нас достанет.

Тогда между ними завязался короткий диалог.

– Видишь ли, Толя, дело в том, что если что-то совершается тайно и касается общества, то это самый что ни на есть аморальный поступок. Я не говорю о тайне любви, например, или о чем-то сугубо личном для человека. Я имею в виду общественное деяние. Я уже говорил: мы с тобой безнравственные, беспринципные люди, может, даже трусливые. Почему мы скрываемся, если в чем-то не согласны, не говорим об этом открыто?

– Вопрос не в том, почему мы скрываемся, а в том, кто поставил нас и миллионы таких, как мы, в такие условия? Кто узурпировал все вокруг и лишил права голоса остальных? Кто навязывает свою идеологию, притом насильственно, другим людям, и не только внутри страны, но пытается это навязать всему миру? Ты найди ответы на эти вопросы, тогда не будешь рассуждать о них так, как сейчас. Так что хватит хандрить, надо заняться делом. Черт с ним, провалимся так провалимся, значит, так надо.

– Не бойся, не провалимся, мы на правильном пути; дело в том, что если постоянно уходить от противника в противоположную сторону, то обязательно столкнешься нос к носу, надо его вести за собой на расстоянии видимости и держать эту дистанцию под названием «осторожность», а мы даже не то что их водим за собой, мы идем с ними рядом; не волнуйся, держи руку на пульсе ситуации, и все будет как надо. И самое главное – запомни: в такого рода делах искренние люди никогда не провалятся, потому что они убедительны по обе стороны одной линии, которая называется линией совести. Когда ты искренен, она просто размывается.

– По-твоему, совестливые люди – самые подлые?

– Нет, просто совестливые люди подлость тоже делают по совести, извини за тавтологию.

До того распоясались, что в одном из писем предложили распустить одновременно блоки НАТО и Варшавского договора. Конечно, с позиции тех лет им казалось, что делают нечто важное, общечеловеческого масштаба дело, а по сути – занимались чистой ерундой, пустой тратой сил и времени; по сути, друг был прав: мелкие черви, точащие дерево изнутри.

Все письма друзья сочиняли, как говорится, с умом, то есть продумывали тему, обсуждали по несколько дней, а потом только писали. Но одно письмо написали и отправили слету.

Как-то во время прогулки по городу их внимание привлекла вывеска вновь открывшегося продуктового магазина для ветеранов войны. Их возмутило то, что людей, прошедших войну, унижают продуктами, заставляют их прятать глаза при покупке еды. Как выразился Толик, офицеров, деливших свой дополнительный паек с солдатами, превращают в фомензонов из Порт-Артура. Тогда наш герой спросил своего друга:

– Что за Фомензон из Порт-Артура?

– Был там такой офицер, солдаты его не любили. Когда сдали крепость, хотели его убить, но не нашли, потому что тот спрятался в сортире и залез по самое горло в нечистоты. Кстати, там были нерусские офицеры – тоже ваши, наверное.

– Знаю, Мехмандаров, Шыхлинский, Садыгов.

– Подожди, еще был один… Забыл, потом скажу. Не читал книгу «Порт-Артур»?

– Нет, но обязательно теперь прочту.

– Откуда тогда знаешь?

– Источник же не одна книга, есть другие. – Ничего не стал говорить о записях учителя.

Через некоторое время решили расширить поле деятельности. Надумали выпускать листовки, однако дело было более рискованным, но и гораздо более интересным. Нужно было обдумать, как бы не попасть в поле зрения конторы.

Однажды, когда они сидели вдвоем, Рещенко сказал:

– Слушай, боец незримого фронта, как ты смотришь на то, чтобы печатать листовки?

– Давай уточним один вопрос, потом скажу. Этот эпитет относится к гэбэшникам, при чем тут я?

– При том, ты есть боец незримого фронта, и самое главное – одновременно нескольких. Ты хоть сам знаешь, кто ты есть в самом деле?

