Любомир Мицич
Варварогений децивилизатор
С 50 иллюстрациями и 3 приложениями

Lioubomir Mitsitch

Barbarogénie le décivilisateur

Roman

Aux Areneś de Lutèce

Paris

Перевод с французского

Марии Лепиловой

Комментарии и примечания

Сергея Кудрявцева и Марии Лепиловой

В оформлении суперобложки использованы рисунок Иосифа Клека (Иосипа Сейсселя, 1925) и фотография Любомира Мицича (1925)

© L. Mitsitch, 1938

© Книгоиздательство «Гилея», переводы, 2021

Человеческое восстание Любомира Мицича
Издательская интродукция

Сербский писатель Любомир Мицич умер пятьдесят лет назад в доме для престарелых недалеко от Белграда. В нынешнем году в Сербии отметили столетний юбилей его журнала «Зенит», первый номер которого вышел в Загребе 1 февраля 1921 года. Этот самобытный югославский вестник, полногласно заявивший об эре зенитизма – нового авангардного движения на Балканах, – просуществовал до конца 1926 года (выйдя 43 номерами, а фактически – 34 отдельными выпусками, если не считать двух специальных листовок). Примечательная особенность журнала в том, что, будучи рупором мицичевской концепции варварского гения и антиевропейского, антицивилизационного проекта, он носил во многом интернациональный характер, завоевав статус своеобразного панъевропейского ревю. Не стану утомлять читателя перечислением всех участвовавших в нём несербских и небалканских имён (только их несколько десятков), а назову лишь некоторые более известные, чтобы была видна широта его интересов и охвата, а заодно – выстраиваемая Мицичем творческая парадигма, его оригинальный монтаж своих и чужих идей. Соредактором первых тринадцати тетрадей был Иван Голль, ему же принадлежит дебютный зенитистский манифест, вышедший в журнале на немецком. На страницах ревю публиковались (когда на сербохорватском, когда без перевода): X. Вальден, В. Гропиус, П. Дерме, Т. ван Дусбург, М. Жакоб, В. Кандинский, Л. Кашшак, К. Малевич, Ф.Т. Маринетти, В. Маяковский, Б. Пастернак, А. Сальмон, М. Сёфор, В. Уидобро, Р. Хаусман, В. Хлебников и многие другие авторы разных новых направлений. В одном из ранних номеров были напечатаны блоковские «Скифы» (на русском), имевшие для журнала определённо программный характер, а позднее – фрагменты есенинского «Преображения», мессианского гимна грядущей солнечной жизни (в переводе самого Мицича), и его же антиурбанистский «Мир таинственный, мир мой древний…».

Свой последний роман «Варварогений децивилизатор» Мицич написал на французском и напечатал в Париже в июне 1938 года. Книга наверняка не могла выйти в Королевстве Югославия, где власти ещё в двадцатые годы запрещали «Зенит» за неюгославские настроения, а в конце тридцатых внутриполитическая атмосфера была накалена до предела. Эта автобиографическая, символическая и полностью зенитистская вещь является завершающим этапом зенитизма, единственным адептом которого остался его основатель. Роман был переведён на сербский в 1993 году, а затем вышел в антологии сербского авангардного романа в 2011-м, однако мне доводилось сталкиваться с мнением, что «Варварогений децивилизатор» – произведение не только не авангардное, но и вообще националистическое. Если в основе первой характеристики лежит распространённый шаблон, где «авангардное» или «авангардистское» – синонимы ненормативного стиля и экспериментального языка, то вторая исходит из яркого «сербиянства» и антиевропеизма романа. И та, и другая оценки у сегодняшних цивилизованных исследователей авангарда имеют негативный оттенок. Роман Мицича, разумеется, ни в каком оправдании не нуждается, но как издатель, выбравший его для перевода на русский и публикации, я проясню своё мнение на этот счёт.

Примерно так, как слово «балканизация» в романе имеет совершенно иной, отличный от сегодняшнего смысл, как понятие анархии давно обрело в бытовой лексике противоположную коннотацию, или наподобие того, как слова «варвар» и «варварский» означают уже совсем не то, что под ними изначально имелось в виду, за ключевыми для Мицича идеями и понятиями кроются смыслы, далёкие от их сегодняшнего вероятного восприятия, и я бы не искал в них прямого соответствия таковому.

«Железобетонная поэма» В. Каменского «Солнце» из книги В. Каменского и А. Кручёных «1918» (Тифлис, 1917)

Новаторский характер «Варварогения» и его очевидная органическая связь с ранними передовыми течениями, такими, например, как русский футуризм или немецкий дадаизм, впитанными зенитизмом в полной мере, содержатся, я думаю, во многом именно в его «сербиянстве» и антиевропеизме – концептах, объединяемых у Мицича требованием варваризации жизни и во многом из него вытекающих. Понимание серба как варвара, такого неотёсанного хама, встреченное Мицичем в соседних, преимущественно католических культурах, переворачивается в его зенитистской плавильне ровно так, как цивилизованный мир перевернул или искривил другие перечисленные выше понятия. Он совершает своего рода detournement, возвращая «варвару» не только его значение «чужака», не входящего в круг определённой цивилизации (последнее слово, кстати, тоже приобрело у нас совсем иной привкус), но и наполняя его героическим и мессианским содержанием. Мицич словно реинтерпретирует «грядущего хама» Мережковского или берёт за основу бердяевское определение русского футуризма: «Футуризм и есть новое варварство на вершине культуры. В нём есть варварская грубость, варварская цельность и варварское неведение. Это варварство должно было прийти на смену упадочности». Ещё до подобных реакций на будетлянство Валерий Брюсов в «Грядущих гуннах» призывал «Оживить одряхлевшее тело ⁄⁄ Волной пылающей крови» – балканское варварство в романе Мицича и есть сама эта вершина культуры и новая кровь для Европы. Своим бесконечно поэтичным, а часто архаичным текстом он будто вторит Рихарду Хюльзенбеку с его «Мы – древние сказители, желающие всё начать сначала», совершая возврат к первоистокам, который кажется мне самым ценным и в открытиях русского авангарда.

Такой вот своеобразный национализм Мицича, взывающий к расширению зоны децивилизации, сербской Барбарии, до исторических территорий сербского расселения, да и вообще – к варваризации всей Европы, носит, тем не менее, оборонительный, а не наступательный характер. Он по своей сути антиавторитарен, как антиавторитарен, несмотря на все его воинственные выходки, любой подлинный авангард в искусстве – и прежде всего ранний, досоветский и домуссолиниевский. Муссолиниевский фашизм и гитлеровский нацизм, а заодно с ними – Сталинский социализм писатель оценивает исключительно как заново отросшие головы Цивилизации, синонимами которой являются империя, оккупация и аннексия, город, техника, музеи, масс-медиа, лицемерие и деньги. По Мицичу, цивилизация, в особенности современная ему капиталистическая, враждебна самой природе человека, она отравляет весь мир своим несвежим дыханием. Эта позиция, выраженная в форме литературного иносказания, а иногда заявленная в романе с беззастенчивой прямотой и футуристской прямолинейностью, чрезвычайно близка к антицивилизационным теориям современного западного анархизма.

В конце концов, варвар у Мицича – любой подлинный творец, испытывающий вечные мытарства и вступающий в борьбу со «сплочённой шайкой посредственностей, задающих тон в обществе, где правят и указывают путь скоты и одноглазые пройдохи». Варвар – это тот, кто не идёт в ногу со всеми, даже со временем, и уж точно не следует указаниям политического и культурного мейнстрима, и сам роман в этом смысле вполне варварский, потому что упрямо гнёт свою линию, не соглашаясь с господствующей общественной матрицей и не приспосабливаясь ни к каким модным течениям в литературе. Авангард может быть антиварварским, а варварство – быть антиавангардным, но при этом стать настоящим авангардом, если тот, первый, сросся с цивилизацией и превратился в сопутствующий ей модернизм, призванный украсить её достижения. Таким варваром по отношению к обслуживающему строй футуризму и его декоративным вариациям чувствовал себя в 1920-е сторонник старого, «истинно прекрасного» Владимир Ленин: «Почему надо преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо покориться только потому, что “это ново”? Бессмыслица, сплошная бессмыслица! Здесь – много лицемерия и, конечно, бессознательного почтения к художественной моде, господствующей на Западе. Мы хорошие революционеры, но мы чувствуем себя почему-то обязанными доказать, что мы тоже стоим “на высоте современной культуры”. Я же имею смелость заявить себя “варваром”».

Своего рода дистиллированный, одомашненный авангард часто явлен в исследованиях, раскладывающих его по филологическим или искусствоведческим полочкам и начисто лишающих этого подопытного его звериного и варварского духа.

И варварский авангард, и искусство гениальных варваров всех эпох – это грёзы и образы освобождения от наростов цивилизации, от её бесчисленных усложнений и производных, от защитных и маскировочных уровней, отчуждающих человека от собственной аналоговой, поэтической природы и ввергающих его в стихию цифры. Цифры, конечно, не в технологическом и экономическом понимании (хотя и в нём тоже), а в смысле холодной и голой абстракции, цифры как мёртвой меры поступков и бездушного исчисления живой жизни, её рассечения, ранжирования и кодификации. И одновременно как органичной части человеческой натуры, а вовсе не приложенной извне дьявольской силы. Я бы так сформулировал, что заумь и косноязычие русского авангарда, дадаистское приключение освобождённого человека, зенитистский Варварогений, да и всё искусство, которое мы с вами любим, – участники и провозвестники бесконечного восстания человечества.

Сергей Кудрявцев

Страница из «Зенита» № 17–18 с прологом В. Хлебникова и эскизом костюма Л. Лисицкого к опере А. Кручёных «Победа над Солнцем». 1922

Книга Б.В. Полянского «Паника под солнцем» (Белград, 1924)

От переводчика

31 марта 1939 года во французской газете “L’Homme Libre” выходит рецензия на роман Любомира Мицича «Варварогений децивилизатор». Литературный обозреватель, подписавшийся инициалами «М.С.», крайне категоричен:

В подзаголовке автор уточняет, что перед нами роман, и пояснение это оказывается совсем не лишним, поскольку без него читатель может и не разобраться. В первых главах г-н Мицич сообщает, что предлагаемое сочинение он обнаружил в Дубровнике. Не хочется его расстраивать, но всё же отметим: если бы он этой книги не нашёл, ничего бы мы не потеряли. Варварогений – некое мифическое существо, и основная идея состоит в том, что человек должен вернуться к природному началу, к первородному варварству. Мысль эту он без конца пережёвывает в длинных, утомительных рассуждениях.

«Роман, – негодует М.С., – если это вообще можно назвать романом, напрочь лишён действия». Надо отдать должное наблюдательности французского рецензента: действия в привычном понимании здесь правда нет. И с жанром произведения определиться тоже непросто. Сербские исследователи видят в этой книге роман-идею или роман-манифест¹, выражение зенитистской концепции: Европа погибает под игом лживой машинной цивилизации, и спасти её может только природная, живая сила, варварский гений, рождённый на Балканах. Варварогений – доблестный герой, сын воина, благородный рыцарь, и Мицич тщательно выстраивает соответствующие эпические декорации: цитаты из «Одиссеи» перемежаются с отсылками к средневековым легендам, место рождения Варварогения, гора Авала – это и греческий Олимп, и остров силы Авалон из артуровского цикла, мать героя – волшебница и целительница Фея Моргана, имя отца – Зенитон – как будто взято из пантеона античных богов (Гиперион? Гелиос, направивший колесницу к зениту?), рыцарский поединок за честь дамы (или даже гладиаторский бой) происходит на фоне древнеримской арены, а сам герой, точно Георгий Победоносец, сражается с мифическим драконом лицемерия. Его окружают враги, ему грозит опасность, став изгнанником, он скитается по миру, начинает новую жизнь, попадает в плен и вновь вырывается на свободу.

По закону эпического жанра на месте персонажей представлены собирательные образы с довольно прямолинейным символизмом. Так, дама сердца – Сербица, вынужденная жить под «постылым, чужим именем Юговина», и есть родная страна, которую Варварогений любит, которую у него забирают и которую он должен спасти (недаром название двадцать первой главы «Похищение Сербицы» рифмуется с «Похищением Европы», ведь без свободной Сербии невозможна европейская «балканизация»). Многоликий Господин Лицемер становится воплощением всего зла современной цивилизации: преклонения перед техническим прогрессом, продажности, трусости, политического цинизма, воинствующей религии и государственной идеологии.

В героический, почти что былинный канон (а одновременно и в зенитистскую логику) вписываются и многочисленные отсылки к фольклору: лирическая песня, которую мать поёт сыну, народные гулянья и хороводы, журчание ручья, напоминающее речитатив странствующего сказителя, соловей, принимающий смерть за героя, могучее старое дерево, которое превращается в полноценного персонажа, и, разумеется, солнце – животворящая сила и центральный элемент своеобразного обряда инициации – открытия зенитизма:

Сколько столетий уже существует солнце и зенит его? Не дожидаясь ответа, он воздел руки к небу и закричал:

– Эврика! Зенитизм!.. Зенитизм – вот движущая сила каждого человека!

Те же природные и национально-патриотические мотивы звучат в поэзии сербских романтиков и, в частности, Иована Иовановича-Змая, на которого Мицич сам ссылается в автобиографии. Достаточно взглянуть на несколько примеров, чтобы понять, как плотно вплетены змаевские образы в роман: могила и завещание Неизвестного Героя кажутся прямой цитатой из стихотворения «Ставят памятники мёртвым…»², восторженное описание сербских пейзажей напоминает строчки: «В золоте весь ⁄⁄ Дунай течёт, ⁄ ⁄ Там зелень трав, ⁄ ⁄ Жасмин цветёт! ⁄ ⁄ Там соловья ⁄⁄ Слышится песнь, ⁄⁄ Моя душа // С твоею здесь»³, а сюжет одного из самых известных стихотворений Змая «Српска MajKa» (мать растит сына и с плачем провожает его в бой за свободу Сербии) проходит через весь роман, от первых глав до последней.

Но возвращаясь к едкому замечанию критика из газеты “L’Homme Libre”, следует оговориться: героика у Мицича выражена не через действия, а через те самые аллюзии и цитаты. Поединки здесь в основном словесные, подвиги – мысленные, раны – душевные. И из «длинных рассуждений» выкристаллизовывается скорее не рыцарский, а философский роман. Новый герой – не просто рыцарь или воин, а ницшеанский сверхчеловек. Неслучайно сцена, в которой Варварогений обращается к солнцу, почти повторяет начало романа Ницше:

Великое светило! К чему свелось бы твоё счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь! […] я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира, ты, богатейшее светило! Я должен, подобно тебе, закатиться, как называют это люди, к которым хочу я спуститься⁴.

Как и Заратустра, герой Мицича спускается с горы и несёт весть о новой жизни старому, то есть цивилизованному, человечеству. И такая же перекличка с Ницше возникает ближе к концу, в тридцать пятой главе «Варварогения»:

«Разве есть во всей истории рода человеческого хоть что-нибудь важнее того момента, когда человек поднялся из горизонтальной обезьяньей позы и, вытянувшись по вертикали, превратился в двуногое существо?! Так давайте же вытянем по вертикали и наш разум, точно так же преобразив духовное тело!» – призывает Варварогений.

«Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором», – говорит Заратустра⁵.

Однако внутри этой философско-героической канвы образ сверхчеловека постепенно разрушается. Путь королю Артуру преграждают ветряные мельницы – пошлая обыденность, реальная, легко узнаваемая жизнь: уличные драки и недобросовестные продавцы, озлобленные полицейские, безразличная толпа, эмигрантская нищета и изнурительная бюрократия. Богатырь мал и тщедушен («Я вешу всего лишь сорок восемь килограммов, и, пожалуй, в таком виде я и впрямь похож на цивилизованного человека»), Дон Кихот из Ламанчи не может перебраться через Ла-Манш (и созвучие топонимов здесь тоже не случайно), дама сердца погибает, а сверженный с Олимпа царь будто обречён снова и снова катить в гору неподъёмный камень – отверженность, разочарование, горечь.

Столкновение мифического с реальным здесь не только сюжетное, но и интонационное. Возвышенные ноты то и дело срываются, монументальную патетику речей и манифестов пресекают хлёсткие, приземлённые реплики, античная трагедия сменяется сатировской драмой, перерастая в буффонаду. На стыке двух стилистических пластов пускает корни театральный комизм: рифмованные высказывания Варварогения, встроенные в бытовой диалог, не создают, а наоборот, разрушают былинную торжественность и скорее напоминают раёшный стих, чем оду варварству. Возгласы толпы на набережной Сены – уже не греческий хор, а прибаутки Петрушки на ярмарочных подмостках. Сцена с нерадивым слугой и вовсе будто сошла со страниц мольеровских комедий. Как ни парадоксально, Мицич, со всей серьёзностью скандирующий зенитистские лозунги, сам же превращает их в пародию.

Такой чисто стилистический комизм вызывает ощущение чуждости, задаёт диапазон для неровного, «неотёсанного» варварского языка, о котором говорит и Мицич, и чуть ли не каждый рецензент его текстов: «странная книга», «поэтическая грубость»⁶, «какой-то суровый и варварский лиризм»⁷, «нескладные, резкие […] книги с дивным варварским звучанием»⁸, «разве кто-то в состоянии это понять?»⁹, «символизм […] едва ли понятен французскому читателю»¹⁰ – такие комментарии появляются один за другим во французской прессе. И в общем-то, само по себе недоумение консервативных журналистов не показательно. Нечто аналогичное слышали в свой адрес многие авангардисты. Но если для большинства из них (будь то берлинские дадаисты, сюрреалисты или русские футуристы) неестественная вывернутость, причудливость языка – это та самая «пощёчина общественному вкусу», приём, позволяющий выйти за пределы академической и буржуазной нормы, создать новую литературную форму, то варварское наречие Мицича – это попытка приблизиться к неродному – французскому – языку, переработать и присвоить себе язык, «который обязан любить и понимать каждый образованный человек, если он хочет понимать самого себя». Хотя в обоих случаях внешний эффект один и тот же: странный, не всегда логичный, дерзкий текст.

Впрочем, стилистические и языковые эксперименты – далеко не единственное, что роднит Мицича с авангардными течениями начала XX века. Сюжет романа во многом перекликается с повестью Аполлинера «Убиенный поэт»¹¹, нарочито аляповатый, «народный» комизм наводит на мысль о лубочных открытках Маяковского и Малевича, эстетику романтизма точно так же, как и Мицич, наследуют сюрреалисты (там источниками вдохновения становятся Новалис, Лотреамон, Жерар де Нерваль и др.), а навстречу Фее Моргане, вдове героя-варвара и матери, наделившей сына магической силой, выходит бретоновская Мелюзина – женщина-ребёнок и фея из кельтских сказаний. Не последнее место в череде созвучий занимает и солнечная символика. Рихард Хюльзенбек неоднократно сравнивает дада с солнцем¹², Рауль Хаусман изготавливает в 1920 году визитные карточки, на которых значится, что он «Президент солнца, луны и малой земли», в 1927 году в Париже открывается англоязычное авангардистское издательство “The Black Sun Press”, в 1946 году Рене Магритт пишет манифест «Сюрреализм под ярким солнцем»¹³, знаменующий разрыв с парижской группой. И таких параллелей найдётся немало. Отдельно стоит упомянуть футуристическую оперу Кручёных и Матюшина «Победа над солнцем». Пролог Хлебникова к этой опере Мицич опубликовал ещё в октябре 1922 года в специальном номере «Зенита», посвящённом русскому авангарду, а шестнадцать лет спустя в романе «Варварогений децивилизатор» Мицич спорит с Кручёных, предлагая альтернативную картину нового мира и нового человека. Будетлянским силачам, пленившим солнце, он противопоставляет героя-одиночку, который вместе с солнцем прокладывает путь к зениту, варвара, в котором Мицич видит самого себя.

Иосиф Клек. Костюмы зенитистского театра. «Зенит». № 24. 1923

Взгляд Мицича на нового человека – это прежде всего взгляд изнутри. Реализм в романе – не только и не столько художественный приём, сколько окружающая действительность. Почти за каждым карикатурным персонажем, за каждым собирательным образом стоит реальный прототип, замысловатые аллегории и театральные сюжетные повороты на поверку оказываются деталями биографии Мицича. Нападки и цензура в родной стране, изгнание, попытки распространить зенитистские идеи в «цивилизованной» Европе, Берлин, тюрьма в Фиуме, Париж – всему этому находятся документальные подтверждения. «Устрашающая и труднопереводимая» поэма “Made in England” и открытое письмо Рабиндранату Тагору были опубликованы в 1926 году в 42-м и 43-м номерах «Зенита»; из окон гостиницы «Европа» в Фиуме (нынешней Риеке) действительно открывается вид на Адриатическое море; в парижские годы Мицич на самом деле жил неподалёку от арен Лютеции и Сада растений, а сказочный ливанский кедр – то самое дерево, посаженное в 1734 году ботаником Бернаром де Жюссьё, – до сих пор тянет ветви к солнцу, норовя перерасти соседний холм. Затейливые небылицы становятся былью, главный герой в точности повторяет путь автора.

Однако, задумав автобиографический роман, Мицич старательно отгораживается от авторского «я». Нет, автор – не Варварогений и не безымянный рассказчик, повествующий о приключениях героя. Мицич делает два шага в сторону и выводит на сцену ещё одного персонажа, говорящего от первого лица. Начало романа устроено как заметки путешественника – серба, который возвращается из Франции в Югославию и по воле случая обнаруживает в Дубровницком архиве рукопись неизвестного писателя. Этот «автор» точно так же изображён на детальном автобиографическом фоне (сам Мицич вернулся в Сербию в 1936 году), но ему достаётся роль переводчика с сербского на французский. В доказательство собственной непричастности к загадочному сочинению Мицич цитирует статью из газеты “Le Temps”, где, по его словам, уже изложены «идеи проклятого писателя». Мистификация, а точнее, рекурсия усложняется и выводится на следующий уровень в заключительных главах романа: зенитистские идеи и, надо думать, сам зенитистский манифест (по крайней мере, один из манифестов) – это завещание Неизвестного Сербского Героя, которое повсюду носит с собой Варварогений, о жизни которого рассказывается в рукописи, которую перевёл и опубликовал автор. Колебание между автобиографической точностью и художественной опосредованностью, постоянное смещение интонации и наслоение голосов как будто прочерчивают линию преемственности. Вокруг непонятого и отверженного героя собираются единомышленники. Новый варвар не одинок, зенитистская мысль распространяется, и Европу ждёт децивилизация.

Мария Лепилова

1 См.: Голубовић В., Суботић И. «Зенит». 1921–1926. Београд: Народна библиотека Србије, Институт за књижевност и уметност; Загреб: СКД Просвјета, 2008. С. 282.

2 См. стихотворение Змая «Ставят памятники мёртвым…» в пер. А. Ахматовой:

Ставят памятники мёртвым
Из гранита, из металла,
Чтобы память дольше длилась,
Чтоб могила не пропала.
Люди к этому привыкли,
Я людей не осуждаю,
Только я своих усопших
В сердце верном воскрешаю.

(Ахматова А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 8 (доп.): Переводы. 1950— 1960-е гг. ⁄ Сост., коммент., ст. Н.В. Королевой; подг. текста Э.В. Песоцкого и Н.В. Королевой. М: Эллис Лак, 2005. С. 503).

3 См. стихотворение Змая «Как этот мир…»: Там же. С. 499–500.

4 См.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра ⁄⁄ Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: Соч. ⁄ Пер. с нем. М.: Эксмо; Харьков: Фолио, 2008. С. 297. Пер. с нем. Ю.М. Антоновского.

5 См.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 299.

6 См. рецензию на кн. Мицича “Hardi! A la barbarie” в газете “La Renaissance” от 20 октября 1928 г.

7 См. рецензию на кн. Мицича “Zéniton, L’amant de Fata Morgana” в газ. “Le Quotidien” от 6 мая 1930 г.

8 См. ст. о Мициче “La tragique odyssee d'un poete serbe” («Трагическая одиссея сербского поэта», фр.) в газ. “Paris Soir” от 2 сентября 1930 г.

9 См. ст. “Zenithisme” в газ. “La Liberte” от 30 сентября 1928 г.

1 °Cм. рецензию на кн. Мицича “Zeniton, L’amant de Fata Morgana” в газ. “L’Homme Libre” от 4 сентября 1930 г.

11 Это сходство отмечают и серб. исследователи, см.: Павловић М. Српске теме Љубомира Мицића у његовим француским романима // Српске теме у француском роману XX века. Београд: Чигоја штампа, 2000. С. 99

12 Напр., в «Альманахе дада» Хюльзенбек пишет: «Дада покоится в себе и действует от себя, так же как действует, поднимаясь в небо, солнце или растущее дерево» (см.: Хюльзенбек Р. Предисловие ⁄⁄ Альманах дада. С. 9. Пер. с нем. М. Изюмской), а в «Триалоге между человеческими существами» он же сообщает: «Дада – это солнце, дада – это яйцо, дада – это полиция полиции» (см.: Huelsenbeck R. En avant Dada. Die Geschichte des Dadaismus. Hannover; Leipzig: P. Steegemann Verlag, 1920. S. 44).

13 В русскоязычных источниках название этого манифеста (фр. “Surrealisme en plein soleil”) иногда пер. как «Сюрреализм в свете дня».

Варварогений децивилизатор

1. В поисках утраченной идеи

Я не могу больше оставаться между небом и землёй. А потому два года назад я покорился стихии куда более мощной, чем земля: я доверился воде, и она повлекла меня вперёд к неизведанному, навстречу неопределённому. Враждебность и смута тогдашнего Парижа погнали меня прочь¹, аж до самых сербских вод Адриатики², вынудив меня ознакомиться с кое-какими новыми свойствами того мира, который принято считать и варварским, и цивилизованным одновременно.

Зимнее расписание было ещё в силе, и отплыть из Венеции мне не удалось, а потому на борт судна я поднялся в Триесте. Что ж, не повезло мне и не повезло Венеции, ведь я нет-нет, да и увижу что-нибудь такое, чего не замечает никто другой!

И вот, в первый день февраля корабль, названный в честь достопамятного сербского города Дубровник (Рагуза)³, вёз меня вдоль сербского побережья, мимо исторических земель Далмации, которые именуются Приморьем.

Так я впервые очутился в Югославии⁴. Поскольку уходящая из-под ног европейская почва представлялась мне в ту пору неблагоприятной, я решил укрыться на Балканах и приплыл в те края в поисках утраченной идеи.

Однако путешествие по итальянской части европейского континента приятным было не назвать, скорее, совсем наоборот!

В купе, да и, пожалуй, в целом вагоне экспресса «Париж – Венеция» я ехал один. И если бы итальянские службы не считали нужным назойливо будить меня каждые десять минут на протяжении всего пути через Италию – то есть всю ночь напролёт, – я бы благополучно забыл, что еду по стране, которая ведёт войну. Чёрные рубашки донимали меня нарочно, тут уж сомнений не было, но и я не плошал, делая вид, что ничего не вижу и ни о чём не догадываюсь. Если память мне не изменяет, поездка моя пришлась на период эфиопской кампании, когда император Хайле Селассие явил миру ярчайший образец благородства и доблести. Ведь пока итальянцы захватывали Эфиопию, окрестив вторжение цивилизаторской экспедицией в варварские земли, негус вёл себя как самый достойный человек на свете⁵.

Несчастное колесо истории! До чего же оно шаблонно!..

Итак, я был вынужден притворяться, что сплю как убитый, но тут заявились ещё и военные патрульные и к четырём утра подвигли меня на то, чтобы распрощаться с амплуа мирного пассажира и вступить с ними в перепалку. Следом за военными пожаловали перекупщики валюты и, порядком запудрив мне мозги рассказами о некоей дополнительной пошлине, заставили меня обменять франки на лиры – разумеется, по совершенно грабительской ставке. Должно быть, на международном языке вроде эсперанто всё это зовётся пропагандой итальянского туризма.

На другой день уже в Венеции, на вокзале, какой-то депутат белградской скупщины[1], который возвращался из Лондона с похорон короля Георга V и всю дорогу ехал в соседнем вагоне, подошёл ко мне, приняв меня за торговца. Какая небывалая проницательность! Меня, конечно, сие происшествие изрядно позабавило, только я никак не пойму, почему Югославию так мало заботит уровень её зарубежного представительства.

* * *

«Дубровник» едва ли отличается от остальных кораблей. Удобства там весьма скудные, зато сюрпризов хоть отбавляй. Естественно, о чём-то подобном я догадывался, но реальность превзошла все мои ожидания. Во многом дискомфорт вызван политическими обстоятельствами, но не станем углубляться в описание этого смертоносного для послевоенной Европы вредительства, ведь заграничная выучка обитателей сербского побережья (бывшей Далмации) – история уже вчерашняя, а не сегодняшняя. Венеция, наполеоновская Франция, Австрия – все они побывали там до Сербии. Так что поразило меня у них не столько пресмыкательство перед иностранцами, сколько пренебрежение к собственным землякам и освободителям. Презирая всё сербское, они, выходит, презирают самих себя.

Пароход «Дубровник» в порту о. Корчула. 1937

Уже в порту Триеста я обнаружил, что ни на сербском, ни на французском со мной никто говорить не желает. На корабле «Дубровницкого судоходства» – получающего, между прочим, дотацию от югославских властей! – я не мог объясниться ни на государственном языке этой страны⁶, ни на языке, который Лига Наций признала дипломатическим и международным. Впрочем, на корабле со мной никто и словом не перекинулся, никто даже не пытался изобразить хоть какую-то доброжелательность. Все делали вид, что не замечают меня, хотя на «Дубровнике» я был чуть ли не единственным пассажиром. Меж тем мне в жизни часто доводилось слышать, что презреть или «не заметить» мою особу не так-то просто.

Что ещё сказать?..

