Боб Блэк
Анархия и демократия

Издатель и переводчик посвящают книгу светлой памяти Вити Вдовина (1983–2010), музыканта и гилейца

От издателя

В названии этого сборника, взятом из заголовка одной из статей Блэка, заключено противопоставление, существенно характеризующее содержание книги. Но смысл его, разумеется, не в том, что может первым прийти в голову, если исходить из обыденного употребления обоих слов. Анархия, трактуемая как неразбериха и беззаконие, – это всего лишь запечатлённая в языке работа диспозитивов власти. Древняя идея наиболее совершенного образа жизни и типа социального устройства живёт сегодня в разных вариантах, но существует общее, разделяемое и Блэком, понимание анархии как децентрализованного самоуправляемого общества, основанного на взаимопомощи и свободного от любых форм диктата – меньшинства или большинства. Демократия же, многим представляющаяся идеалом справедливости и порядка, – это, по мнению Блэка, сохраняющий неравенство и опирающийся на государственное принуждение, давление массы и медийную манипуляцию тип общества, где отдельный человек фактически отстранён от принятия важных решений.

Со смысловым подвохом, касающимся понятий, мы сталкиваемся, и когда речь идёт о «цивилизации» или «прогрессе», которые, вместо того, чтобы просто отображать соответствующие явления, обычно обозначают у нас вещи в целом бесспорно положительные. Вслед за другим современным теоретиком анархии, Джоном Зерзаном, Блэк показывает неоднозначность достижений цивилизованного мира, утратившего многие верные и разумные социальные решения, получившие распространение в первобытных или в так называемых примитивных обществах. Будучи профессиональным юристом, он подробно останавливается на современном правосудии (этой теме посвящены три статьи в настоящем сборнике), эффективность которого, по мнению Блэка, переоценена, тогда как способность людей к криминальному контролю «снизу» и к самозащите изрядно преуменьшена.

На критику демократии (да и цивилизации), конечно, не так легко смотреть одобрительно с той точки, где находимся мы. Наша страна ещё по-настоящему не испытала на себе даже тот неполноценный, но во многих отношениях более приемлемый тип организации политической и социальной жизни, который в последние годы распространён в странах Запада. И хотя Блэк убеждён, что в «странах, таких как Россия, демократия уже исчезла», в общем-то, вполне очевидно, что Россия никогда не избавлялась от авторитарного строя, принимавшего в разные эпохи самые различные обличья – прямой тирании, бюрократического монархизма, тоталитаризма различной степени жёсткости и жестокости. А если таковые режимы и демонстрировали когда-либо наличие атрибутов народовластия, то это была не более чем видимость. Надо хорошо понимать судьбу и шансы такого явления, как демократия, – на территории, где сильна своего рода имитационная культура (практика копирования чужих политических, художественно-литературных, поведенческих форм, дающая порой самые неожиданные и яркие плоды) и где разнообразные варианты Спектакля, представленные, например, «потёмкинскими деревнями» и показательными процессами, советской маской благоденствия или сегодняшним пропагандистским блефом, являются, похоже, доброй национальной традицией, уходящей в глубину дорыночных времён.

Возможно, именно по этим причинам сторонники демократии, осуждаемые Блэком в их американском варианте, и анархисты, каковые в России представляют собой, к сожалению, несколько разобщённых сект, должны сейчас находиться «по одну сторону баррикад» в борьбе общества против единовластия и полицейского государства.

Выпады Блэка против современных левых, а также анархистов и анархизма (не путать с анархией), закрепившие за ним образ неуживчивого радикала, продолжаются и в этой книге[1], обнаруживая у автора не столько избыток желчи и иронии, в чём его любят упрекать с разных сторон, сколько довольно ясное понимание того, как в попытках достижения безвластного общества не скатиться к банальным и глупым рецептам. Понятно, однако, что из его точных разоблачительных наблюдений могут без труда извлекать себе пользу всякие политические консерваторы, предпочитающие оппонентов своих оппонентов записывать себе в союзники. Поглощение и присвоение, а заодно «обезвреживание» альтернативных и революционных идей, происходящее, например, с творчеством Ги Дебора или поэтов и художников авангарда, родственно фокуснической перестановке знаков, применяемой теперь повсеместно в пропаганде и в политике. Мы можем наблюдать подобное не только в зрелищных стратегиях капитализма или в безразличном перемалывании всего академической наукой, но и в гнетущем действии отечественного антидемократического и шовинистического психоза.

Сергей Кудрявцев, сентябрь 2014

Разоблачённая демократия

Впервые в истории «в наши дни почти все исповедуют демократию»¹. Профессора исповедуют демократию настолько широко, что не пускают её на порог кампуса. Демократия действительно стала «словом, которое может означать что угодно»². Даже Северная Корея называет себя народно-демократической республикой. Демократия гармонирует со всем. Для защитников капитализма демократия неотделима от капитализма. Для поборников социализма демократия неотделима от социализма. Говорят даже, что демократия неотделима от анархизма³. Она отождествляется с хорошим, истинным и прекрасным⁴. Существуют разновидности демократии на любой вкус: конституционная демократия, либеральная демократия, социал-демократия, христианская демократия, даже индустриальная демократия. Поэты (правда, не столь многочисленные) воспевали её славу. И всё же есть подозрение, что (как показалось одному поэту, Оскару Уайльду) «демократия – не что иное, как припугивание толпой толпы в интересах толпы. Это очевидно»⁵. Стало очевидным, чтобы сделаться неочевидным.