– Слушай, теперь у тебя очередной приступ совестливости, надоело уже, хватит. Да, я многоликий, врун, если хочешь услышать, подлец, говорю одно, делаю другое. Знаешь, как иногда приятно видеть, как тебя принимают за порядочного человека, на их взгляд, а ты выслушаешь, соглашаешься, а потом бац – делаешь все наоборот. Черт побери, сколько партийных решений я таким образом прокатывал, не перечесть! Тебя перед тайным голосованием обрабатывают, за какое решение нужно голосовать, ты киваешь головой, обещаешь, что поговоришь с надежными товарищами, и действительно говоришь, но только так, как тебе нужно. Это особое удовольствие – видеть провал предварительного решения, чтобы понять: надо быть участником. Предположим, секретарь парткома мне предлагает поступить подло, я ему обещаю, но поступаю в отношении его тоже подло, не сдерживаю своего слова. Голова ломается: где правда, где ложь, и вообще на фиг все это нужно; но проходит немного времени, успокаиваешься и получаешь удовольствие, что провел такого же подонка, как сам. Вот чем привлекает меня это членство, именно членство в этой членовой партии. Дорогой, если хочешь знать, подлец – тоже особое состояние души. Ты лучше меня знаешь про лагерь АЛЖИР. Знаешь, что там было. Когда этих заключённых женщин выводили на прогулку, местные казахские пацаны выстраивалась вокруг забора из колючей проволоки и с криками: «Смерть женам врагов и изменников нашей великой родины! Да здравствует наш отец и учитель, товарищ Сталин!» – забрасывали их «камнями». Это были особые камни, съедобные. Они таким образом спасали заключённых от голодной смерти.

– Что за камни были съедобные?

– Сушеные шарики из простокваши, «курут» называется, чтобы тебе было просто понять. Древние тюркские народы изготавливали их таким образом: обезвоживается сначала простокваша, затем делают из этой массы небольшие шарики диаметром примерно пять сантиметров и потом их на солнце сушат. Получается действительно как камень, не отличишь, но можно облизывать и, если крепкие зубы, погрызть. Скажи, пожалуйста, эти родители не понимали, какому риску подвергают себя и своих детей, или дети не понимали, что кидают? Все шли на ложь, а теперь посуди сам – и меня, и себя, и этих людей, всех. Слушай, не раз тебе говорил: вся история этой страны базируется на лжи, так что не парься, двумя мерзавцами больше или меньше – никакого значения не имеет.

– Откуда про это знаешь?

– Господи, у меня в свое время служили матросы, их отцы и деды проделывали все эти фокусы.

– Да, может, ты и прав.

– А что касается листовок, смотрю вполне нормально, если ты сопрешь с корабля какую-нибудь маленькую, списанную, но все еще находящуюся в рабочем состоянии пишущую машинку.

– А почему ты даже не удивился вопросу, а сразу ответил, ждал что ли?

– И ждал, и думал об этом.

– Почему тогда сам не предлагал?

– Ждал, когда созреешь, зачем торопить события. Время подошло – сам сказал, знал, что когда-нибудь скажешь об этом сам.

– Если бы не сказал? Самому не дано было говорить?

– Нет, не дано. Такие вещи делают оба, согласованно.

– Черт побери, если согласованно, то почему должен говорить именно я, а не ты?

– Понимаешь, я к тебе отношусь как к другу, с полным доверием, боюсь предложить непосильную ношу: ты откажешься, и я разочаруюсь, не обижайся. И потом, куда торопиться, успеем все.

Через некоторое время Рещенко действительно спер пишущую машинку с корабля, выменял у боцмана за две бутылки шила, то есть спирта. Когда «печатный станок» был доставлен к месту, с тревогой сказал:

– Слушай, боцман как бы между делом сказал, что по почерку можно определить машинку, это правда?

– Абсолютно.

– Тогда какой черт она нам нужна?

– Не волнуйся, есть способ уйти от этого, только надо купить хороший фотоаппарат, и все будет нормально. Ты вроде как-то хвастался, что фотографией увлекался некоторое время, в кружок ходил, так ведь? Вот и ладненько, покажешь свой талант. Одно условие: ты с этим фотоаппаратом нигде не должен светиться, и никто не должен знать, что у тебя он вообще есть и что ты умеешь фотографировать. Сначала печатаешь текст, потом обводишь все буквы, вплоть до знаков препинания, химическим карандашом, затем фотографируешь – и все в лучшем виде, ничего не невозможно определить.

– Как распространять будем? По тем местам, куда ходим?

– Нет. Подгоним под прибытие какого-нибудь конкретного поезда из Москвы. Ведь она же источник всех зол. Один раз в месяц штук пятнадцать – двадцать листовок-фотографий достаточно. Надо же сузить круг поиска и дать правильное направление ему.

