Валя Худякова
Мгновения

Посвящается Ване…

Мгновение 0

Мама

Тонкие, невесомые пластины Экранов, затемненные, но отчего-то все равно чуть переливающиеся по бокам, несмотря на все старания Системы, раз за разом, невольно или, быть может, нарочно, отвлекают на себя мой усталый взгляд. Вокруг глаз на припухшей, покрасневшей коже тугая пленка соли высохших слез. И из-за нее, из-за этого мешающего тянущего ощущения я каждый раз невольно отвлекаюсь, когда пытаюсь мельком посмотреть в сторону. Туда, за черные рамки кадров старого видео.

– Видео, пф-ф, архаичное слово.

Как же оно умудрилось сохраниться в Памяти матери?! Кажется, она снимала его на то, что теперь лишь немногие смогут назвать фотокамерой.

– Да-да.

Губы невольно улыбаются.

Я помню… Даже тогда в моем детстве она была настоящим раритетом. Толстая плоская коробка из металла и пластика, гладкое стекло экрана, чуть подернутое сетью едва заметных царапин, загадочный глазок камеры, концентрически неподвижный и будто подмигивающий тебе из своей бирюзово-голубоватой глубины, кнопки и изгибы. Тонкие сильные пальцы мамы, обхватывающие скользкие бока, так что белеет кожа под розовыми пластинами ногтей.

Она снимает, как я сижу на пляже у самой кромки прибоя и рисую на мокром охристом песке пухлым пальчиком незамысловатые детские картинки. Вот неровный круг солнца с расходящимися палочками-лучами, вот кучерявое облако, а это – наш маленький дом…

Вдруг… Пш-ш-ш…

Накатывает волна, пенится, приятно окутывает влажной пеленой мои вытянутые ноги, унося из-под них струйки переливающегося от воды песка, кусочки похожего на кляксу солнца и квадрата домика. Все исчезло, но я в восторге – можно рисовать сначала.

А мама продолжает снимать. Ее руки подрагивают, и иногда на самых границах кадра появляются размытые, темные со светящейся, розоватой окантовкой подушечки пальцев. Камера движется, я вижу ее ноги: загорелые и стройные, с длинными, в меру широкими ступнями и аккуратными, от большого к мизинцу, пальцами, погруженными в вязкий песок.

Мое дыхание перехватывает, по щекам опять текут слезы. На огромном Экране медленно проплывает мимо панорама полупустого пляжа с кричащими чайками и далекими темными скалами, а затем вновь показывается мое детское, беззаботно улыбающееся лицо. Камера качается… Я хмурюсь от боли, зная, что сейчас услышу… Среди шума волн и ветра мамин голос, она зовет меня по имени.

– Юрген!

Запись обрывается.

– Мама…

Экран гаснет. Я задыхаюсь.

Проходит минута, прежде чем синтетический голос Системы, вкрадчивый, обволакивающий и заботливый, он вновь подстроился под мое состояние, предлагает создать Мгновение.

– Нет!

Знаю, что отвечаю слишком злобно и резко, однако не могу сдержаться. Сухих губ, разбиваясь, касаются капельки слез. Я чувствую их вкус, настоящий и реальный до неприятного покалывания в крохотных трещинах на тонкой мягкой коже, ощущаю жестким кончиком шершавого языка теплую желанную влагу. И от этого все больше падаю в пучину раздражительного неспокойствия.

В воздухе еще плавают немые буквы вопроса на случай, вдруг я передумаю, однако стоит мне поднять глаза, как они, словно испугавшись, отчетливо прочитав мою реакцию, поспешно, даже виновато исчезают.

Создать Мгновение… Ха-х. Это было первое, что я попытался сделать, вернувшись с прощания. Как только открыл Память и почти сразу наткнулся на видео. Мгновение, еще одно мгновение с ней… Это было единственное, что я так страстно желал в тот горький тихий вечер. Однако оно обернулось лишь низкосортным фарсом.

В Мгновении мама никогда не была и не будет мамой, моей мамой. Я понял это сразу, стоило лишь взглянуть на нее, а линиям наших виртуальных глаз пересечься в своеобразной, нашей личной точке невозврата.

В тот момент я впервые осознал каждой клеточкой своего тела, каждым нейроном собственного мозга, что она ушла навсегда. И не вернется.

В ту секунду я окончательно уяснил себе, хоть и не хотел этого, что там посреди зала Прощаний прикрытое застывшими волнами мягкой плотной ткани, окутанное безмолвной тишиной лежало ее тело. Оставленная плоть, облаченная в торжественный, нежно обнимающий саван. Эти уже не такие стройные, не такие юные ноги, руки, ловкие ласковые пальцы, пальцы моей мамы. Мамы. Человека, что следуя могущественному велению алгоритмов и динамических зарядов по кусочкам ее и моей Памяти теперь в Мгновении пыталась воссоздать для меня Система.

Всего лишь образ, тень, пустой сосуд. Искусная копия, увы, несоизмеримо далекая от оригинала, настолько же, как далек живой человек от своего мертвого тела.

Наши взгляды встретились. И мы навечно потеряли друг друга. Все изменилось, и я ощутил, что прямо сейчас, этим взглядом, своим присутствием здесь, своей попыткой повернуть все вспять, предаю ее.

С того вечера, пару дней назад, я больше никогда не соглашался создать Мгновение. И с каждой просьбой Системы лишь раздражался, все сильнее и сильнее распылялся в собственной злобе, таящей под собой, будто под гладью темного океана, холодные глыбы потерянности, разочарования, горя, вины и сомнений. Она умерла так быстро и так рано, что это не могло не перевернуть с ног на голову, не могло не вывернуть на изнанку мой мир. И никто не в силах был поправить случившееся, даже самые искусные алгоритмы.

– Эх…

Мои раздумья аккуратно прерывает мягкий, вежливый вопрос.

– Юрген, не хочешь ли отвлечься и взглянуть на ежедневную подборку Потоков? Есть пара новинок!

Теперь Система говорит энергично, ободрительно, с едва звенящими в глубине голоса нотками задора. Вообще-то обычно мне нравится этот голос. Неудивительно, если учесть, что он создан специально для меня. Чуть низкий, чистый, женский, загадочный, вдумчивый и спокойный. Однако сегодня он только раздражает, потому что кажется слишком, слишком… привычным?

Я киваю. Отчего-то чувствуя угрызения совести перед этой, по сути, бездушной машиной за прежнюю грубость.

– Да, я был бы не против, спасибо.

Темные уголки трех Экранов тут же, словно благодаря меня, в ответ мягко и радостно вспыхивают.

– Минуточку…

Система готовит ленту.

Экраны медленно набирают яркость. Наполняются, наливается яркими цветами интерфейсов: сиреневым с переходами в энергичный оранжевый и спокойный бирюзовый, а поверх них полноводной рекой устремляются в плавание вереницы приглушенных белесой пеленой Изображений.

– Готово!

Общество сегодня, как и всегда, бурлит какой-то своей, непрекращающейся, незатихающей жизнью. Наверху в обрамлении прямоугольников минималистичных узких рамок красуются самые популярные и любимые Лица. Они задерживаются на пару секунд, привлекая к себе мой равнодушный, затуманенный эмоциями и переживаниями взгляд, смеются, улыбаются или, наоборот, хмурятся, подмигивают, будто по секрету говоря о чем-то, а затем медленно тонут в туманном далеке новостной ленты.

Далее, под каруселью Лиц, вибрирует оповещениями пара моих личных Потоков. Один, тихий, скромный, уютный и будто заброшенный, наш с Мадсом. Другой, мерцающий ворохом непрочитанных сообщений и искрящийся бурей реакций, с Мартой. Кажется, она спрашивает о завтрашней встрече…

– Уф-ф…

Я тут же решаю, что это не срочно и пролистываю мимо.

Потом, за Потоком Марты, тянутся несколько унылых рабочих групп, недовольно, но послушно затихших до грядущего утра, и наконец обрывается пустотой молчания навеки оставленный Поток мамы.

– Эх…

Надо было бы сразу убрать его. А теперь … теперь время прошло, и я чувствую, что вряд ли не решусь на это.

Тяжело вздыхаю и побыстрее пячусь вниз взглядом. Туда, к спасению от тревожных мыслей, туда, в бесконечный поток ярких, цветных пятен. Здесь все подряд: образы и Мгновения, отрывки Диорам, Изображения, Формы, шаблоны, темы, реакции… Обсуждаемые веяния, горячие тренды, обновления, споры, новости, захватившие внимания новинки… Среди них, присмотревшись, без труда узнаю растиражированную на десятки копий недавнюю работу Марты.

Улыбаюсь.

– Ух ты!

А я уже и забыл, насколько она хороша. Надо будет обязательно сказать об этом Марте завтра при встрече. Жалко, что я так и не успел познакомить ее с мамой, уверен, они обе остались бы в восторге.