До ХХ века демократии было мало. До XIX века мудрость веков была единодушна в осуждении демократии. Все мудрецы Древней Греции, и особенно мудрецы демократических Афин, осудили её⁶. Как писал Гегель: «В древности люди, с юности знакомые с демократическими порядками, имевшие большой жизненный опыт в этой области и посвятившие проблеме демократии глубокие размышления, имели совсем иное представление о голосе народа, чем то, которое a priori сложилось в наши дни»⁷. Творцы американской Конституции отвергли демократию⁸. Так же поступили их оппоненты антифедералисты⁹. Демократия, которой тогда повсюду гнушались, сейчас называется прямой демократией, властью народа над народом. «Народ» во «власти народа» означает граждан: меньшинство, состоящее из нескольких взрослых мужчин. «Народ» в «над народом» – это все остальные. Время от времени граждане собирались вместе, чтобы посредством голосования решать государственные вопросы. Эта система больше нигде не действует, и тем легче поверить тому, что говорит Гегель.

Демократия стала приемлемой только в XIX веке, когда изменился её смысл. Теперь это означает представительную демократию, где граждане (называемые «электоратом» и по-прежнему остающиеся меньшинством) время от времени выбирают нескольких правителей большинством голосов (или, скорее, большинством из тех, кто на самом деле голосует – что не одно и то же). Избранные правители назначают остальных управляющих. В общем, как всегда: некоторые руководят, остальные руководствуются. В XIX веке эта система, существовавшая лишь в нескольких странах, приобрела нескольких сторонников среди влиятельных интеллектуалов, вроде Джона Стюарта Милля, но были в этой прослойке и противники такой системы: Герберт Спенсер, Пьер-Жозеф Прудон и Фридрих Ницше. Демократия, как одна из восходящих политических идеологий эпохи, приспосабливалась к другим: к либерализму, национализму, социализму и даже к христианству. Они, в свою очередь, обычно приспосабливались к ней. Невероятно, но эти доктрины, как правило, оправдывали друг друга.

Заявленная популярность демократии, безусловно, преувеличена. Она на милю ширины, на дюйм глубины. Отвращение к авторитарным режимам не обязательно предполагает восторг в отношении демократии. В некоторых посткоммунистических демократиях эта идеология уже успела растерять своё очарование¹⁰. В других странах, таких как Россия, демократия уже исчезла. Старые демократии сохраняются больше от апатии и по привычке, чем из подлинных убеждений. Джон Зерзан разумно спрашивает: «Было ли когда ещё столько нытья по поводу демократии при такой малой в ней заинтересованности?»¹¹ Итак, было ли?

Идея демократии никогда не имела не то что оправдания, но даже фундамента. Ни один из старых и ни один из новых аргументов против демократии не был опровергнут. Эти аргументы возникают слева, справа, из центра. Некоторые из этих критических замечаний прозвучат здесь. Они устанавливают, что демократия является иррациональной, неэффективной, несправедливой и противоречащей провозглашённым ею самой ценностям: свободе, равенству и братству. Свободу, например, она даже не подразумевает¹². Инстинктивная склонность к демократии скорее означает «презирать права личности, придавая им мало значения»¹³. Демократия не только подрывает общественную мораль, она оскорбляет достоинство и противоречит здравому смыслу. Не всё из перечисленного важно для всех, но кое-что всё-таки важно для многих людей, за исключением тех, кому вообще ничто не важно. Именно поэтому постмодернисты являются демократами.

В последние годы некоторые представители интеллигенции (учёные и бывшие радикалы) попытались возродить прямую демократию в качестве идеала и установить её как жизнеспособную альтернативу представительной демократии. Их напряжённые усилия были интересны только им самим. У них ничего не получилось, как минимум, по двум причинам.

Первая причина заключается в том, что в самом деле «нет никаких оснований полагать, что когда-либо существовала городская, по-настоящему прямая демократия или хотя бы адекватная, приближённая к ней модель. Каждый известный случай включал в себя значительную примесь представительной демократии, которая обычно, раньше или позже, подчиняла себе <прямую> демократию там, где она не устраняла её полностью»¹⁴. Здесь нет возможности подробно остановиться на этой теме, но свидетельств достаточно¹⁵. Прямая демократия это всего лишь абстрактный идеал, фантазия, на самом деле не основанная на историческом опыте. По словам Жан-Жака Руссо, который ошибочно считается защитником прямой демократии, «каким бы ограниченным в своих размерах ни было Государство, гражданское общество в нём всегда слишком многочисленно, чтобы им могли править все его члены»¹⁶.

