Арсений Зензин
Саги зала щитов. Кюна волчица. Книга первая

Арсений Зензин Саги зала щитов. Кюна волчица. Книга первая

Пролог
Славься кюна

 В меру быть мудрым для смертных уместно.

 Многого лучше не знать.

 Знать ты не должен удел свой грядущий.

 Или забудешь в заботе покой.

 Могучие ветра, зарождаясь средь вотчины Вана Ньёрда, бескрайнего ярящегося зимними штормами океана, осаждали в извечном противоборстве на грани двух стихий ненавистную вольным духам сушу. Но их напор ослабевал, теряя часть своей необузданной силы средь множества глубоких заливов, укрощённый высокими коридорами древних скальных стен фьордов. А после они и вовсе разбивались о закаменевшее тело одного из извечных врагов, порождений огненных и ледяных миров Удгарда, горную цепь Саркнар, что неодолимой серой стеной с попирающими небосвод заснеженными пиками вершин, шрамом пролегал через весь Хальконир, деля полуостров напополам. Но ещё до того, как затеряться меж бессчетных ущелий, ветра проносились сквозь вечно зелёные леса Фьордфьёлька, завывая в кронах и встряхивая еловые и сосновые ветви, распрямляя их, даруя свободу от клонившей вниз тяжести снега, прочно обосновавшегося за долгую зиму.

 Именно одним таким белёсым сгустком, сброшенным еловым исполином, и присыпало лисицу, что укрывалась средь корней многовекового дерева. Роскошной рыжей шубки зверёк с длинной мордочкой негодующе встряхнулся и снова залег, устремив взор умных глаз на звериную тропку, бегущую меж сугробов. Лисица уже который час выжидала свою добычу, предвкушая вкус зайчатины. Запах будущей трапезы она учуяла еще несколько дней назад и, выследив ушастого, залегла у одной из излюбленных тем тропок, ведущих в сторону лизунца, ожидая, когда русак, наконец, покажется. Слегка захрустел снег, и лисица аж вся подобралась в томительном предвкушении. Вскоре показался и сам виновник тождества, сменивший темно-серую шкурку на зиму более светлой. Рыжая охотница напряглась, готовая к прыжку, боясь упустить момент. Стоит ей промедлить или поторопиться, и вкусная трапеза так вдарит по всем своим четырем лапам, что и не углядишь куда метнулся.

 Сделав пару скачков по тропе, заяц настороженно замер так близко и так далеко от её лежбища. Русак, поведя головой пару раз, обернулся туда-сюда и к великому ужасу лисицы, испугано стеганув ушами, бросился прочь, плюя на свою давно проторенную тропу. А сама лисица почти обиженно, злобно глянула на свою не иначе дальнюю родственницу, спугнувшую вожделенную добычу, промчавшись мимо на лыжах, сверкнув на прощанье длинной косой, рыжей как мех лисицы.

 Сольвейг Хортдоттир мчалась вперед, следуя вдоль громады гор. Дороги пред ней, далеко забравшейся в лесную чащу, не было и в помине, что нисколь не смущало сильную и гордую честью щуров дочь северных земель. Воительница, облаченная в чёрной кожи дубленую броню, кирасу с наплечниками, усиленную кольчужными вставками по спине, животу и оплечьях, покрытую накидкой волчьего меха, лишь придерживалась нужного ей направления, остальное было сейчас неважно для Сольвейг. Рыжеволосая девушка со страшным шрамом на левой половине лица не свойственно ей тяжело и шумно дышала, сосредоточившись на беге, он давал ей краткое забытие. Нет, она не устала и не сбила дыхание, сокрытая бронёй высокая грудь так часто вздымалась из-за волнения, а руки в клёпанных чуть выше локтя кожаных наручах, не защищенные от холода рукавицами, толкающие стоящее на лыжах, чуть согнутое тело вперед, охватила предательская дрожь. От осознания того, что свершила их хозяйка.

 Мимо намеренно забирающей в сторону предгорий воительницы проносились стволы высоких ёлок и сосен, скованных снежным пленом. Сольвейг могла достичь своей цели уже давно и без всяких лыж, просто пройдя по хорошо вычищенной тропе, ведущей от главного городища Фьордфьёлька Лёствёрта к одинокой избушке у самого подножия гор, по тропе, на кою мало кто ступал без крайней нужды.

 Но она решала иначе, ей необходимо было побыть одной, дабы успокоить мысли и сдержать ярость, готовую вырваться наружу вместе с треском костей и пробившемся мехом. Ярость, что была новообретённым даром Асиньи Скади, ярость зверя оборотня ульфхендара. И случись это в родном городище, отдайся она зову волка в глубине своей души, много бы крови пролилось средь обычных бондов да хирдманов ярла Руагора. При воспоминании о своём названном отце, что ввёл Хортдоттир в свой славный род, под настоящим ещё совсем недавно, будто вчера отполыхал Дракар, ставший погребальным костром для великого молотобойца Хорта одноглазого, одинокая слеза скатилась по распаханному шрамом лицу