Изображение Марты исчезает в ворохе ленты, и мои глаза продолжают рассеянно скользит дальше по Экрану, пока не натыкаются на Поток Мгновений галерей и музеев. Он подсвечен полупрозрачным контрастным цветом, намерено, чтобы я точно не пропустил его.

– Спасибо…

Растрогавшись, благодарю Систему за заботу и догадливость.

Экран мягко мигает в ответ. Поток, открываясь, увеличивается до полных размеров. Я пару секунд бесцельно скролю список, раздумывая, что бы выбрать, и почти сразу останавливаюсь на одном из своих самых любимых Мгновений. Не единожды оно уже спасало меня в наполненные давящей грустью вечера, насыщало радостью унылые, тоскливые дни, дарило спокойствие и вдохновение. Для меня в нем всегда есть нечто удивительное, ведь его коснулась рука моей мамы, это она познакомила меня с ним, и оно тоже было ее главным фаворитом.

Идеальное Мгновение. Галерея искусства двадцать первого века. Преимущественно Европа, США, Россия.

Такие странные, архаичные слова. Такое притягивающее, переломное время.

– То, что надо.

Я устраиваюсь поудобнее и слегка киваю Системе. Чуть сильнее включается вентиляция, свет в комнате медленно затухает. Все готово, я погружаюсь…

Когда-то давно Мадс долго объяснял мне, как это работает. Мгновение. Что-то про нервные окончания, нейроны, интерфейс, сигналы, мозг и Сканирование… Он в этом спец, я ему полностью доверяю, не зря же мой друг – один из лучших Архитекторов.

Однако я мало что понял, а еще меньше запомнил и, к слову, потом был очень рад короткой памяти. Не представляю, как Мадс уживается со своими мозгами… Но уверен, знай я все подробности, держи эти мелкие технические детали в мыслях, никогда не способен был бы по-настоящему погрузиться, оценить то главное, что несет в себе Мгновение: хрупкое, почти реальное происходящее. Иллюзию, настолько искусную, что не отличается от жизни (пусть, как выяснилось, с некоторыми исключениями), насладиться ей сполна, отдав должное гению ее кропотливых создателей.

Вот и теперь, хоть мой разум невольно и осознавал правду, я сам, стоило открыть глаза, искренне поверил, что очутился совершенно в другом месте.

Мгновение

Извечный, будто пыльный, полупрозрачный полумрак коридора. Мягкий длинный ворс ковра, в который так приятно погружаются подошвы ботинок. Знакомый запах, чуть затхлый и тяжелый, непривычный, особенный, наполненный отголосками величественной, молчаливой тайны. Застывшие, бархатистые складки портьер, легкие полотна воздушных тюлей. Едва приоткрытая дверь, выщербленная искусной резьбой, словно сошедшей с картины одного старого русского мастера, имя которого я давно позабыл.

Скрип и шорох. Мои пальцы, тонкие, бледные, привычно обвивают прохладный, отполированный многочисленными прикосновениями цилиндр медной ручки, с усилием тянут ее на себя, открывая взору светлое помещение, уходящее куда-то вглубь здания.

В отличие от неуютной, немного мрачной, настороженной атмосферы пустого коридора в залах галереи царит свет, свобода, праздник и воздух. Обрамляющие пространство высокие, симметричные прямоугольники стен кое-где прерываются простыми полуколоннами с необычными игривыми геометрическими капителями и уравновешивающими их строгими, обрывающимися каннелюрами. Им вторит лепнина: тонкие бортики вокруг картин и длинные вьющиеся завитки на плавных изгибах карнизов, что направляют взгляд высоко вверх, к глухому светлому потолку с утопленными в него круглыми светильниками. Все будто существует в едином, застывшем ритме, особой приятной глазу композиции. Четкие, выверенные полосы конусов ламп, отделенные друг от друга равными промежутками. Матовые блики табличек, оливково-золотые, с зеленоватым и бронзовым отливы рам. Анфилада проемов без створок и подножек, арки проходов, окаймленные одинаковыми, из приятного темного дерева наличниками и доборами. Сосредоточенное и вместе с тем странно многоголосое молчание цветов, пятен, фигур, застывших на полотнах картин.

Я громко вздыхаю, с облегчением, словно освободившись наконец от тягостного, давящего груза, оставив его до поры до времени там за дверью входа, и делаю первый, неторопливый шаг к ближайшей стене. Прохожу пару метров и останавливаюсь.

Здесь, я знаю это, даже не взглянув на название и имя, меня ждет моя давняя любовь. Месяц и ночь. Скромная рама, небольшая картина. Пейзаж давно потерянного мира. Интересно, что там теперь? Полис, город, что-нибудь еще? Можно ли побывать? Узнаю ли я это место?…

Чуть склоняюсь. Широкие фактурные волны мазков, тонкие и толстые нити блестящего под лаком масла. Переливы света и цвета. Оттенки умбр и холодные тени, почти черные, кое-где зеленоватые и красноватые контуры, синевато-фиолетовые разводы масляной пасты и одинокий, горящий, будто оказавшийся здесь по ошибке, золотистый вертикальный штрих. Пятна, бессмысленное, беспорядочное, однако отчего-то мучительно завораживающее море красок без формы и без содержания.

Отхожу – пара шагов не глядя. Вновь обращаю взгляд к картине и вдруг, словно по волшебству, таинственному и удивительному, вижу в ней строй и порядок, идею, мысль, чувства и смысл. Мягкая темная ночь позднего лета, безоблачное, чистое небо, отдыхающая под покровом сумерек земля, шуршащая нежными, журчащими переливами прохладной искристой воды река, мрачный, застывший на горизонте еловый лес и сверкающий ослепительным блеском холодный желтоватый месяц.

Опять подхожу ближе. И снова лишь многогранные, мастерски ограненные – сквозь верхний цвет то тут, то там проглядывают удивительные, подмешанные оттенки – цветные мазки. Отхожу, еще раз ночь и месяц…

Когда-то такие метаморфозы потрясали меня до глубины души. Помню, как мама смеялась, наблюдая, с каким удивленным и озадаченным видом я шагаю туда-сюда то к картине, то от нее и что-то восторженно бормочу себе под нос. В то время именно это казалось мне настоящей магией…

– Да.

От мыслей о маме позабытый было груз, вдруг ухнув волной тоски и тревоги, возвращается на плечи.

Я невольно вздыхаю, подхожу совсем близко. Раньше, конечно, ни в одном музее вам бы не позволили так сделать, однако теперь совсем другое время. Мое дыхание, сухое и жесткое, как мне кажется, касается застывших волн поблескивающей краски. Я, не мигая, пристально смотрю на одинокий вертикальный мазок. От лимонного в ложбинке к охристо-желтому, почти коричнево-красному на бугорке. Несмешанная краска распадается букетом удивительных, беспрерывно переходящих, перекатывающихся друг в друга цветов. Я наклоняюсь еще ближе, хочу разглядеть их все без остатка, поймать каждый и сохранить в себе, понять магию этого удивительного преображения, найти ответ, осознать и…

Вдруг все рушится. Я, задыхаясь, отскакиваю в сторону. Отшатываюсь, вспоминая мамино тело, укрытое, подобно этим фактурным мазкам, складками застывшей ткани. Мертвое тело. Такое же мертвое, как и эта картина. Такой же покинутый сосуд, в который никогда не заглянет жизнь.

Мадс

Мадс сидит напротив, чуть покачиваясь туда-сюда на высоком удобном стуле, задумчиво вертя в пальцах искрящийся на солнце зеленый лист салата. Ему неловко, он напряжен и, может быть, озадачен. Я вижу это. С легкостью давнего друга угадываю смятение в несимметричной дуге едва опущенных широких плеч, в непривычно прямой спине, в изгибе шеи, склоненной голове с грубоватыми, крупными, но по-своему привлекательными чертами лица, в то и дело уворачивающемся, будто убегающем взгляде неярких голубых глаз, с едва заметной зеленовато-коричневой окантовкой черного, как смоль зрачка. Он тоже исподтишка наблюдает за мной, однако молчит.

– Как дела?

Я начинаю первым. Мой голос звучит глухо. Я не притворяюсь, не перед Мадсом, я действительно потерян и устал. Мадс сразу поворачивается. Его брови, такие же медно-рыжеватые, как и падающие на лицо кудряшки, серьезно и как-то одновременно грустно насуплены, а на лбу пролегли три привычные длинные глубокие складки. Под аккомпанемент монотонного гула обеденного зала он неспешно хрустит салатом.

– Нормально. У тебя?

Он кивает мне, свободно, по-свойски, будто и нет вокруг этого неловкого напряжения.

– Да, ничего.

Я тоже отправляю в рот какую-то часть своего обеда, совершенно не ощущая ни вкуса ни запаха.

– Ты, хм, знаешь… – Мадс ерзает на стуле. – Уна, она…

От звука имени мамы я непроизвольно бледнею.

– В общем, мне очень жаль.

