Д. C. Иванов
Наши годы советские

Посвящается моим друзьям Анатолию Григорьеву, Борису Павлову, Владимиру Иоффу, Науму Клеперу.

© Д.C. Иванов, 2021

© ООО ИПК «Гангут», 2021

Предисловие

Эти воспоминания являются, по сути, записками свидетеля.

Я родился в 1939 году. В СССР прошло мое детство, здесь я учился в школе, институте, и 30 лет служил в Военно-Морском флоте.

После развала в 1991 году Советского Союза в стране «победившего капитализма» появилось нескончаемое число «знатоков-историков» того, моего (нашего), времени, старательно стремящихся очернить и время, и страну, в которой они родились. Большинство, правда, в ней и не жили. Максимум закончили школу.

Уже не смешно видеть это желание гадить на головы своих родителей и предков.

«Глумиться над жизнью отцов – грех библейского Хама».

Впрочем, эти люди, приспособленцы, не помнящие родства изменники, ради подонков бесноватых хозяев или собственного заработка на пиаре, крикливые мастера передернуть и приврать, надеюсь, получат заслуженное от потомков. Правда, о каких потомках у них, не имеющих Родины, может идти речь. Они превратились в животных без прошлого и будущего.

А, я верю в Россию, и потому написал записки-воспоминания о своей жизни, жизни обыкновенного советского человека. О жизни большинства в СССР, чье детство совпало с годами Великой Отечественной войны, годами восстановлением разрушенного и становлением моей Родины величайшей державой мира.

Вся история моего поколения связана с «борьбой за мир» в «схватке» с англоязычным Западом во главе с США.

США вышла из «Великой депрессии» в 1939 году и в результате Второй Мировой войны превратилась в одну из развитых стран, заработав на войне. При этом умудрились в ходе самой разрушительной Мировой войны понести минимальные потери. По сути, ни одна бомба не упала на территорию страны, за исключением Перл-Харбора, и то где-то на остравах вне метрополии.

Разработав атомное оружие и испытав его на жителях Японии, после победы над фашизмом в Европе и Японией США объявили СССР «холодную войну» и повели себя в мире как страна с замашками криминального авторитета – бандита.

Достаточно вспомнить Корею, Вьетнам, Кубу, Югославию, Ирак, Ливию. Страны куда США бомбами и оружием «несли» свою американскую «свободу и демократию».

При этом в некоторых случаях (Вьетнам) эти «демократы» не стеснялись применять напалм и ядовитые вещества, чтобы сжигать и травить все живое на территории страны, подвергшейся нападению.

Как результат, в Советском Союзе после восстановления разрушенного после войны, вместо построения лучшей жизни для граждан, для того, чтобы защитить страну началась гонка вооружений, подкормка «друзей-союзников» и прочих «халявщиков». Как оказалось, и тех и других, не помнящих добра.

И все же в восьмидесятые годы прошлого века СССР, не смотря на огромные средства, направленные на защиту от банды во главе с США, была восстановлена страна и стала передовой во многих отношениях, тем более в социальном плане.

Врут невежественные самоучки, «историки» и приспособленцы, о той нашей стране. С их подачи – тюрьме народов, нищеты и притеснения, бессловесной массы большинства, запуганной репрессиями.

За 50 лет своей жизни в СССР, я объездил всю нашу необъятную Родину и не встречал угнетенных народов и людей, запуганных репрессиями.

Моя Россия – огромная страна с ее многонациональным, талантливым и трудолюбивым народом всегда была и будет великой.

Часть 1. Детство

Глава 1. Горхон. Первые шаги

Я, Иванов Дмитрий Сергеевич, родился 7 апреля 1939 года, в городе Ленинграде, в роддоме недалеко от Сенной площади, в центре города. Одним словом, я – ленинградец. По рождению.

Родители назвали Дмитрием. Как говорил в детстве мой папа, я назван был в честь князя Дмитрия Донского, победителя на Куликовом поле.

Такой у меня был папа – Иванов Сергей Андреевич, 1907 года рождения.

За несколько лет до моего появления на свет он окончил Ленинградский Инженерно-Строительный институт, и работал вначале на киностудии «Ленфильм».

Мама – Иванова Анна Ефимовна, в девичестве Александрова, 1906 года рождения.

Она окончила сельскохозяйственный техникум, но всю жизнь была только мамой. Как говорили, была домохозяйкой.

По гороскопу, если родиться в день между 23 марта и 23 апреля, это значит родиться под знаком Зодиака «Овен». К тому же если это мальчишка, то он обречен, быть упрямцем всю жизнь. А это уже была моя планида.

7 апреля, между прочим, по христьянскому календарю Благовещение. И мне нравится – что-то в этом есть!

В конце 1939 года папу направили в Магнитогорск – строить Магнитку. А потом, после военных событий на Дальнем Востоке, призвали в армию, присвоили офицерское звание и отправили на границу с японцами на Дальний Восток. Тоже что-то строить. Как я узнал много позже – укрепрайоны на границе с Манчжурией (по сути, с Японией) и Монголией.

За ним в Сибирь поехала мама и забрала с собой детей. Так, мама, мой старший на пять лет брат Андрей и я в двухлетнем возрасте оказались в Горхоне. Горхон – поселок южнее Байкала, где-то в районе Транссибирской железнодорожной магистрали между Читой и Улан-Уде. Возможно, тогда он был полустанком на пути воинских грузов на Дальний Восток и здешнюю границу с Монголией.

От места службы папы далеко, но все же это, очевидно, считалось ближе к нему.

Мои первые отрывочные воспоминания о мире, в котором я появился, связаны с этими местами.

Итак, когда я был маленьким…

Мы жили в бараке, который представлял собой длинный одноэтажный деревянный дом, стоящий на сваях. Для того, чтобы в него войти, надо было подняться по ступеням деревянной лестницы. Внутри – длинный коридор и нескончаемое число комнат по разные его стороны. В каждой комнате по семье, наверное, либо военных, либо железнодорожников. Наша комната небольшая, но зато с большой кирпичной печкой; она была белая и, мне казалось, что от нее всегда исходило тепло, и в комнате было уютно и хорошо.

Мои первые об этом мире впечатления – я просыпался и оказывался в сильных маминых руках. Мама держала меня под мышкой и умывала ладонью мою сопротивляющуюся физиономию. Вода из ведра казалась мне холодной и заставляла просыпаться.