Да больше и нечего! О каютах первого класса даже заводить разговор не стану, это нечто немыслимое. А уж заниматься международными туристическими перевозками, не имея на борту элементарного радиоприёмника, – идея вообще, мягко говоря, отчаянная. В попытке компенсировать отсутствие радио буфетчик крутил несколько ужасно заезженных пластинок, причём ещё и на таком старом проигрывателе, какими завален парижский блошиный рынок – какофония получалась невообразимая! Вы, наверное, полагаете, что на борту звучали сербские – или югославские (если вам угодно выражаться пошлым политическим языком) – мелодии, и иностранные туристы могли составить хоть какое-то представление о специфике страны? Как бы не так! Все песни были зарубежными! Музыкальные богатства Сербии, а заодно и остальные её сокровища, своего часа не дождались. Вероятно, музыка на «Дубровнике» отвечала вкусам корабельного посудомойщика или же капитана, у которого лучше получалось изрыгать ругательства, чем следовать правилам приличия или проявлять обходительность к гостям судна.

В итоге захлестнувшая меня тоска вызвала в памяти образ Лиз Готи⁷, её шарфик и дивную песню «Шаланда плывёт». А ещё я бы тогда с удовольствием послушал голос Люсьен Буайе⁸:

Такой огромной любви,
Как наша любовь с тобой,
Больше нигде не найти,
Так не любит никто другой.

Скажем прямо, атмосфера на моём корабле была пропитана иностранщиной чуть более, чем полностью. Я же рассчитывал, что всё будет не так безнадёжно и что хоть где-то мне удастся почувствовать своеобразие тех краёв, куда мы направлялись. Как и любому приезжему, мне хотелось увидеть душу новой Сербии, её характер, голос и дыхание, а вовсе не заграничные повадки, которые, вы уж меня простите, вызывают разве только усмешку. Мало того!.. Если бы не мой мягкий нрав, я бы откровенно презирал людей, которые возомнили себя европейцами, слепо перетаскав к себе всё то, что в их представлении не похоже на них самих.

* * *

На борту «Дубровника» мне на глаза то и дело попадались афиши венской ярмарки, но ни одного плаката на французском или на сербском я там так и не обнаружил. И кстати, сербский язык, который всё же присутствовал на листках меню, на билетах и в прессе, был превращён в чудовищную абракадабру, причём часто нарочитую. Тогда я особенно ясно осознал, как глупо эти выскочки пытаются обратить на себя внимание: их вариант сербского почему-то обязательно должен отличаться от белградского. Для пущей наглядности представьте себе, что французские провинциалы – к примеру, жители юга – начнут вдруг учить парижан правильному французскому языку!..

Как можно догадаться, в корабельном меню почти ни одного традиционного сербского блюда тоже не было. Дескать, сербская кухня для иностранных гостей не подходит, хотя вообще-то многие её обожают! Но эти неосербы полагают, будто туристы приезжают в Югославию специально для того, чтобы отведать «эскалоп по-венски» или «картошку по-французски» (о существовании которой французы даже не догадываются!), а вовсе не для того, чтобы познакомиться с обычаями другого народа. Они не понимают самого главного: путешественники приезжают в другую страну прежде всего ради её особого колорита!

С политической точки зрения я находился на территории Югославии (а в национальном отношении – всё же на сербской земле!), но судя по тому, что окружало меня на «Дубровнике», я попал на корабль, где никаких национальных признаков или характерных особенностей будто и не предполагалось. Прямо-таки целая страна, лишённая облика, индивидуальности, лица и выражения. Повсюду перед моим мысленным взором всплывала одна и та же картина: взбитые яйца, из которых никто пока не додумался сделать омлет, – разумеется, омлет по-сербски. Ну а чего вы хотите?.. Ведь местный народ – вечно скверно выбритый или небритый вовсе – так всем этим гордится! И если хоть кто-то из соотечественников (при условии, что речь не идёт о министре, депутате или каком-нибудь университетском профессоре, то есть о тех немногих, кому позволено иметь мнение и вообще что-либо знать), так вот, если хоть кто-то посмеет усомниться в правильности выбранного пути, его тотчас же заклеймят злейшим врагом. Его даже объявят сумасшедшим или коммунистом, лишь бы найти законный предлог, чтобы избавиться от него со всеми его доводами, наблюдениями и критическими замечаниями. Выходит, причиной всеобщего настроя против сербской самобытности оказывается бесполость «югославов», именно собственная безликость обращает их всех против самих же себя. И эта удивительная привычка без разбора перенимать всё, что они насобирали в разных концах света, всё, что они считают истинной европейской цивилизацией, придаёт «югославам» весьма жалкий вид.

Вот почему я никому не говорил, кто я и как меня зовут. И уж тем более я ни с кем не был готов делиться мыслями и впечатлениями. Я и так-то человек застенчивый, а потому здесь я ограничился ролью стороннего наблюдателя. А значит, не моя вина, что в этой главе так мало диалогов и действий.

2. Человечество – это я!

В город Дубровник, а точнее, в порт Груж я прибыл 1 февраля 1936 года. Первое же соприкосновение с таможней вызвало у меня сильнейшее отторжение. Такое обращение с людьми – это позорное пятно на репутации страны.

Несколько дней подряд над городом не переставая лил дождь, и я был вынужден сидеть в комнате или же коротать время в Дубровницком архиве, поскольку брань, которой госпари (месье, а точнее лжегоспода) сотрясали стены кафе «Дубрава», доставляла мне весьма сомнительное удовольствие, а манеры служивых из бывшей Австрии, заполонивших «Градскую кафану», меня и подавно не прельщали. Довольно быстро придя к выводу, что с обитателями Дубровника общего языка мне не найти, поскольку сквернословят они чаще, чем говорят, я решил направить весь свой душевный пыл на взаимодействие с архивом. За что и был вознаграждён…

Понимая, что во Франции сербские романы найти сложно, но всё же не так сложно, как в Сербии, именуемой Югославией, я решил взять на себя эту миссию и постарался заполнить пробел, который – коли уж он существует – кажется мне совершенно естественным. Вот почему на протяжении всего моего исследовательского путешествия по Балканам я не покладая рук искал такой роман, который не только мог бы привлечь читателей своей формой и новизной, но и отражал бы идеи, никому не известные в стране, где бранные слова звучат на каждом шагу, а народ, почти всегда думающий вслух, на самом деле не думает вовсе.

И вот, в Дубровницком городском архиве я отыскал несколько запрятанных, забытых рукописей, одна из которых вызвала у меня особый интерес. Она принадлежит перу сербского писателя, погибшего без славы и почестей в борьбе за независимость героической мысли в родной стране. Это новая и необычайно смелая история, и описанные в ней внутренние конфликты, которые разыгрываются в сознании главного персонажа – предполагаемого сына Неизвестного Сербского Героя, должны, на мой взгляд, прийтись по душе французским читателям – читателям непредубеждённым, свободомыслящим и, вероятно, самым вдумчивым на свете.

Вот почему я несказанно рад предложить их вниманию роман, повествующий о деяниях души и представленный на французском языке, то есть на языке, который обязан любить и понимать каждый образованный человек, если он хочет понимать самого себя. Именно французский язык позволил мне воскресить в наши дни творчество писателя, намеренно сброшенного со счетов в своём отечестве, разъяснить его взгляды, пролить хоть какой-то свет на тёмные стороны и чуть смягчить тяжесть наследия, которое оставил нам грубый язык, похожий на речь того неотёсанного, «плохо вылизанного медведя», лафонтеновского «Дунайского крестьянина»⁹ перед римским сенатом.

Судя по материалам и заметкам, которые я тщательнейшим образом изучил, автор (чьим словам я, как простой переводчик, лишь пытаюсь найти точное соответствие) познакомился со своим героем в разгар войны. И с тех пор они были неразлучны! Типично сербские и в то же время общечеловеческие терзания, великие, полные драматизма муки сблизили их навечно. Наш автор тоже страдал от неизлечимой любви, знакомой всем создателям новых и необычных персонажей.

«Человечество отжило свой век!» – так говорит в какой-то сцене один из его героев, кажется, Фея Моргана¹⁰. Она произносит эти слова перед траурным залом с гробом для человечества, который привиделся автору на поле битвы.

«Человечество – это я!..» – сказал, умирая, другой персонаж по имени Зенитон¹¹: он был одержим демоном, нечистой силой, олицетворявшей для него так называемую европейскую цивилизацию, и потакал всем человекофобским прихотям влюблённой Феи Морганы. В бреду Зенитон готов был пойти на страшнейшее преступление против человечества – смерть!

Роман Л. Мицича «Варварогений децивилизатор» (Париж, 1938) Кто бы мог подумать, смертное человечество!?

Если верить нашему сочинителю и шестой версии его рукописи – всё ещё довольно хаотичной и местами трудночитаемой, – Зенитон страстно любил людской род и в любой миг охотно расстался бы с жизнью, лишь бы человечество было счастливым, лишь бы оно стало более человечным, всецело человечным – и само человечество, и планета.

А что же человечество?..

«Человечество ни разу не упускало случая совершить злодеяние, – говорит нам автор. – Слишком уж часто оно упивается пошлостью, как будто смерть ему и впрямь не грозит. Каждый раз человечество отплачивало мне худом за добро и ненавистью за любовь!»

Забегая вперёд, я, пожалуй, снова предоставлю слово Фее Моргане:

«Человечество никогда не прощает тех, кто его любит. Чем сильнее ваша любовь к человечеству, тем яростнее оно вас ненавидит, презирает и истязает. Потому-то вам, людям, и прежде всего вам, человеколюбам, не стоит больше биться о стену и гробить свою жизнь во имя его счастья. Не нужна ему ваша любовь и даже счастье ему не нужно. Чем люди счастливее, тем они злее, вероломнее, свирепее, безумнее, бесчеловечнее. Ведь человечество, как, впрочем, и всякий честолюбец, ни к кому не питает нежных чувств, ему неведомы возвышенные, благородные порывы, оно не обременено хоть сколько-нибудь глубокой привязанностью. Человечество бесчувственно, в высшей степени прагматично, алчно, люди гонятся за наваром, как королевство Наварра, они эгоисты, как все коммунисты. И перекроить этот мир способен только один отдельно взятый человек, свободный и великодушный варвар. Зенитон не справился да на тот свет отправился. Так он и остался лишь памятником – Неизвестным Героем¹² – последним человеком из рода людского!»

3. Человечество предали

Должен ли писатель говорить напрямую всё, что думает об этом мире?.. Или же ему следует безоговорочно подчиниться наставлениям Господина Лицемера, о коем автор «Варварогения» не преминул сказать несколько слов в своём сочинении?.. А может, вслед за Тассо ему пора воскликнуть: «Какой в их свете мрак!»¹³

Так или иначе, на откровенность отвечают откровенностью: я постиг непостижимое!

«Варварогений, – сообщает неизвестный автор в предисловии к книге, – отнюдь не просто герой моего романа! Он сочетает в себе качества многих ныне здравствующих и ушедших из жизни людей, их мысли и страдания, их таланты и силу. И если порой он противоречит сам себе, то это лишь видимое противоречие, следствие внешних, влияющих на него обстоятельств и перемен, а вовсе не черта его характера».

Далее, на одной из страниц я обнаружил диалог, который я прошу вас прочитать как можно внимательнее:

– Нужно найти нового человека, наделённого варварской гениальностью! – сказала Фея Моргана Господину Лицемеру на кладбище былого человечества. – Европа жаждет его увидеть…

– Ничего подобного, милая моя, – возразил Господин Лицемер. – Ни нового человека, ни гения Европа не ждёт, она охотится за золотом.

– Ах, бедная Европа! – язвительно заметила она, закатив глаза, такие большие, что в них тонуло всё вокруг.

– Уверяю вас, уж ей-то ничуть не хуже, чем вам. Да и потом, хозяева ей тоже не требуются, ей не хватает лакеев, вот их-то она и ищет повсюду.

– Ну разумеется!.. Никаких хозяев Господин Лицемер рядом с собой не потерпит.

– Отчего же? Лишь бы обошлось без гениев.

– Что ж!.. Зенитон гением, конечно, не был, зато теперь сын его, Варварогений рвётся вперёд. Эх, хотела бы я посмотреть, как он утрёт вам нос, но…

– Но… что?

– Меня здесь уже не будет…

– Да вам и впрямь бедность не грозит, и если уж капиталы не водятся, то воображение у вас точно богатое.

– Вот и славно! Как раз воображение и дарит нам самый что ни на есть зоркий, незамутнённый взгляд, каким смотрел на мир мой незабвенный супруг Зенитон, воплощавший бесчеловечность Европы.

– Да ведь он же был самым обычным безумцем. Воображение у таких людей лишь искажает естественные вещи, портит красоту жизни, уносится прочь от счастливой действительности. И наоборот, оно приукрашает страшные уродства, не в обиду будет сказано, дорогая моя Фея Моргана…

– Что вы, Господин Лицемер, вам меня не обидеть, попросту не дотянетесь… Всё-таки нелегко вам карабкаться по той лестнице, где я всегда оказываюсь на ступень выше вас. Впрочем, – прибавила она, – умение умирать – великое искусство, в нём куда больше величия и героизма, чем в умении лгать и жить во лжи. А потому скверно выйдет, если персонаж, возомнивший себя самой могущественной фигурой в Европе, чуть ли не воплощением европейского духа, да и всего человечества в целом, не сможет достойно уйти, отступив перед горемычной вдовой, бедняжкой Феей Морганой, ещё вчера счастливо бывшей замужем за Зенитоном, которого вы за глаза так смело поливаете грязью. Ах, до чего же печальное зрелище… прямо тошно делается от того, как мелочно вы клянчите, молите о любви и дружбе там, где вы всю жизнь сеяли лишь ненависть и клевету, оставляя после себя сплошь трупы да могилы – и всё это во имя европейской цивилизации.

– Если вы полагаете, что я, смутившись, покраснею от стыда, то вы ой как ошибаетесь. Ваши домыслы и фантазии вводят вас в заблуждение. Я никогда ни о чём просить не стану, пока не устрою всё так, чтобы человек первым проявил инициативу. И только если по-хорошему не получается, тогда уж я сам принимаюсь за дело, своевольничаю, но при этом жертва моя, разумеется, даже не успевает ничего заподозрить.

– Да уж! Твари, в чьих сердцах нет места человечности, все без исключения живут по вашему наказу, и у всех у них на устах: «человечество, человечество, человечество…» – глядишь, и сплюнут его в первую же придорожную канаву или напичкают им мозги и опусы каких-нибудь писак, которые из лучших побуждений повсюду разносят социальную, человеческую или земную гниль.

– Вы просто не знаете, какую огромную пользу приносит гниль. Гниль, милочка моя, гораздо питательнее для человечества, чем порядочность, которая, кстати, человеческой природе как раз-таки не свойственна. А ещё питательней она для нашей цивилизации – благотворнее и полезнее, чем здоровое человеческое сознание.

– Вы, дорогой Господин Лицемер, играете словами, точно акциями на бирже. Думаете, вместо ценных бумаг вам удастся подсунуть дурные слова. Вот поэтому вам больше и не дают слова. Ваши слова – всего лишь звон золотых монет, поступки ваши завязаны на пустой болтовне, дела насквозь пропахли враньём, а чтобы предать счастье людей и животных, вы изобрели машины. Теперь же получайте по заслугам. «От кого?» – читается в ваших бесстрастных, холодных и лживых глазах… От того самого денежного произвола, от тирании ваших драгоценных машин – истинной причины безработицы – от распрекрасного цветка вашей цивилизации…

Самсон Чернов. Сербский солдат в крепости Калемегдан в ожидании нападения австрийцев. Белград. 1914

– Ничего подобного! Вы совершенно очевидно заблуждаетесь и упускаете из виду самое главное – политику! Отравляет всё вокруг именно политика.