Мадс украдкой косится. В отражении его глаз я отчетливо вижу свое вытянутое искривленное лицо и невольно вспоминаю то видео с пляжа из Памяти мамы. Наверное, тогда мои детские щеки точно также виднелись в объективе ее камеры.

– Это произошло так неожиданно…

Мадс продолжает. Очередной приторно-зеленый лист салата, покрытый бархатистой пеленой росинок, взмывает в воздух из контейнера по велению его пальцев. Голос друга печален, мягок и все же взволнован, сквозь нотки сочувствия, переплетаясь с ними, проступает потерянность и тихое возмущение.

– И странно. Казалось, в наше время тысячу лет уже никто так не умирает, верно?

Его пальцы крепко сжимаются, он усмехается.

– Обычно все просто уезжают в Полис, куда-нибудь в противоположное полушарие, а потом возвращаются снова здоровыми. А тут… Почему не вышло?

Он по-прежнему не отводит взгляда от моего лица. Я киваю, искренне, ведь сам думаю о том же, бесконечно, с того самого часа, когда голос Системы вдруг разбудил меня посреди ночи, а на вспыхнувшем в полумраке комнаты Экране появилось настороженное, отстраненное лицо врача.

– Не знаю, Мадс.

Он, врач, тогда что-то долго объяснял мне, показывал, а за его спиной светило яркое, ослепительно белое на ясном голубом небе солнце. Помню, я думал лишь о том, как это удивительно: у нас тут ночь, а там – самый разгар жаркого, знойного дня. Всего-то пара часов пути! И хоть я, разумеется, знал причину, эта удивительная природная метаморфоза отчего-то вдруг потрясла меня до глубины души. А потом врач вдруг замолчал. И…

– Тебе ведь уже передали ее Память?

Голос Мадса плавно возвращает меня назад из омута воспоминаний.

– Да, Хранители… – я рассеянно киваю, откашливаюсь, услышав, как осип голос. – Задали пару вопросов. Сразу после прощания. Представляешь, она даже умудрилась сохранить кое-какие наши старые видео!

– Ого.

Взгляд Мадса моментально загорается интересом. Профессиональным. Он ведь все-таки Архитектор, занимается алгоритмами для Мгновений. И с мамой познакомился на работе. Они вместе корпели над той самой коллекцией старых картин. Сканировали, настраивали, собирали… Мама всегда говорила, что Мадс – гений, и без него ничего бы точно не вышло.

– И ты ведь пробовал сделать из них Мгновения, да?

Я знал, что он это спросит.

– Да.

Мне становится неловко. Не хочу говорить ему, что получилось так себе.

– Но…

И все же приходится. Ведь густые брови Мадса уже сложились ту в дерзкую, яростную волну, красноречиво демонстрирующую его решительную готовность выбить ответ любой ценой.

– … хм… В общем, странно все было, нереально…

Я стараюсь выдавить из себя смущенную, утешительно-виноватую улыбку. Наверное, она смотрится совсем уж жалко на моем бледном осунувшемся лице, потому что Мадс моментально оттаивает и смягчается.

– Странно?!

Он даже кажется удивленным. Глаза чуть расширились, а темные зрачки блестят нетерпеливым любопытством.

– Угу… Может быть, это от того, что она … мама… умерла.

Моя голова сама опускается вниз, прячется, а по щекам тихой теплой струйкой сбегают соленые слезы. Я ловлю их губами, языком, облизываю по кругу мягкую сухую кожу, и несмотря ни на что чувствую, с облегчением, с упоением, их соленую сладость, которая дарит покой. Вокруг тишина.

– Юрген… Прости меня…

Жаркая, чуть липкая, подрагивающая, широкая рука Мадса медленно ложиться на плечо, сминая под собой приятную, прохладную ткань свежей одежды.

– Да, ничего.

Я нарочно усмехаюсь, отмахиваюсь, поспешно засовываю в рот уже размякший от сока остаток цельнозернового тоста, едва слышно хлюпая носом. Но Мадса не проведешь таким дешевым трюком. Его пальцы напрягаются и, сжимаясь, молча, без единого звука обхватывают пологую горизонталь моего плеча, обдав кожу живым пламенем тела, а затем исчезают, будто испарившись в воздухе.

– И вообще, надо обновить Систему…

Я бурчу, потому что чувствую себя виноватым.

– … совсем отстал от жизни. Наверняка из-за этого синхронизация сбилась… Ты ведь говорил, как важно все обновлять. Да ведь, верно?

Мадс согласно кивает. И я киваю, хотя, конечно, прекрасно знаю, что дело совсем не в прошивке или в технике, не в датчиках и проводимости. Дело в человеке, которого больше нет. Во мне: изменившемся. Марта так и сказала. Но Мадс вряд ли удовлетвориться подобным, сугубо иррациональным ответом.

– Да, ты обязательно обнови…

Он, будто успокоившись, возвращается к салату. А наш разговор вновь устремляется в привычное, обыденное русло.

– И кстати, как там дела с Мартой?…

Марта

Марта. Иногда она меня просто бесит. Вот, например, сейчас.

– Юрген, ты тут?

Ее звонкий, чуть уставший, с едва-едва проявляющейся хрипотцой голос звучит отрешенно. Да что там, она даже не повернулась, даже не вышла из Системы! А ведь я уже битый час…

– Юрген…?!

Теперь куда больше беспокойства. Изящная фигура в просторном кресле с высокой спинкой резко замирает, прервав свое плавное, естественное движение. Марта поворачивает приподнятую вверх голову с четким контуром овального подбородка, а ее тонкие недлинные аккуратные пальцы, так и оставшись чуть собранными и напряженными, в ожидании опускаются на подлокотники.

– Да тут я, тут.

Я недовольно, неохотно отзываюсь. Отмахиваясь, будто это назойливые летние мухи, от еще витающих перед глазами остатков Потоков: сиренево-желтые полосы, монохромные вереницы текста, яркие кружки реакций, образы и популярные маски. Первые мгновения реальность выглядит слишком тусклой, серой и пугающе несовершенной после сочного, залитого сплошь чистыми цветами, обволакивающего идеальной, симметричной выверенностью интерфейса Системы, но затем зрение привыкает. Пара секунд, и, принося покой, мир снова расцветает скромными, глубокими и завораживающе сложными красками.

– Пф-ф, я уж испугалась, что ты не дождался. Все. Выхожу…

Мне приятно, что ее голос искренне радостный и одновременно встревоженный, с проступающими сквозь спокойствие интонациями облегчения.

– Ага. Не отвлекайся.

Сам не верю, что говорю это, да еще и таким мягким обычным тоном без тени сарказма. Удивительно, как человек способен маскировать свои чувства. Внутри все кипит и бунтует, а голос абсолютно спокоен.

Марта делает пару взмахов руками. Тонкие абрисы ее запястий движутся кругами в застывшем воздухе рабочего пространства, отражаясь множеством искаженных копий среди зазеркалья разноцветных стеклянных перегородок. Изогнутая спинка кресла за ее прямой спиной возвышается подобно изваянию величественного трона, а из огромных окон падает мягкий свет уже перекатившегося через зенит солнца. И в конусах этих лучей, в бликах и переливах стекла, в бархатистой мягкости тканей, во всей этой вдруг наполнившийся таинственным, сосредоточенным молчанием обстановке Марта вдруг представляется мне какой-то древней, вечно юной волшебницей, искусно плетущей своими цепкими, ловкими пальцами запутанные чары из невидимой канвы мира. Локоны ее недлинных волос мерно раскачиваются в такт движениям гибкого тела, слегка задевают узкие худые плечи, открывая и тут же обволакивая плотной тенью застывшее, вытянутое лицо. Она настолько прекрасна, что на секунду у меня перехватывает дыхание, и вся злоба, обида, раздражение мгновенно испаряются, бесследно улетучиваются из сознания.

Она поворачивается и улыбается. Той самой скромно сдержанной, чуть извиняющейся, чуть задорной, манящей улыбкой, и я, даже не задумываясь, широко и искренне улыбаюсь в ответ. Где-то в стороне, на периферии чувств звучит мягкий, едва заметный сигнал уведомления Системы.

– Я отправила тебе мою работу. Посмотришь потом?

Марта, неторопливо и устало опираясь ладонями о подлокотники, встает с кресла, не отрывая взгляда от моих глаз.

– Ага, конечно.

Я киваю, тут же подскакиваю на ноги, стараясь успеть подать ей руку. И когда мы вместе выходим на улицу, попрощавшись с коллегами, которые тоже сегодня решили заглянуть на совместные часы, мир вокруг, рядом с ней, тускло меркнет.

Система

– Так, ну и что тут?

Мадс, кряхтя и вздыхая, наклоняется, медленно и с расчетом опускаясь на одно колено, отчего плотная темная ткань его брюк, растянувшись серыми переливами света и тени, вырисовывает крепкие, налитые силой, плавно изогнутые контуры мышц на бедрах и икрах. Он, прищурясь, внимательно смотрит куда-то между мной и огромными Экранами. Его взгляд рассеян, однако я знаю, это просто потому, что вместо пустого пространства перед ним сейчас, зависнув в воздухе длинной очередью страниц, парят виртуальные отчеты.