– Почему Москву называешь источником всех зол? Просто интересно!

– Ты знаешь, как расшифровывается ЦК КПСС?

– Нет, скажешь – буду знать, опять придумал какую ахинею?

– Нисколько, просто правильная трактовка, меняю только одно слово, и вся суть раскрывается. ЦК КПСС – это центральное кладбище КПСС, только одно слово поменяешь и получаешь правильное значение, которое соответствует сути. Обрати внимание: могилами партийных вождей обложена вся стена вокруг Кремля, а сам Кремль, со времен древних царей, – могильник, там только могильники располагались. А подавление Стрелецкого бунта, сколько крови тогда пролилось! Одним словом, брат, в Кремле или над Кремлем, как хочешь, так и принимай, витает дух убиенных – тысячи непосредственно там, а также тех миллионов, на убийство которых отписывались распоряжения. Там принимались решения об уничтожении Кавказа и Украины, да и не только их, о депортации народов. Ты знаешь, что Кремль построил азербайджанский архитектор из Шемахы, Али Керемли? Отсюда и пошло название «Кремль». Если интересно, можешь прочитать об этом у нашего поэта Расула Рзы. Таким образом, первым невинно убиенным в Кремле был его строитель, и его неприкаянная душа по сей день вращается над ним – так же, как и всех последующих. Ты после всего этого думаешь, что у этой страны будет какое-то благополучие? Я очень сомневаюсь. По дурости там еще построили Дворец съездов, по какой черт? Ведь и над ним витают души убиенных. Любая мысль, исходящая из Кремля, обволакивается духом смерти, и потому она не может быть реализована.

– Ну и ты завернул. Что же предлагаешь? Сносить Кремль?

– Весь Кремль не надо, а вот Дворец съездов я бы снес, создал бы там музей истории России и Москвы под открытым небом. Это было бы и правильно, и справедливо, потому что освободило бы страну от духа смерти, витающего над ней.

– Может, найдем хороших ребят и привлечем тоже, все-таки легче будет и с печатанием, и с распространением, как ты думаешь?

– Никак не думаю, а если думаю, то очень отрицательно. Толя, по-моему, я тебе уже об этом говорил, но не пояснял, объясняю, не будем никого привлекать. Потому что, когда народу много, кто-то предает – это первое, и потом, если лично я провалюсь, никакой пытки не выдержу и более того не допущу, тут же все выложу. Зачем мне стать причиной ломки жизни людей? Что касается нас двоих, договариваемся так: при провале рассказываем все, нас всего лишь двое, не нужно себя мучить, играть в героя. Еще один момент, если когда-нибудь кто и вспомнит, просто скажут: «Двое друзей делали то и то и провалились». Никто не будет искать предателя, а если нас будет хотя бы трое, уже будут искать предателя, понимаешь?

– Слушай, ты это серьезно? Просто так возьмешь и выдашь меня?

– Да, и тебе говорю делать то же самое, если не сделаешь, сам приду, понял? Если не устраивает, закрываем лавочку.

– Нет, не закрываем, пусть будет по-твоему, все равно не переубедишь тебя.

– Тогда поздравляю! С открытием филиала бакинской типографии «Нина» во Владивостоке начинается новая жизнь. Это дело надо отметить.

– Знаю, слышал про вашу типографию «Нина», читал в каком-то революционном романе. Говорят, Сталин открывал, ну, в смысле организовал ее.

– Не знаю, но то, что организовали ее большевики, бесспорно. Что касается Сталина, то он со своей бандой снабжал их деньгами; занимались, в основном, грабежом как частных миллионеров, так и государственных организаций. Я еще в детстве фильм смотрел, «Камо», там показывают, как они банк или почту, не помню уже, грабят. Так вот, один дяденька в селе говорил, что одним из бандитов был Сталин.

Друзья вскоре приобрели фотоаппарат, и открылось новое направление в поле их деятельности. Наш герой и сам научился фотографировать, и даже можно сказать, у него неплохо стало получаться, со временем приобрел себе фотоаппарат. Впоследствии услышал отголоски этой деятельности – выпуска листовок-фотографий – от первоисточника, из конторы.