 Сольвейг остановилась, облокотившись о ближайшее дерево, силясь выровнять громкое, словно набат дыхание, скрипом зубов пытаясь приглушить хлынувшие во всю слёзы. Слёзы? Спроси любого хирдмана, любую деву щита из городища Лёствёрт, да хоть Бондов с любой усадьбы, с любого конца Фьордфьелька, что были хоть мельком знакомы с дочерью хорта Сольвейг, не смотря на свои юные зимы приобретшую за мастерство пляски клинков да крапивный нрав прозвище «кровавая кройщица». Они бы, каждый из встречных с уверенность сказали, это не про неё. Сказали бы, не видели вы её в набегах за океан, когда воительница брала на щит чужие крепости. Как и в стене щитов, когда, ведя один из отрядов, отчищала она свое захваченное городище от скогармадров, коварно напавших посреди празднования Йольской ночи. Нет, говорили бы они, клянясь на Торовом молоте, у кровавой кройщицы, одолевшей на Хольмганге молотобойца Хьярти Освальдсанна и приклепавшую часть его черепа поверх своего шелома как полумаску, не бывает слёз, сказали бы все как один северяне, знавшие Хортдоттир. А доведись кому попытаться поспорить или убедить их в обратном, двинули бы в бороду как пустобреху, да так двинули, что проняло бы и щуров!

 Но скупое зимнее око богов не обманешь, как и воронов Одина Хугина и Мунина мыслящего и помнящего, слёзы были. Ведь она, торя новую лыжню, бежала к одинокой избушки жрице богини мёртвых Хель, дабы найти там своего названного племянника, своего родича Адульва, что стал так часто проводить время с овеянной жуткой славой женщиной, с вестницей скорби. И сказать ему, дорогому сердцу ребенку, что не далее завтрашнего дня она убьет его деда, своего названного отца Руагора, коего давиче вызвала на смертельный поединок Хольмганг.

 Полузвериный рёв, полный горя и отчаянья, разнёсся средь заснеженного леса, а уже в следующий миг, отбросив палки и соскочив с лыж, увязнув в снегу чуть ли не до середины бедра, Сольвейг, обнажив пару мечей в полтора локтя длиной, отяжелевших ножны с обоих боков широкого пояса, бросилась истово рубить ствол сосны, видя в разлетавшихся ошмётках коры кровь скогармадров и конунга Игвана в купе с тремя Норнами, что, прокляни их Асы, довели воительницу до такого решения.

 Жарко пылал, треща целым бревном, длинный выложенный камнем по форме ладьи, очаг в главном зале Лёствёрта, городища, расположившегося на самой кромке воды в одном из фьордов. В зале, возведённом одним из первых в этих землях, в легендарном зале щитов, чьи стены, сложенные из неподъемного вида дубовых брёвен, в изобилии украшали оружие и щиты поверх хорошо выделанных звериных шкур. А меж двух рядов высоких опорных столбов, украшенных искусной резьбой, теряющихся концами во тьме кровли средь стропил и перекрытий, с коих свисало множество длинных полотнищ, молчаливых скальдов истории северных народов, были выставлены столы да лавки, ломящиеся от угощений, привычных на севере рыбы, мяса, сыра да хмеля, мёда и пива.

 Все места были заняты, благо зал мог вместить каждого пожелавшего под громкое извечное «Сколь!» опрокинуть пару рогов, славя как и древние чертоги, чьё убранство спасло городище от разорения, так и всех павших жертвой трусливого налёта в священную ночь. Здесь, в тепле очага, средь плотно жавшихся к друг дружке людей, опрокидывающих кубки и рога, не было боле рабов трэлов. Каждый, кто взялся за оружие в ту роковую Йольскую ночь, решением ярла стали вольными. Вождь заплатил со соей мошны каждому владельцу, даруя храбрым, не убоявшимся вражьей стали слугам свободу, как и их семьям. Вот только мало кто взял предложенный откуп, а кто и вовсе сам наградил бывшего раба или рабыню, с кем вместе держали стену щитов в жуткой сече.

 Мед лился рекой, не раз и не два разлетались над столами песни да драпы в честь сгинувшего молотобойца Хорта и его дочери Сольвейг. В честь могучей Баребры и берсерка-ульфхендара Льёта, кто, обернувшись полузверем, первым пустил кровь скогармадров. Славили и самого вождя ярла Руагора, чьё решение, принятое в горячке неравного боя, спасло множество людей. Лёствёртцы, приходя в себя, отводили израненные души в хмеле, время от времени сотрясая чертог громкими клятвами неминуемой мести, вот только сойдут снега и успокоится океан. Мало нашлось бы тех, кто не лишился родича али друга на, как его уже окрестили скальды, Кровавый Йоль. "Знай, Конунг Игван, мы не забудем!" – разноголосо вторя друг другу гремели воззвания уцелевших.

 А во главе пира за стоящим аккурат в конце длинного очага столе, на высоком почётном кресле восседал и сам ярл. В красной вышитой по вороту рубахе под медвежьей шкуры накидкой, схваченной золотыми фибулами в виде воронов, он довольно оглядывал своих воспарявших духом людей, коим посветил большую часть своих немалых зим, грея усталое сердце в свете радости, переполняющей их лица.