– Все нормально?

Понизив голос, интересуюсь я, заметив, как на мгновение отчего-то недовольно сморщился его высокий лоб.

– Агась. Еще минутку…

Мадс вновь погружается в работу. А мне остается лишь сидеть и терпеливо ждать, пока он закончит обновление и запустит синхронизацию с моим нейроинтерфейсом. Сейчас я отрезан от Системы, а значит в какой-то мере весь мир отрезан от меня. Занятное ощущение.

Я оборачиваюсь и с настороженным любопытством смотрю на потухшие Экраны, развешанные подобно монументальным полотнам по трем стенам моей комнаты. Полупрозрачные матовые прямоугольники, закрытые окна, выключенные порталы в волшебную страну, которая стала для нас настолько обыденной, что мы перестали замечать ее невообразимых чудес.

Это всегда странно, когда тебя отключают. Непривычно видеть окружающее пространство без всплывающих подсказок Системы, без образов Общества, реакций и статусов. Некомфортно чувствовать себя таким беспомощным, потерянным, ограниченным, лишенным привычного инструмента общения с миром. Однако, с другой стороны, это будоражащее, что уж тут лукавить, пугающее отсутствие даже приятно. Тишина зрения, расслабленность слуха, сосредоточенность, обращенная не наружу, а внутрь собственных мыслей, чувств, ощущений, тела. Крадущаяся мурашками по спине опасность и восторг оставленного без опеки родителей ребенка. Страх, трепет, неуверенность и жажда проверить, каков этот мир без вездесущей руки страховки и помощи.

Мои пальцы невольно вжимаются в подлокотник дивана, от набегающих огромной неконтролируемой волной разнообразных эмоций на лбу выступает легкая пелена капелек пота.

– Так. Все. Закончил.

Мадс поднимается с колен и, видимо заметив, что я побледнел и напряжен, уточняет.

– Ты как?

– Нормально.

Я улыбаюсь. Искренне, радостно. Сейчас, я знаю, у меня как в детстве блестят глаза. Мадс усмехается.

– Понятно.

Затем аккуратно садится рядом.

– Я запущу, а ты пока…

Он кивает мне.

– … глаза прикрой.

– Окей.

Послушно опускаю веки. Мадс ворочается, устраиваясь поудобнее в мягких подушках дивана, а потом тоже затихает. Я, от нечего делать, гадаю, как он теперь выглядит. Скорее всего закинул ногу на ногу, растянулся и скрестил руки за головой. Его мягкая светлая рубашка вылезла из-за пояса, а между концов брючин и кромкой обуви появилась яркая, смешная полоса носок.

– Спасибо за помощь.

Он знает, что я говорю не только о Системе.

– Да, не за что…

Чувствую, он улыбается.

– Эх… На самом деле, иногда приятно вспомнить старое время.

Я не уверен, что он имеет в виду: свои первые годы на службе Архитектора или, быть может, то самое «старое» время маминой фотокамеры (чем черт не шутит, у Мадса столько тайн, что я уже привык ничему не удивляться), поэтому переспрашиваю.

– Это, когда ты с Системой работал или … ?

– Ага, – Мадс хихикает, шутливо возмущаясь. – И какие еще «или», Юрген?! Ты что забыл, мы почти ровесники.

Это правда. Мы оба родились в эпоху Системы. Я смеюсь, лукаво прищурясь.

– Ну, мало ли…

На периферии, прорываясь сквозь черно-фиолетовый занавес век, заполненный яркими, белесо-неоновыми полосами, рамами и точками – причудливыми артефактами отрезанного от мира зрения, вдруг загорается крохотный оранжевый огонек. Все загрузилось.

Я открываю глаза. Пару раз моргаю, привыкая к свету. Экраны приглушенно пульсируют и мерцают, приветствуя меня, а Мадс, как и предполагалось, развалился на диване во весь свой внушительный рост. Система работает – прямо над его головой в воздухе парит довольный, свернувшийся калачиком трехмерный симпатяга – кот.

– И как?

Интересуется он, чуть выгнув вопросительной дугой свои широкие, густые, отливающий медью брови.

– Кот отличный! Где взял?

– Ха-х. Секрет.

Он опускает руки на колени, рубашка волной сползает вниз по его телу, скрещивает пальцы в замок и разворачивается ко мне.

– Кстати, посмотрел твои отчеты. Технических проблем нет, однако…

Взгляд голубых глаз становится чуть более серьезным и выразительным.

– Ты сильно переживал. Видимо, из-за этого случались какие-то неполадки с нейроинтерфейсом, ему тяжко работать в подобных условиях.

– Так и думал.

Я улыбаюсь, но, если честно, мысленно не хочу соглашаться с ним. И, кажется, Мадс догадывается, однако предпочитает не спорить.

– Ну, в общем, теперь должно стать лучше.

Заключает он.

– Да. Надеюсь.

Киваю я.

Экраны синхронно загораются. Тяжелые разговоры закончены, обязательные дела сделаны, так что теперь в нашем распоряжении весь остаток этого чудесного вечера. И уж мы-то с Мадсом всегда найдем, чем его занять.

Встреча

Бодро шаркая ногами, я спускаюсь по извилистой дорожке укрытого в плотный ковер травы невысокого холма. Тропинка задорно петляет из одного края в другой вдоль коротко подстриженного пологого склона, отчетливо выделяясь коричневато-охристой лентой на его изумрудно-зеленом покрове. То тут, то там в сопровождении приглушенного шлейфа из шорохов и легких постукиваний, вырываясь из-под упругой подошвы моих ботинок, торопливо кувыркаясь и подскакивая в прозрачном воздухе, скатываются вниз овально-круглые камешки гальки. Над головой светит белое солнце. Я тороплюсь, на скамейке у подножья холма меня ждет Марта.

Ее стройная фигура в удлиненном джемпере и простых, чуть мешковатых брюках, одна рука на колене, другая, упираясь в спинку скамьи, поддерживает склоненную голову, кажется обездвиженной и застывшей. Так что даже без подсказок Системы я понимаю, она опять над чем-то работает.

Спускаясь вниз к ней, невольно думаю, что бы сказать. Однако она успевает первой.

– Привет, Юрген!

Вполоборота, на лице широкая улыбка, а глаза горят теплым, ненавязчивым восторгом, чуть затуманенным и рассеянным – это зрение еще не отвыкло от Системы.

– Привет, Марта…

Я наклоняюсь и легко касаюсь губами ее мягкой, бархатистой щеки. А затем плюхаюсь рядом на нагретую лучами солнца скамейку. Спрашиваю.

– Чем занята?

Знаю, она рада будет поделиться.

– Да, так. Понравился вид, решила сделать набросок. Вот, смотри…

Она замолкает, проходит секунда и перед глазами всплывает картинка.

– М-м-м… Круто! Правда, Марта.

– Спасибо.

Смахиваю Изображение: не потому что плохое, на самом деле просто отличное, а потому что в кое-то веки набрался смелости показать свое. Добавляю.

– Да, кстати.

Голос чуть дрожит. Я дико волнуюсь, а что если ей не понравится? Что если моя работа – полная ерунда?

Боже…

Вчера, когда после ухода Мадса на меня вдруг снизошло вдохновение, и я, стараясь не упустить момент, взялся за это Изображение, то был убежден – получилось достойно. Но теперь, особенно после такой работы Марты, пф-ф… Уверенность неизбежно истончается и тает.

Она поворачивается и смотрит прямо в глаза. Не отвертеться.

– Э-э… Не хочешь взглянуть на мою?

На ее открытом приятном лице проступает легкая тень удивленного недоумения. И отчего-то мне становится немного обидно.

– Да, конечно!

Голос будто нарочно громок. Я пересылаю и одновременно начинаю искренне сожалеть об этом.

Марта замирает. Нас обступает плотное неуклюжее молчание. По моему лбу струйкой течет липкий пот, с языка готовы сорваться оправдания, мол давно не делал ничего подобного и только вообще обновил Систему, однако слова сами собой застревают в горле, а вместо них лишь вырывается испуганное, осторожное, отдающее послезвучием тихой мольбы о понимании и снисхождении…

– И как?

– Ну-у-у… Хм…

Марта слегка кривится. Она еще рассматривает, но я уже вижу, что все…

Ужасно!

– Не плохо.

Поворачивается, плавно и медленно опускает руки на колени, закидывает согнутую ногу на скамейку, затем едва наклоняет в сторону голову, на миг неловко поджимает нижнюю губу, словно размышляя о том, что скажет, а потом, вздохнув, продолжает.