Потом мама сажала меня на ночной горшок – он стоял под моей кроваткой. И это был незабываемый горшок светло-серого цвета с черными пятнами. Поначалу я, садясь, рисковал в него провалиться, потом подрос и садился с комфортом. Правда, поначалу края его были холодными, и приходилось немного потерпеть, пока эти края от меня не согревались, и сидеть становилось терпимо и даже приятно.

После сильных маминых рук, прочих утренних обязательных занятий и завтрака, мама отпускала меня на улицу.

Я тут же выскакивал в коридор, поворачивал направо, и, пробежавшись по коридору, выходил на крыльцо, спускался по деревянным ступенькам лестницы и слева, за заборчиком из досок, видел первую цель своего путешествия.

Это был поросенок Бобка. Он слонялся в небольшом загончике, и приветствовал меня похрюкиванием и кивками головы как-будто спрашивал: «Чего пришел?». И, поняв, что от меня ему ничего не перепадет, поворачивался ко мне задом и начинал тереться им и боком о рейки забора, как будто приглашал меня, его приласкать. А зад у него был на удивление чистенький, розовенький, плотненький и с царапающей щетинкой. Тут же тоненькой морковкой торчал хвостик. Сначала я мог погладить его шершавый зад и потом хватался за хвостик. Последнее ему явно не нравилось. Он поворачивался ко мне пятачком, смотрел черным глазом из-под длинных белесых ресниц и хрюкал: «Ну, ты чего?». А пятачок у него был само совершенство – ярко-розовенький, похожий на небольшой блинчик с двумя дырками, и очень подвижный. Так и хотелось его потрогать, но было страшно. Вдруг укусит. Похрюкивание и требовательные движения головой и пяточком продолжались: «Ну, скоро поесть дадут?».

И, действительно, он как чувствовал – вскоре выходила мама с тазиком «баланды». И тут от его «культурного» поведения не оставалось и следа. Он начинал носиться по загончику и визжать «благим матом». Мама ставила тазик на землю, и Бобка бросался на него как на амбразуру. Лопал быстро – моментально очищал тазик до блеска. Чтобы не оставалось и следов баланды, он гонял этот тазик своим пятачком по загончику, пока не опрокидывал или не убеждался в бесполезности своих действий. Тогда бросался к заборчику и визжал, очевидно, требуя добавки. Но мамы уже не было. А я? Я-то тут причем?! У меня ничего не было! Положение становилось неинтересным, и Бобка тоже, и я удалялся по своим другим делам.

Наш барак был на отшибе от станции и поселка, стоял на пригорке, за ним располагалось большое поле – ближайшая цель моего путешествия.

Почему-то в бараке моих сверстников не было, были ребята старше, например, лет на 5 как мой брат Андрюшка.

Поэтому я в одиночестве отправлялся на это огромное, как мне казалось, поле – между бараком и ближним лесом. А дальше за ним начиналась тайга. Она казалась темной и могучей, на ближайших и дальних сопках и между ними, и заканчивалась волнистой полосой на горизонте.

Лес же для меня был «табу» – туда было «нельзя»! Да, не очень-то и хотелось – далеко и страшно.

А поле – поле было сказкой с высокой травой и громадным количеством цветов – васильков и ромашек. И еще массой других интересных вещей.

Например, можно было поискать одно из моих тогдашних лакомств. Это был дикий лук. Почему то он запомнился мне под названием «саранка». Прежде чем им насладиться, нужно было преодолеть некоторые трудности – сначала найти, а потом и добыть. Искать надо было торчащую из земли пару стеблей как у зеленого лука в огороде, а в земле действительно было нечто похожее на луковицу.

После коротких или долгих поисков – как повезет, и, как правило, в положении «на пузе», находилось желаемое. Оставалось откопать эту сладкую-сладкую «радость». Что было далеко не просто. До лопаток и приспособлений для копания земли мой мыслительный процесс еще не доходил – в лучшем случае использовалась какая-то веточка, если она находилась под рукой. Проще выковыривать – выкапывать, гнущимся пальцем, всерьез рискуя его вывихнуть. Земля забивалась под ноготь; приходилось терпеть, иногда было больно – надо же достать, да никто и не гонит.

В конце концов, я выходил победителем, и в моих перепачканных землей руках оказывалось то самое вожделенное лакомство. Сначала обтирал луковицу о штаны, потом – наслаждался. Увы, недолго – уж слишком маленькой была луковица.

Потом все начиналось сначала, или я переключался на что-то иное и тоже интересное. Тем более, что неприятные ощущения от земли под ногтями сильно мешали.

Дальше можно было поваляться в траве. Было здорово лечь на спину и смотреть в далекое голубое небо. На его фоне, на расстоянии вытянутой руки, видны были колышущиеся стебли травы, ромашки или васильки. И все это было заполнено звуками: где-то вдалеке наверняка обитала кукушка, во всяком случае, ее всегда было слышно; тут же, совсем близко над головой пролетал жужжащий шмель, или шелестела крылышками стрекоза, и, конечно, все было наполнено беспрерывным стрекотом кузнечиков.

Впрочем, в таком положении я не мог долго находиться – во мне просыпался инстинкт охотника. Ловить шмеля я опасался, поскольку подозревал, что он был, где-то сродни осам, а с ними я был знаком не понаслышке – однажды старшие мальчишки при мне (интересно же было посмотреть, чем они там занимаются) разорили гнездо этих насекомых. Досталось от их жал всем и мне, хотя я тут был не причем.

Ну, и больно же было, к тому же боль продолжалась очень долго. При этом, как только «ужаленные» не пытались от нее избавиться – мочили ужаленное место водой, затирали землей или какой-то травой. Практически все бесполезно, пока боль, через какое-то, долгое, время потихоньку не унималась. Так что шмелей я не трогал.

Стрекоз ловить было возможно, но неинтересно. Эти красивые существа с темным тельцем, с двумя огромными шаровидными глазами, длинным, толстым хвостом и прозрачными крылышками, могли повисать в воздухе, а затем срываться в полете в любом направлении. Но зато, когда они садились на травинку или цветок – тут бери их без большого труда и голыми руками. Неинтересно.

С кузнечиками лучше: те так красиво прыгали, а главное чувствовали за собой охоту, и, как правило, сразу не попадались. Надо было потрудиться, чтобы ладошкой вовремя накрыть кузнечика. И тут же приходилось его отпускать: отрывать ему лапки было неинтересно – он терял свое главное свойство – так здорово прыгать. И – стрекотать.