Вторая причина в том, что основные возражения против представительной демократии также справедливы в отношении прямой демократии, даже если последняя рассматривается как идеальная форма чистой мажоритарной демократии. Одни возражения относятся к представительной демократии, другие – к прямой, но большинство относится к обеим. Оснований более чем достаточно, чтобы отвергнуть все разновидности демократии. Давайте же рассмотрим некоторые из этих возражений.

Возражения против демократии

1. Большинство не всегда право.

Как говорили (среди многих других) Пьер-Жозеф Прудон, Генри Дэвид Торо, Михаил Бакунин, Бенджамин Такер, Эррико Малатеста и Эмма Гольдман – и найдётся ли кто-то несогласный с этим? – демократия не гарантирует верных решений. «Особенное в большинстве то, что оно не меньшинство»¹⁷. В цифрах нет силы, или, точнее, в цифрах нет ничего, кроме силы. Партии, семьи, корпорации, профсоюзы, почти все добровольные ассоциации являются олигархическими по своему собственному желанию¹⁸. Более того, в прямых или представительных собраниях, в избирательных округах и в законодательных органах все, находящиеся там, – это меньшинство, подавляющее меньшинство, по сравнению с количеством делегирующих их регионов. Даже математически доказано (но не мной), что большинство в этом процессе порождает неэффективные, социально расточительные, более или менее обречённые на провал решения¹⁹.

Кроме того, в конце концов, почему вы или кто-либо другой должны принимать решения, которые, по вашему мнению, неверны? Очевидно, что качество принимаемых решений имеет отношение к качеству процесса принятия решений.

2. Демократия вопреки обещаниям не позволяет каждому человеку влиять на решения, затрагивающие его лично, потому что человек, голосовавший за проигравших, не имел никакого влияния на это решение.

Как писал Генри Дэвид Торо: «…меньшинство бессильно, когда подчиняется большинству; тогда оно даже и не меньшинство»²⁰. Оно, по сути, бессильно, оно ничто. Томас Гоббс предвидел возражение Торо: «…если же представительство состоит из многих людей, то голос большинства должен быть рассматриваем как голос всех. Ибо если меньшинство высказывается (к примеру) утвердительно, а большинство – отрицательно, то число высказавшихся отрицательно более чем достаточно, чтобы покрыть число высказавшихся утвердительно, и, таким образом, оставшиеся избыточные отрицательные голоса являются единственными голосами представительства»²¹. «Численное большинство, – пишет Джон Калхун, – это самая настоящая единоличная власть, и оно исключает высказывающих противоположное мнение так же, как и абсолютная власть одного человека или нескольких»²².

3. Демократия, особенно в небольших избирательных округах, приводит к бесправию постоянного меньшинства, которое при демократии остаётся в том же положении, что и при деспотизме.

Сиюминутное большинство, принимающее решение, не всегда одно и то же, но зачастую это именно так, и перемены в составе этого большинства лишь делают менее вероятной (но не исключают полностью) возможность какой-либо группы всегда оказываться в оппозиции победившей фракции²³. При американской демократии стало общеизвестным фактом, известным даже Верховному суду США ещё в 1938 году, что «отдалённые и обособленные меньшинства» находятся в политически невыгодном положении из-за самого факта (самого по себе достаточно невыгодного) нахождения в меньшинстве²⁴. И чем меньше округ, тем выше вероятность того, что многие его интересы могут представляться теми, «чьё количество настолько мало, что оно меньше минимума, необходимого для защиты тех интересов при любых условиях»²⁵.

4. Власть большинства игнорирует необходимость предпочтений.

В отличие от согласия, предпочтение изменчиво в своей интенсивности. Предпочтение это всегда более-менее, согласие же – да или нет. Голос человека, отдающего лишь небольшое предпочтение кандидату или программе, считается равным голосу человека, который страстно против, и поэтому: «большинство с небольшим предпочтением может иметь перевес в голосах по сравнению с голосующими со страстными предпочтениями другого». Как уже отмечалось, в этом случае может сформироваться постоянно разочаровывающееся меньшинство, которое является источником нестабильности и даже принуждения. Говоря другими словами, возможность влиять на решение не является соразмерной своим законным интересам в конечном результате²⁶.

Демократические теоретики обычно игнорируют эту проблему или, как Джон Ролз, отмахиваются от неё, категорически высказываясь, что «эта критика основывается на ошибочной точке зрения, согласно которой интенсивность желания является существенным соображением при принятии законов»²⁷. Но, как ни стыдно для демократов, «вопрос заинтересованности имеет жизненно важное значение для стабильности демократических систем», – и это вопрос, на который у однородной мажоритарной демократии нет ответа²⁸. Руссо, по крайней мере, осознал эту проблему, хотя его решение невыполнимо. Он считал, что «чем важнее и серьёзнее решения, тем более мнение, берущее верх, должно приближаться к единогласию»²⁹. Но нет такого способа, с помощью которого a priori решается важность вопроса. Сначала вы решаете, насколько важен вопрос, а потом большинство может низвести его до совсем неважного, чтобы решение оказалось выгодным ему.