– А вы в ней главное действующее лицо. Ах, не оправдывайтесь!.. Она наполняет и направляет все ваши политические действия, всю вашу так называемую человеческую любовь, да что уж там, всю вашу жизнь. И подумать только, о ней вы заговорили как раз тогда, когда ваша братоубийственная, кровопролитная цивилизация достигла вершины – но какой же безотрадной вершины! – и, расправив крылья, точно ястреб, принялась без оглядки хлестать по всем материкам и народам, которых вы столь благосклонно зовёте варварами лишь потому, что им не близко ваше мировоззрение и лицемерие. Нежные особы так и плачут, а ещё горче плачут те, кто таковыми притворяется…

– Что ж, по-вашему, человечество предали?

– Именно! Но даже мёртвое человечество краше того живого, что барахтается в ненависти, грязи и вашей ненаглядной гнили, разве нет?

– Возможно…

– Что значит «возможно»?.. Вы должны сказать: «Конечно!»… Род людской предали вы, только вы и никто другой. Предательство человеческих интересов заложено в человеке. Предателем человечества всегда было оно само. И если когда-нибудь суждено появиться новому человечеству – единому и действительно человечному, ведь по правде, нынешнее человечество не одно такое, их много, – ему прежде всего надо будет избавиться от вас, Господин Лицемер, от вас и ваших приспешников.

4. Под знаком Господина Лицемера

Порой Господин Лицемер чудесным образом раскрывает подноготную событий или характер людей, которые имели неосторожность попасться ему на глаза. А поскольку он даёт о себе знать повсюду, постоянно, на любом пути, мы вынуждены задумываться о нём чаще, чем обычно.

– Хорошо, когда есть талант, но уж лучше б его не было! – сказал он как-то, обращаясь к Фее Моргане. – Талант – ещё куда ни шло, вполне посильная ноша. А вот гениальность зачастую тяжелее самых страшных бед на свете. Такое бремя… можно даже сказать, бремя целого мироздания наваливается на жизнь отдельного человека, одного человеческого существа и погружает его в нескончаемую вражду, сталкивая его сначала с родной страной, затем с обществом, в котором он живёт, и в конце концов со всеми вокруг.

Эти простые истины, звучащие из уст Господина Лицемера, привлекали моё внимание каждый раз, когда я возвращался к рукописи «Варварогения» в Дубровницком архиве. Вскоре я нашёл им подтверждение у соотечественников писателя, причём все они, как один, делали вид, будто не слыхали ни о его сочинениях, ни о нём самом, а на поверку оказывались его подражателями. И более того, они то и дело тайком воровали его идеи, нагло заявляя, что берут их «из воздуха».

К слову, большинство необразованных и завистливых людей считают литературное творчество сплошным шарлатанством. Что же, получается, наш неизвестный автор избрал именно такой вид творческой деятельности, чтобы разоблачить заговор молчания или, наоборот, чтобы скомпрометировать её в глазах тех, кому она нужнее всего, тех, кто черпает в ней вдохновение для революционных инициатив и общественных преобразований?.. Стало быть, всем другим занятиям он предпочёл это, чтобы отомстить за многочисленные неудачи, которыми увенчались его децивилизаторские попытки и начинания на Балканах, в Европе и в целом мире?.. Или же он примкнул к литературной братии, дабы увековечить мир таким, какой он есть, не стараясь ухудшить его или улучшить и даже не стремясь к совершенству!?. Как выразился герой его книги Господин Лицемер, цивилизовать людей куда проще, чем лишить цивилизованности!

Но каково же было моё удивление, когда я по чистой случайности обнаружил в крупнейшей парижской газете одну необычную заметку! В ней точно так же, без упоминания имени, излагались идеи проклятого писателя – того самого, о котором говорю я и с которым связаны мои ярчайшие воспоминания о приморской Сербии и её жемчужине – городе Дубровнике, где всё буквально дышит лицемерием.

«Он – человек по природе своей как будто децивилизованный, – сообщает нам газета “Les Temps” в лице одного из литературных критиков. – На самом деле он отрёкся от той Европы, за которую сам же и вышел сражаться. Варвар не верит во всеобщую культуру. В сущности, варвар всегда партикулярист. Хотя в таком ракурсе практически любой народ сегодня скатывается к варварству»¹⁴.

Кто знает!?. Только разве культура или всеобщая дикость заставляют благородного человека замыкаться в собственном варварстве и уединении?.. Разве варварство, наоборот, не отражает нашего неукротимого желания познать вселенную, сделать так, чтобы в ней прижилась суть человека – его гений, а сам человек утвердился во времени и вне времён?

– Что скажешь, всемирный буржуй? О тебе-то, житель Европы, я всё время и думаю! Ты слишком цивилизован, чтобы быть честным, и слишком невежествен, чтобы сравниться с варваром, чтобы быть просто человеком!

Я отнюдь не намекаю на то, что эти слова соответствуют моим взглядам. Мне они категорически не близки – впрочем, как и замечания, которые Фея Моргана высказывала Господину Лицемеру. И если даже автор ни в коем случае не хочет, чтобы его путали с персонажами романа, а их мысли, за которые им одним и отвечать, с его собственными, то я уж и подавно не собираюсь записываться в сторонники подобных идей. Я лишь воспроизвожу здесь прочитанное и напоминаю, что и сам сочинитель выступает в одной из глав против извращённого восприятия, свойственного некоторым читателям, которые, руководствуясь принципом «ищите женщину», затягивают над каждой книгой одну и ту же песню: «Ищите автора!» Ведь я прекрасно понимаю, что на свете немало таких людей, кто из гордости за свои самые что ни на есть законные гражданские права попросту не сможет удержаться и непременно возмутится в ответ на провокационную реплику, которую Фея Моргана бросила в лицо Господину Лицемеру:

– Какой ужас эта ваша торговля!.. Движущая сила посредственности, единственное, на что способен умишко добропорядочных буржуа, и одно из благороднейших занятий для знати! В вашем языке – будь то на письме или в устной речи – нет слова более священного, чем «торговля». Торговля в грёзах и наяву, торговля душами и человеческими телами, торговля идеями и друзьями, торговля любовью и патриотизмом, торговля!., торговля!.. По счастью, вездесущая торговля уже давно лишила меня человечности! Она меня полностью излечила от гуманистического недуга.

Но вот мы видим, как на возвышенности, на горе под названием Авала, что в двадцати километрах от Белграда, та же Фея Моргана стоит, склонясь над могилой Неизвестного Сербского Героя: по её словам, здесь упокоился не кто иной, как Зенитон, её возлюбленный, погибший в огне последней европейской катастрофы. И вдруг – по воле автора «Варварогения» – она, будто расчувствовавшись, шепчет:

Поминальная служба у памятника Неизвестному Герою на Авале. 1922

– Лишь однажды в жизни я любила, любила человека особенного, варвара! А цивилизация взяла и убила его. Почему?.. Зачем ей было его убивать?.. Потому что цивилизация превращает женщину в уличную девку, а мужчину – в разбойника или раба, служащего машине. Цивилизации нужно, чтобы единоличными хозяевами мира и человечества были машина и золото. А он восстал, героически защищая свою свободу и нашу любовь, за это его и убили!.. Я, Фея Моргана, по-прежнему его люблю, ведь во мне живёт плод нашей любви – его дитя! Отрок солнца, который получит в наследство мою гениальность и его варварскую мощь: Варварогений!

А что же остальные?.. Хоть раз они любили ради любви?.. Телом я, конечно, не похожа на тощих жердей из кинематографа, пропагандирующего заразу и распространяющего по миру раковую опухоль, однако мужчина мой любил меня такой, какой меня создала природа. Меня любил варвар – из тех, о ком ради политической корысти (ради гнусной торговли людьми!) все эти скоты без конца выдумывают гадости, не желая признавать полноправным гражданином варварского гения, истинного творца, способного воссоздать жизнь и человеческую культуру. И что ещё удивительнее, любого, кому неведомы пороки цивилизации, они с презрением причисляют к низшим представителям человечества, к низшей человеческой расе, к тому сорту людей, для которого в Европе существует лишь одно слово – варвары. Вот почему я мщу и криком кричу перед памятником Неизвестному Герою: «Да здравствуют варвары!» И пусть, познав варварскую любовь, я стала смертной, зато во славу всех варваров Европы я подарю жизнь Варварогению, и от бремени я разрешусь не в муках, а в восторженном исступлении.

Передадим же, наконец, слово автору «Варварогения». Выслушаем его, не перебивая. Не будем прерывать его рассказ, который я извлёк из сербской тьмы и теперь, с большим трудом пролив на него французский свет, предлагаю вашему вниманию.

5. Рождение варварогения

Варварогений родился на горе Авале в майскую пору, в день традиционного праздника гайдуков под названием Джурджевдан¹⁵. Сербы до сих пор отмечают эту дату и устраивают особые торжества. Так сербский народ хранит память о той эпохе, когда леса служили единственным оплотом его свободы, а Лиги Наций не было и в помине!

В тот миг, когда Варварогений появился на свет – а произошло это в годы правления великого сербского короля Петра I¹⁶ – бесчисленная соловьиная стая закружила в небе над Авалой. Одни птицы опустились на развалины старинной крепости, в честь которой и названа гора¹⁷, а другие расселись вокруг памятника Неизвестному Герою.

Тем утром Авала утопала в зелени. Сверкая росой, она походила на юную прелестницу-невесту. И щедрой россыпью пестрели на её склонах цветы, группки детей и молоденьких девушек, мужчин и женщин, которые ещё с вечера дожидались там рассвета, славя рождение солнца – Святого Георгия – и встречая главный весенний праздник. Но никто из этой разномастной толпы так и не заметил, что с утренней зарёй Фея Моргана произвела на свет Варварогения.

Крепость Жрнов на Авале. 1930-е

Лишь одна тяжёлая ветвь раскидистой сирени обломилась и упала, будто в знак почтения коснувшись чела новорождённого. И мать его, которой никто не видел и не знал, приняла это случайное происшествие как благую весть. Она пела, теряя последние силы:

Одби се бисер грана
Од йоргована…¹⁸

и, как умела, искренне радовалась тому, что «упала ветка сирени жемчужная», а точнее, что ветка сирени оторвалась от материнского тела и легла венцом на голову её сыну Варварогению.

– В том, что рождение героя народ замечает редко (если вообще замечает), нет ничего необычного. Уверяю вас, все народы, как один, отказываются признать даже сам факт существования героя, пока тот жив. В обывательском представлении гении бывают лишь среди усопших, да и невежественный народ гения породить не может. Вот почему человечество с начала времён только и делает, что вертится вокруг своей оси, спешит уничтожить тех, на ком держится его успех, старается побыстрее отправить их на тот свет, чтоб уже потом, стоя на их могиле, преспокойно ими гордиться.

Таковы были первые слова Варварогения, и произнёс он их жёстким, каким-то далёким голосом, словно только что очнувшись от глубокого сна, стряхнув с себя долгий, вязкий кошмар. Поэтому-то никто и не заметил, как он родился, ведь родился Варварогений вовсе не младенцем. О, нет!.. Он с самого рождения был не младенцем, а мужчиной – конечно же, мужчиной с младенческими чертами, но всё-таки мужчиной! Объяснить этот феномен вроде бы невозможно, так что лучше принять его как данность, как многие другие явления, например, как солнце.

Итак, едва родившись, феномен этот уже говорил, ходил, танцевал и пел. Он разговаривал с людьми на всевозможных наречиях, для каждого собеседника подбирая отдельный язык. И благодаря такому разнообразному и в то же время однородному языку, он производил на людей весьма сильное и более чем странное впечатление.

Бурный поток откликов не заставил себя долго ждать и уже захлестнул его, подступая к самому горлу. И справиться с этим потоком было нелегко.

– Кстати, – продолжил он, – ни одному народу не нравится иметь дело с мужской силой, никто не станет благосклонно принимать откровенность, выслушивать слова человека, не желающего льстить. А значит, нет ничего противоестественного в действиях народа, который старается – пусть и не всегда по своей инициативе – сперва оболгать, а затем и сжить со света того, кто, на беду, оказался свидетельством и олицетворением его же, народного, гения. И мой народ не исключение. Не нужен я ему, и всё тут! Что ж, не беда. Ведь уже через несколько часов после рождения, когда я открыто и искренне произнёс первые слова, я понял: никому не нужен чужак, говорящий каждому встречному такие вещи, какие тот сам не осмеливается сказать то ли из-за неумения думать своей головой, то ли из-за идиотского преклонения перед исключительным, как ему кажется, правом королей, богачей и свиней, вскарабкавшихся на верхушку человеческой или так называемой социальной иерархии. Никому не нужен такой, как вы изволили выразиться, «безумец на свободе», который взялся не пойми откуда и взобрался на Авалу не так, как все остальные. Вот мой первый тяжкий, непростительный грех! Меня обзывают и ублюдком, и самозванцем, и вуцибатиной (паршивцем), и неучем, и даже серостью. И каждый норовит навязать мне социальные условия и нравственные качества, которые не имеют ко мне никакого отношения! Так-то и создаётся нечто под названием «общественное мнение», и зачастую это лишь – увы! – ведро с помоями.

И в самом деле, попав под град оскорблений, несправедливых обвинений и клеветы, сын утренней зари, Варварогений, с самых первых часов жизни, как никто другой, знал, от чего ему пришлось бы страдать, не будь он чудом природы. Однако ж от грубости он страдал не меньше, чем от посредственности тех почитаемых в белградском обществе людей, которые собрались в этот день на Авале.

– Теперь мне хорошо видно всех, кто в ответе за горькую долю сербского народа, – упорствовал Варварогений. – Отлично видно!.. – вас, спекулянтов, нажившихся на победе, в честь которой здесь, перед нами, и стоит этот памятник Неизвестному Герою, вас, безликих людей, а также ваших невоспитанных жёнушек, вас, аферистов с масляными глазками, сквозь которые едва пробивается свет знаний – я вижу все ваши мерзкие схемы, что замышляются с подачи и с содействия заграничных доносчиков, я в состоянии раскусить все ваши махинации с патриотизмом. Вы только и можете, что торговать сербством, против которого бессильны все пушки мира, и в итоге вы умудрились продать даже славное имя, принадлежавшее Сербии!..

6. Как родился, так и влюбился

Едва отбившись от издёвок каких-то русских стукачей, Варварогений внезапно столкнулся лицом к лицу с одной юной особой.

– Дитя моё, позволь мне как учительнице спросить тебя, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Здесь скомороха не ищите, вы лучше школяров своих спросите, – сухо отрезал он.

От изумления она застыла на месте.