Еще можно ловить бабочек, которых здесь, на поле, было тоже множество. Среди бабочек большинство «капустницы» с белыми крылышками и черными прожилками на них. Процесс ловли почти безнадежен – о сачках я еще не имел представления. Приходилось плюхаться на бабочку с тем, что было в руках в виде панамки или просто ладошкой. Мало результативное, но все равно интересное занятие – чтобы самому полюбоваться пойманной бабочкой поближе или отнести ребятам, или взрослым, а заодно и похвастаться, какой я ловкий и быстрый.

А потом ее, бедную, всю помятую с надорванными крылышками я отпускал, или смотрел, как бедное насекомое уже с оторванными крылышками ползало по какой-то травинке или веточке. Тоже, между прочим, интересное занятие.

После поля я возвращался к бараку, где среди других игрушек у меня была большая, в половину меня, деревянная и зеленая машина – грузовик с большими колесами, большим кузовом и кабиной, у которой открывались дверцы, и был даже руль. Какое это было удовольствие, ползая на коленках, толкать или возить ее по полу в комнате или по дорожке на дворе. И никто не мешал мне жужжать или рычать, подражая звукам едущей машины. Интересное занятие, между прочим, и не надоедливое, и с мечтаниями, то-есть, с мечтой – когда я вырасту, то обязательно буду шофером. Это, очевидно, была первая моя мысль о своем блестящем будущем.

Большим развлечением для меня были походы с Андрюшкой и старшими ребятами на станцию Горхон к редким поездам, которые там останавливались. До станции от дома нужно было спуститься с длинного пригорка, перейти через речку и забраться уже на другой пригорок с железнодорожной платформой.

И привлекало меня там, прежде всего еще одно лакомство под названием «жвачка». Ее изготавливали из смолы кедра. В здешней тайге было много кедровых деревьев, так что смолы было больше чем достаточно. Уже приготовленная жвачка имела форму небольших колбасок светло-коричневого цвета, и эти колбаски кучками хранились у тетенек в стеклянных банках с водой. Жевать их можно было долго – до бесконечности, и с наслаждением, потому что они имели вкус кедровых орешков.

Но сначала нужно было потрудиться – когда я засовывал колбаску в рот, на зубах она рассыпалась на отдельные довольно жесткие и «нежевательные» кусочки, и их нужно было жевать, жевать, жевать. Вот тогда все становилось на свои места – жвачка становилась эластичной и мягкой. Все становилось прекрасно и вкусно – как будто поедаешь сами орешки, засовывая все новые и новые в рот, при этом, не прикладывая труда на процесс раскалывания кожуры, что было для меня иногда не по зубам. А жвачка – это было хорошо! И хватало надолго – кажется до самого вечера.

А вечером, после деятельного и небесполезного для меня дня, мама устраивала домашние чтения – читала вслух книжки. Мы с Андрюшкой сидели за столом при свете керосиновой лампы и слушали истории из какой-то другой, сказочной жизни.

Первой книжкой, которая запомнилась, были «Эвенкские сказки». Ну, и, конечно, в них было много храбрых и умелых охотников, попадающих из ружья прямо белке в глаз, были и мудрые старики, были чумы и волшебная тайга, прекрасные олени, злые медведи и волки. После этих сказок я мечтал об охотничьем ружье – когда я вырасту, то у меня обязательно будет ружье.

Мамины чтения заканчивались и дальше – сладкий сон под теплым ватным одеялом, и никаких забот.

На следующее утро все начиналось сначала: Бобка, поле, машинка, что-то еще, но тоже занятное и интересное.

И все-таки, однажды кончилась моя вольготная жизнь – меня определили в детские ясли-сад. Он находился в поселке, километрах в двух от нашего барака. Дорога туда проходила сначала по тропинке на взгорке, потом спускалась вниз к проселочной дороге вдоль речки в густом и темном, как мне казалось, лесу. Огромные густые кусты и деревья затмевали небо и должны были пугать. Но мне было не страшно, ведь со мной была мама.

Утром она одевала меня и выводила из дома полуспящего, еле волокущего ноги, и пыталась вести в садик. Как правило, заканчивалось тем, что я оказывался у нее на руках и мирно засыпал, прижавшись к ее вкусно пахнущим волосам. Так я оказывался в садике.

После предыдущей жизни с ненавязчивым контролем со стороны мамы или Андрюшки, это была другая жизнь. Здесь уже – делай то, делай это, этого не делай! Это – «низзя»! За это, наказание – в угол! За это – будет сказано маме! Последнее, наверное, в расчете на более жесткое наказание, вплоть до порки, чего со мной не могло быть совершенно, и в принципе.

Основным занятием в садике были прогулки на свежем воздухе. При выходе на улицу нас, ребятню, строили гуськом – мы брались за руки и шли к небольшому пруду здесь же, невдалеке от дома.

Дальше мы цепочкой кружили по тропинке вокруг пруда и пели песню, которую я запомнил от слова до слова на всю оставшуюся жизнь:

«Шел отряд по берегу, шел издалека,
Шел под красным знаменем командир полка,
Голова обвязана, кровь на рукаве,
След кровавый стелется по сырой траве.
Хлопцы! Чьи вы будете, кто вас в бой ведет?
Кто под красным знаменем раненый идет?
Мы сыны батрацкие, мы за новый мир!
Щорс идет под знаменем, красный командир…».

Хорошая песня. Наверное, ее очень любила наша ясельная воспитательница, и мы – ребятня, тоже.

После прогулки – сон, и дальше еще что-то.

А вечером мама забирала меня из садика, и мы спокойно добирались до дома – снова в нашу комнату с печкой, от которой всегда шло тепло, и было очень уютно с мамой и Андрюшкой.

Все шло своим путем, ну, а однажды мама задержалась и не забрала меня из садика вовремя. Ждать я не любил, и потому удрал от воспитательницы и отправился домой в одиночку. Я был единственный малышастик из нашего барака, и попутчиков не нашлось.

Было это ближе к вечеру – начинало темнеть, а когда я по дороге вошел в лес, наступила настоящая темень. Идти же было еще ой как далеко. Мне стало страшно в этом диком, шумном и огромном лесу, среди кустов и под ветками, тянущимися ко мне под порывами ветра. Впереди обязательно должны были быть волки или рыси, или еще какие-то другие страшные звери: стало дико страшно – до ужаса. Назад – скорее назад! Бегом!

Весь зареванный, дрожащий от страха и холода, потерянный, я вернулся в детский сад. Воспитательница умыла, завернула в одеяло, я согрелся и успокоился, только когда пришла мама. Но этот страх перед кромешной темнотой и ночным лесом оставался со мной еще очень надолго. В лес, даже днем, в одиночестве я был больше ни ногой.