 Рядом с Руагором сидели ближники, по левую руку невестка Аникен, мать последнего кровного продолжателя рода, внука Адульва, в прошлом своём рабыня, что приглянулась сгинувшему в очередном набеге сыну вождя, а ныне кюна. Светловолосая женщина сорока зим в длинном светлом платье. За ней через одно, отныне навечно пустующее место, принадлежавшее побратиму ярла и его правой руке форингу Хорту одноглазому, великому войну и наставнику, в своей приросшей ну ровно вторая кожа кольчужно-кожаной броне сидела его дочь Сольвейг, рыжеволосая воительница с перекинутой через плечо толстой косой и усеянным веснушками лицом, обезображенным страшным шрамом на левую сторону от подбородка до лба, что навечно придал деве угрюмо-злобное выражение задранного кверху уголка рта и чуть прищуренного глаза.

 Справа, заняв место внука, пренебрегшего пиром взамест обучения у помощницы смерти, находился мастер кузнец Бруни, приходящийся роднёй дородный лысый здоровяк с вечно опаленной бородой и добродушным округлым лицом, красным от жара горна, в меховой безрукавке поверх светлой рубахи. Рядом с кузнецом сидел Фиральдер, как его прозвали лёствёртское диво. Настоящий цверг! сиречь гном, к чьей великой радости внимание, окружавшее его персону со стороны лёствёртцев с самого первого повеления в городище, начинало понемногу спадать. Низкорослый, не выше пояса взрослого мужа, посол подгорного племени с длиннющей седой, как и кустистые брови, бородой, ниспадающей поверх добротной двойного плетения кольчуги, увязанной косами и заткнутой за усеянный самоцветами пояс, ценою во всё городище.

 За Фиральдером находился последний человек, удостоенный чести головного стола, ульфхендар Льёт. Высокий, казавшийся сплошной жилой мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и худощавым лицом, с убранными в тугой хвост волосами. Облаченный в штаны с широким поясом, берсерк прикрыл наготу обнаженного торса волчьей накидкой, скроенной так, что морда серого служила капюшоном, а холка покрывала спину, ниспадая передними лапами через плечи на грудь. Ульфхендар в свойственной ему манере приветливо улыбался, и ведь было чему, избранник Асиньи Скади уже отвык от такого тёплого обращения средь простых людей, обычно подвластных страху пред его братством.

 И не зря, ведь берсерки, будь то оборотни Манбьёрны – медведи или же Ульфхендары – волки, незаменимые среди битв да налётов за свой дивный дар, умение оборачиваться полузверем, в дни мира не находили места средь обычных городищ. Ибо видевшие в деле любимцев хозяйки Трюмхейма Скади люди, будь то даже хирдманы, мешавшие в сечи с ними кровь, жутко боялись былых сподвижников, наделённых невиданным даром, но легко теряющих над собой контроль.

 Но здесь, в Лёствёрте, чудом пережившим коварный налёт, никто не сказал бы худого слова ни Льету, ни ему подобным, уж слишком много жизней спас грозный ульфхендар, оттянувший на себя внимание множества врагов в самом начале бойни, когда безоружный люд был засыпан стрелами посреди площади.

 Лёствёртцы веселились, плескался мед, черпаемый из большущих чанов, кто-то уже трепал соседа за бороду, предлгая выйти на зимний хлад почесать кулаки, а кто-то, решив передохнуть от хмеля, клюнул лицом в свое блюдо, полное дымящейся снеди. Звучал редкий за пришедшую луну, но приятный израненным сердцам, смех.

 Вот только Сольвейг с каждым мигом всё больше мрачнела, предаваясь унынию. Кровавую кройщицу пытались подбодрить, ежеминутно полня рог в девичьих руках. А один и вовсе храбрый, ещё безусый паренёк, не тот ли, кого она крепко колачивала, вбивая ратную науку на ристалище, пригласил сплясать, составив компанию уже вовсю скачущим и топающим под пение рожков и бой барабанов северянам, на том конце очага., к коим присоединился Льёт, уступивший крепости хмеля, и теперь раскручивал, держа за руки, какую-то деву щита, подбадриваемый громкими хлопками.

 Она была благодарна им, поднимая под громкие тосты свой рог, и ему, набравшемуся великой храбрости не иначе парой хороших ковшей, но отказалась. Рыжая воительница нет, нет, да поглядывала в середину стола на своего названного отца, силясь свершить немыслимое, силясь подарить ярлу дар, коий не потянул бы никто из всех собравшихся, не позволила бы совесть. Руагор, несмотря на вымученную улыбку, обрамленную длинной седой бородой, едва держался. Исщерблённое множеством морщин и шрамов лицо было бледно как у мертвеца, лоб выстилал пот, а под небесно-голубыми глазами залегли синяки.

 Ярл умирал и это знали все, включая родичей да саму названную дочь. Хоть и не сразу, но его всё же убила молодая лучница, павшая после от руки Адульва. Стрела, пронзившая на вылет плечо, занесла заразу, с коей не справился старый воин. И теперь славный вождь да великий воин затухал подобно догорающей свече, в глубине души смирившись с бесславной смертью в своей постели, лишившись чести услышать внеземное пение и узреть лик одной из дев битв, дочерей всеотца Валькирий, что являются павшим достойной смертью в бою. Но не смирилась с таким концом его названная дочь – кровавая кройщица, еще до пира обратившаяся за прощением к Асам посреди славища на главной площади.