– Тут удивляться нечему, не на любой вопрос я так отвечу вам. Но если всё же хочется узнать – пожалуйста!.. До ваших лет мне доживать не нужно, чтоб стать таким, какой я есть… Ни юности, ни старости не дожидаясь. Ведь чтобы кем-то стать, достаточно им просто быть, и вам бы я советовал начать. Уж вы поверьте мне, вещь эта штучная, таких ни серией, ни в Сербии не выпускают.

– Но я слышала, что ты только сегодня родился… Ты и собою невелик, как же ты говоришь, что уже вырос?

– Величие, сестричка моя, коли даётся с роду да задумано природой, от дня появления на свет никак не зависит.

– Вообще-то я имела в виду телесные признаки.

– Ах, ну что вы, мощь телесная – это же, увы, другая песня!.. Она вечно в споре с душевными силами. Взять хоть толстый живот… что туда попадёт, всё впустую уйдёт, остаётся одна отрава. Потому-то от тучного брюха нет и не было пользы для человечества – всё только нечисть и несварение или же повод для огорчения.

– Да вы, кажется, стихами говорите… А это верная примета молодости.

– Стихами? Ничего подобного!.. Оглянитесь вокруг, посмотрите на белградцев и на сельчан из Пиносавы, Бели-Потока, Раковицы¹⁹, на людей из деревни без тени, без подозрений у склонов Авалы, открытых для обозрения – ни малейшего сходства! – благородство крестьян не сравнить с городским уродством!

– Может, тебе стать учителем? Детей занимать у тебя бы неплохо получилось. Какая жалость, что мне не довелось увидеть, как ты появился на свет.

– Ничего интересного вы не пропустили, ведь вы, сдаётся мне, ничего бы там и не увидели. Вас бы небось сразу спалили, – проворчал Варварогений, досадуя на бестактность, которую позволяла себе учительница. От презрительной улыбки, скользившей по её губам, ему сделалось больно, потому что он уже был в неё влюблён. И в тот же миг он окончательно разочаровался в вежливости, вынуждающей тактичных людей терпеть бесконечное хамство от всевозможных грубиянов, дикарей и скотов. Вот почему он уже тогда решил положиться на свободомыслие, целеустремлённость и напористость – страшнейшее оружие, особенно если оно заряжено священным огнём и душевной отвагой.

Крестьяне на улице Белграда. Декабрь 1918

Итак, Варварогений продолжил разговор с незнакомкой:

– Да, мчусь я напролом, как на пожар. И пламенем своим великим выжгу всех, кто безнаказанно меня унизил, весь этот человеческий сброд, стращавший меня на заре моих лет. Ох и напрасно сограждане мои мнят себя выше потому лишь, что изволили родиться раньше! Я хоть сегодня спалю все засохшие ветки гнилого общества. И тем же огнём истреблю паразитов на широких просторах Европы – такой необъятной, залитой таким густым светом и погрузившей весь мир вокруг в гораздо более густую тьму. И сделаю я это ради того, чтобы вернуть духовную свободу людям, животным, дубам, кедрам, тополям… Пусть им привольно и легко дышится… Пусть растут они, устремляясь всё выше и выше… Пусть и они, подобно солнцу, достигнут зенита!

В это мгновение солнце как раз поднялось в зенит. Варварогений пришёл в неистовый восторг, глаза его засияли и, казалось, он даже забыл о присутствии дамы, хотя за миг до этого задал ей вопрос: «Сколько столетий уже существует солнце и зенит его?» Не дожидаясь ответа, он воздел руки к небу и закричал:

– Эврика! Зенитизм!.. Зенитизм – вот движущая сила каждого человека!

И так, в день своего появления на свет Варварогений основал зенитизм.

7. Танец на Раскалённых углях

Охватившие его восторг и пламя зенитизма не утихали ещё долго. Он безостановочно улыбался и с чувством удовлетворения спрашивал себя: я сошёл с ума? Неужели мне всё это мерещится?

Стряхнув, точно пыль, неловкость первого желания, возникшего на глазах у женщины, которую он встретил, как встречают судьбу, Варварогений решил было вновь заговорить с учительницей, но к огромному удивлению обнаружил перед собой совершенно другое лицо – лицо Господина Лицемера.

– Ясное дело, вы собирались наброситься на беззащитную женщину, – заговорил этот тип, – но позвольте предупредить вас: женщину не завоюешь, если начинать знакомство с рассуждения о её ножках…

– Ну ничего себе! Вам-то, сударь, что за дело?.. Любую женщину на земле держат прежде всего ноги, так что каковы ножки, такова и женщина.

– Ну ничего себе! Уж как-то слишком быстро, слишком бойко вы несётесь…

– Всегда можно и побойчее! Что же до скорости, так она и в любви, и в жизни только мешает. А вы-то кто такой?

– Зовут меня Господином Лицемером, я москательщик, а учительница – моя дочь.

– А дальше-то что?

– А дальше вопрос: в какой это книге вы вычитали всё, о чём говорите?.. Наверняка в каком-нибудь заморском романе.

– С дочерью своей вы меня всё же, пожалуйста, не сравнивайте. Упоённо зачитываться иностранной писаниной, где сербы предстают сплошь неотёсанными мужланами, режущими баранов, разбойниками да убийцами, – ну уж нет, увольте!.. И на одну доску с вашими согражданами вы меня тоже не ставьте – те смотрят на сербский народ, начитавшись плохих книг и наслушавшись зарубежной пропаганды. Это ведь у вас зовётся отечественным и европейским образованием. К тому же с чего вы взяли, что я вообще умею читать, если рождён я варваром, да ещё и практически на глазах у вашей дочери.

– Послушайте, юноша! Если человек говорит как по писаному, значит, говорит он по памяти.

– …по сердцу, а не по памяти! Уверяю вас, что в книгах, как правило, ничего, кроме лицемерия-то, и нет – не в обиду Господину Лицемеру будет сказано. Вот почему я люблю угадывать, читать страницы жизни, людей, самого себя. И по мере «чтения» я непроизвольно, без каких-либо усилий размышляю. Думаю я и о вас, точнее, я думаю за вас. И клянусь честью Варварогения, такая разновидность человеческого рабства – это, Господин Лицемер, страшное наказание. Разумеется, я и вас тоже слушаю. Я слушаю всех, не подавая виду. И знаете, зачем?.. Чтобы в конце концов решительнее прислушиваться к самому себе, так-то. Говорю же вам, страшное наказание.

Сборник Л. Мицича, И. Голля и Б. Токина «Манифест зенитизма» (Загреб, 1921)

– Что же получается, такое чудовище, как вы, собиралось «прочитать» ноги моей дочери? И уж точно не выше колен? Значит, до конца вы дело доводить не умеете, вы явно из тех, кто сворачивает на полпути… А ведь суть любого шедевра всегда оказывается на самом кончике путеводной нити. Что ж, если подумать, ни одна приличная женщина не умрёт от смущения, показав ноги подростку, а стало быть, и дочь моя справится.

– Какого чёрта? – воскликнул Варварогений. – По какому такому праву вы столь щедро распоряжаетесь чужим добром? Смотрите, а то ведь я приму ваши слова за чистую монету и вправду решу, что вы предлагаете мне эдакую неблаговидную для любого родителя сделку.

– Да сами по себе-то неблаговидными вещи не бывают, а уж в любви…

– Удивительно, как у всех у вас – лицемеров, женщин, детей или взрослых, даже у крупных политических держав – проявляется этот особый инат (упрямство): вы действуете вопреки реальности, вечно идёте наперекор истине.

– Что это вдруг?.. Неужто вам моя дочь не нравится?.. А я собирался было вас усыновить, обеспечить вам достойное положение в обществе и дать вам, наконец, приличную и известную фамилию – Лицемер.

– Грязное, однако, дельце вы мне предлагаете!

– Да какая вам разница? А уж о том, чтобы, коли понадобится, представить всё в лучшем виде перед общественностью и народом, я позабочусь!

– Кажется, ясность вы недолюбливаете. Так вот, выражаясь ясным языком: выкупать девушку у её отца я ни за что не стану.

– Да полноте! Распутство вам, допустим, не по душе… но ведь моё предложение – то же самое, что помолвка.

– В мире не бывает двух одинаковых вещей. Ох, что за пошлая манера сочетать торговлю с человеческими чувствами!.. Уравнивать человечество и правда глупо. Народ – ещё куда ни шло!.. Хотя и тут… Но уж точно не все народы между собой. Не забыть бы ещё и для человека место оставить. Хм… Похоже, я понял вашу вечную проблему и это ваше «то же самое». Вы просто рассчитываете на шантаж и моральный подкуп, а в качестве разменной монеты используете собственную дочь.

– Да не кипятитесь вы так, глупыш! Мою ли дочь, или чью-то ещё…

– Если вы, Господин Лицемер, намерены продолжать в том же духе, то я вас слушать больше не желаю. Одно дело – самец, а другое – мужчина. Хотите купить себе самца – идите к торговцу скотом…

– Всё лучше, чем к торговцу тирадами об уравниловке и многообразии человечества, к тому купцу, который заявляет, что, мол, и для человека нужно место оставить. Ах, как трогательно!

– Даже ирония у вас фальшивая, хоть и сидит она на вашем лице как влитая. Вы и впрямь упорно втягиваете меня в торговлю белыми рабами, причём единственный предмет сделки здесь – ваша дочь. То есть вы не способны отличить человека от животного, увидеть человека, рождённого для того, чтобы служить своей стране, чтобы её возвысить. Такой человек – я! Человек, чей порыв вы хотите пресечь на корню, добиваясь своего красивой ложью и слащавым подкупом, насаждая ваши воззрения и эту вашу торговлю человеческой плотью. Или и того хуже: пытаясь скроить цивилизацию по чужеродным для нас и нашего мировосприятия лекалам, вы не только сами же задыхаетесь, но и доходите до такой степени морального разложения, что начинаете торговать собственными детьми. Неужели вы не понимаете, что, покорившись такой цивилизации, вы лишаетесь человеческой сущности… голова ваша превращается в склад, забитый самой бессодержательной писаниной на свете, она становится хранилищем тоски? Разве вы не чувствуете, что уже потеряли равновесие? Не удивлюсь, если однажды увижу новость: Господин Лицемер съехал с катушек.

Однако Господин Лицемер не отступал:

– Что с вами станет без меня, без моего участия?..

– С вами я стану москательщиком! А без вас я буду сеять истину!

Пытаясь избежать бессмысленных, как ему казалось, препирательств, он заявил:

– Что же я скажу дочери, драгоценной моей красавице? Змеиной грации в ней, конечно, нет, ведь за внешностью старлеток из кино она не гонится, однако ж она стройнее тополя и ласковее ягнёнка. Что мне ей сказать?.. Что передать от Варварогения, доблестного сына Феи Морганы, который, вижу я, всерьёз рассержен?..

– Серьёзней некуда! И настаивать не имеет смысла, поскольку на уступки Варварогений не пойдёт никогда и ни на какую выгоду не позарится.

– Вы, должно быть, имели в виду человека, ослеплённого желанием, а то и вовсе слепца, который проецирует мысли и образы на экран собственного воображения.

– Нет! Я имел в виду человека со стержнем, человека, которого так просто не сломить, человека, который всё видит и обо всём догадывается.

На последнем слове Варварогения пронзило какое-то новое ощущение, и довести мысль до конца он не смог. Будто порвавшись, нить логического рассуждения лишила его дара речи. В ушах у него вдруг зазвучал другой голос: с ним говорил уже не Господин Лицемер, а та самая женщина, с которой он познакомился ещё до основания зенитизма, – та самая учительница.

– Неужто я стоял и грезил наяву? Или я правда сошёл с ума? Где же вы были, пока я спорил и ругался с вашим отцом?

– Здесь я и была… Только отца я своего не видела. И не слышала, чтобы с вами кто-то ругался.

– А кто же сейчас со мной говорил? Этого голоса я никогда прежде не слышал.

– Вы сами!.. Ваш собственный голос звучал иначе, а мой предполагаемый отец в вашем исполнении мурлыкал, точно котёнок.

– Но ведь тогда… Ах да!.. Я всё понял…

– Что? Каким образом?..

– Увы, нет в мире языка, которого бы хватило, чтобы объяснить случившееся. Показать миру то, что уже существует, намного проще, чем предъявить ему новое открытие – тот же зенитизм, например! Видите ли, красота взбудоражила воображение и разбередила все мои чувства так сильно, что я боялся их и вовсе лишиться, и оттого вы на моих глазах превратились в пренеприятного субъекта, в Господина Лицемера, живущего, на самом деле, в каждом человеке, повсюду – так говорят о боге, а это ведь и есть зенитистские лучи. Имеющий уши да услышит! Честное слово, я и сам-то ещё не разгадал эту тайну: ни тайну зенитизма, ни тайну любви!

– Вот озорник!.. Теперь ясно, почему вас называют варваром. Только я не пойму, какая связь между словами «варвар» и «гений».

– …то ещё озорство – союз варвара с гением. Впрочем, понять его просто, куда проще, чем одну странную историю, которую я собираюсь вам рассказать.

8. Голая правда

– Имя моё Варварогений – это своего рода смесь любви и ненависти. Я получил его и от матери, и от моих бесчисленных врагов, и от отца, и его же я дал себе сам. Однако когда злопыхатели принялись с первых моих дней осыпать меня проклятиями, они не подозревали, что тем самым оскверняют ещё и памятник Неизвестному Герою, ведь им был мой отец. Что же до моей матери, то, не сумев подарить меня своему мужу, она подарила меня целому миру. Поэтому чтобы отмыться от оскорблений дикарей, считающих себя цивилизованными людьми, я решил увековечить это варварское имя, превратить его в имя чести, в славное имя нового де цивилизованного человечества.

– К несчастью, больше ничего о моей матери рассказать я вам не смогу. Мне известно лишь то, что донесли до нас предания. Говорят, её гениальность, которую я поневоле унаследовал, обрекла прежнее человечество на погибель. А где теперь она сама? На земле, на небе или где-то между ними – я и правда не знаю.

– Но хотя бы как её зовут, вы знаете?..

– Да! И имя у неё ещё диковиннее, чем у меня, оно и диковинное, и волшебное: Фея Моргана! По легенде, она была безумно влюблена в моего отца, памятник которому – тот самый, что возвышается перед нами на Авале, – утопает сейчас в лучах солнца, цветах и венках…

…и представьте себе, с самого рождения – то есть с первых минут того дня, что зовётся Джурджевдан, – мне стыдно смотреть на памятник Неизвестному Герою, ведь жертву его и мучения предали, как предали его образ и дело. Может быть, это ещё и потому, что меня называют посмертным дитём, внебрачным, незаконнорождённым сыном?.. И разве не печально, что столь величественный символ представлен в такой посредственной форме, или что за мной не признают права распространять истинное учение моего отца в его же отечестве, а затем и по всему миру?.. Ну, почему же вы молчите, прекрасная моя незнакомка?..

Подавшись к ней, он удивлённо произнёс:

– Надо же, вы плачете… Отчего эти слёзы?..

– Да я ведь тоже его предала и тоже наговаривала на него, повторяла враньё!

– Враньё?.. Зачем врать?.. Голая правда – вот чудо из чудес!.. Что ж, выходит, и детей в школе вы учите вранью? Пересказываете враки отпрыскам победителей?