Это был один из немногочисленных тогда случаев моих действий сомнительного содержания. Маме не часто приходилось меня наказывать. Хотя однажды я первый и последний раз в жизни получил приличный и довольно болезненный шлепок маминой рукой по попе.

Все было просто: в доме были настольные красивые часы в деревянном корпусе, наверное, мамины любимые, а может просто единственные. Ну, и вопрос: «Что будет, если…?», подвиг меня на то, чтобы сунуть спичку в отверстие на корпусе часов с задней стороны. Естественно, я получил не то, что ожидал, а ожидал я непонятно что, но часы встали. И тогда я, наконец, получил то, что справедливо заслужил и долго еще потирал то место, к которому мама приложила свою руку, всегда теплую и мягкую, а в данном случае твердую и поучительную. А также я понял, что нельзя спички вставлять в часы – они могут остановиться: это не хорошо, и заслуживает наказания. И еще – надо различать, что делать хорошо, а что – лучше не делать. За последнее может наступить наказание и при этом очень даже болезненное.

Так, в моей жизни между нашей комнатой, бараком, детским садом и сибирской природой прошел год, а может полтора. Я хорошенько подрос и ходил в детский сад уже самостоятельно – путь был знаком, и страшного ничего не ожидалось. И лес стал ближе.

Как показывают некоторые события, я уже был этаким здоровячком не по годам.

Зимой старшие ребята из нашего барака устраивали рядом с домом ледяную горку в сторону речки. Она получалась длинной и достаточно пологой для катания на санках.

Для разнообразия в катаниях и спусках с горки ребята строили аппарат под названием «самокат». Он представлял собой конструкцию из двух толстых досок, сбитых в виде буквы «Т» – на концах поперечной доски крепились коньки «снегурки», а на переднем свободном конце другой крепилось рулежное устройство с передним коньком и, торчащими из-под доски, двумя рукоятками.

Для скатывания с горки «рулевой» ложился на эту доску животом, лицом вперед, брался за рукоятки, двое – трое мальчишек садились на него верхом – и поехали! Быстро, с ветерком и визгом!

Вот тут-то я – здоровячек, подходил в качестве рулевого. Я был младше, и уложить меня на доску вниз было несложно, тем более для меня это была, пожалуй, единственная возможность прокатиться и поучаствовать в общей забаве. Что случалось не часто ввиду моей молодости. Тем более, что выдержать на себе тяжесть сидящих не было большой проблемой.

Вообще, обязанности рулевого не самые сладкие, ведь ему во время спуска в лицо летели ошметки льда и снега из-под переднего конька. В результате рулевой, как правило, не выказывал бурной радости по окончании спуска – его физиономия еще не успевала отойти от тающих льдинок и холоднющей воды, в которую они тут же превращались.

Это я в полной мере испытывал, к тому же крошки льда и снег забивались за воротник и под рубашку на груди, до самых штанов. Так что мое «юное и горячее» тело, также как и физиономия быстро становились мокрыми и замерзающими.

Что, впрочем, не уменьшало радости благополучного спуска – ведь к тому же в конце его была речка, очень быстрая, достаточно глубокая и не везде на поверхности хорошенько промерзшая. Поэтому и лед на ней не везде был достаточно надежный. А купаться в ледяной воде уж очень не хотелось, приходилось иногда выворачивать самокат, как только возможно. Тогда все вместе заваливались на бок или зарывались в снег передним коньком. При этом мне, лежачему, доставалось «всего» больше всех.

По окончании спуска старшие тащили самокат наверх. Что было вполне справедливо, а может быть все-таки по моей молодости и немощи.

А дальше спуски продолжались. Для меня до тех пор, пока я окончательно не промерзал или мама не отводила домой, предварительно «поставив на вид» Андрюшке за «младшенького».

Зимние забавы заканчивались с весенним солнышком, с растаявшим спуском и вскрытием льда на речке. Свободная, быстрая и большая вода в ней сопровождалась появлением бело-коричневой пены, скапливающейся у берега в корнях, нависающих над речкой кустов.

Андрюшке доставляло удовольствие пугать меня рассказами о какой-то утопленнице и появившейся в связи с этим пене. Становилось страшновато, что заставляло хвататься за мамину юбку или прижиматься к Андрюшке, когда мы шли вдоль речки в садик или обратно. Если я был один, то мчался мимо, стараясь быстрее проскочить «нехороший» участок пути.

Со временем пена исчезала, мне становилось спокойнее, и речка преображалась. Деревья и кусты покрывались яркой зеленью. Среди этого великолепия выделялись кусты багульника с мелкими фиолетовыми цветочками. Зрелище – сказочно красивое.

Еще можно было полюбоваться окружающей природой, если подняться из низины, по которой протекала речка, на взгорок. Поле, лес, еще дальше на сопках тайга до горизонта.

А в ней было много кедров, с высокими и мощными стволами и бесчисленным количеством шишек. Осенью над сбором шишек трудилось почти все взрослое население поселка и мальчишки. Так что с этого «огорода» и мне иногда перепадало.

Среди всех этих радостей были у меня мелкие огорчения в виде разбитого носа или пораненных коленок, пораненных ног или рук. Были и мелкие страхи.

Но однажды страхом, и уже большим, по-моему, был объят весь поселок – где-то далеко, на горизонте, горела тайга. Все небо далеко над ней заволокло черным дымом, и его становилось все больше и больше – там был огонь все уничтожающий и двигающийся неизвестно куда. Это было страшно – никто не знал, куда движется огонь, ведь он мог пойти на поселок и станцию, на наш барак.

Мама, да и все взрослое население собрали чемоданы и еще какие-то узлы, долго сидели на них в ожидании эвакуации. Но все в этот раз закончилось благополучно – огонь до поселка так и не дошел. Все успокоились, людям и домам ничего не угрожало, но память об общей опасности, очевидно осталась.

И вскоре после этого события было решено, что мама с детьми переедет на Запад, в Новосибирск. Тем более, папа служил в войсках, готовых к войне с Японией где-то на границе восточнее, и я его видел всего два-три раза за всю мою здешнюю маленькую жизнь. К тому же от миллионной армии Японии, находящейся сравнительно недалеко, можно было ожидать все, что угодно.

Теперь маленький сибирский поселок-полустанок Горхон в Забайкальской тайге остается в моем прошлом. Также как и мои первые открытия, и шажки в этом мире. Впереди были новые.

Но сначала довольно долгая дорога в вагоне поезда в путешествии от Горхона до Новосибирска.