 Десяток высоких идолов, окружающих каменный алтарь чашу, безмолвно взирали на неё пустыми деревянными ликами, но жертву – молодого бычка- приняли охотно. Кровь беспрепятственно растеклась от основной чаши по желобкам к более мелким, стоящим у идолов, насыщая водою жизни жертвы Асса или Вана, Всеотца Одина, громовержца Тора, воителя Тюра, целительницы Эйр, хозяина морей да океанов Ньёрда, великую охотницу и покровительницу берсерков Скади. И прочих-прочих, словно дружный род следившими за успехами и поучавшими избранный ими неуёмный народ. Они приняли дар, принесённый Хортдоттир, твердо вознамерившейся устроить встречу Руагора с валькирией, дабы та как пристало забрала в Вальхаллу дух вождя.

 Пир продолжался, поднялся ярл, вознеся над головой правой рукой золотой витой рог дар нового конунга Скельда Аккиссана, левая безвольно обвисла вдоль тела.

– Лёствёртцы, я горд, что сижу меж вас, – голос, способный повелевать командой морского коня посреди бури, призвал к тишине, ненадолго обрывая веселье.

– Асы одарили меня неслыханной честью вести в бой фьордфьёлькский хирд, – зал грянул приветственным рёвом сотен глоток. – Друзья и родичи, мы выстояли, обагрились кровью, но выстояли, разбив планы бесчестного конунга, и не позднее весны сами нагрянем погулять в чертогах Игвана, указав ему кротчайшую дорожку в Хельхейм, – снова одобрительный гул вторил словам вождя.

– Мы окрепли не только решимостью и правом мести, но и союзами, от которых Игван портки обмарает. По пенным полям вровень нашим коням волн пойдут и драккары ярла Вивеки, а сама властительница Тваитфьелька, чьи вороны принесли вчера весть, прибудет уже этой луной. За её здравие и здравие хирда Тваитфьелька! – осушил наравне со всеми ярл свой рог. А пока подливали, продолжил.

– Также на наш зов ответили чертоги зверя, братство охотницы Скади тоже с нами и не только в этом походе мести, но и всегда! Отныне у берсерков моей волею будет собственный надел по эту сторону Саркнара, слава избранникам инистой великанши! – протянув приветственно рог, Руагор поклонился в сторону ульфхендара Льета, как и почти весь зал, а затем осушил его, чем немало смутил растерянного таким приветствием берсерка.

 Едва закончив речь, Руагор подал знак хирдманам и те под оглушительные радостные многоголосые выкрики внесли в зал несколько добротного вида окованных сундуков. Как и пристало достойному вождю, ярл не отмёл традиции, перенятой от пращуров, традиции победных даров особо отличившимся войнам и девам щита. А таких опосля бойни было не мало.

 Вождь выкрикивал имя и под одобрительные хлопки хирдман или воительница подходили к головному столу, где под оглашаемые Руагором деяния и громовое «Сколь!» лёствёртцев принимали из рук кюны Аникен дар. Новую кольчуги или меч, славный лук или украшенный священными рунами топор. Немало было вызвано и былых трэлов, но им ярл даровал не воинскую снасть, а небольшой надел – истинную награду для вольного, ещё не окрепшего хозяйством человека.

 Лёта одарили собственным домом в Лестверте, чтобы ульфхендару всегда было место средь городища, которое он так рьяно отстаивал. Смущённой до нельзя Баребре, не привыкшей к такому вниманию., рослой широкоплечей на зависть любому хирдману женщине с чуть грубоватым лицом и светлыми цвета сухой соломы волосами, единственной женщине-молотобойцу во всём фьордфьёльке дарован был новый молот, почти такой же, как у её почившего наставника Хорта: гравированное рунами било в виде загнутого ну ровно ворона клюв получекана с одной стороны, и глухого квадратного полумолота на другой стороне, на длинной окованной рукояти. Приняв сей дар, Баребра аж прослезилась, обратив свой взгляд на Сольвейг, не оскорбит ли ненароком дух её отца такое оружие в чужих руках и, получив одобрительный кивок, отошла, прижимая новый молот к груди. Для каждого из подошедших у ярла нашлось и доброе слово, и улыбка, каждого ославил он на свой лад, а когда опустели сундуки, громко поинтересовался:

– Не упустил ли кого други? память то уже не та! – лукаво осведомился вождь.

– Кровавую кройщицу! Сольвейг забыл, старый пень! – притворно возмущённым хохотом отозвался зал щитов.

– И то верно, – приумножая веселье, несильно постучал себя по лбу Руагор. – Подойди, дочка.

 Поднявшись и обойдя стол, сопровождаемая громкими подбадриваниями со стороны чертога, Хортдоттир встала напротив едва держащегося на ногах названного отца, всеми силами скрывая хоть единый намёк на жалость в своем взгляде, дабы не оскорбить чести Руагора.