5. Не выработано ясных демократических правил голосования.

Абсолютное или относительное большинство голосов? Голосование через представителя? Кворумы? Требуется ли большинство (три пятых? две трети?) для принятия всех, некоторых или никаких решений? Кто устанавливает повестку дня? Рассматриваются ли ходатайства с мест? Кто решает, кто будет говорить, как долго, и кто получает первое или последнее слово? Кто назначает собрание? Кто откладывает его? И кто решает и на каком основании все эти вопросы? «Если участники не согласны с правилами голосования, они могут сначала провести голосование по этим правилам. Но они могут не согласиться в том, как голосовать по вопросу правил голосования, что может сделать голосование невозможным, ведь решение о том, как голосовать, откладывается всё дальше и дальше»³⁰.

6. Коллективные голосования в формате «всё или ничего» иррациональны.

Решение одного голосующего человека по важному вопросу имеет силу единогласного голосования по мелочи. Крайне редко, когда один голос, воля одного человека может влиять на исход дела, но это та же самая ситуация, – как при монархии, диктатуре, единоначалии – по сравнению с которой демократия вроде должна быть более совершенной системой!

Во всех других случаях из всех голосов, поданных за побеждающую сторону, только один имеет решающее значение, поэтому голоса остальных – и тех, кто за победителей, и тех, кто за проигравших, – могли бы вообще не подаваться.

7. Управление большинства не является тем, на что претендует: оно редко означает действительно большинство людей³¹.

Многим людям (например, детям, иностранцам, сумасшедшим, бродягам и преступникам) повсеместно отказывают в праве голоса. Бесправных не всегда намного меньше большинства, а иногда они составляют большинство. А так как редко бывает, что каждый уполномоченный избирать голосует каждый раз, то, как правило, результатом выборов становится управление относительного большинства³², другими словами, управление сиюминутного крупного меньшинства, которое может быть сравнительно небольшим. Большинство из большинства часто, а большинство из меньшинства всегда являются меньшинством. Для того чтобы сколотить большинство из не связанных друг с другом сообществ, их лидеры обычно пользуются своим неприкрытым решающим словом³³. При любом правительстве управляет меньшинство.

8. При голосовании по избирательным округам или в народных собраниях решения оказываются произвольными, поскольку границы районов определяют состав их электората, определяющего решения.

В условиях демократии «определение избирательного округа, в рамках которого производится подсчёт, это вопрос первостепенной важности», но демократическая теория не в состоянии сказать, кто должен быть включён в электорат³⁴. Перенесите границы, и большинство станет меньшинством и наоборот, хотя никто не изменил свои взгляды. Политики, рисующие и перекраивающие границы, понимают это очень хорошо.

9. Также существует парадокс голосования, техническое, но чрезвычайно реальное противоречие демократии, открытое Кондорсе перед Французской революцией.

В любой ситуации, когда два или больше избирателей выбирают из трёх или более альтернатив, если избиратели выбирают последовательно, предпочтение большинства можно определить только исходя из порядка, по которому предпочитаются варианты. Может случиться, что А предпочтительнее B, B предпочтительнее C, но C предпочитают больше, чем А!35 Это не просто теоретическая возможность: это происходило при реальных голосованиях. На самом деле существует несколько таких парадоксов голосования. В идеальных условиях управление большинства почти всегда порождает эти циклические порядки предпочтения. В силу этой и иных причин «различные условия равновесия при управлении большинством несовместимы даже с самой скромной степенью неоднородности вкусов, и в большинстве случаев являются не менее стеснительными, чем непомерное условие полного единодушия в индивидуальных предпочтениях»³⁶.

Это означает, что тот, кто контролирует повестку дня, контролирует голосование, или, по крайней мере, «внушает такую же значимость повестки, как и в деле принятия законов»³⁷. Совершенно логично, что написавший об этом явлении (и назвавший его «циклические большинства») в XIX веке математик более известен под псевдонимом Льюис Кэрролл³⁸. К своему ощущению абсурдности он пришёл честным путём.

10. Другой известный метод противодействия управлению большинства при голосовании это логроллинг.

Логроллинг является обменом голосами между фракциями. Каждая группа голосует за предложение другой группы, которое иначе бы не прошло, потому что каждая группа в меньшинстве. (Заметим, что это не компромисс, потому что предложения не связаны между собой³⁹. Фракции не делят разницу пополам.) В некотором смысле логроллинг способствует некоторому согласию в важных предпочтениях, так как фракция лишь обменивает свои голоса на голоса, которые она ценит выше, – но она делает это посредством взяточничества и в ущерб совещательной демократии. Большинство в действительности отнюдь не принимает предложения, выдвигаемые посредством логроллинга, – в противном случае для их принятия не было бы необходимости в логроллинге. А те, чьи голоса не нужны, могут быть исключены из логроллинга⁴⁰. Эта практика распространена и в представительных, и в прямых демократиях⁴¹.

11. В том маловероятном случае, когда законодательный орган воздерживается от логроллинга, он может попасть в тупик.