Глава 2. Новосибирск. Детство продолжается

В один прекрасный день мама с Андреем и мной отправилась в долгое путешествие по железной дороге.

Сели на поезд и поехали. Сначала от Горхона, до Транссибирской магистрали и дальше мимо Улан-Уде, озера Байкала, сквозь сплошные леса, иногда по равнине, но чаще между сопок и даже сквозь них – по темным тоннелям.

И сразу задачка – сколько же можно было ограничивать мое жизненное пространство? Я не привык сидеть и почти не двигаться. А тут – вагон, да и только. Пришлось приспосабливаться.

В нашем плацкартном вагоне много народа, но это меня мало интересовало, и я с нетерпением ждал утра, чтобы, наконец, убрали нижнюю постель на боковом месте, где образовывался столик, и можно было сесть, упереться локтями в него и, положив голову на ладони, смотреть и смотреть в окно. А что оставалось делать?

Дальше мне почти ничего не мешало – ни вечно ходившие взад и вперед люди, ни постоянный стук колес, ни даже нависающие над головой не первой свежести носки пассажиров, лежащих на второй полке через проход и сбоку от меня.

За окном мимо проплывали новые невиданные и интересные картинки природы и жизни: совсем близко, в стороне от железнодорожной насыпи – тайга и бесконечные сопки, редкие домики обходчиков или полустанки, и еще реже большие станции. И так несколько дней.

Мое место было слева по ходу поезда, и если здесь, за окном, оказывались сплошь скалы, а справа открытое пространство, то приходилось менять место и искать его с другой стороны вагона. И жизнь продолжалась.

Мама иногда разрешала мне забраться на третью полку, на которой было немного свободного от вещей места. А мне его хватало. На полке лежать было неудобно – чтобы смотреть в окно нужно свесить голову вниз, потому что оно было значительно ниже полки. И еще был риск свалиться вниз – приходилось одной рукой за что-то держаться. Зато никто не мешал смотреть на то, что проплывало мимо за окном поезда.

Ну, а там…

В один из дней, проснувшись, я увидел, что поезд идет по самому берегу Байкала. И мне казалось, что так было целый день.

Вот это было зрелище: берег с участками песка, с огромными валунами на нем, с кустами и еще более огромными деревьями, и тут же кромка воды.

В воде озера далеко-далеко видны на дне большие камни, небольшие камешки и песок.

А ведь взрослые говорили, что здесь очень глубоко даже у самого берега – но вода очень прозрачная, и потому через нее так хорошо все видно.

По сторонам и за гладью озера видна полоска берега, а дальше – сопки и тайга, превращающиеся вдали в темную неровную границу горизонта на фоне светлого голубого неба.

Когда путь, следуя за изгибами берега менял направление, то сбоку можно было увидеть передние вагоны и наш паровоз, выпускающий клубы густого и черного дыма. Дым тянулся над крышами вагонов почти по всей длине поезда.

А еще здесь было несколько тоннелей, и поезд нырял в них – в кромешную тьму, наполненную грохотом колес; а когда выскакивал из этого «страха» на свет, можно было вздохнуть свободно – снова солнце, снова Байкал, чистый воздух и красота вокруг.

И это живое, завораживающее зрелище.

Потом, после Байкала, дорога была более монотонна и начинала надоедать.

Так, наконец, поезд довез нас до Новосибирска.

Здесь, в городе, мама довольно быстро нашла жилье – поселились недалеко от вокзала в одноэтажном бревенчатом доме на длинной улице из таких же деревянных домов.

У нас была комната с печкой, с сенями и отдельным входом. На трех окнах висели массивные деревянные ставни, которые на ночь закрывались и запирались поперечным затвором из полосы железа, с помощью длинного металлического штыря, фиксирующегося внутри дома.

Так было во всех ближайших домах – жители боялись бандитов и воров, ведь слухи о них циркулировали в городе постоянно. А может, так оно и было – где-то же были эти «Черные кошки», способные, как говорили люди, прыгать через заборы и грабить людей. Но нас это не коснулось – «Черных кошек» я не видел.

Снаружи дома была завалинка у стенки со скамьей, палисадник, отделенный от улицы небольшим заборчиком.

За палисадником – улица с рядом лип по обеим сторонам, и уходящая куда-то в центр города.

После приезда, на следующее утро, без задержки, началось знакомство и освоение ближайших окрестностей и города вообще.

Хорошо вокруг оказалось достаточно сверстников – мальчишек, с ними было проще, да и маме было спокойней.

Тем более, что у Андрея своя, взрослая, компания, у меня – своя.

За домами на противоположной стороне улицы начиналась самая настоящая окраина в виде пологого овражка с мелким ручейком, но почему-то нас совсем не привлекавшем.

Первое интересное для меня место в городе оказалось недалеко от дома.

Надо было пройти по нашей улице в центр, и в нескольких кварталах за забором – охраняемая территория, военного городка, а на ней самое интересное – клуб, в котором показывали кино. Ну, а об этом потом.

Дальше, где-то в центре города, располагалась огромная центральная площадь с большим зданием театра Оперы и Балета. Красивое здание с куполом и колоннами.

В этом театре, гораздо позже, я впервые увидел красочный спектакль и услышал музыку в исполнении оркестра. Это был первый балет, который я смотрел в своей жизни – балет «Спящая красавица». С тех пор поход в театр был для меня праздником, красивым представлением, всегда сказкой. Ведь здорово – огромные красивые декорации, яркие костюмы, сказка на сцене и завораживающая музыка! Это был новый и прекрасный мир, и он приносил столько радости и, наверное, то, что называется счастьем.

От ребят еще было известно, что в городе есть большая река – Обь. Но от дома до нее надо было идти далеко и долго.

Изредка летом ватага соседских мальчишек отправлялась туда покупаться. Когда мы выходили на берег, река казалась бесконечной в обе стороны, а другой берег – узкой полоской на горизонте, и едва видимой с моего роста. Остальное – водная гладь и легкие барашки волн на ней.

Горячий песок на берегу обжигал голые пятки, но зато приятно было войти в воду и охладить их, а потом погоняться по кромке, разбрызгивая воду и пиная редкие, выброшенные на берег, водоросли.

Тут же, рядом, на песке лежали огромные, опрокинутые днищами вверх, рыбацкие лодки. Они были черные, просмоленные, с торчащими из бортов, из-под отдельных рядов досок, пучками пакли. И от них исходил фантастический запах смолы.

Все было интересно и весело.