– Покажи свои клинки Сольвейг, поди, подзатупились за славный Йоль, – жестом правой руки повелел ярл. – Да не мне! Им покажи, – кивнул он головой в сторону зала щитов, едва названная дочка обнажила оба меча, покоящиеся в ножнах по обе стороны широкого пояса.

 Крутанув пару мельниц обоими клинками, кровавая кройщица обернулась к чертогу, сведя лезвия мечей над головой на высоту вытянутых рук, при виде которых пара хирдманов, находящихся неподалеку, ошарашено присвистнули. Да сталь и впрямь выглядело плохо, во всю длину дола от рукояти до кончика кромки лезвий покрывали добротные зарубки, едва не находящие на кровосток. Она, конечно, пыталась править это точильным камнем, но куда там, а кузнец Бруни, сидящий неподалеку, и вовсе отказался помочь, едва она оказалась на пороге его кузни, сославшись на неотложные дела, чем немало поразил Сольвейг, ведь прежде никогда и ни в чем ей не отказывал.

– Да, с такими много не навоюешь, – сокрушенно покачал головой ярл, пытаясь сдержать улыбку. – Примерь-ка эти, может, сгодятся на что, – повинуясь команде ярла, Бруни и цверг Фиральдер поднялись, и, чуть не лопаясь от гордости, протянули через стол по мечу в новехоньких ножнах.

 Будто два близнеца до поры разлучённые оказались в её руках. Сердце замерло при виде отделанных серебром рукоятей с чуть загнутыми гардами и навершиями в виде волчьих голов. Сольвейг сама не заметила, как брякнули старые клинки о пол, а вслед за ними и ножны, уступая своё место новехоньким. Приладив к поясу ножны, она, повинуясь кличу лёствёртцев, обнажила дарованные мечи и чуть не ахнула в голос при виде стали клинков, баснословно дорогой стали цвергов, отливающей мутным серебром, идущим прекрасным разводом во всю длину.

– Спасибо, отец, и вам, мастера Фиральдер да Бруни, – едва найдя в себе силы поклониться в благодарность, пораженная до глубины души, Хортдоттир поплелась на своё место, дивясь негаданной мысли, а не сломает ли люд ворота кузнечного подворья Бруни, спеша вперёд соседа сделать заказ, едва поняв, что мастер кузнец перенял у гнома таинство ковки нерушимого металла.

 Ярл опустился обратно на своё кресло, а Сольвейг, глубоко вздохнув, погладив волчьи оголовки дареных клинков, решила позже. И так несколько раз она оттягивала роковой момент, кляня себя за малодушие, не в силах набраться смелости, дабы произнести несколько простых, но таких страшных фраз.

 Гуляния перевалили за полночь, но не было того, кто вознамерился бы уйти. Фиральдер что-то истово объяснял Бруни, упорно жестикулируя руками, не иначе какую-то кузнечную хитрость. Баребра сошлась в противоборстве на руках с очередным молотобойцем, шестым по счёту. А вокруг их стола-арены собралась приличного вида толпа хмельных лёствёртцев, бьющихся об заклад. Возглавлял их, конечно же, Вагни- хорёк, и здесь не упустивший выгоду. Благо неуёмный торгаш хоть и не надолго, но всё же оставил в покое Сольвейг, а то, ходя по тонкой кромке её самообладания, докучал словно лосиная вша, вознамерившись выкупить имущество сгинувшего рода клятвопреступников Освальдсанов, доставшееся Хортдоттир.

 Десятком нестройных голосов загремела уж, наверное, сотая песнь с дальнего конца зала щитов, Льёт продолжал выплясывать, то и дело меняя партнёрш, а Сольвейг наконец набралась храбрости и поднялась. Замирая израненным сердцем, кровавая кройщица вновь оказалась пред столом Руагора, крепясь уверенностью, глядя на измождённое бледное лицо названного отца.

– Я Сольвейг Хортдоттир, – её зычный окрик погрузил чертог в тишину, замолкли даже барабаны и рожки, распаляющие пляски. – Пред ликом Асов и всем лёствёртским людом бросаю тебе, ярл Руагор, – воительница чуть сбилась, ровняя дыхание, – вызов воинской чести.

 Легендарный зал щитов вздрогнул, взорвавшись шепотками и пересудами, руки ошарашенных хирдманов легли на рукояти топоров да мечей, словно ожидая команды вождя. Люди взволнованно переглядывались, гадая, не перебрала ли с мёдом шальная кройщица, такие слова в свете очага бросить, Асов помянув.

 От лица Бруни, обронившего очередную чашу, отлила вся кровь, а кюна Аникен и вовсе всхлипнула. Через толпу, не скупясь на толчки, стал пробиваться ульфхендар Льёт, всё ещё не верящий своим ушам. Только цверг Фиральдер чуть прикрыв глаза, одобрительно кивнул оборвавшей веселье воительнице. Он единственный всё понял, он узрел куда далее прочих, осознав, что названая дочь в ответ за дар сама одарила отца с невиданной щедрость. Но Сольвейг было всё равно, ей было плевать на всех, кроме него – измученного старого война, пожившего полную достойных свершений жизнь. В чьих уставших померкших голубых глазах читалась ни скорбь или злость, а невиданная благодарность.