– Идея хорошая, но…

Она смотрит на меня свысока, и я не могу не замечать это. Она говорит. Но я не слушаю. В ее голосе нет ни намека на превосходство или насмешку, однако отчего-то я ощущаю их всем своим телом, будто волны инфразвука, ее чувства проникают в мои мысли, пронизывая, парализуя, раня, обижая, разочаровывая. В ушах стучит кровь, к небу подкатывается липкий, скользкий ком тошноты. И она, вдруг смутившись или, быть может, заметив мою реакцию, замолкает на полуслове.

– Юрген?

Она напугана.

– Да, Марта. Спасибо, я… я… В общем…

Я заставляю свои губы растянуться в улыбке.

– … проехали.

Причины и следствия

Передо мной яркая поверхность Экрана с двумя Изображениями, позади – успокаивающая мягкость подушек, продавленных тяжестью расслабленного тела, за отдернутыми шторами окон – приятный и тихий вечер устремившегося к закату дня, вокруг – тишина и одиночество, внутри – притупленная, но не забытая, непрощенная, едва клокочущая, подобно лаве под коркой застывшего пепла, обида. Взгляд моих напряженных глаз нетерпеливо семенит туда-сюда по Экрану.

Вших…

Да, оно определенно хорошо. Изображение Марты.

Вших…

Ну, мое чуть хуже, но-о-о…

Вших…

Что ж. Композиция супер. Эх, стоит признать, она здорово обыграла вертикали деревьев.

Вших…

Ха-х… А у меня тоже ничего! Классно вписано в квадрат. А форма…

Вших…

Ну-у, враки. Фантазирует. Где там интересно она такие тени увидела? Вот, попалась.

Вших.

Хм…

Я вздыхаю.

– Ладно…

И вообще с чего я на нее так взъелся?

Наверное, потому что когда-то мне казалось, что я неплохо творю? Или, быть может, я просто рассчитывал на ее безусловную поддержку и одобрение, ведь мы все-таки вместе? Ну, да… Вот, например, даже чужие люди в Обществе и те похвалили. И реакций у меня не сильно то меньше, чем у нее.

Или я просто завидую?

– Пф-ф.

Поспешным жестом смахиваю в сторону обе картинки.

Сейчас мне хочется все бросить. Удалить и больше никогда не вспоминать, вернуться назад и захлопнуть дверь в свои переживания. Но я знаю, что не смогу.

Мне нравится создавать, всегда нравилось. С самого детства, и чувство не исчезло, лишь, наверное, притупилось с годами. Я стал Создателем благодаря ему, хотя мог, как другие, жить в свое удовольствие и ничего не делать. Оно всегда объединяло нас с мамой.

И вчера… Вчера я будто вновь вспомнил это. Ощутил то на время замутненное горем и потерей чувство свободы и непосредственности, которое всегда сопровождает творчество. Восторг от созерцания, познания и наконец выражения бесконечно захватывающего многообразия внутреннего и внешнего мира через доступные нам цвета, соотношения, идеи и формы.

Мама всегда говорила, что люди созданы для подобного. Не обязательно в сфере Создателей или искусства, каждый в своей… Она говорила, нам всем предназначено однажды воспарить на крыльях внезапного озарения и истинного вдохновения, подняться так высоко, как мы сами не могли и помыслить, а затем суметь выжить, вернувшись назад, не погибнуть в поисках способа повторить это.

Я не понимал ее, да и, наверное, сейчас не понимаю до конца. Однако в такие моменты я чувствую, что она вновь рядом. Как на том самом видео. Она где-то тут с обратной стороны оптического лабиринта зеркал, неимоверно близко, пусть и кроется в незримой тени того, что не есть привычной нам жизнью.

И именно поэтому сейчас я вновь собираюсь запустить Систему. Именно поэтому знаю, что не смогу сдаться и забыть. Только так я чувствую себя целым. Чувствую себя настоящим, существующим, живым. Здесь мое место. Кто бы что ни говорил…

И пусть я завидую Марте, пусть она презирает меня, пусть даже мы поссоримся. Я не брошу.

Мои руки сжимаются в кулаки.

Наоборот, сделаю все, чтобы доказать ей, она не права. Она не …

Взгляд вдруг останавливается, а в голове сама собой появляется мысль. Странная и немного безумная. Она сначала пугает меня, но, поразмыслив, я принимаю ее и улыбаюсь, широко и очень довольно.

– Да, это точно сработает!

Нетерпеливо потираю ладони, открываю Систему.

– Ха-ха… Готовься Марта, скоро я утру тебе нос.

Мгновение 1

***

Кожа чешется после душа и от грубоватой ткани костюма, волосы, руки – все пахнет не так, как обычно. Чуждо, таинственно, по-новому… Я поворачиваю голову. Очки, специальные и непривычные, прозрачные, в огромных пластиковых оправах, спадывают, медленно сползают с переносицы по горбинке носа. Пальцы сами тянутся поправить, однако я сдерживаю их благородные порывы. Только что снял перчатки, и, если дотронусь до голой кожи, придется возвращаться и тщательно мыть руки снова.

Эти странные, поначалу кажущиеся даже нелепо милыми неудобства одновременно раздражают и интригуют, заставляют невольно воображать себя людьми прошлого, для которых подобное было привычно и постоянно.

Рядом Мадс аккуратно касается пальцем сканера, тот издает тихий, ясный, гулкий звук – здесь старые технологии, только биометрия, затем молча пятится в сторону, освобождая место мне.

Я подхожу и тоже прикладываю палец. Смотрю прямо в графитовую точку камеры. Тишина. Сердце барабанит в груди, дыхание учащается. В мыслях проносится пугающее предчувствие, что эта древняя штуковина меня не узнает, и тогда все труды прахом. Но проходит долгая секунда, глазок неприветливо, лениво мигает, и звук повторяется.

Мадс что-то отмечает в Системе – перед нами прямо в воздухе висит окно интерфейса. Экран сканера меркнет. В стенах вокруг, внутри сверкающих пластин матового безжизненного металла обшивки, вдруг что-то оживает. Скребется, шелестит, стукает…

Свет подергивается. Мне становится страшно.

Однако Мадс оборачивается и спокойно кивает. Его глаза, яркие, знакомые, поблескивают, едва заметно смеясь, из-за пластика защитных очков.

– Перчатки надень.

Напоминает он, показывая на мои оголенные, побледневшие руки, стиснутые в кулаки.

– Ага…

От сомкнутых наглухо дверей вверх поднимает едва-едва различимая в холодном свете, серебристая струйка пыли. Скрежещут механизмы.

Двери открываются…

План

Конечно, пафосные речи это хорошо. Но не ими едиными жив человек…

– Ох-хо-хо, Юрген…

Мадс смеется, задорно и раскатисто, так что в уголках его глаз поблескивает скопившаяся крупными каплями влага.

– Да. Не ожидал!

Я загадочно улыбаюсь одними губами. Аккуратно подцепляю кончиками пальцев тонкий, практически невесомый листик блестящей глянцевой карамели. Делаю вид, будто не понял его сарказм.

– А что такое?

Карамель хрустит и раскалывается под натиском зубов, рассыпаясь фейерверком солоноватой сладости. Мадс рядом проделывает то же самое.

– Так что скажешь?

Смотрю на него открыто, едва подняв и выгнув бровь в такт вопросительным интонациям в голосе.

– Поможешь?

Он вновь смеется и качает головой.

– Ой, не знаю – не знаю…

Затем берет в руки изящную тонкую вилку. На кончиках ее зубчиков сверкает медно-золотистый свет потолочных ламп, он на мгновение распадается вокруг облаком световых всполохов и пятен. Мадс аккуратно, но с натиском, упирает подушечки крупных пальцев о ручку, разрезает пополам сочную мякоть укутанного в желтоватый крем бисквита и, ловко подцепив ближайший кусок, отправляет в рот часть десерта.

Пару секунд жует, задумавшись, а потом отвечает, так и не доев порцию до конца, из-за чего его голос глух и смазан.

– Ладно. Но ты ведь хорошо подумал, верно?

Остаток угощения, скользя по гладкой поверхности столешницы, это Мадс легко оттолкнул его, прибывает ко мне.

– Ага.

Я киваю, доедаю остаток торта в тишине. План действий готов, и ничто на свете не заставит меня отступить.

– Говорю тебе, это взорвет всем мозг. Знаешь же, новое – это всегда хорошо забытое старое…

Мадс закатывает глаза. Мол, нашелся тут умник. Я отправляю ему свою работу.

– Вот. Сделал вчера, и это только примерный эскиз, а если все закончить и…

– Вау, круто!

Мадс невидящим взглядом смотрит перед собой. Для него там в прозрачном окне воздуха – мое Изображение, для меня – пустота. От похвалы губы невольно расплываются в довольной улыбке.

– И такое уже типа было? …

Мадс смахивает картинку, но не выходит из Системы. Я молчу. Он большой мальчик – сам справится.

– А-а. Во-от. Давным-давно.

Видимо, сейчас он пробегает по предложенным Системой Изображениям старого голландского натюрморта какого-нибудь там семнадцатого века.

– Ха-х… Но у тебя получше будет.

Он поворачивается ко мне и усмехается.