Рассмотрим типичный политический вопрос – строительство шоссе (электростанция или мусорная свалка могут служить даже лучшими примерами). Дорога нужна всем, но никто не хочет, чтобы она проходила через его задний двор. Если три группы хотят дорогу – но, спасибочки, не на заднем дворе, – они объединятся, чтобы затормозить проект⁴². Всем нужная дорога не будет построена вообще. Результат получается даже хуже, чем с логроллингом, когда, по крайней мере, дорога где-то всё-таки строится и, может быть, даже оказывается для кого-то полезной. Не так-то просто сказать, что хуже: управляемая или неуправляемая демократия.

12. Демократия, особенно прямая демократия, привносит дисгармоничные, антиобщественные эмоции.

Психология экклесии (ассамблеи) – это психология агоры (рынка): «Избиратели и потребители, по сути, одни и те же люди. Мистер Смит покупает и голосует; он не меняется ни в супермаркете, ни в кабине для голосования»⁴³. Капитализм и демократия стали целями господства одного класса, буржуазии. Сообща они сотворили мир эгоистичного индивидуализма – арену конкуренции, а не поле сотрудничества. Демократия, как и судебный процесс, это метод враждебных решений: «Управление большинства относится к боевой теории политики. Это борьба между противостоящими силами, и победа одной стороны есть поражение другой». Действительно, как заметил Георг Зиммель, правление большинства это действительно эквивалентная замена силы⁴⁴. «Мы согласны меряться силами, считая головы, а не круша их. Меньшинство уступает не потому, что убеждено в правоте решения, а потому, что осознаёт своё меньшинство»⁴⁵. Публичное столкновение с оппонентом буквально может спровоцировать агрессию, гнев и чувство конкуренции⁴⁶.

При системе «победитель получает всё» нет стимула вознаграждать или примиряться с побеждёнными меньшинствами, которые не только не могут поступать по-своему, но ещё клеймятся как вредные. Необъяснимое большинство высокомерно, побеждённое меньшинство обижено⁴⁷. Принудительное голосование способствует поляризации и только ужесточает позиции. Дискуссия «может вынести противоречия на поверхность, расширить, а не сократить их»⁴⁸. Последствия этого, невидимые в большом масштабе, в тайном голосовании на не слишком частых выборах выходят на первый план, если представить себе малочисленность избирателей, регулярные выборы и общественное голосование. Граждане будут сталкиваться с результатами своей враждебности и злости, и иметь с ними дело в своей повседневной жизни. Выборы являются нежелательными везде, но нигде так явно не проявляется их деструктивность, как в малых сообществах.

13. Другой причиной безответственности большинства и бесправия меньшинства является ощущение легкомыслия голосования, присущий ему элемент случайности и произвола.

Как выразился Торо (процитированный Эммой Гольдман): «Всякое голосование подобно игре, вроде шашек или триктрака, с некоторым моральным оттенком, игре с правдой и неправдой, с нравственными проблемами, и естественно, что делаются ставки»⁴⁹. Управление большинства – это рулетка большинства. Популярность студенческого самоуправления и модели ООН подтверждает, что существует игровой, манипулятивный элемент в совещательном процессе принятия решений, не зависящий от результата. Существует интерес, распространяемый делегатами друг на друга, но не на своих избирателей. Голосование это соревнование, иногда с высокими ставками, где официальным судьёй назначено большинство. Насколько собравшиеся граждане играют друг с другом или насколько победа ради победы (или, если на то пошло, как вам самим играется) играет какую-то роль в их мотивации, настолько снижается качество принимаемых решений, и унижение от подчинения управлению большинства становится только сильнее.

14. При представительной демократии с наличием избирательных округов возможно неправильное распределение – создание районов с неравной популяцией – а даже если они равны, махинации практически неизбежны.

Современные демократы согласны с Г.Л. Менкеном: «Ясно, что если в какой-то группе людей каждый голос несёт половину веса голоса из другой группы, то в первой группе, можно сказать, половина людей вообще не имеет права голоса»⁵⁰. Даже если округа, как в настоящее время в США, должны быть почти равны по численности населения, махинации (приближение их границ к требуемым параметрам для некоего кандидата или партии) – это постоянный соблазн. Особенно с тех пор, как этим занимаются приходские священники. Используя новейшие освободительные технологии (компьютер), довольно легко нарисовать математически равные, но сфальсифицированные округа.

15. Прямая демократия, пытаясь предотвратить это зло, встаёт на путь федерализма, что увеличивает неравенство.

Если бы округ или местное сообщество были автаркическими – самоуправленческими и самодостаточными – это было бы только их дело: кого и в каком объёме включать в свой состав. Пусть бы они даже провалились сквозь землю. Но программы прямой демократии обычно призывают к федеральной системе с прослойкой «уполномоченных и подлежащих отзыву делегатов, ответственных перед обществом», которые согласовывают решения ассамблеи. Есть вероятность, что некоторые делегаты на более высоком уровне будут высказываться от разного количества граждан, но иметь равное количество голосов. Федеральная система, в которой неравные по количеству населения местности имеют равное количество голосов, ведёт к тому, что право голоса в ней распределено неравномерно среди частных лиц. Федералистская, но одномандатная, мажоритарная избирательная система, очевидным образом приветствуемая сторонниками прямой демократии, в том числе синдикалистами, является наименее пропорциональной из всех систем голосования⁵¹.