– Я принимаю твой вызов, да рассудят валькирии. – поднялся ярл Руагор. – Только не ранее второго дня нужно закончить дела. Согласна ли ты с моим условием?

 Не найдя в себе сил даже разомкнуть губы, Хортдоттир лишь кивнула в ответ только что приговорённому её же словом отцу.

– Быть посему, Хольмганг, не ранее второго дня, – громогласно объявил ярл, устало опускаясь на своё кресло. А Сольвейг двинулась на выход, стараясь высоко держать голову, чувствуя на себе сотни ошалевших взоров. Кто-то с силой схватил её за руку почти у самых резных створок чертога. Это оказался Льёт.

– Ты чего творишь, кровь совсем глаза застила? – зашипел ульфхендар. Но тут же был отдёрнут Фиральдером, истово зашептавшим что-то на ухо берсерку. И чем больше говорил цверг, тем сильнее вытягивалось лицо Льёта, в итоге отпустившего руку воительнице, не иначе прозрев благодаря мудрости гнома. Но Сольвейг было всё равно, она просто ушла, оставив позади пир, как и большую часть своей души.

 Кровавая кройщица, обойдя легендарный чертог, надолго замерла, глядя на высокую полосу пламени от одной скалы фьорда до другой, расчертившую берег сразу за причалами и корабельными сараями. Там, надрывно треща брёвнами и плюясь искрами, отходила земля, сбрасывая ледяные оковы, дабы, поддавшись вскоре лопатам и заступам, принять в себя основание новой стены, что убережет городище от врагов, вознамерившихся напасть со стороны моря. Более никого не надо было убеждать в её необходимости, Йоль расставил приоритеты для народа Фьордфьёлька, развязав, наконец, Хортдоттир руки, ведь именно ей и доверил будущие укрепления ярл.

 Долго стояла рыжая воительница, глядя на пляску огня, обдаваемая, не смотря на холод зимней ночи и расстояние в двадцать шагов жаром высокого пламени, лижущего мерзлую землю, отчётливо ощущая, как внутри неё что-то тоже словно выгорает, оставляя сосущую пустоту. Лишь под утро Сольвейг вернулась домой, но не в ярловы чертоги, а в свой родной дом: небольшое каменное строение с непропорциональной крышей, одной стороной стропил лежащей на земле, расположенное меж зала щитов и обнесённым плетнем ристалищем.

 Холодом давно не топленого очага встретили её родные стены, разделённые перегородкой на две клети. Иней покрывал развешанные тут и там полки да шкуры, резные столы и стулья вместе с двумя кроватями: её и родительской. Около получаса она, обливаясь ругательствами да поминая троллей, провозилась с давно отсыревшими дровами, ни в какую не желавшими гореть, но отлично чадящими, пока, наконец, не занялось пламя. А после забралась на отцовскую кровать, укрывшись огромной шкурой медведя-людоеда, некогда поверженного Хортом. Прикрыв глаза, кровавя кройщица вызывала в памяти образ отца, стараясь призвать его дух из чертогов Вальхаллы, дабы спросить, верны ли её решения.

 Сольвейг не знала, сколько прошло времен, и сколько изрубила она древесных стволов, покуда не схлынула кровавая пелена, затмившая разум. Тяжело переведя дыхание, кровавая кройщица отстранённо взглянула на дело рук своих, кучу порубленных гномьей сталью деревьев и застилавшие снег ошмётки коры да пару белок, взирающих на неё с высоких ветвей как на умалишенную. Ей было необходимо как-то выплеснуть скопившуюся горечь и ненависть к ужасному жребию, ведь глубокая рана на душе человека, как и на теле, будет загнивать, поражая всё вокруг, не отвори её вовремя.

 Уж лучше так, чем обернуться в ульфхендара, думно было Хортдоттир, оттерев выступивший лбом пот да заново встающей на лыжи. Она оборачивалась всего два раза и последствия до сих пор не покидали мыслей воительницы. Первый, едва приняв звериный дар Асиньи Скади молодая берсеркерша очухалась посреди развороченной медвежьей берлоги, лёжа меж разорванных бурых исполинов. А второй она на силу смогла подчинить дух волка себе, не порвав хозяев отдалённой усадьбы, но знатно проредив их скот, выпотрошив с десяток овец и коров.

 Изменив направление, кровавая кройщица, наконец выпустившая своё бешенство, двинулась к своей первоначальной цели – небольшой избушке, укрытой в тени Саркнара, вытроенной неведомо кем и когда у самого подножья гор.

 Солнце, подгоняемое Сколлем-волком, что сожрёт око богов в час Рагнарёка, потихоньку входило в зенит. Миновав стороной очередной заснеженный бурелом, лыжница оказалась вблизи хорошо вычищенной тропы, рядом с коей параллельно направлению пролегла небольшая колея, вытоптанная сапогами и примятая полозьями санок.