– Спасибо.

Я польщен. Хотя, скорее всего, он просто шутит.

– И ты хочешь сделать из этого Мгновение?

Наша трапеза после недолгого перерыва продолжается. Мадс подвигает к себе чашку с кофе. Он всегда пьет черный без сахара. Я тоже присоединяюсь. В моей кружке лаконичная терпкость эспрессо и тонкая воздушная пенка молока. Мы с Мадсом снобы – презираем современные тенденции. К чему вся эта мелочная возня, если идеал уже найден, верно?

– Да, но не по стандартным шаблонам, таких пруд пруди в Обществе. Хочу особенное, с индивидуальной настройкой.

От напитков легкой струйкой поднимается беловатый клубящийся пар и щекочущий ноздри, манящий запах.

– Это я понял.

Мадс делает глоток и чуть хмурится. Затем, с видом гурмана смакуя вкус, возвращает чашку на место, нежно поглаживая подушечками пальцев гладкую белую ручку. Я свой кофе без всяких зазрений совести проглатываю залпом. Слишком уж напряжен и возбужден, чтобы обращать внимание на детали.

– Так ты поможешь разобраться, да? Не передумал?

Мадс с упреком косится на меня.

– Я ж согласился… Начнем завтра?

Наставник

Сквозь черноту медленно, поначалу едва-едва заметно, а затем становясь все напористей и интенсивней, проникают лучи мягкого, теплого, золотистого света. В желтоватых конусах мелькают, серебрясь, сероватые песчинки пыли. Они будто чуть раздражают нос, отчего я вдыхаю глубже, расправляя грудь, чувствую, как к телу прилегает прохладная ткань одежды, и вдруг улавливаю, или быть может это лишь фантазия, приторно-томный, влажный, сладковатый запах то ли листвы, то ли яблок, то ли мягкой карамели. Я не могу оторваться… Он завораживает меня своей мимолетной неуловимостью, он будто мерцает, изменяясь, накатываясь и отступая, а затем уже куда более явно раскрывается многообразным, ароматным букетом.

Мое внимание, подстегнутое растревоженным, взбудораженным любопытством, послушно следует за этим таинственным шлейфом. Чернильная вуаль темноты отступает и тает под натиском пульсирующей, расширяющейся сферы света. Я вижу багрянец бархата и лазурь роскошных ковров, искусную ручную вышивку, быстрые мазки света и тени на золотых краях огромной чаши с плоскими широкими кромками, внутри, покоясь друг на друге, разложены пирамидой спелые красные яблоки с засохшими корешками и мягкой плотью, под тонкой, кое-где коричневой, блестящей кожурой, тронутой по бокам, это почти незаметно, если бы не отражения на зеркальной поверхности металла, темными точками будущих очагов гниения. Рядом в кровавой, уходящей в пунцово-умбровую полутьму глубине бокала озеро отсветов и бликов. Замечая их, я вдруг будто чувствую, а точнее выделяю, отличая от напористого облака окутавших меня ароматов отчетливый, горьковатый, резкий запах перебродившего алкоголя. Он бьет мне в нос, кружит голову, путает мысли и…

– Не Мадс, слишком сильно.

Я чувствую, что меня сейчас вырвет. Где-то на периферии слуха тревожным звоночком реагирует Система. Картинка перед глазами резко замирает и затем пропадает, уступая, вымарываясь яркими интерфейсами. Меня продолжает мутить от такой неожиданной перемены, но я уже готов к ней. Смахиваю. Выхожу.

– Пф-ф…

С облегчением откидываюсь на мягкую спинку дивана. Живот еще крутит, однако каждым вдохом становится легче. Мадс сидит рядом, нога на ноге, одна рука на подлокотнике, голова чуть склонена в сторону, в светлых глазах – добрая усмешка. Он утомлен, но, кажется, совсем не скучает. Это хорошо, потому что мне, если честно, уже не так весело, как четыре часа назад. За окном темные сумерки, я устал от тошноты, повторений и переходов, а мы продвинулись лишь до половины.

– Говорил же, надо помягче.

Мадс доволен тем, что оказался прав.

– Ага.

Я же совсем не доволен. Быстро открываю настройки, смещаю пару ползунков вниз по шкалам. Слышу под ухом полный упрека вздох.

– Да-да, Мадс…

Закатываю глаза, даже не взглянув на него, тянусь рукой в пустоту.

– … Знаю. Сей-час.

Открывая другое меню, делаю там то же самое, подправляю еще несколько параметров. Вроде все.

– Вот.

И только после этого поворачиваюсь лицом к другу. А Мадс заливисто смеется.

– Ну?!

Спрашиваю с напором, отталкиваюсь от спинки и упираюсь кулаками в мягкие подушки. У меня уже нет сил играть в его глупые игры «догадайся, что не сделал сам».

– Да, все в порядке. Успокойся, молодец!

Его тяжелая, теплая, немного грубоватая рука тянется и бережно сжимает мое подрагивающее от напряжения плечо. А затем, задержавшись на пару секунд, вновь возвращается на подлокотник.

Я расслабленно улыбаюсь.

– Уф-ф…

Выдыхаю, довольный, преисполненный горделивого удовлетворения растекаюсь в уютной бархатистости дивана. И тут Мадс добавляет с ехидным лукавством.

– Но я бы все-таки … ой!

Я поворачиваюсь. Глаза сверкают. Вот, надоел!

Рука сама вытягивается и сжимается.

– А-а! Юрген!

И в удивленно ошарашенную физиономию Мадса, со свистом крутясь в воздухе, летит большая, пушистая подушка.

Реакция

Широким шагом вхожу в зону общего пространства Создателей, оставляя за спиной уличный гул и надоедливую суету. Из-за баррикад неброских, бежево-серых диванов и кресел на меня, обернувшись, смотрит пара-тройка из собравшихся внутри коллег. На их лицах – легкое удивление и нейтральные, сдержанно любопытные улыбки. Это все потому что обычно я провожу совместные часы в другой день, но сегодня… Сегодня.

– Привет, видела твой Поток! Классная штука…

Слышу высокий дружелюбный голос и тут же поворачиваюсь. Мимо, окидывая меня с ног до головы бесстрастно оценивающим взглядом глубоких карих глаз, проходит девушка. Мы с ней как-то работали вместе, даже разговаривали, но я не помню имя. В ее руке большая кружка с кофе, и запах, терпковатый, бодрящий, с нотками то ли ягод, то ли пряностей, приятно и ободрительно щекочет мне мои ноздри.

– 

О, спасибо!

Киваю в ответ, слегка смутившись. Прохожу дальше, поближе к диванам и людям. Украдкой косясь по сторонам, разглядываю лица. Есть пара знакомых. Они здороваются, кое-кто хвалит мое Мгновение, я скромно отшучиваюсь, хотя улыбаюсь открыто и широко, потому что, к чему лукавить, мне приятно, и, вежливо отказываясь от просьб присоединиться к общему разговору, пробираюсь вглубь. К месту с едой и напитками. А на самом деле к Марте.

Я заметил ее еще с порога. Она вместе с той девушкой стояла у автомата. Они что-то обсуждали, и Марта засмеялась, чуть откинув назад голову, отчего мягкие пряди ее волос, темные у корней и светлые на концах, волной перекатились через узкие плечи, а звук голоса приглушенным эхом запрыгал по стенам. Она тоже увидела меня. Но позже. Уже когда хотела уходить и вдруг, неловко дернувшись, случайно встретилась со мной взглядом.

– Ого, Юрген! Привет!

Мы обнялись, и я привычно поцеловал мягкую упругую щеку, окунувшись в облако сладковатых запахов ее волос и кожи.

– Привет, Марта! Вот решил…

Хотел пояснить, почему я пришел, но она, даже не дослушав, перебила.

– Отличная идея, кстати, …

Покрепче перехватила тонкими гибкими пальцами стакан с напитком. Я с удивлением отметил, что она, кажется, немного нервничает.

– … сделать Мгновение из голландцев.

Улыбнулась, чуть прикусив зубами нижнюю губу.

– Темные фона. Театральный свет. Натюрморт… Запахи… М-м… Очень эффектно!

Я знаю, что она говорит искренне, что она хвалит, потому что ей понравилось и она хочет подбодрить, но все равно не могу отделаться от подозрительности и поиска тех самых ноток снисходительного превосходства или, наоборот, зависти в ее голосе.

– А еще постановка…

– Да, специально так сделал.

Не в силах больше молчать, решаю вклиниться в разговор. И она не перебивает.

– Идея была в том, чтобы как бы провести фокус зрения за запахом. Ограничить восприятие, сосредоточить его и постепенно переводить с одного предмета на другой.

– Ага, я поняла.

Кивает. Затем спрашивает.

– А Изображение?

Я слегка краснею и бледнею одновременно. Мне неловко.

– Это… э-э.. сам. Ну… В той технике. Типа под…

– … «старых мастеров».