– Этого я не говорила, но меня убеждали, что когда-нибудь враньё тоже станет правдой. И до сих пор, несмотря на ваши слова, я верю, что так и будет. Но право же, давайте сменим тему… Поговорим лучше о любви, поцелуйте меня, возьмите у меня всё, что может дать женщина, никогда прежде не любившая и даже не надеявшаяся на любовь, возьмите всё самое чистое и девственное, что в ней есть, – только умоляю, не травите мне больше душу вашей правдой! Иначе вы разобьёте все мои иллюзии…

– Вот как!.. – отшатнулся от неё Варварогений, – говорить о любви, учить вранью, упрямо верить в небылицы, лишь бы не расставаться с иллюзиями – нет, вы подумайте!.. В таком случае к чёрту любовь! Чтобы предаться любви – такой-то ценой – мне не хватит ни восторга, ни мужской силы. Сперва духовная близость, а уж только потом плотское наслаждение!

– Напрасно!..

– Я в этом слове слышу басню Лафонтена о кусочке сыра у вороны в клюве, а тот кусочек сочный был, сочнее моих губ.

– Не понимаю, какая тут связь…

– Связь?.. Созвучия в словах, переплетения мелодии мне дарят вдохновение, в одном дыхании соединяя самые далёкие явления. Такое дарование, способность к звукосочетанию досталась мне от матушки моей, нашедшей вечный покой где-то в дали глухой. Не умолкая, она пела что есть силы, когда меня гнусному этому миру дарила.

– Значит, это вас сегодня утром толпа встречала рукоплесканиями и чудесной песней: «Одби се бисер грана…»?

– Ах, если бы! Так святого Георгия люди встречали с первыми солнечными лучами – того, который победил дракона, и нынче его иконы расставляют в домах повитухи-матроны! Его почитают все эти дамы, что грамм за граммом потомство на свет производят и плачут, стонут, надрываясь, в родильных муках извиваясь… Отличие «производить» от «дарить» вам понятно, надеюсь?.. Итак, всю эпопею о появлении Варварогения я вам поведал, и в имени этом, как видно, заключена идея. Я ведь и сам у него во власти, им вдохновляюсь и в жизни, и в мыслях без страсти. А кстати, как вас-то зовут?

– Сербица!

– Вот оно что! Тоже имя со смыслом.

– Может быть… Да только мне не позволено им пользоваться и черпать в нём вдохновение. У меня, конечно, есть и другое имя, но такой силы в нём нет. Я бы даже сказала, что с тех пор, как оно у меня появилось, меня перестали любить. Признаться, ни сердцем, ни душой, ни умом я его не принимаю. Поэтому в историю моей семьи оно не войдёт, а потомкам я его и подавно не передам!

9. Союз любви

По дороге к авальской обзорной площадке, с которой открывается красивейший вид на долины, холмы и поля Шумадии²⁰, Варварогений повстречал одного писаку – белобрысого человечка с весьма внушительным носом²¹.

Этот борзописец, чьё имя в ту пору было у всех на устах, бесцеремонно окликнул Варварогения:

– Почему такой авальский смутьян, как вы, предпочитает общество женщин?..

– Общество одной-единственной женщины. Единственное и множественное число путают только турки²². Да и потом, женщины меня вдохновляют, а мужчины оскорбляют.

– Но вы ведь и сами могли бы вдохновлять…

– Вдохновлять?.. Кого это?..

– Да хоть писателей, – съязвил литератор.

– Ох, не смешите меня, корифей вы мой несчастный! Неужели вы не знаете, что для мужчин в наше время, изгаженное так называемым историческим материализмом, – особенно для тех из них, кто возглавляет политические партии или же выбился в министры, диктаторы и короли, – что для них вдохновение всегда равно злоумышлению… К тому же цивилизованный человек никогда не обратится за вдохновением к варвару, пусть тот и выше его на голову. Искренность варвара его задевает, варварский интеллект приводит его в замешательство, и он начинает опасаться за своё душевное равновесие. А если даже он и последует примеру варвара, то вовсе не для того, чтобы сделать доброе дело или отдать должное талантам своего вдохновителя, а в лучшем случае для того, чтобы потешить безудержное тщеславие собственного жалкого «я».

– Точнее и не скажешь! Всё-таки цивилизованный человек, вроде меня, куда сильнее варвара.

– Если он и правда сильнее, то почему тогда он так неистово на него нападает и так упорно его преследует?.. Почему он затевает целый крестовый поход против души, свободы, чести и жизни варвара?.. Для чего на каждом шагу ему требуется проплаченная и бесконечно лживая реклама? Уж не для того ли, чтобы выдать преступления за дела на благо общества и нации? Не для того ли, чтобы потакать низменным инстинктам убогих и завистливых бездарей?..

– Видно, друг мой, вы нацелились ни много ни мало на общенациональное нравственное преобразование нашего народа. Только помните, что на свете есть полиция, которая вас остановит, и врачи, которые вас от этой напасти вылечат…

– А вам бы их только подначивать! Такое общество и само без особого труда может породить варвара – наиболее человеколюбивого персонажа из всех цивилизованных людей, а современные писатели всё никак не найдут ему достойного применения. Меж тем, сударь, в вашем полицейском, медицинском и книжном царстве человек, с рождения превосходящий остальных, неминуемо становится не только жертвой собственной гениальности, но ещё и вашей добычей. Вот так благородно вы и гоните его по всей стране, записывая порядочных людей в развратители, незаслуженно обвиняя их в предательстве и обращаясь с ними как с полоумными.

– А всё потому, что предателем у нас считается любой, кто не желает водить хоровод вместе со всеми.

– Предателем чего?.. Уж не лжи ли? Что скажете, дорогая моя Сербица?

– В первую очередь предателем нашего Государства, – настаивал сочинитель, – а затем и всего человечества, цивилизации!..

– Типично югославское заблуждение. Выдающийся человек никогда никого не предаст, а значит, для вашего Государства он тоже не предатель. Всё, что он делает, он делает для того, чтобы Государство это облагородить. А человечество? – Достаточно просто на вас посмотреть, послушать вас, и можно с уверенностью сказать, что ни человечества, ни цивилизации вообще никогда не существовало. Или, если вам так уж нужен музыкальный контрапункт: человечество живёт лишь в сознании тех, кто от него страдает.

Петар Паллавичини.

Скульптурный портрет Растко Петровича. 1922

– Всё-таки ваш пессимизм кажется мне чересчур модернистским.

– Да что вы! Дурные слова суть дурные суждения, а дурные мысли равны дурным поступкам. Модистки и пессимисты тут ни при чём, когда речь идёт о зенитизме. А зенитизм – это чистой воды оптимизм, мысль, очищенная ото лжи, идея без лицемерной подоплёки, луч света в тёмном лабиринте философии, литературы или политики…

– Но если существование человечества вы отрицаете, то как же вы можете любить и быть любимым? – не унимался сочинитель, намекая на стоящую рядом Сербицу.

– Я-то?.. Через отрицание я как раз-таки утверждаю. Отрицая материальную ценность вещей, я утверждаю собственные чувства, а с ними и духовное бытие материи во всей вселенной. Это то, что я называю метакосмосом²³. И пусть такого слова нет ни в одной энциклопедии, как, собственно, там нет и моего имени или понятия «зенитизм». И кстати, любви научить никого нельзя, ведь любить – всё равно что дышать! Вот вам доказательство: меня любит одна-единственная женщина, а мужчины на горе Авале – все поголовно – меня ненавидят. И чтобы уберечься от этого смертоносного порыва ветра – а я имею в виду завихрения, что возникают в человеческой любви и ненависти – я родился уже женатым! Да, именитый вы мой бедняжка, в брачный союз я вступил тогда же, когда появился на свет.

– Что вы говорите?.. Вы женаты?.. И на ком же?..

– На моём духе!.. А гений мой обвенчан с гениальностью всех варваров на земле. Такому человеку, как вы, нетрудно понять, о чём я говорю, не правда ли?

– Вы явно сумасшедший!..

– Легко сказать и написать, а доказать-то сложно! Впрочем, попробуйте-ка! Это же лучший способ научить любого уважать труд ближних, а может, даже и восхищаться их гениальностью. Разве я не говорил, что с самого рождения я, варвар, обвенчан с гением? И соединил нас зенитизм. Это настоящий союз любви, а у вас его называют то глупостью, то безнравственностью, то дикостью. Да-да!.. Я и сам плод такого союза, ребёнок, рождённый в браке левой руки. И имя моё, соединившее в себе свет и тьму, не только не скрывает этого обстоятельства, но и наоборот, всячески его подчёркивает: В-а-р-в-а-р-о-г-е-н-и-й!

– Но, чёрт возьми, что же из вас получится?

Сербица рассмеялась.

– Писатель?..

– Ох, да я вас умоляю! Вам нечего бояться. Я на дух не переношу это семейство несуразных старых дев с повадками уличных девок. Однако ж ваша маска мне знакома: да это же личина Господина Лицемера, которую я видел минут пятнадцать назад, час спустя после основания зенитизма. И как же, по-вашему, варвар, безумец, неуч может быть достоин места в вашем почтеннейшем цехе?.. Но если «писателем» называют того, кто в трудах своих и учениях созидает собственную эпоху – даже если его оклеветали и объявили вне закона или же затаскали его по судам за то, что он славил родную страну и народное воскрешение из мёртвых, пока над Балканами и Европой завывала буря, – тогда я он и есть, и в вашей помощи, сударь, – в помощи человека с лицом и мыслями Господина Лицемера – я не нуждаюсь. Ибо в один час со мной родился новый мир, началась новая антипессимистическая эра: эра зенитизма, эпоха де-цивилизации!

10. Децивилизуйтесь!

Толпа вокруг памятника Неизвестному Сербскому Герою пустилась в пляс. Люди кричали, пели, восторженно галдели, а Сербица, наоборот, всё больше грустнела. Её охватила такая печаль, что казалось, будто суровые линии самого памятника перенеслись под звуки танца «коло» на её лицо. Она ведь понимала, что Варварогений не в силах остановить людей, танцующих на могиле того, кого он считает своим отцом.

Сербица мрачно поглядывала на Варварогения. Больше всего её удручало то, как холоден он с ней был.

Тем временем, вернувшись на плато, Варварогений невозмутимо наблюдал за зажигательным народным танцем, рисующим на фоне зелени красочные узоры, похожие на живую гирлянду из мужских и женских фигур. Ему очень нравились эти необычайно изящные, ритмичные движения, до того заводные, что порой они напоминали какую-то дьявольскую пляску.

Драгутин Инкиострий. Балканский народный танец.

Почтовая карточка. 1930-е

– Может, жизненная энергия и характер народа ярче проявляются в танце, чем в мышлении? – подумал он и сам же себе ответил: – Ах, если бы только мыслили они так же, как танцуют и поют!..

Затем он вдруг наклонился к Сербице и тихонько произнёс:

– Я узнал, что для счастья людям не нужна правда. В их показном стремлении к правде и служении ей сама правда им только мешает. Да, в общем и целом, правда лишь омрачает счастье кичливых женщин и мутит умы заурядных мужчин.

– И где же вы это узнали?.. – встревоженно спросила Сербица, не в силах скрыть обиду на слова Варварогения, в которых к ней лично ни толики внимания не чувствовалось.

– Прямо здесь, пока я смотрел на мир. Я говорю о знании, чтобы вызвать у окружающих интерес и добиться понимания. Так я могу придать вес словам – ведь приём этот совершенно необходим, чтобы получить признание неверующих! – а затем донести мои убеждения до тех, кто станет меня слушать. Это лишь один из многочисленных способов продемонстрировать ту самую скромность, какую все требуют почему-то именно от властителей душ, от духократов, а вовсе не от подлецов или дураков. Послушайте меня, Сербица!.. Я с самого рождения стал свидетелем ваших мучений, они раскрывают для меня вашу божественную красоту, и поверьте, по отношению к вам и к самому себе я проявляю предельную, истинную скромность.

– Не будем об этом!.. Меня заботит другое. Сколько же, вы полагаете, вам сейчас лет?

– Честно говоря, возраста у меня нет. Или, если угодно, во мне сошлись все возрасты человека. Я старше Сербии, именуемой Югославией, и младше Адама – вот и посчитайте!.. Только всем остальным и в особенности моим соотечественникам я этого никак не втолкую. Придётся положить начало целому течению, чтобы внедрить новый способ самовыражения, распространить новый вид мышления! Нужно основать целую школу, чтобы люди научились думать самостоятельно, чтобы они сумели постичь даже нечто непостижимое. Новым винам новые бочки! Однако ж…

– Вы поэтому так несчастны?

– Несчастен?.. Да ведь на земле нет никакого повода для счастья или несчастья.

– И всё же сдаётся мне, несчастье вас тяготит.

– Как может меня тяготить что-то, чего не существует? Судите сами: весь мир танцует на могилах, ни на секунду не задумываясь о том, что творит. Значит, нет никакого несчастья! Несчастье, страшное горе существовало когда-то давно, в былые времена, а теперь его не осталось. И памятник этот, воздвигнутый в честь Неизвестного Героя, тому доказательство, ведь иначе бы он тут, перед нами, не стоял. Нет, несчастью в жизни не место! Для чистого, природного человека, для человека нагого, для варвара несчастья не существует. Спросите у Неизвестного, он вам расскажет. Смерть несчастьем, наверное, ещё может быть, но и это не факт. А что до жизни, то вы же видите, как все за неё цепляются. И поскольку мёртвые никаких подробностей никому не сообщают, то и я углубляться в детали не стану. Лучше уж молчать, чем пускаться в долгие рассуждения на латыни или разводить византийское словоблудие. Живым, которые так часто говорят ни о чём, хорошо бы не позориться перед цветами, собаками и птицами, ведь те тоже живут на свете, но не пытаются понять, счастливы они или нет. Давайте же подражать тем, кто лучше нас! Пока они живы, для них так вопрос даже не стоит. Послушайте, как поют авальские соловьи!.. Пора бы и нам научиться жить, не спрашивая себя о том, какие мы: счастливые или несчастные, большие или маленькие. Давайте петь, когда нам кажется, что мы несчастней всех, и танцевать, когда мы кричим о счастье. В мире есть немало нажитых бед, но врождённого несчастья не бывает. И пока от близких нам не досталось горя, мы, в общем-то, не имеем права на счастье или несчастье. Так крикнем же этим цивилизованным фальшивкам, виновникам всех бед человеческих: «Убожества!..» Когда-нибудь нужно заявить им: дойдите уже, наконец, до того, с чего я начал – до умственного и нравственного очищения, до выведения шлака из души и мозга. Вылезайте из псевдоевропейских джунглей, выбирайтесь быстрее, вам грозит опасность! Вернитесь к варварству, ведь лучшие среди вас с самого начала, сами того не ведая, были варварами. Варвары – вот истинная элита всех народов. Хватит врать и лицемерить… хватит спекулировать самыми высокими человеческими чувствами… хватит торговать человеческими жизнями… покончим с безнравственностью механического человека, долой человека с мотором! Но если во всём этом бардаке вы продолжаете верить в зрелость лет и в вершину цивилизации, тогда уж лучше надеть на вас смирительную рубашку, чем кричать: «Спасайся кто может!..»