 Адульвов след, не иначе мальчик намерено лезет в сугробы, усложняя себе задачу, довольно отметила Сольвейг, прикинув расстояние от городища до избушки вестницы скорби. В последнее время маленький ярл, куда не пойдёт, всегда брал с собой Бёргдис, слепую зеленоглазую девчурку погодку, выкупленную перед Йолём. Без устали катая ту на сонях, к коим собственноручно приделал длинные ремни на манер упряжи, перенимая опыт с брёвен ристалища. Отменная тренировка, да и девочка трэл, лишившаяся на празднество брата – последнего кровного родственника, не чувствует себя одинокой.

 Как-то в суете предпогребальных дел, сразу же опосля бойни, Сольвейг увидела её, держащую за рука бесчувственного Адульва и тихо, чтоб никто не слышал, обливающуюся слезами. Она представила тогда, каково это, быть слепым одиноким ребёнком в этом огромном злом мире и, глядя на вынесенную её же руками с залитой кровью площади девочку, Хортдоттир,чьё сердце, не смотря на кровавую далеко идущую славу, всегда лежало к детям, дала себе зарок приглядеть за ней да найти подходящего Скальда, дабы обучил, ведь Бёргдис, лишенная возможности видеть, знала великое множества саг и сказаний, иной раз дивя своими рассказами даже древних мудрёных зимами стариков.

 Лес расступился и Сольвейг оказалась на небольшой хорошо вычищенной поляне с косонькой избушкой по центру, сложенной из массивных бревен под укрытой толстой шапкой снега широкой крышей. Ни сараев, ни хлевов, обычных атрибутов хозяйства. Лишь большие сани Адульва и крохотный домик, у коего на небольшой лавке под редким на севере окном сидела помощница смерти и Бердис, а у их ног, слегка обернув косматую морду в сторону гостьи, лежал огромный чёрный волк с белым рукотворным узором на боку.

– А,Хортдоттир, то-то я думаю, мой друг разнервничался, а он просто псину учуял, – улыбнулась чуть синеватыми губами покойницы жрица Хель, прожигая кровавую кройщицу белёсыми, лишенными радужной оболочки, глазами с крохотными точками зрачков, так сильно контрастирующими с серебряным руническим обручем, непроглядно чёрного камня по центру, схватившим на челе длинные белые аки снег волосы, обрамляющие бледный лик чуть худоватого, но красивого лица.

 Множество раз при взгляде в эти жуткие белёсые очи, кровавая кройщица поминала слова старой знахарки Сегурдры. «Невместно мёртвым глядеть на живых, как и живущим, заглядывать за грань царства Хель. Один всеотец и тот отдал глаз за это право, а что отдают простые смертные? Страшен такой дар, ведь от него мертвеют не только глаза, но и душа смотрящего», -говаривала мудрая бабка, наставляя лекарским умениям совсем ещё молодую девчурку- дочку славного Хорта. Жаль, сгинула на славный Асов день, страшной смертью сгинула.

 От такого приветствия Бергдис аж ойкнула, а Сольвейг, скрежетнув зубами, насилу удержала взгляд помощницы смерти, угрожающе оглядев эту странную женщину в скроенной из волчьих шкур одежде с плетённым усеянным кошелями да мешочками поясе. Дева, на вид не разменявшая и тридцати зим, годилась дочери Хорта в прабабки, а при взгляде на неё до этого неукротимый дух зверя внутри воительницы сжимался, словно щенок пред медведем, что несколько покоробило Сольвейг, изрядно подточив уверенность.

– Где Адульв? У меня к нему разговор, – сведя хмуро брови, но пропустив издёвку мимо ушей, Сольвейг сразу перешла к делу.

– Силки проверяет, скоро вернется. А ты присаживайся, дай ногам отдыху. Бёргдис, – обратилась помощница смерти к своей маленькой собеседнице. – Не хочешь покататься на моём пушистом друге?

– А я не упаду? – нерешительно замялась девочка. Задавшись вопросом ровно, как и Сольвейг, глянувшая на здоровенную животину по грудь взрослому человеку, что, поднявшись, будто услышав слова хозяйки, подошла к ребёнку, повернувшись кудлатым боком.

– Нет, он проследит, только держись крепче за холку. Тебе понравиться,  – взяв под подмышки Бёргдис, вестница скорби посадила её на могучую спину волка. А уже спустя пару мгновений под довольный визг ребёнка зверюга, не иначе дальний родич Гарма или Фенрира, умчалась в лес, разбивая грудью снежные завалы.

– А я думала, что ты любишь своего отца? – тихо молвила жрица Хель, отчуждённо глядя в направлении новой тропы, пробитой умчавшимся другом, едва Сольвейг присела на скамью чуть поодаль от неё.

 От такого обвинения кровь закипела в жилах кровавой кройщицы, а руки непринужденно легли на волчьи оголовки мечей. Хортдоттир многое могла спустить с рук этой овеянной жуткой славой женщине, чья помощь и тёмный Сейд оказались решающими в ту роковую ночь, но не это. Сольвейг обратила полный ненависти взор на свою невольную собеседницу.

– Не хорохорься и не таких валькириям на закланья отправляла, – ужасно спокойно сказала вестница скорби и глазом не поведя на реакцию рыжей воительницы.