Неравенство будет усугубляться на каждом более высоком уровне. Вот большинство; вот большинство из большинства; а вот большинство из большинства в большинстве – чем выше поднимаетесь, тем больше неравенство. Чем больше умножаете на дробь, тем меньшее число в итоге. «Невозможно – говорят – найти общий ответ на вопрос, в какой степени федерализму может быть разрешено на законных основаниях перевесить демократию»⁵². На самом деле есть общий ответ на этот вопрос. Ответ – ни в какой степени. Сторонник прямой демократии, утверждающий, что всеобъемлющая конфедеративная система ведёт к принятию решений большинством голосов⁵³, принимает невозможное на веру.

16. Прямая демократия в ещё большей степени, чем представительная, способствует эмоциональному, иррациональному принятию решений⁵⁴.

Индивидуальный контекст политики ассамблеи порождает сильные межличностные психологические воздействия, которые, в лучшем случае, излишни для принятия решения по существу. Толпа подвержена влиянию ораторов и медийных звёзд и нетерпима к противоречиям⁵⁵. Ораторы в ограниченное отведённое для них время, как правило, жертвуют логической последовательностью, если им надо выглядеть убедительно. Как писал Гоббс, ораторы начинают не с истинных принципов, а с «общепринятых представлений, по большей части являющихся ложными, и стремятся своей речью не раскрывать истинное положение вещей, а воздействовать на чувства и души слушателей. А это значит, что решения принимаются под влиянием не истинного разума, а душевного порыва»⁵⁶. «Демократия в чистом виде, как и ром в чистом виде, способствуют опьянению, а также бесконечному обману и глупости»⁵⁷. Например, когда афинское собрание проголосовало за катастрофическую Сицилийскую экспедицию, несогласных реально запугивали: «Страстное увлечение большинства народа Сицилийским походом было настолько сильно, что даже тот, кому эта затея была не по душе, молчал из опасения прослыть неблагонамеренным гражданином»⁵⁸.

17. Влияние коллектива с целью подчинения – точно определённое и экспериментально проверенное эмоциональное воздействие, разлагающее демократию.

Это наглядно продемонстрировал в своём знаменитом эксперименте социальный психолог Соломон Эш. Каждого в группе из семи-девяти человек поочерёдно просили сравнить ряд линий и определить две линии, равные по длине. Ответ всегда был очевиден, даже предельно очевиден, но раз за разом каждый из членов группы[2] давал неверный ответ – пока очередь не доходила до единственного участника, не знавшего об истинной цели эксперимента. В этих условиях пятьдесят восемь процентов испытуемых отвечали в соответствии с единодушным большинством. Даже в тех случаях, когда один из предыдущих участников давал верный ответ, тринадцать процентов испытуемых соглашались с группой, не веря своим глазам⁵⁹. Некоторые из таких конформистов действительно изменяли своё восприятие, но большинство из них просто решали, что группа должна быть права, и неважно, насколько сильным было доказательство обратного.

18. Другой недостаток, присущий прямой демократии, частично (не полностью) являющийся следствием предыдущего, – непостоянство политики.

Это действительно охватывает два взаимосвязанных аргумента против демократии. Решение, принятое ассамблеей на одном заседании, может быть отменено на следующем, то ли потому, что граждане трезво поразмыслили (хорошая причина), то ли потому, что во второй раз голосовал не тот же состав участников (плохая причина). Такое часто происходило в классических Афинах, единственном государстве, которое когда-либо серьёзно пыталось использовать прямую демократию. Например, собрание проголосовало поступить с митиленцами, чьё восстание было подавлено, так же как с мелосцами: убить всех мужчин и обратить в рабство женщин и детей. Решение было отменено на следующий день, второй отправленный в Митилену корабль счастливым образом прибыл вовремя, и поэтому из митиленцев были наказаны только заговорщики – более тысячи человек⁶⁰. Лучше, конечно, изменить плохое решение, чем придерживаться его, но люди неохотно признают публично, что были неправы.

Очень плохо, если состав ассамблеи меняется случайным образом или из-за внешних политических факторов, как, например, погода сказывается на результатах американских выборов, влияя на явку избирателей61 (большая часть демократов голосует в хорошую погоду). Но это также может привести к умышленной мобилизации по фракциям. Так произошло в Афинах. Полководец Никий, обращаясь к собранию с убеждением отказаться от Сицилийской экспедиции, заявил: «С тревогой смотрю я на сидящих здесь юнцов, сторонников этого человека <Алкивиада>, и потому обращаюсь к вам – люди старшего поколения». Слова драматурга-сатирика Аристофана также свидетельствуют об избирательных блоках в собрании⁶².