– Ах, как это чудесно – расти, навсегда оставаясь юнцом, – прошептала Сербица.

– Нужно им сказать: неужели вы не видите, вы дожили до заурядных лет человечества – непонятого и незадавшегося. Поторопитесь, окаянные грешники, бегите скорее назад, к главным человеческим истинам! Иначе ещё немного – и, боюсь, на ваших гробах устроят такие же пляски, какие мы видим сейчас, в этот праздничный день, на авальской могиле Неизвестного Сербского Героя – моего отца, павшего жертвой цивилизации.

– Нужно крикнуть им: децивилизуйтесь!

11. Какой прогресс!

Сербица, точно тень, повсюду следовала за Варварогением. Чего она от него ждала?.. Ещё утром она была главным его противником. А теперь их было не разлучить. И вот, в очередной раз они вместе обходили склоны Авалы (где всё по-прежнему утопало в веселье, песнях и цветах) и по пути встретили разномастную, разновозрастную компанию: эти люди стояли, купаясь в лучах солнца, и смотрели, как с берега Дуная из огромной заводской трубы поднимается в небо столб густого, почти чёрного дыма.

– Какой прогресс!.. – восхищённо воскликнул один из них, профессор Белградского университета и большой поклонник Генри Форда и Карла Маркса²⁴.

– Какой ужас! Этот дым – самое настоящее знамя смерти, – возразил Варварогений.

– Ах ты вуцибатина (паршивец)! – разозлился профессор. – Неужели не понятно, что перед нами – зачин новой материалистической и исторической европейской цивилизации? Завод, который все вы видите на берегу Дуная, благополучно построен, как и остальные предприятия, на средства, поступающие из-за границы в виде репараций… Проиграв войну, Германия приучает нас к тому, что за промышленность, за цивилизацию ipso facto[2] и за все её прелести нам не нужно платить ничего… ни единого гроша, а значит, войну мы прожили не зря и теперь можем констатировать ipso facto, что Европа всегда щедра к нашему брату – к земледельцам и рабочим-интеллектуалам, к сербским сторонникам абсолютного, как философия, интернационализма… Был бы у нас ещё какой-нибудь гений, как Генри Форд у американцев, и тогда можно благодарить всемогущего Боженьку за то, что уберёг наши головы в великую войну и forever[3]} Ведь он в принудительном порядке ниспослал нам корпоративное государство, в котором бестолковые крестьяне – враги заводов и пришедшей к нам американской промышленности – не будут больше эксплуатировать рабочих.

– Эта, что ли, промышленность зовётся на вашем языке (и в ваших бредовых мыслях) прогрессом? Хорват вы несчастный (бретонец неотёсанный![4]), – выпалил Варварогений.

– Вуцибатина\ (паршивец)… куда ты нос суёшь?.. Любой, кто хочет поступить ко мне в слушатели, должен сперва ознакомиться с моей книгой под названием «Генри Форд», – прибавил университетский профессор. – Это молитвенник high life[5], модернистский катехизис любого социального человеческого существа и современного цивилизованного человека…

Произнеся последние слова «социального человеческого существа и современного цивилизованного человека», он всем своим видом дал понять, что готов к аплодисментам. И слушатели в самом деле поспешили его уважить. Они рукоплескали этому профессору-переводчику «Генри Форда», как когда-то народ рукоплескал освободителям Белграда²⁵. После чего, не скрывая своего презрения к Варварогению, который уже даже и не пытался спорить, он надменным тоном продолжил свою филиппику:

– Как я уже говорил, ipso facto экономика и социализм – это исключительное благо. Взглянем на нашу любимую родину, которая получила поддержку в виде немецких репараций и обогатилась за счёт иностранных капиталовложений и… и… взглянем, говорю я вам… that is the question[6]… как она с Божьей помощью заручилась дружбой французского народа и проторила собственную тропу к американскому комфорту, увенчанному европейским прогрессом. Постепенно и весьма успешно подражая Европе in naturalibus[7], мы копируем все современные экономические и политические, культурные и общественные образования… Нам, югославским народам, больше нечему учиться. Превратившись в гигантов, мы станем самой передовой нацией в мире, затем последует amerikanizatsia и, разумеется, на высшем уровне нам необходимо перенять национально-социальную систему Генри Форда, поскольку time is money[8], и да му материна (сербское ругательство)[9], если кто не с нами и не желает через подражание сравниться с остальными, ибо таков наш главный долг перед всеми югославскими народами. Посмотрите на автомобили и грузовики, что разъезжают по нашим дорогам, утопающим в грязи и крови… все эти машины выпустил Форд. Посмотрите на нашу молодёжь в товариществах, пропитанных футбольным потом, – они хорошо усвоили динамику международного прогресса. Ведь подражать великим значит без особого труда их превзойти! Куда какому-нибудь Уолту Уитмену, Эмерсону, Вольтеру, Шекспиру, Гёте или Толстому до Генри Форда? Поймите же, что нам не нужно вообще ничего изобретать или создавать in abstracto[10], незачем нам набирать своих безграмотных литераторов или политиков с путаными мыслями, всё это уже ждёт нас за границей (наша столица – не Белград, а Москва), и куда лучше искать вдохновение, глядя на ту самую великолепную заводскую трубу, о которой мы только что говорили: она возносится над минаретами всех турецких мечетей и над колокольнями всех византийских церквей, где ветхие иконы плесневеют, точно сморщенные сливы у нас в садах…

Американские «Кадиллаки» у правительственного офиса. Белград.

17 сентября 1920

Здесь, на Авале, вам наверняка доводилось слышать о зенитизме… В наших университетских учебниках о нём ничего не говорится, а значит, его и не существует… наши зенитисты – сплошь иностранные агенты, и эти одержимые уверены в собственном превосходстве над нами, выдающимися умами Югославии, а сами при этом не могут даже на хлеб себе заработать… Они только и знают, что кусаться, словно бешеные псы, однако ж есть у нас и Пастер в Берлине, и Карл Маркс в Москве, а потому яд их нам не страшен.

Драголюб Иованович (в центре на возвышении) среди крестьян в местечке Гнилане в Косово. 1935

Ох и бандиты! Лучше бы полиция основательней взялась за них, чем травить вас, патриотов, пусть она донесёт до них наш прогресс, коли ни его, ни европейскую цивилизацию они к нам на порог не пускают. Нужно избавиться от этих большевиков на службе у Муссолини и Бриана²⁶, поскольку ipso facto английское политическое здравомыслие, американская промышленность и немецкий порядок – вот то, чего нашим предкам не досталось и даже не снилось… вот то, чему следует радоваться и чем нужно гордиться, ведь международная социально-коммунистическая цивилизация попросилась к нам на постой за свой собственный счёт… дармовая цивилизация… какой же всё-таки прогресс! Превосходный образец исторического материализма и европеизации Балкан!..

Когда профессор закончил речь, на него обрушился такой шквал аплодисментов, а публика была в таком восторге, что от смущения он даже споткнулся о кочку. Сербица же, наизусть знавшая все неудобоваримые тирады профессора, которыми тот потчевал слушателей по любому поводу – будь то на политических собраниях или во время занятий на кафедре, – попросту его не слушала. Её занимало другое. Куда интереснее ей было наблюдать за подвижной мимикой Варварогения, за его живым выражением лица, на котором посторонние замечали лишь гримасы. Больше всего её озадачивало, скорее даже поражало то, как Варварогений рос прямо на глазах, достигая невероятных, по сравнению с окружающими, размеров.

От этого Сербице стало очень не по себе.

12. Протест авальского крестьянина

Однако испуг Сербицы быстро сменился удивлением. Должно быть, оно пересилило страх, когда Сербица увидела авальского крестьянина, пробивавшегося сквозь толпу в намерении опровергнуть высказывания профессора. Этот авальский крестьянин оказался одним из самых ярых последователей Варварогения. Он тайком, без ведома нашего героя ходил за ним по пятам и внимал всему, что тот говорил с первых минут жизни.

– Поскольку у нас тут демократия, – произнёс он поставленным голосом, – то я выскажусь начистоту. Слова «вуцибатина» (паршивец) в моём крестьянском лексиконе нет, и о том, кому оно на самом деле подойдёт, я лучше промолчу. В остальном же всё совсем не так, как твердят нам плохие учителя. Подражание – это неполноценность, душевный недуг нашей элиты, даже, можно сказать, полная бездарность и бесхарактерность. Подражать значит загонять себя в рамки… а ещё вести себя как настоящие ослы и обезьяны. Наш славный профессор судит, конечно же, по внешним приметам и по ловким трюкам, но мне интересно, способен ли он судить иначе, рассуждать самостоятельно, думать своей головой, или же он зачитал тут нам главу заграничного диплома, который он успел купить, пока сербский народ воевал со смертоносной промышленностью, с индустрией великой войны, пока любимая наша Сербия мучилась в оккупации…²⁷

…Читать проповеди о великом будущем народа и в то же время о его неполноценности, значит плести заговор против независимости родной страны, открыто объявив себя нашим врагом – врагом создателей и защитников сербской нации. Я – простой крестьянин с Авалы, и мне эта идея прогресса кажется весьма странной, если я правильно перевёл на сербский всё то, что профессор изложил нам на языке столичных умников. Да, вы слышите оду во славу механизации, однако вам забыли рассказать, что механизация – это чудовищный произвол, злейшая угроза сегодняшнему миру. И произвол этот страшнее деспотизма султанов, а также голода, нищеты и смертельных болезней, обрушившихся на сербов во время албанской Голгофы²⁸. Вам нахваливают цивилизацию как раз тогда, когда уместней всего звучала бы надгробная речь, эхом отзываясь в соснах нашей прекрасной Авалы. Да, тирания машин и механизации несёт в себе угрозу человечеству. Она требует от человека – то есть от нас самих, от наших душ – полного подчинения. Вот почему я призываю вас: остерегайтесь машин, они для человека скорее враги, чем друзья! И тем более остерегайтесь «дармовой цивилизации», как изволил выразиться премудрый профессор. Любовь к человечеству не имеет ничего общего с любовью к цивилизации…

…Прогресс, которому поёт дифирамбы ваш выдающийся просветитель и член земледельческой партии (а ведь там нет и не было ни одного земледельца, зато все сплошь миллионеры), – вовсе не друг народа: под ханжеской личиной скрывается самый настоящий смертный приговор человеческой свободе, достоинству и гениальности. Его хвалёный прогресс – это замаскированное нашествие гнилостных бацилл безнравственности, чума, парализующая любое высшее существо и любого варвара, то есть в сущности таких людей, как мой великий учитель Варварогений. Скоро вы сами увидите, как владельцы заводов и всевозможных производственных компаний, собственники акционерных обществ и псевдогосударственных банков потихоньку приберут к рукам не только университетскую профессуру, депутатов и министров, но и все лучшие умы страны, которые ещё недавно были верны ценностям и гению сербского народа. И этого мало… Как только они начнут свозить богатства мешками, как только их промышленность, для которой вы должны будете не только добыть сырьё, но и предоставить рабочие руки, пожертвовать здоровьем, а зачастую и жизнью… как только эта промышленность перестанет процветать, прельщать их и утолять их гнусную жажду политического и нравственного порабощения, они сбегут, набив карманы вашими же деньгами, а затем ещё и превратив их в военный фонд наших врагов…

Сербский крестьянин. 1915

…Подумайте о ваших детях! Будут ли они тогда улыбаться? Достанется ли им хоть корка хлеба?.. Ведь эти современные корсары разорят ваши земли, поля, леса, сады, дома – всю национальную экономику, главный источник силы для любого народа, – а вам останется только обгладывать железо машин, и то лишь потому, что машины эти не влезут в их чемоданы!..

Албанская Голгофа. 71-летний король Пётр I переходит через р. Дрин в Албании во время отступления сербской армии. Декабрь 1915

Да, сербский народ можно сколько угодно осыпать клеветой (нет такого друга или врага, который удержался бы от этого соблазна и не поддался бы тлетворному влиянию пошлой особы по имени невежественность), можно плести интриги и козни против сербов, и даже в домах у тех, для кого дружба сродни рабству, а друзья – всё равно что слуги, сербы будут улыбаться, да ещё и затянут песню, делая вид, что ничего не видят, не знают и не замечают. Но внутри у них всегда будет несгибаемый стержень, и в нужный момент они поступят так, как захотят. Скажу даже больше, и пусть меня услышат все и каждый: сербы – это вам не те, о ком толкует Толстушка Берта (я имею в виду мировую прессу и торгашей со всех концов света), и не те, кого можно «европеизировать» за границей, превратив в безвольных кастратов! Как бы не так!.. Едва ли найдётся обладатель университетского диплома, писательского пера или политического кнута, способный похвастаться таким же здравомыслием и такой же удивительной ясностью ума, какими наделён сербский крестьянин – творец собственного Государства, в тени которого прозябают сегодня Триест и Салоники… зачинатель сербской культуры, вдохновитель и строитель многих других культур… создатель сербского – самого что ни на есть мужественного – языка с самой совершенной письменностью на свете, внедрённой стараниями выдающегося крестьянина и пастуха Вука Караджича²⁹, который научился читать и писать на дороге, у проходивших мимо путников… Именно крестьянин подарил нам бесценную сокровищницу поэзии и сербских народных сказок, в которых национальная этика и сербский поэтический гений состязаются в величии с нашей историей³⁰. Мало того!.. Если европейская и любая другая аристократия представляет собой лишь ничтожнейшее меньшинство, эксплуатирующее народные массы, то сербское крестьянство – это единственная коренная, общечеловеческая аристократия, причём не только на Балканах, но и во всей Европе. И чем ближе сербская добродетель к абсолюту, тем больше клеветы обрушивается на сербов из-за границы.

…Так и запомните: полтора миллиона сербов пали, сгинули в тюрьме, у расстрельной стены и на поле брани³¹, преграждая дорогу европейской чуме в годы великой войны ради того, чтобы наша варварская держава – величайшая Сербия, от Салоников до Триеста³² – свободно расправила крылья. Однако теперь, после гибели целого человечества, после сербской победы, о которой не подозревают даже самые могущественные народы на земле, наши могилы заплёваны, клятвы нарушены, флаги спущены, наши идеалы и дело преданы, имя Сербии, под которым вершились чудеса, вычеркнуто, и у некоторых ещё хватает наглости нас спрашивать: почём ваша сербская кровь? За сколько её продадите?.. Славное имя нашей родины стёрли с карты мира! Сбылись мечты всех наших врагов, нет больше такого слова – «Сербия»! Сербию продали с потрохами, но она остаётся в наших сердцах и умах, пока жив хоть один серб, достойный носить это имя, которое увековечили наши погибшие – самые доблестные герои на ратном поле и на всей земле. Победу Сербии подарили мёртвые, а предали её живые. Невозможно без слёз видеть, как сербского гения держат на цепи, почти нигде не давая ему развернуться. Наши друзья сильнее нас, и они всадили нам нож в спину. Они думали, что поступили очень мудро, в первую очередь уважив проигравших, политических ростовщиков, изменников и отступников, которые требовали уничтожить Сербию и рыли могилы для всего сербского народа. Стыдно признаться, но ведь и в наших рядах нашлись трусы, заговорщики и предатели, готовые променять полтора миллиона сербских могил на сейфы в международных банках, империалистические железяки и выдумки сербофобов…

13. Балканизация Европы – это самая настоящая децивилизация Европы³³

Набрав в лёгкие как можно больше воздуха, Варварогений взбежал на пригорок прямо напротив памятника Неизвестному Герою. Придя в восторг от протестного выступления авальского крестьянина, он с трепетом оглядел разгорячённую, плотную толпу мужчин и женщин и заговорил, выражая солидарность со словами и действиями своего ученика.