Глава сорок девятая. Приглашение в гости

Друзья, конечно, встречались не только между собой, но и со своими новыми «начальниками из невидимого фронта», как они называли между собой «своих» особистов. До нового года оставалось немного дней, где-то около недели, и у нашего героя была встреча со Стропиным – инструктаж по предотвращению терактов в предпраздничные и праздничные дни. Приезжал какой-то начальник откуда-то, и тот объяснял своему невидимому подчиненному, как себя вести в случае, если вдруг узнает о том, что у кого-то возникло желание убить этого высокого гостя. Даже дал телефонный номер на всякий непредвиденный случай. Поговорили еще немного о том о сем, и на прощание Стропин пригласил его в гости на Новый год к себе домой. Тот согласился и шутя сказал: «Как раз выпьем неразделенный коньяк от ничейной шахматной партии». На том и решили.

Уходя от Стропина, наш герой начал снова задумываться, правильно ли поступил, согласившись прийти в гости. Ведь на его родине это высшая форма уважения к человеку – пригласить в дом свой и познакомить с членами своей семьи, выше нет чести. Может, отказаться, сославшись на какое дело? Но тогда обидишь человека. «Ладно, придем, а там поглядим». Совесть мучила его еще по другой причине – с самого начала знакомства чувствовал, что Стропин относится к нему с теплотой и неподдельной искренностью, что отсутствовало в нем самом. Ясное дело, ведь у него изначально был интерес, было совестно: как ни крути, получалось, что хотел использовать дружбу с ним в корыстных целях. Как раз проблема-то заключалась в том, что не хотел допускать нечестного поступка в отношении Стропина, и для этого самый простой путь – не доводить отношения до настоящей дружбы.

Не зря говорят: вода камень точит, так и доброе искреннее отношение все равно когда-то вызывает взаимность, если они проявляются в отношении человека, не потерявшего совесть окончательно. К таковым можно было отнести и нашего героя.

Доброе, дружеское отношение Стропина выводило его из себя, и долгое время не мог решить дилемму, что важнее: дружба с ним или поставленная цель. После каждой встречи уходил с тяжелыми чувствами и, сам не замечая, постепенно менялся внутренне и со временем стал относиться к нему с чувством доверия. Конечно, не может быть и речи о том, чтобы признаться во всем (хотя такие мысли тоже посещали его), – дело в том, что Стропин был преданным своему делу человеком, а наш герой – своему замыслу. Потому и решил совместить несовместимое: завязать дружбу с человеком и при этом быть непримиримым к его взглядам. «Будь что будет», – говорил тогда он себе.

Да, доброе отношение рано или поздно вызывает взаимность, и после этого стараешься восполнить пробел холодности с удвоенной теплотой, а человек становится другом всей жизни. Может случиться, что не видишь его не то что год или два, даже десять, двадцать лет, а когда встречаешься, возникает такое ощущение, будто расстались только пять минут назад. Это как раз и произошло с нашим героем.

Так получилось, что в гости он пришел не тридцать первого декабря, а второго января, потому что они со Стропиным в тот день дежурили, каждый в своей «конторе». Когда пришел к Стропиным в гости, был еще больше удивлен душевности всей семьи, которой был встречен. Толик познакомил его с женой Людмилой и, конечно же, принцессой Катериной – трехлетней дочкой. Подарки, принесенные им, всем понравились: Анатолию (и себе, конечно) – коньяк, Людмиле – цветы, а Катерина была в восторге от плющевой игрушки – огромного то ли кота, то ли тигра. Вечер прошел в очень приятной и душевной обстановке, он чувствовал настоящую семейную теплоту, находясь в тысячах километрах от дома.

В такой обстановке невозможно вести двойную игру. Тепло трех сердец было направлено к нему, и он чувствовал, как начинает таять холодный лед расчета в его сознании, сначала медленно, с огромным сопротивлением, затем усиливаясь. Последнее, что испытывал, – это чувство стыда за то, что в начале знакомства ставил корыстные цели. Забегая вперед, отметим, что эта дружба изменила всю его дальнейшую жизнь, другими словами, создала новую программу, как некогда его первая любовь к однокласснице из соседнего села. После этого часто заходил к ним уже не как гость, а как член семьи, как дядя Катерины, неважно, по отцовской или по материнской линии. Она сильно привязалась к нему и, в свою очередь, все сильнее привязывала его к этой семье. Говорят, чувства детей не обманешь, знал об этом и наш герой, и такое теплое отношение маленькой Катерины облагораживало его в собственных глазах. Оставшись наедине с самим собой, говорил: «Наверно, у меня в душе есть что-то хорошее, раз ребенок так ко мне относится, значит, еще не все потеряно».