Гоббс отмечает, что «когда голоса разделились не столь резко, чтобы у побеждённых не осталось надежды, что они смогут на другом собрании, если там будет присутствовать ещё несколько человек, разделяющих их мнение, одержать победу, тогда главари их созывают остальных и отдельно от прочих граждан обдумывают, каким образом можно бы было отменить ранее принятое решение, и решают между собой, что на ближайшее собрание они придут в большем числе первыми, устанавливают, что, кто и в каком порядке должен говорить, чтобы заставить вновь обсуждать этот вопрос и чтобы решение, принятое в силу численного перевеса противников, отменить, воспользовавшись тем, что те на этот раз, отчасти по неосмотрительности, не явились»⁶³.

Гоббс точно описывает, как Сэмюэл Адамс манипулировал другим собранием, в Бостоне, на предварительных закрытых заседаниях своей фракции в Совещательном клубе: «В кулуарных беседах обсуждались проблемы, которые могут возникнуть, и верное решение каждой из них; кто будет выступать по какому вопросу, и что он скажет; с общего согласия членов совета постановлялись, опережая время, выбор спикера и то, что он будет говорить». Его кузен Джон Адамс был поражён, узнав об этом после многих лет посещения городских собраний: «Я полагаю, они там пили флип <ромовый напиток> и между делом выбирали председателя, периодически ставившего вопросы на голосование, а также членов городского правления, налоговых инспекторов, начальников тюрем, пожарников и делегатов – ещё до того, как они выбирались городом»⁶⁴. Точно такие же методы манипуляции практиковались в афинском собрании⁶⁵.

Прямая демократия хорошо подходит к машине политики: «Влиятельное городское собрание (в Бостоне), где заседали многие муниципальные чиновники, определяло налоги и взносы, принимало проекты обслуживания населения, бывшие богатым источником рабочих мест и экономических щедрот. На протяжении многих лет основной Совет и его союзники в Торговом клубе действовали как неофициальный руководящий орган городского собрания, в котором давний участник Совета Сэм Адамс играл ключевую роль»⁶⁶. Это демократия в действии.

Это то, что имел в виду Гоббс, говоря о фракции, которую он определял как «такого рода усилия и деятельность, используемая для формирования народного мнения»⁶⁷. Джеймс Мэдисон, как известно, утверждал, что прямая демократия способствует фракционности⁶⁸. Но организация организаторов голосования служит своим собственным целям в любом собрании или законодательной власти. Партии (эвфемизм для «фракций») могли бы играть центральные роли в прямой демократии, вероятно, роли получше, чем в демократии представительной⁶⁹.

Только регулярно высокая явка избирателей сведёт к минимуму (не устранит) эти непредсказуемые или регулируемые манипуляции, поскольку если большинство граждан посещают каждое собрание, то большинство из посетивших одно, будет присутствовать на другом. Диаметрально противоположные возможности дальнейшего развития событий – что на следующее собрание придут или все те же самые люди, или все новые. Если придут все те же самые люди – это де-факто олигархия. Если придут все новые – это хаос, единственный вид «анархии», сопоставимый с прямой демократией. Но, как правило, это оказывается ближе к олигархии.

Заключение

Управление большинства так же произвольно, как случайное решение, но не так привлекательно⁷⁰. Для избирателя единственным различием между лотереей⁷¹ и выборами является то, что в лотерею он может выиграть. Случайность в чистом виде лучше, чем «демократия в чистом виде, или непосредственное народное самовластье», как охарактеризовал это Джоэль Барлоу⁷². Швейцарский священник со своей высоты делает признание о прямой демократии: «Коррупция, фракционность, произвол, насилие, пренебрежение к закону и закоснелый консерватизм, противостоящие всякому социальному и экономическому прогрессу, были патологиями, в определённой степени присущими чистой демократии»⁷³. Демократия в любой форме иррациональна, несправедлива, неэффективна, произвольна, сеет распри и унижает. Как мы увидели, в её прямой и представительной версии имеется множество пороков. Ни одна версия не обладает никаким явным преимуществом перед другой. Каждая имеет свойственные ей пороки. Действительно, эти системы отличаются только уровнем своих пороков. В любом случае, самая худшая тирания – это тирания большинства⁷⁴, как часто говорят большинство анархистов, некоторые консерваторы, некоторые либералы и даже наиболее честные демократы.

Является ли демократия, тем не менее, лучшей формой управления? Но даже и это не так очевидно после непредвзятого взгляда на то, насколько она плоха. Её теория за несколько страниц обращается в руины. Её сторонники утверждают, что демократия способствует развитию диалога, а где диалог о самой демократии? Демократы игнорируют критиков, как будто демократия это решённый вопрос, так зачем защищать её? Они просто принимают как должное, что кто-то (Локк? Руссо? Линкольн? Черчилль?) уже давно сделал веские доводы в пользу демократии. Никто никогда этого не делал. Вот почему демократию не изучают в школе. Предполагается, что её следует принимать на веру. Аргументы в пользу демократии – которые редко чётко формулируются – настолько несовершенны и надуманны, а некоторые из них настолько глупы⁷⁵, что могут даже напугать благочестивых демократов⁷⁶.