Архаичное выражение. Мы улыбаемся почти синхронно. И отчего-то у меня с души спадает огромный тяжелый ком. Я облегченно выдыхаю, словно освобождаюсь от невидимой доселе, гнетущей пелены дурного, липкого наваждения.

– В общем, было сложно…

Охваченный порывом, пускаюсь в долгожданные объяснения.

– Там столько всего! Мадс мне помог освоиться с оболочками. Целую ночь просидели! Столько часов! Просто нереально! Но…

И тут я замечаю, что она не слушает – взгляд будто рассеян, затуманен, смотрит на меня, но не видит. Она в Системе?!

– Марта?!

Не успеваю смягчить голос. Он горек и резок, рассекает воздух со свистом сорвавшегося заточенного лезвия. Она вздрагивает и понимает, что попалась.

– Юрген…

Тонкие брови растерянно взлетают вверх, улыбка меркнет, взгляд бледнеет.

– Прости.

– Прости.

Мы говорим почти в унисон. И на сей раз слова рождают лишь одиночество и тяжесть, развевая былое единение и радостное облегчение.

– Просто недавно выложила свою работу…

Она виновато отводит взгляд.

Пелена возвращается, вновь накрывая чувства душным, затхлым покровом. Мы не понимаем этого, но мы задыхаемся.

Мои губы трогает разочарованная улыбка.

– Да, ничего. Давай, я посмотрю.

***

… Двери открываются.

И нас с Мадсом обдает потоком прохладного, свежего, странного, лишенного привычных запахов воздуха. Я поспешно натягиваю перчатки. Створки, отъехав в стороны на достаточное расстояние, замирают, выпуская последнюю, громкую волну эха, которая низким гулом вибраций тут же раскатывается по бетону под ногами. Перед нами за хрупким полотном автоматических дверей стекло, абсолютно прозрачное, и лишь со внешней стороны на его гладкую поверхность осели несколько едва заметных пылинок; небольшое помещение, крохотный вестибюль со светлыми пустыми стенами, украшенными лаконичной лепниной, тонкими лентами потолочных карнизов и лакированным паркетным полом из приятного красноватого дерева с темными прожилками.

Мадс делает пару уверенных шагов вперед. Мелькает огонек датчика. Он на мгновение притормаживает, и стеклянные створки, будто наконец признав гостя, с легким шорохом и свистом отъезжают в стороны. Я, как призрак, боясь отстать, проскальзываю следом, невпопад семеня и даже не пытаясь приноровиться к широкому шагу друга.

Деревянные рейки паркета уютно поскрипывают, деформируясь от нашего веса. Под их нестройный аккомпанемент мы торопливо пересекаем комнату. Останавливаемся около массивных дверей, обрамленных тяжелыми широкими доборами с фигурными наличниками, на противоположной ее, комнаты, стороне.

Мадс неторопливо обхватывает пальцами крупную кованую ручку, с небольшим усилием, отводя назад локоть, тянет на себя. Его движения точны и выверены, кажется, будто он уже делал это тысячу раз в жизни. Все происходит очень быстро, отдышавшись, я успеваю разглядеть лишь наконечник дверной ручки в виде небольшой, бронзовой сферы. Вытертый от прикосновений он тускло поблескивает в искусственном тепловатом свете потолочных ламп.

Спустя мгновение дверь легко поддается и, бесшумно поворачиваясь на старых петлях, торжественно открывает перед нами долгожданную цель нашего небольшого путешествия.

Разговоры

– Нет, ну как она так может?!

Я нервно провожу рукой по волосам, убирая спавшие на лоб пряди. Они гладкие и немного сальные после целого дня, так что на пальцах остается легкий, практически незаметный, блестящий налет и сладковатый запах немытой кожи.

–Пф-ф…

Замечая его, даже не задумавшись, хулигански провожу ладонью по бедру, а потом вновь расстроено опираюсь о холодный мрамор стойки и опускаю на руку голову.

Рядом Мадс неторопливо потягивает из бокала какой-то неизвестный коктейль, мерно поворачиваясь туда-сюда на круглом высоком стуле с крохотной спинкой.

– Оу?

Он, кажется, ничего не расслышал. Вокруг нас – теплый, мягкий свет, собранный в пучки четких расширяющихся конусов, игра бликов стекла, зеркал и металла, ненавязчивая, заполняющая пространство мелодичными, приятными звуками музыка, располагающая к себе приватность и приглушенный, монотонный гул разговоров.

Я повторяю недовольно.

– Говорю, что меня просто бесит, как она себя ведет.

– А-а-а…

Видимо, Мадс совсем не удивлен.

– И что такого?

Он разводит по сторонам руками.

– Подумаешь…

Нарочно закатывает глаза. И произносит, с театральным придыханием.

– Эх-х … Марта…

Я понимаю, что от потасовки нас отделяет лишь толика оставшегося у меня благоразумного терпения. Мадс, очевидно, тоже знает это и назло провоцирует.

– Между прочим, она крутой Создатель, одна из лучших!

– Угу…

Он лениво кивает. Словно я тут не душу свою ему изливаю, а обсуждаю список дел на месяц.

– А еще очень популярна в Обществе. Да, что там, когда-то даже она почти стала Лицом!

– Ага-ага…

Я распыляюсь: щеки горят, кончики топорщащихся ушей краснеют, терпение тает. Однако на лице Мадса по-прежнему гуляет лишь ненавязчивая ухмылка.

– И в конце концов, Мадс, Марта, она ведь мне больше, чем друг! Я, она…

Нервно глотаю наполненный парами и запахами воздух. Голос срывается то ли в хрип, то ли в визг. А перед глазами отплясывают танцы разноцветные точки.

И тут Мадс, наконец, все-таки решает обратить на меня внимание. Перестает крутиться, аккуратно отставляет в сторону бокал и, вздохнув, говорит тихим, серьезным, размеренным, низким голосом, от звуков которого мой внутренний хаос сразу усмиряется.

– Послушай, Юрген….

Я знаю, что не услышу трогательной речи, знаю, что меня не будут утешать и жалеть. Притворяться не в правилах Мадса. Сейчас я услышу объективную правду, и очень надеюсь, она меня успокоит.

– Хватит уже ныть, ладно. У тебя получилось отличное Мгновение. Уж я-то в этом хоть что-то да понимаю, ага?

Киваю.

– То-то.

Мадс коротко улыбается.

– Оно нравится людям, мне нравится. Ты же видел, сколько реакций в Потоке?

– Да…

Бурчу, опуская голову.

– Не сильно-то меньше, чем у твоей хваленой Марты.

Мадс нарочно передразнивает мой ноющий голос, и мне тоже становится смешно.

– Творчество ведь для удовольствия, а не чтобы себя и других изводить?

Снова киваю.

– Ну, вот и получай свое удовольствие. Самовыражайся, воплощай идеи, радуйся, и плевать, что там думает какая-то Марта.

Собираюсь ему возразить, но он догадывается почему и отвечает сам.

– А еще лучше, просто пойди и скажи ей об этом. Объясни, что тебе не нравится, как она к тебе относится. Пригласи ее куда-нибудь, поговорите и все такое… Кто знает, может она тебе так помочь пытается?

Мадс вновь подтягивает к себе бокал и делает большой, долгий, аппетитный глоток, давай понять, что разговор окончен.

Я улыбаюсь.

– Ладно. Спасибо, друг…

Мадс довольно облизывается.

– Да, пожалуйста…

В устах Мадса все звучало так просто и понятно. Однако дни шли, а с Мартой я не поговорил.

Продолжал делать свои Мгновения. С каждым разом процесс становился проще и приятнее. Система училась у меня, а я приноравливался к логике оболочек, чувствительности настроек и тонкостям управления, так что в конце концов первые немыслимые шесть часов тяжкого труда превратились в тридцать минут расслабленного, ленивого удовольствия. Со временем мой Поток обрел свою постоянную аудиторию, а стиль моих Мгновений – обожателей и поклонников, в том числе и в среде Создателей. Поэтому теперь на работе меня узнавали чуть ли не чаще, чем Марту, что, кажется, ее немного злило или по крайней мере, мне так казалось.

Во время наших совместных встреч мы с Мартой невольно старались избегать обстоятельных разговоров на тему творчества. Обычно, если у кого-то появлялось в Потоке что-то новое, обменивались скупыми, по большей части исключительно вежливыми похвалами в адрес друг друга и сразу замолкали, нарочно осторожно, деликатно, но по общему молчаливому согласию, направляя беседу в иное русло. Это всегда оставляло за собой чувство неловкости и скованности, создавало между нами несуществующие ранее границы, отдаляло и делало нас какими-то другими, чужими и холодными. Однако мы не стремились избавиться от этого, хотя, наверное, могли бы. Могли, если бы я решился начать разговор… Могли бы, если бы решилась Марта.