Но, еще был в городе дом, который я обходил стороной. Дом находился совсем недалеко – на соседней параллельной нашей улице.

Все началось с моего расшатавшегося и, наконец, сломавшегося молочного зуба, который мне страшно мешал – острая кромка «терзала» десну и рот. И тогда мама повела меня в детскую поликлинику.

Большая тетенька в белом халате зуб своими полными пальцами окончательно расшатала и вытащила.

С тех пор я старался на эту улицу не ходить, а если попадал, то переходил на другую от поликлиники сторону. Боялся я этого дома, за стеной которого была та самая необычно острая, как мне казалось, зубная боль – боль где-то рядом с тем местом, которое что-то соображает, а значит больнее и страшнее, чем все остальные возможные боли.

К другим ее видам я привык, этого у меня уже было немерено – то руку, то ногу поранишь, то в глаз в драке получишь, то осы искусают. Да, чего только не бывало. Подумаешь!

И все-таки, самым интересным местом в городе был вокзал и станция. Здесь всегда было много народа, но, главное, паровозы и составы, пассажирские и грузовые. Все это суетилось и двигалось.

В марках паровозов я уже понемногу разбирался. Были мощные паровозы ФД (Феликс Дзержинский) и ИС (Иосиф Сталин) – огромные, мощные, черные, стальные. Они пыхтели, выпускали острые струи пара и клубы дыма, таскали бесконечные грузовые составы. А еще, сравнительно небольшие пассажирские поезда. Здесь же паровозы ОВ («Овечки») и маленькие маневровые паровозики.

Поезда приходили и уходили, толпы пассажиров, то прибывали, то исчезали, то слонялись по платформам. Иногда из громкоговорителей раздавались женские голоса, как будто специально неразборчиво что-то долго говорили – это делались объявления для пассажиров.

Тогда толпы отъезжающих или встречающих останавливались как вкопанные и чего-то ждали, открыв рты и пытаясь понять, о чем идет речь. Потом все вместе срывались со своих мест и куда-то мчались, сгибаясь под тяжестями своих чемоданов и мешков. Смешные были картинки.

А еще здесь, на платформах, тетеньки торговали семечками: большой граненый стакан за одну цену, маленький – вдвое дешевле. Если были денежки, отдавал их тетке, оттопыривал боковой карман штанов, в который засыпались эти семечки, и ходил пару часов, наслаждаясь их масляным вкусом. Правда, это было достаточно редко – мама денежку давала не часто.

Дешевле стоили леденцовые «петушки» на палочках. Как их изготовляли, в основном цыгане, тайна покрытая мраком. Да, это было и неважно. Они были двух цветов – красного и желтого. Какое это удовольствие – сосать и вылизывать «петушка» до самой деревянной палочки с риском занозить язык от этой палочки.

Кстати, о лакомствах. Вспоминая кедровую жвачку Горхона, я несколько раз пытался жевать вар – черную смолу, которую можно было отыскать здесь же на станции. Ею просмаливали шпалы железнодорожного пути. Но из этого ничего путного не получалось – вар прилипал к зубам, и не жевался. При этом зубы оказывались, залеплены черной смолой, и не было никакой возможности отодрать эту гадость. Оставалось тереть замазанные места пальцами до бесконечности, в надежде, что это как-то поможет вернуть зубам естественный цвет. В конце концов, через день или два все приходило в норму, и я мог не скрывать свой рот от мамы и взрослых.

Иногда в руки ребят попадал, непонятно откуда, жмых. Он был двух видов: один очень хороший, с масленым вкусом и ароматом – соевый; другой, так себе – из подсолнечной шелухи, наверное. Обычно это были круги диаметром 20–30 сантиметров и толщиной 4–5: плотные как камень прессованные отходы сои и подсолнечника.

Если отломить или отгрызть кусочек и пожевать, получалась масса, которую можно было либо долго сосать, получая несказанное блаженство, либо тут же проглотить, в надежде добраться до нового кусочка удовольствия.

Одного такого круга надолго хватало, но чаще ребята делились, и все заканчивалось быстро, правда, если попадался соевый жмых.

Подсолнечный не пользовался такой популярностью – он был слишком жесткий и совсем не вкусный. А что могла представлять собой прессованная шелуха семечек?! Его употребляли, только когда уж очень хотелось есть.

А есть хотелось почти всегда – время было такое. Маме приходилось что-то выращивать у дома, делать какие-то заготовки, чтобы накормить нас с Андрюшкой.

В конце осени, с первыми морозами, (в Новосибирске они были всегда не маленькие) мама делала запасы молока на всю зиму до весны. Молоко заливалось в глубокие тарелки и замораживалось в холодных сенях. Когда оно затвердевало, его вынимали из тарелок в виде замороженных слитков и укладывали тут же в сенях на полках в виде пирамид. Этого молока хватало почти до весны.

Весной же наступала в городе очередная эпопея заготовки еды – овощей.

Недалеко от города жителям выделялись небольшие участки под огороды. У нас такой участок был рядом с насыпью железной дороги в часе езды на поезде. Рядом, чуть ли не до горизонта, было их, участков, множество.

По воскресеньям с утра поезд с несколькими пассажирскими вагонами двигался от города, изредка останавливаясь и высаживая жителей на насыпь около их огородных участков.

Границами участков были хилые колышки, но зато, с каким старанием жители обихаживали эти огородики, зная, что это почти единственные их запасы еды на весь оставшийся год. Сажали картошку, капусту, морковку, свеклу и, конечно, мои любимые – репу и турнепс. Репа особенно была большим лакомством.

Когда мама, Андрей и я выезжали на наш участок, то меня, по молодости лет, освобождали от работы; чем я с удовольствием пользовался, носясь вдоль насыпи и по всему возможному свободному пространству между огородами.

При этом у меня в руках была «вертушка» – палка с закрепленным на ней кругом в виде тонкой дуги-круга с несколькими бумажными пропеллерами на ней. Если держать все сооружение высоко над головой и быстро бежать, то пропеллеры начинали крутиться от встречного ветра – чем быстрее, тем бешенней они вращались, создавая легкий шум. Здорово!

Бездонное, без единого облачка небо, солнышко, до ближайшего леса или строений далеко, далеко – раздолье! И полная свобода!

Наконец, вечером приходил поезд, чтобы отвезти жителей в город. Усталые люди возвращались домой. Мне – малолетке, доверялось разве что тащить лопату или грабли, и это даже доставляло удовольствие.

Осенью выезды на огороды были реже, но уже за урожаем. Для меня это конечно и репа, и морковка, и, в крайнем случае, турнепс – все вкусно.