– Прежде всего да здравствует авальский крестьянин! Да, с подачи коммерческой цивилизации хлеб теперь не хлеб, а валюта. Добродетель, ум и честь стали нынче синонимами нелепости. Всё решает богатство. Бесплатного хлеба больше нет, да и хлеб уже не тот! Что бы вы ни ели и ни читали, всё сплошь товары и предметы спекуляции. А жизнь цивилизованного человека?.. Она превратилась в исполинскую тюрьму, которую слепо боготворят академики, интеллектуалы, журналисты и политики! Заметьте, всё без исключения проходит через руки ростовщиков, маклеров, шантажистов и лицемеров, которые развалили Европу, разорили её, сделав из неё гигантский рынок, где торгуют человеческим достоинством. В пример вам ставят одно ворьё. Так защитим же Балканы! Это только наша ответственность, и только мы можем омолодить Европу. Преградим путь микробам! Бросим всю нашу мужскую силу на защиту балканских земель, и пусть наш духовный героизм послужит щитом для варварского гения. Уж поверьте мне, именно на Балканах должен родиться новый мир, новый европейский строй. И речь вовсе не об общественном строе – эта дрянь своё отжила! Сегодня так называемый общественный строй – всего лишь сборище скотов и дикарей, примкнувших к биржевым спекулянтам, политическим партиям и банковским управляющим. Я же говорю о строе человеческом}.. Именно он должен сформироваться в Европе, и основой ему будет служить нравственный уклад, идущий от человеческого сердца, а не свалившийся с неба. Человеческий строй должен одержать победу на всех континентах. Вот поистине благородная революция, не чета бойням и массовым расправам над людьми. А революция, свершаемая во имя человеческого строя, и есть балканизация Европы под знаменем зенитизма!..

Поэтический сборник Л. Мицича «Антиевропа» (Белград, 1926)

…В конце концов, будь что будет!.. Только не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали. Машинная цивилизация или механизация, какой бы она ни была, никому ещё не принесла счастья. Она сеет горе, и в душе у человека разрастается пустыня. Берегите красоту ваших полей, чтобы и в душе у вас сохранилась красота! Деньги – это не жизнь. Народ живёт поэзией – неужели я не прав, скажите мне вы, сербы, поэты, слагающие собственную историю?.. Для вас, жителей Балкан, существует лишь одна цивилизация: цивилизация пшеничных полей, цветов, песен и доблестных рыцарских сражений – цивилизация храбрых сердец, а вовсе не банков и заводских площадок. И пусть деньги дают всходы на бранном поле, но ведь там же гибнут цветы и колосья. А потому заклинаю вас: не сдавайтесь, как не сдались вы в годы великой войны, выдержав нашествие цивилизованных тварей. Если вы не устоите, то всё, что сейчас принадлежит вам по полному и суверенному праву, у вас отнимут и раздадут акционерным обществам и международным корпорациям. Не слушайте ярмарочных шутов, немедленно откажитесь от рабского будущего, которое вам сулят академики и политики, эти ростовщики античеловеческого прогресса!.. Среди вас же почти не осталось тех, кто добровольно вступит в эту шайку торговцев народами, разве не правда? Увы! Но такие люди всё ещё встречаются… Так что подумайте хорошенько, прежде чем бросаться в мутную воду, прежде чем согласиться на современное рабство – рабов-то из вас и пытаются сделать, якобы приобщая к цивилизации тех, у кого человеческой культуры куда больше, чем у мнимых цивилизаторов помойки…

…Я говорю вам всё это здесь, стоя на вершине вулкана, на вулканической почве Авалы, потому что знаю: никому не удастся купить вас, сербских крестьян, балканских аристократов, европейских варваров. Европа ещё должна сказать вам спасибо за то, что вы столетиями стояли на страже, защищая её от турецкого нашествия. Да, она должна быть вам благодарна за безопасность и покой, а кроме того и за все её многочисленные возрождения. Но и без её благодарности вам, сербам, есть чем гордиться, ибо в Европе, пожалуй, нет имени древнее и блистательнее, чем ваше. Не оно ли переводится с санскрита как «владыка»?..³⁴

…Будьте верны себе: оставайтесь сербами и варварами, самым культурным, благородным и человечным народом в Европе! Оставайтесь людьми, проявляющими человечность на деле, а не на словах, приготовьтесь к величайшей битве этого века – к балканизации Европы! Ведь балканизация Европы – это самая настоящая децивилизация Европы. Мы все вместе должны потребовать от тех, кто стоит у вла…

Но закончить речь Варварогению не удалось. В это мгновение в него выстрелили из пистолета.

14. Смерть соловья

А меж тем Сербица лишилась чувств. В тот миг, когда прозвучал выстрел, она запрокинулась навзничь, очутившись в объятиях Варварогения. Это-то и спасло ему жизнь.

Но без жертв всё же не обошлось.

Смерть прибрала соловья, который, на свою беду, сидел в сосновых ветвях прямо позади Варварогения. А бездыханное птичье тельце, всё в окровавленных перьях, упало прямо на грудь к Сербице. Собственно, от этого трагического и смертельного падения она и пришла в себя.

Увидев большое пятно крови у себя на груди, Сербица вскрикнула:

– Кровь!.. Любимый мой, вы ранены…

– Ранен я уже давно, да только кровь у меня не течёт.

Мысль о том, чтобы признаться Варварогению в любви, была в тот момент для Сербицы и величайшим соблазном, и страшнейшей пыткой. Однако ни ему, ни кому-либо ещё она об этом сказать не могла, и никогда ещё действительность не представлялась ей такой жестокой. Да, чуть раньше у неё вырвались слова любви, но произнесены они были скорее от потрясения, от страха при виде крови, которую она приняла за кровь Варварогения. В них обнаружилась скорее её слабость, чем полностью осознанная сила чувства.

– И потом, – рассуждала она, – чтобы любить такого уникума без оглядки на предательство, разве не нужно прежде всего быть ему ровней!? А мне, увы, так до него далеко!..

– Бедный соловей! – сказала она Варварогению. – Как красиво он пел, пока вы говорили.

– За что и поплатился жизнью, – с грустью отозвался Варварогений. – Но он сослужил мне верную службу. Такая смерть и впрямь несравнимо печальнее человеческой. Соловей же никому не желал зла…

Склонившись над пташкой, он произнёс:

– Бедный мой соловушка! Не надо было так низко садиться и петь недобрым людям, тем более подле меня. Но коли уж мы с Сербицей остались здесь одни – все остальные разбежались при звуке выстрела, – мы похороним тебя как подобает, с честью помянув твою благородную жертву… Для меня ты пел, доблестный соловей, ради меня ты и погиб…

Слова эти тронули Сербицу до слёз.

Но поскольку ещё утром она обращалась с Варварогением как с ребёнком, она захотела во что бы то ни стало исправить это упущение, казавшееся ей теперь ужасным и непростительным – особенно после того, как она услышала его рассуждения о децивилизации Европы, а затем увидела на своей груди кровь соловья, принявшего смерть вместо Варварогения.

Расстрел сербских пленных австро-венгерскими солдатами.

1914–1915

В считаные минуты молва о покушении на жизнь Варварогения облетела Авалу и разнеслась по всей округе, дойдя до самого Белграда. Какое же разочарование ждало Сербицу, когда она узнала, что все этому известию были только рады, и никто не принял его близко к сердцу.

– Так они поощряют не только преступников, но и само преступление! – подумала она.

А потому она решила следовать за Варварогением повсюду, чего бы это ни стоило, храня верность его идеям и не отступаясь от тайной своей любви, о которой он, быть может, даже не догадывался.

– Наверняка он рассердится, узнав, что его кто-то любит, – размышляла Сербица.

Отныне и до самого конца она будет ему защитой, прикрывая его, если нужно, собственным телом, и ни за что не оставит его одного, безоружного, как оставил его авальский крестьянин, сбежавший, кажется, при первом же посягательстве на его свободу. Ей хотелось и дальше слушать Варварогения, она мечтала, чтобы он и дальше жил, творил и рос на горе Авале, которую он прославил и в то же время поверг в ужас. Сербица надеялась превзойти авальского крестьянина делом, а не словом, спуститься за Варварогением к самым сокровенным источникам жизни, подняться ввысь – если есть ещё на земле высоты, где дует ветер человеческого счастья, – достичь таких вершин, куда можно взобраться только вместе с кем-то необыкновенным, кто и сам способен попасть туда лишь на собственных крыльях.

– Я хотела бы стать не учительницей, а вашей ученицей, продолжать ваше дело, быть храбрее, чем авальский крестьянин, – прошептала она, всё ещё как будто боясь довериться Варварогению.

Действительно ли она того хотела?.. Или же в ней заговорила жгучая ревность, особенно теперь, посреди той бури, которую вызвал сам факт его рождения?.. Какая волна ненависти охватила людей уже после одного его выступления на Авале: после речи о новом человеческом строе и балканизации Европы – речи, посеявшей смуту даже в столице, при самом королевском дворе!

– К тому же, – Сербице будто послышался голос Господина Лицемера, – где это видано, чтобы молодая девица, влюбившись, пошла в ученицы к небывалому монстру, рождённому на рассвете, достигшему зрелости, когда солнце стояло в зените, и уже к закату затмившему человечество?.. Где это видано, чтобы живой человек родился, вырос и стал мужчиной за один-единственный день?.. Всем нам, существам простым и совершенно непритязательным, подобной истории и судьбы не дано, однако Варварогению такой путь действительно предначертан. А значит, он и в самом деле явление уникальное, и с ним нам придётся считаться всю жизнь!

Тем временем Варварогений, не говоря Сербице ни слова, искал соловьиное гнездо, и, наконец найдя его, положил туда тельце безвинно убиенной птицы. А сверху на гнезде, превращённом в могилу, он закрепил горный цветок. И взяв Сербицу под руку, произнёс:

– Оборвалась одна песня, чтобы вместо неё зазвучала новая!

– Вы очень бледны, друг мой, у вас так колотится сердце… Давайте сядем здесь, на папоротник, – предложила Сербица.

– Нет, мне не надо! Я лучше останусь стоять.

– Почему?

– Потому что я даже родился стоя: вытянувшись прямо и ровно, как дуб.

– Как это?.. – не смогла сдержать удивления Сербица.

– Не пугайтесь так!

– Почему же вы не сказали, что на свете ещё водятся такие чудеса?

– Пока на этом свете есть я, всё здесь будет, но не обо всём будет рассказано.

– Надо же!.. Родился стоя, – усмехнулась она. – И откуда вы это знаете?

– Я родился уже всезнающим. И в момент рождения я наблюдал за собственным появлением на свет. Мало того! Я не упустил возможности хорошенько рассмотреть жизнь и весь мир вокруг. Видел я и то, как вы любезничали с авальским крестьянином.

А в это время в листве над гнездом-могилой соловья, которого убил заговорщик, посягнувший на жизнь Варварогения, примостилась кукушка и завела там уже свою «песню»:

Ку-ку… ку-ку… ку-ку…

– Соловей умер, да здравствуют кукушки!.. – пошутил Варварогений.

15. Позор тому, кто дурно об этом подумает³⁵

В четыре часа пополудни по извилистой авальской дороге на всех парах промчался большой автомобиль. В самом неожиданном месте машина резко затормозила и из неё вышел важного вида человек. Приняв подобострастные поклоны своего шофёра, он зашагал в сторону леса. Ещё из окна едущей машины он заприметил парочку, которая целовалась у родника, и теперь, будто нарочно стараясь помешать влюблённым, он направился прямиком к ним.

Размеренное, напевное журчание родника сливалось, точно звуки гусле[11], с поцелуями влюблённых, но при этом оно заглушило шаги чужака, нарушившего их покой. Подойдя к ним вплотную и будто собираясь зачерпнуть воды, он тут же, без каких-либо приветствий или извинений, заявил:

– Не беспокойтесь, мне пить очень хочется! Придётся уж вас потревожить, вот только…

Сербица не знала, куда деваться от смущения. Щёки её зарделись, точно листочки красного бука, и левая рука непроизвольно прикрыла кровавое пятно, алеющее у неё на груди. А важного вида господин, почти изнемогающий под бременем собственного величия, был, наоборот, весьма приятно удивлён:

– Ну и ну!.. Какая дивная неожиданность!.. Я с вами, кажется, знаком, только я не знал, что у вас уже такой взрослый сын, – протянул он слащавым голосом.

Сербица промолчала, не ответив ни да, ни нет, однако владелец мощного «Форда» не унимался:

– Да будет вам, госпожа Юговина, кто же ваш благодетель и покровитель? Я или не я?

В эти минуты Варварогений едва себя сдерживал. Не в силах больше терпеть, он уже приготовился вставить пару едких замечаний, но, послушавшись Сербицу, притворился, будто впервые видит этого загадочного типа с кровососущим, как у пиявки, ртом:

– Почему же, лепотан (красавчик) вы мой, почему вы так уверены, что это моя мать? Не слишком ли она молода? Церкви следовало бы не клеветать на юных дев, а славить их невинность. Да и потом, у вас в арсенале немало других способов добиться того, чтобы свобода граждан не пропала даром…

Премьер-министр Королевства СХС Антон Корошец. Белград. 1928

Человеку с таким непревзойдённым чувством собственного достоинства было нелегко скрыть изумление. Теперь настал его черёд делать вид, что он ничего не слышал и не понимал. И будто не зная ни о покушении на Варварогения, ни о его антиевропейском выступлении, ни о новом учении, которое тот распространил по Авале, сей господин задал ему заведомо пошлый и уже традиционный вопрос:

– А ты кем хочешь стать?..

– Стать? Я?.. Мне становиться без надобности. Куда интереснее, что станет с вами после выстрела в сына Неизвестного Сербского Героя! А? Что скажете, господин Двуличный?..

Любопытствующий субъект – а им оказался не кто иной, как министр внутренних дел³⁶

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

парламент, городская дума (серб.; здесь и далее в постраничных сносках – примеч. пер. или ред. изд.).

Вернуться

2

в силу самого факта, тем самым (лат.).

Вернуться

3

навсегда (англ.).

Вернуться

4

Во Франции за бретонцами закрепилась репутация грубоватых и недалёких провинциалов, и Мицич таким образом поясняет свои слова фр. читателям.

Вернуться

5

высшее общество, высший свет (англ.).

Вернуться

6

вот в чём вопрос (англ.).

Вернуться

7

в натуральном виде (лат.).

Вернуться

8

время – деньги (англ.).

Вернуться

9

твою мать (серб.).

Вернуться

10

вообще, отвлечённо (лат.).

Вернуться

11

гусле – смычковый однострунный или двухструнный инструмент славян. народов Балкан, на котором речитативом исполнялись героико-эпические песни.

Вернуться