Но ничего не менялось. И я уже начал было думать, сначала будто вскользь, как это часто бывает в первый раз, когда мысль вдруг появляется и пугает, оставляя на коже пелену холодного пота, а потом все чаще, все отчетливей и осознанней, что, возможно, мы с Мартой просто такие люди, не друг для друга, и пришло время разойтись, остаться хорошими знакомыми, но нет, увы, не друзьями.

Как странно, размышляя на эту тему, я чувствовал уверенность: вот об этом я способен сказать ей хоть прямо сейчас. Я делал такое много раз. Но теперь отчего-то меня настораживала простая мысль: я так легко могу все бросить, но, кажется, совершенно не могу бороться.

И надо ли оно … бороться?

По стеклу окна крупными каплями барабанит дождь. Я сижу напротив, уютно примостившись на одном из двух высоких, вращающихся стульев и медленно потягиваю горячий ароматный чай с какими-то душистыми травами. Понятия не имею что в составе, если честно, чай подобрала Система, но вкус точно такой, какой необходим для идеального дождливого вечера – чуть терпкий, чуть обжигающий, словно во рту кусочек перца, но в тоже время обволакивающе сладкий и с легкой кислинкой.

На Экранах, а свет в комнате приглушен, так что они отбрасывают впереди себя яркие, холодные, неоновые прямоугольники, мелькают интерфейсы Системы. Я в очередной раз разглядываю коллекцию натюрмортов, начал с голландцев семнадцатого века, а теперь, кажется, уже подбираюсь к импрессионистам в надежде отыскать вдохновение для нового Мгновения. В последнее время с этим у меня туго, да и зрители в Потоке заметно заскучали, Система предупреждает, интерес падает, значит надо бы постараться и придумать что-то новое и грандиозное.

– Так… Может уйти от этой квазистатичности изображения и попробовать добавить больше движения? Хм…

Внезапно в углу экрана мелькает уведомление. А спустя пару секунд слышу стук в дверь.

– Марта?

Я удивлен. Она улыбается.

– Привет, Юрген. Не против?

Проходит внутрь. На пол с легким шорохом падают прозрачные капли.

– Нет… Нет, конечно… Заходи.

Закрываю дверь, едва касаясь ее прохладного, мокрого плеча, и замираю. Она раздевается, откидывает капюшон, снимает длинный, блестяще зеркальный от дождя плащ, привычно отправляет его в прозрачную, утопленную в стену капсулу шкафа. Затем проходит в комнату, любопытно оглядываясь кругом, замечает Экраны.

– Чай?

Я совсем сбит с толку и немного раздражен. Она не предупредила, что зайдет, а у меня были свои планы на вечер. Вокруг нас, как на зло, все тот же загадочный, уютно интимный полумрак, он словно нарочно намекает на что-то, и это действует мне на нервы.

– Да, не откажусь, спасибо.

Она кивает, отбрасывая назад влажноватые, волнистые волосы. Проходит за мной к столу кухни. Я жду пока автомат приготовит еще напиток, после чего усаживаюсь на стул, плотно обхватывая ладонями свою полупустую уже чашку.

Марта синхронно повторяет это движение.

Мы – друг напротив друга, словно приготовившиеся к обороне или, быть может, к примирению?

– Юрген…

Она вздыхает. Делает глоток. Чуть морщится. Я боюсь шелохнуться, чувствую ее напряжение и волнение, концентрацию решившегося на серьезный поступок человека, и знаю, сейчас очень важно все не испортить.

Она опускает голову, скрывшись от меня, словно за занавесом, за шелковистыми переливами мягких волос. Ее лицо в их синеватой тени, а весь оставшийся свет в комнате вокруг – теплым шлейфом.

Она говорит тихо, но разборчиво. Говорит, что я для нее очень дорог, что она не хочет меня терять. Что долго думала, прежде чем прийти, и если я решил иначе, то она не помешает, встанет и тут же уйдет.

Она знает, что не идеальная и что, наверное, никогда не сможет уделять мне все свое время, что для нее очень много значит творчество, ее работа, ее дело, ее Изображения, она сама, и вряд ли это изменится.

Она понимает, порой с ней сложно, она очень ценит мою поддержку, мое внимание и заботу, пусть и забывает сказать об этом.

Она… она…

Я протягиваю руку. Вижу как блестят слезы под вуалью волос. И прерываю ее.

– Марта…

Она поднимает растерянные припухшие глаза, обрамленные темными пучками склеившихся от влаги ресниц.

– Слушай…

Пытаюсь подобрать слова.

– Просто будь помягче, ладно?

Она будто не понимает.

– Я знаю, ты отличный Создатель. Лучший. Но иногда люди хотят просто поддержки, дружеского совета, а не критики. Обсуждения, а не наставительных монологов. Возможно, даже похвалы…

Я улыбаюсь ей.

– Хотя бы за попытку. А то, как ты говоришь, как отвечаешь… Это… Это выбивает из колеи, понимаешь?

Она, немного нахмурившись, задумывается, а затем медленно кивает.

– Согласна.

Нам, кажется, одновременно и неловко, и очень радостно. Смутившись, делаем по глотку чая.

– Хм… Смотришь картины?

Марта косится на Экраны, ее голос неестественен и натянут. Вокруг еще держится странная, будто лишенная времени и пространства, атмосфера законченного откровенного разговора, но реальность потихоньку уже возвращается на свое место.

– Ага. Вот, думаю…

Я поворачиваюсь вполоборота, чтобы видеть и ее, и комнату.

– … Как бы сделать следующее Мгновение… Может, подскажешь?

Опять улыбаюсь. И она, довольно вскинув вверх кончик носа, широко улыбается в ответ.

– Еще бы…

Спрыгивает с табуретки.

– Я точно знаю, как сделать лучше!

Интервью

– И так, Юрген… Расскажи нам, как все началось? Наверное, из-за того, что ты работаешь Создателем или …

Взгляд блестящих, томно прикрытых глаз стремительно переходит ко мне. На лице моего собеседника легкая ободряющая улыбка, он удобно расположился в просторном круглом кресле, закинув ногу на ногу и облокотив руки о подлокотники. Элегантный узкий костюм не стесняет движения, волосы собраны и убраны назад, на запястьях поблескивают тонкие кольца браслетов, он выглядит идеально на фоне темной матовой обивки кресла, выхваченный четким кругом света из однотонных полотен пола и стен.

– Да-да… э-э-э…

Я, выпрямившись по струнке, сижу на краю собственного дивана и тоже улыбаюсь, не так непринужденно и открыто, но стараюсь изо всех сил. На мне почти черные брюки и точно такой же джемпер, узкий, слегка в обтяжку, с длинными рукавами и глухим воротником. В комнате душно, хотя Система включила на максимум всю вентиляцию. По спине, меж бугров напряженных, подрагивающих мышц и сведенных вместе ребер, в ложбинке позвоночника медленно стекает, раздражая кожу, тонкая холодноватая струйка пота. Его липкая пелена выступила уже и на лбу, но тут своей тенью меня спасает шляпа. Я сильно нервничаю и не уверен, что мне удается это скрыть.

– … Точнее, конечно, это тоже, но не совсем....

Я усмехаюсь. Хотя скорее это похоже на душераздирающий вздох.

– Любовь к творчеству у меня с детства. Мама…

Лицо на Экране понимающе кивает. А мне от мысли о маме становится одновременно и тяжелее, и легче.

– Моя мама много работала с Изображениями, так что вроде как я всегда жил в этой среде.

– Ага…

Собеседник принимает задумчивый, озадаченный вид, обхватывает пальцами выразительный прямоугольный подбородок, едва наклоняет голову и хмурится.

– То есть, поэтому ты и решил обратиться к старым традициям? Устремить взгляд в прошлое…

Вид из задумчивого становится таинственным.

– Ну, не только поэтому…

Я снова улыбаюсь. Кажется, начинаю потихоньку расслабляться, а мой язык перестает заплетаться даже на самых простых словах. Разжимаю сомкнутые в тугой замок побелевшие пальцы, развожу руки.

– Хотя, стоит признать, впечатления детства, когда я впервые видел те старые картины, сильно на меня повлияли. Просто я подумал, что все стараются выдумать что-то новое. Однако, новое…

Мы заканчиваем синхронно, будто закадычные друзья и понимаем друг друга с полуслова.

– … это всегда забытое старое.

– Браво, Юрген! Как умно!

Человек на Экране сводит вместе длинные худые ладони. Он выглядит воодушевленным, нетерпеливым, любопытным, раскованным, и его энергия, настрой невольно передаются мне.

– Да…

Я смущенно отмахиваюсь.

– … Ничего необычного. Каждый так может.

Шляпа чуть сползает на лоб, и приходится в очередной раз поправлять ее, аккуратно подтолкнув пальцем назад за широкие поля. Вообще я не очень понял, зачем она нужна, по-моему выглядит глупо, по-стариковски, а еще жутко мешается, но это было одно из условий интервью, и я не стал спорить. Надо, так надо, когда тебя приглашает Лицо, глупо отказываться из-за такого мелкого повода.

– Твои первые Мгновения, Юрген …

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.