Картошка и капуста собирались в мешки, чтобы потом каким-то образом доставить домой, а ботва собирались в кучи и сжигалась. И какой же божественный запах был у этих небольших тлеющих куч – очень необычный. Приятный и вкусный.

Наступала зима, и тут мне хватало забот и забав.

Первое, конечно, было катание на коньках по насту или случайно образовавшемуся льду на улице. При этом сначала нужно прикрутить «Снегурки» к валенкам с помощью веревок, что иногда было большой проблемой, поскольку деревянные палочки, фиксирующие веревки при закрутке, никак «не хотели» как положено, устанавливаться на место, или же веревка закручивалась так, что валенок сжимался в носке, терял свою форму и больно сдавливал ногу. Когда же с этими проблемами я справлялся, начиналось самое главное – катание. Это было мучение и удовольствие одновременно – ноги разъезжались, я спотыкался и падал, вставал. Иногда «Снегурки» сваливались с валенок – процесс начинался сначала. И снова вперед – с сомнительным «ветерком».

Катание продолжалось до тех пор, пока не подмораживались щеки или нос, которые потом долго приходилось оттирать ладошкой или промерзшей, в снегу, иногда с льдинками, варежкой. Процесс долгий и малоэффективный, но заканчивался вполне благополучно – болезненно, но благополучно, без обморожений.

Еще одна забава – катание с ледяной горки. Снега в городе было много, и соорудить горку среди сугробов было несложно. К тому же ребята ее поливали водой, и катание при этом становилось еще интересней. Забравшись на карачках на эту невысокую горку, с криком: «Врагу не сдается наш гордый Варяг!», я бросался вниз на «всем» – на листе картона, на листе железа или просто на спине. Скатывание проходило на «ура». Одно было нехорошо – снег и крошки льда моментально набивались под одежду, на голую спину, живот и даже, непонятно каким образом, в штаны. Что было очень неприятно – просто пронзительно холодно и сыро. Я пытался с этим бороться, меняя позу прыжка и «вхождения в процесс» – я стал бросаться вперед грудью и животом. В конце концов, у меня же был опыт скатывания с горок в таком положении еще с Горхона, еще со спуска на «самокате». Но, и это мало помогало борьбе со снегом, хотя и не останавливало до того, пока я не уставал почти до бесчувствия.

Вот тут, через пару часов моего гуляния на улице, я приходил домой совершенно обессиленный, мокрый и холодный телом и одеждой. Но довольный.

Здесь меня ждала легкая выволочка от мамы. И как же трудно с меня снималась-сползала вся эта одежка, вся эта мокрота. И только теплое одеяло, и горячее тепло от печки снимали все эти последние неприятные мелочи.

А «Варяг» был в голове и на языке после фильма «Малахов курган», который я с ребятами посмотрел в клубе на закрытой военной территории, куда мы частенько проникали вопреки всем заборам и службам. В фильме об обороне Севастополя матрос бросается с гранатами под танк с песней о Варяге. События пронзительные! Да, и по радио часто можно было услышать:

«Наверх вы, товарищи! Все по местам!
Последний парад наступает.
Врагу не сдается наш гордый Варяг,
Пощады никто не желает.
Прощайте, товарищи! С Богом! Ура!
Кипящее море под нами!
Не думали мы еще с вами вчера,
Что нынче умрем под волнами…»

Ну, а кино занимало в мальчишеской жизни особое место. С ровесниками и старшими ребятами я проникал в клуб, естественно без билетов, через какие-то «дырки» и подпольные ходы, где-то даже за огромными полотнищами экранов. Когда начинался сеанс, мы потихонечку проскальзывали в зал и усаживались на пол перед первым рядом. Экран был близко, и, казалось, прямо над головой – огромные вытянутые фигуры и лица, искаженные картины событий, оглушающий звук из больших черных ящиков громкоговорителей с обеих сторон экрана. Это было не очень здорово, но приходилось терпеть, ведь зрелище было завораживающим и страшно интересным. А еще, были страхи, что «контролеры» заметят кого-то из «зайцев» и выведут из зала.

Бывали другие случаи: где-то посреди сеанса рвалась лента, на экране мелькал разрыв, из громкоговорителей неслось короткое завывание, в зале загорался свет, раздавались свистки недовольных зрителей, и тишина – на пару минут. Если пауза затягивалась, раздавались свистки, чем дольше, тем больше, потом топот ног, крики: «Сапожник!», и нечто похожее. В конце концов, гас свет, и сеанс продолжался. При этом никакие неудобства не могли помешать следить за событиями на экране, симпатичными героями, слушать красивую музыку и песни.

А какие мы смотрели фильмы!

«Александр Пархоменко», «Новые похождения Швейка», «Иван Никулин – русский матрос», «Георгий Саакадзе» и уже упомянутый «Малахов курган». А как можно забыть фильм «Семеро смелых», с песней:

«Лейся песня, на просторе,
Не скучай, не плач жена,
Штурмовать далеко море
Посылает нас страна,
Буря, ветер, ураганы,
Ты не страшен, океан,
Молодые капитаны
Поведут наш караван…»

Интересно, что после песни и самого фильма я решил поменять свою будущую профессию шофера (Горхоновские мечты) на профессию летчика или моряка. Но, поскольку будущим летчиком объявлял себя брат Андрей, пришлось мне «определиться» и заявить, что я обязательно стану моряком. Если б знать насколько мы оба в будущем были близки к своим детским желаниям – обещаниями.

Ну, а кино: еще запомнилась песня из фильма «Александр Пархоменко»:

«Ты ждешь Лизавета от друга привета,
Ты не спишь до рассвета,
Все грустишь обо мне.
Одержим победу, к тебе я приеду
На горячем боевом коне…»

Вот из «Швейка» помнится только: «Сосиски с капустой я очень люблю…»

Под самый Новый год в Новосибирске устраивалось особенное зрелище: центральная площадь города перед театром Оперы и балета становилась огромной сценой. На ней устанавливали высоченную елку, украшенную яркими флажками и невообразимыми игрушками. А вокруг, устраивались огромные ледяные фигуры – большие и прозрачные, переливающиеся различными оттенками цвета, сказочные герои. На них приходилось смотреть снизу-вверх, задирая голову, и стараясь держать рот закрытым.

Такова была моя жизнь, и мне уже почти 5 лет.

Могу представить себе того «мужичка-здоровячка» в плотно натянутой на голову шапке с завязанными под подбородком «ушами», с поднятым воротником пальто, снаружи которого опять-таки туго, завязан шарф (все это не позволяло голову повернуть), да еще на руках варежки, на ногах валенки. Так мама снаряжала меня на улицу.