Теперь же некоторые критические аргументы против демократического государства могут стать настоящей критикой самого государства. И это не умаляет, а увеличивает их достоверность. Это просто означает, что демократия не является чем-то таким уж особенным, и это становится очевидным.

2011

¹ Held D. Models of Democracy. Stanford: Stanford University Press, 1996; см. также: Machan T.R. Introduction: The Democratic Ideal // Liberty and Democracy / Ed. by T.R. Machan. Stanford: Hoover Institute Press, 2002.

² Ellul J. The Political Illusion / Tr. by K. Kellen. New York: Alfred A. Knopf, 1967. P. 181 (рус. изд.: Эллюль Ж. Политическая иллюзия / Пер. В.В. Лазарева. М.: Nota bene, 2003).

³ Дэвид Грэбер (из каталога AK Press за 2008 г.), цитируется в: Black B. A letter to the editors // Anarchy: A Journal of Desire Armed. N 67 (Spring-Summer 2009). P. 75.

⁴ «Демократия тождественна интеллектуальной свободе, экономической справедливости, общественному благосостоянию, терпимости, благочестию, духовной чистоте, человеческому достоинству и преобладающей добропорядочности» (Nisbet R.A. Community and Power. L.: Oxford University Press, 1962. P. 248).

⁵ Уайльд О. Душа человека при социализме / Пер. О. Кириченко // Уайльд О. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. М.: Республика. 1993. С. 354. Уайльд был декадентом, анархистом и денди. Анархисты, ведущие такой образ жизни, презирают демократию. См., напр.: Mirbeau O. Voters Strike! // Rants and Incendiary Tracts / Ed. by B. Black and A. Parfrey. N.Y.: Amok Press; Port Townsend: Loompanics Unlimited. 1989. P 74–78 (рус. изд.: Мирбо О. Стачка избирателей и Прелюдия. СПб.: Простор, 1906).

⁶ Barker E. The Political Thought of Plato and Aristotle. N.Y.: Dover. 1959. P. 13; Finley M.I. Democracy, Ancient and Modern. L.: Hogarth Press. 1985. P. 5, 29; Held D. Democracy: From City-States to a Cosmopolitan Order // Contemporary Political Philosophy: An Anthology / Ed. by R.E. Goodin and P. Pettit. Malden: Blackwell Publishing. 2006. P. 80.

⁷ Гегель Г.В.Ф. Английский билль о реформе 1831 г. / Пер. М.И. Левиной // Гегель Г.В.Ф. Политические сочинения. М.: Наука, 1978. С. 374.

⁸ Bailyn B. The Ideological Origins of the American Revolution. Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press. 1967. P. 282–284; Wood G.S. The Creation of the American Republic, 1776–1787. N.Y.; L.: W.W. Norton & Company, 1972. P. 222–223, 409–413; см., напр.: The Federalist / Ed. by J.E. Cooke. Hanover: Wesleyan University Press, 1961. 61 (N 10) (James Madison); The Records of the Federal Convention of 1787 / Ed. by M. Farrand. New Haven: Yale University Press, 1911: N 2627 (Edmund Randolph), N 48 (Elbridge Gerry), N 49 (George Mason), N 288 (Alexander Hamilton). Рэндольф видит причину американских проблем в «беспорядке и глупости демократии» (Records, 1:51).

⁹ Storing H.J. What the Antifederalists Were For. Chicago; L.: University of Chicago Press, 1981. P. 29.

¹⁰ Dahrendorf R. Refl ections on the Revolution in Europe. New Brunswick; L.: Transaction Publishers, 2005. P. 168 (рус. изд.: Дарендорф Р. После 1989. Размышления о революции в Европе. М.: Ад Маргинем, 1998).

¹¹ Zerzan J. No Way Out // Zerzan J. Running on Emptiness: The Pathology of Civilization. Los Angeles: Feral House, 2002. P. 204.

¹² Russell B. The Prospects of Democracy // Mortals and Others: American Essays 1929–1935 / Ed. by H. Ruja. L.; N.Y.: Routledge, 1996. P. 2, 24; Stephen J.F. Liberty, Equality, Fraternity. Chicago; L.: University of Chicago Press, 1991. P. 168.

¹³ Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 501.

¹⁴ Black B. Anarchy after Leftism. Columbia: C.A.L. Press, 1997. P. 71. Представительная демократия может также включать незначительные элементы прямой демократии, как это происходит в США с судом присяжных. Но представительские чины (судьи) сильно ограничивают присяжных. См.: Black R.C.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Десять лет назад у нас вышел сборник его работ «Анархизм и другие препятствия для анархии», ставший первым появлением Блэка среди русских читателей. Книга была составлена, переведена и выпущена в свет без его ведома, но спустя годы мы узнали адрес автора и отправили ему в подарок пару экземпляров – так что смогли обсуждать с ним идею нынешнего сборника с легким сердцем.

Вернуться

2

Все они, кроме одного, были своего рода «подсадными утками», специально проинструктированными экспериментатором. (Примеч. ред.).

Вернуться