По истечении некоторого времени после празднования Нового года, наш герой снова был приглашен в гости к Стропиным по поводу какого-то семейного праздника. Когда остались наедине (наверное, когда Людмила уходила на кухню), Анатолий рассказал ему о теракте в московском метрополитене, унесшем жизни десятков людей.

Произошло это событие спустя неделю после Нового года, сказал, что есть необходимость встретиться и обсудить кое- какие вопросы. Встретились в ближайший возможный день. Стропин показал ему две большие книги, альбомы с фотографиями, и попросил посмотреть внимательно, может, есть знакомые лица. Далее пояснил, что в этих альбомах указаны лица армянской национальности, попавшие в поле зрения органов, и, поскольку он тоже уроженец Армении, возможно, с кем-нибудь из них пересекались пути.

Нашему герою все стало понятно, и начал изучать указанные альбомы. Остановился на похожих трех фотографиях, назвал место возможного пересечения путей. Анатолий поблагодарил, и, немного поговорив о разном, они расстались. Прошло некоторое время, и Анатолий принес радостную весть о задержании армянских террористов, совершивших теракт в московском метро, сотрудниками Комитета государственной безопасности, однако ничего не сказал, были ли это те люди, на которых он указал, или нет.

Жизнь протекала по отлаженной тропинке, служба – учеба, и незаметно истек срок по контракту. Нашему герою следовало сделать выбор: продолжить службу или же уйти в запас. Решил посоветоваться с Анатолием; с Рещенко не было смысла говорить, поскольку тот выбрал гражданку. Встретились с Анатолием у него дома; после того как выпили и крепко закусили, наш герой поделился своими сомнениями, тот внимательно выслушал и сказал:

– Я скоро буду переводиться на новое место службы, но нам надо будет до этого встретиться, и мы с тобой напишем кое-какие бумаги, а ты дома подробнейшим образом напиши свою автобиографию с указанием всех ближайших родственников, рода их занятий, также укажи, есть ли родственники за границей и поддерживаешь ли ты с ними связь.

Уходя от Стропина, все время думал над его последними словами о родственниках за границей. «Неужели начинает реализовываться план моей мечты, притом сам по себе, по инициативе противоположной стороны», – думал про себя и сам не мог поверить в свои мысли, но бывают же чудеса на свете! Да, оказывается, бывают!

Все написал, как было велено, и передал Стропину через два дня в части. Забирая бумаги, Анатолий назначил встречу на ближайшее время и строго-настрого попросил не опаздывать, как нередко бывало у нашего героя.

На этот раз приехал на встречу даже на несколько минут раньше, но подождал в стороне, и в назначенное время явился в кабинет в управлении тыла флота. Анатолий был не один. Находился там еще другой человек, довольно дружелюбного вида. Поздоровался за руку и представился:

– Николай Петрович. Можете не представляться, о вас я знаю достаточно.

Николай Петрович взял инициативу в свои руки и начал рассказывать о политической ситуации в целом и о роли органов госбезопасности в деле защиты интересов страны. Он не только рассказывал сам, а также втянул в беседу нашего героя. Разговор длился долго, но, как и всякое дело, наконец завершился. Первым ушел Николай Петрович, они еще некоторое время поговорили о разном, и на прощание Анатолий сказал:

– Реванчик, приказ о моем переводе поступил, завтра я вылетаю в Петропавловск-Камчатский, и, к сожалению, даже нет времени посидеть, отметить, но, думаю, мы еще встретимся не раз. Как только определюсь там, напишу тебе. Здесь ты будешь общаться с Николаем Петровичем. У него к тебе еще будут вопросы. Он тебя сам найдет, после твоего увольнения и трудоустройства, как говорят, жди весточку добрую от него. – На вопрос о семье ответил: – Мы вылетаем вместе, вещи упакованы, товарищи отправят за нами контейнером. – После этих слов достал из портфеля бутылку коньяка, две стопки и плитку шоколада (да, готовился друг). – Давай хоть так отметим наше расставание!

Откупорил бутылку и налил полные стопки. Вскоре бутылка была осушена, они вместе вышли на улицу (такого раньше никогда не было), попрощались, наш герой сел на такси и уехал к себе в общежитие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.