А приходил я домой с раскрасневшейся физиономией и в совершенно расхристанном виде. Шапка-ушанка сидела на самой макушке, ее подмерзшие шнурки-завязки развязанные висели ледышками и при движении больно стегали по лицу; пальто было распахнуто и без пуговиц; на голой шее болтался мокрый шарф; штаны наполовину спущены; одна мокрая варежка на руке, другая, заледеневшая, болтается на резинке из рукава; и даже валенки промерзли насквозь. Мне было мокро и холодно.

Хорошо, если я был без синяков на физиономии после вполне возможных уличных стычек-драк: сцена – «Пойдем, стыкнемся!» была обыденным явлением в моей мальчишеской жизни, а ввиду своей «упертости», я не мог отказать своим нередким «визави».

Мама к моему виду относилась с пониманием, без долгих слов раздевала, заворачивала в одеяло и прислоняла к горячей печке. Мне было хорошо и покойно.

Зима с трескучими морозами заканчивалась, и начиналась весна с бурным таянием снега и бесконечными ручьями и ручейками среди сугробов и по пробитым ими дорожкам в подтаявшей, и местами заснеженной земле.

В них интересно было пускать бумажные кораблики, которые как самолетики и птички ребята и я научились разными способами складывать из бумаги.

Если самолетики можно было запускать дома или на улице, а птички подвешивать на нитках под абажуром или расставлять на комоде или этажерке, то кораблики пускались в свободное плавание по ручейкам на улице.

И они плыли, подгоняемые струями воды, иногда застревая под отдельными прозрачными ледяными корками, нависающими над свободной водой, ныряющей под них для того, чтобы через пару метров появиться вновь ниже по улице.

Кораблики вытаскивались из-под льдинок и пускались в плавание вновь и вновь, пока не намокали, выходили из строя и становились неинтересными.

Чуть позже, по весне, город на несколько дней заполнял густой и приятный запах лип. Улица, на которой мы жили, имела два ряда лип по обеим сторонам, ближе к одноэтажным домам-избам.

Эти деревья весной привлекали еще и тем, что в их листве водилось множество майских жуков. Они очень красивые – коричневые с бронзовым отливом, и ловить их было занятно. А потом, если жука, а лучше пару, запихнуть в пустой спичечный коробок и поднести к уху, то можно услышать легкий шорох. Охота на жуков продолжалась несколько дней, потом они либо исчезали, либо надоедали.

Наступало лето, и на улицах стояла порой нестерпимая жара; при этом босиком ходить по булыжным мостовым было почти невозможно – пятки горели. У меня были сандалии, но они быстро изнашивались – то рвались застежки, то отваливались подошвы, одна или другая. Вот тогда приходилось терпеть и закалять свои пятки, бегая (не шагая) босиком.

В городе местами сооружались огромные клумбы с цветами. Мне страшно нравились «бархатцы» самых разных расцветок – красивее темно-красные и темно-коричневые, впрочем, и желтые с красным были тоже хороши.

А однажды Андрей с приятелем, Веней Вечерским, устроили развлечение для себя и местной детворы, запустив большого воздушного змея. Змей этот был в виде коробки из тонких деревянных реек, оклеенных папиросной бумагой. Он поднялся высоко – высоко на длинном тонком шнуре, и следить за ним в бездонном небе из-за солнца непросто, но зато радости было немерено.

Настало лето 1945 года. Самым интересным и посещаемым местом для ребят и для меня продолжал оставаться вокзал.

Через Новосибирск с запада на восток сплошным потоком двигались воинские эшелоны. Некоторые из них ненадолго останавливались, и солдаты могли отдохнуть от тряских теплушек и размяться, что они и делали. В разных местах можно было увидеть их большие и маленькие группы; в одних о чем-то увлеченно беседовали, в других играли на гармошках или трофейных аккордеонах, пели песни и слушали.

Запомнился один, очевидно, казак, в кубанке, который демонстрировал свою шашку, сгибая ее дугой чуть ли не в круг.

Мальчишки шныряли повсюду, добывая марки и иностранные бумажные деньги в свои коллекции, которые были тогда почти в каждом доме.

Кипела привокзальная жизнь. Людей было множество и в нем выделялись очереди с чайниками, котелками или бидонами за кипятком: краны с холодной и горячей водой торчали из стенки бойлерной здесь же на перроне.

Из вокзальных громкоговорителей постоянно звучала музыка. Чаще всего, я помню, звучала одна из моих любимых:

«С берез, неслышен, невесом,
Слетает желтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы,
И, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы,
Товарищи мои…»

От дома до станции было всего два квартала, так что я мог туда бегать за новыми впечатлениями постоянно. Конечно, втайне от мамы, которая могла и наказать, но как-то все до определенного момента мне сходило с рук.

Казалось, ничто не может изменить этого мира детства с его большими радостями и мелкими неприятностями и болячками.

Счастливая пора – здоровое тело и безмятежность духа.

И все-таки, фортуна взбрыкнула по отношению ко мне и, через меня, к моим родным. Случай привел меня в больницу всерьез и надолго.

А началось все во время очередного моего вояжа на вокзал.

И что сподобило поднять с земли, просыпанные мной из кармана семечки.

Очень жаль, что мне в этот момент никто не врезал по шее, когда я засовывал их в рот. Но, …дело было сделано, и это был тот случай, когда уже гораздо позже хотелось кусать локти. А я уже заболел, и «болячка» была серьезная – брюшной тиф.

Дальше было так, как положено при таких болячках: больница, койка, бесконечные уколы сначала в одну ягодицу, когда на ней не было «живого места» и было больно, в другую и обратно.

Помогло мое здоровье, полученное от папы и мамы – через пару недель я уже гулял по огромной, с десятком коек, палате, в которой было много ребят, но больных и неинтересных.

И я чаще бегал к окну, за которым была жизнь интересная: этажом ниже, в небольшом садике больницы росли кусты, и появилась первая зеленая трава, серый кот гонялся за птицами, за металлическим забором улица с взрослыми пешеходами и вечно, что-то орущими ватагами ребят. Разве это неинтересно, особенно кот?! Жизнь кипит, а я тут, привязан к койке.

И все-таки дело шло на поправку, если бы не эти мои пробежки-прогулки по холоднющему полу, да еще босиком. Начались осложнения после тифа, и меня хватили другие «болячки», и тоже серьезные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.