– Может, проверим, жрица? – сквозь зубы процедила Сольвейг.

– Может, когда-нибудь и проверим, но не сейчас. Адульва не хочу расстраивать, ему и так досталось, – взор белёсых глаз ожёг воительницу.

– Всё, что я делаю, всё, даже этот треклятый Хольмганг, это ради моего нового рода и для названого отца,  – чуть погодя, слегка успокоившись, сказала Сольвейг. – Думаешь, легко было вызвать его? Обречь на смерть от моих клинков?

– Кого вызвать? Руагора? – удивленно подняла бровь Вестница скорби, а затем, чуть прикрыв глаза, продолжила. – Смерть воина. Достойный дар от названной дочери, право, мало кто на такое пойдет, – сказала она и кровавая кройщица, к своему изумлению, услышала в звонком голосе нотки одобрения.

– Руагор ярл достойный правитель. Один из немногих на моей памяти, он больше заботился о своём народе, нежели о своих амбициях, редкое свойство меж нынешних ярлов да конунгов, – едва видимая тень печали легла на бледный лик помощницы смерти, обратившей взор в сторону главного городища Фьордфьёлька Лёствёрта. – Я предлагала ему свою помощь, шанс отсрочить конец, но дух Руагора крепко объял зов Вальхаллы. А за реакцию Адульва не переживай, он всё поймёт, равно как и я, мальчик научился зреть куда дальше прочих.

 Повисло скорбное молчание, белоокая жрица погрузилась в свои мысли, а кровавая кройщица предалась горестным раздумьям о своём названном отце и завтрашнем страшном дне. Лишь много позже она задумается над смыслом слов «один из многих ярлов на моей памяти», а сейчас разум воительницы кольнул странный вопрос.

– Если ты не имела в виду Руагора, тогда кого? Мой кровный отец уже давно восседает пред Хлидскьяльвом, а в назначенный норнами час и я воссяду рядом с ним и матерью.

– Так Льёт не сказал тебе? – снова воительницу ожег этих странных белёсых глаз.

– Чего не сказал? – непритворно изумилась Хортдоттир, чувствуя в словах жрицы какую-то подоплёку.

– Ты ведь знала, что отец твой в свою бытность отказался от этого так называемого дара,  – словно не обратив внимания на вопрос рыжеволосой воительницы, продолжала помощница смерти. – И не просто так, ему было известно то, что скрыл от тебя Лёт, обманом, навязав волчью шкуру и рунический камень в форме оттиска лапы. Все, кто присягнул инистой великанше Скади, не увидят Вальгринд врата Вальхаллы и не нарекутся Эйнхериями! Их удел Трюмхейм зал волчьего воя. Ни одна валькирия не явиться за душой война, объятой зверем. Ни тебе длинных столов, ни пиров, ни сражений. Избранникам Скади не вкусить мяса вепря Сехримнира и не отведать мёда козы Хейдрун. Вечная охота – вот их удел, вот отныне и твой вьюрд. Это месть всеотцу Одину, инистые великаны, хоть даже и наречённые Асами, не прощают кровных долгов, как и великая охотница не простила Асам смерть своего отца Тьяцы. Это её месть за родную кровь и откуп в виде свадьбы, когда очередным их обманом она стала женой дряхлого Ньёрда.

– Лжешь! – вскочила со своего места Сольвейг. Деве показалось, что солнце на миг перестало светить, а весь мир поблек от тьмы отчаянья, охватившей и без того израненную душу.

– Я никогда не лгу. А коли не веришь, спроси своего новоявленного друга берсерка.

 Тяжело дыша, Хортдоттир опустилась обратно на своё место, обхватив голову руками, пытаясь осознать, что все-таки она совершила. Весь мир кровавой кройщицы за последние дни стал трещать по швам. Она даже не обратила внимания на то, как будто сочувствуя, вестница положила руку на её плечо, тихо молвив: – Вот поэтому я и не мараю уст ложью, слишком велика цена.  Сольвейг, утянутая омутом отчаянья, не увидела даже, как вернулся её маленький родич с целой охапкой заячьих туш, перекинутых поверх меховой безрукавки, покрывавшей свободную светлую рубаху, вышитую родовым узором.

 Кровавая кройщица вернулась к действительности, лишь тогда, когда её ладонь крепко сжала рука Адульва. Небесно-голубые глаза маленького ярла сочувственно и внимательно смотрели на неё из под копны кое-как остриженных светлых волос.

– Я знаю, что завтрашний Хольмганг – это твой дар моему деду, и не держу на тебя сердца, мы один род и всегда им останемся, лишь вместе мы выдержим любые козни, сплетённые коварными норнами, – не иначе, пока она пребывала в своём отчужденном бдении, вестница скорби поведала Адульву о причине прихода названной тётки. И необычный ребёнок принял её решение, даруя израненному сердцу хоть и частичный, но всё же покой. Вот только беда, ещё час назад казавшаяся великой, начинала тускнеть пред ликом новой напасти, напасти, дарованной ульфхендаром Льетом. Но про неё Сольвейг разумно решила умолчать в присутствии своего маленького родича. Вестница скорби раскрыла ей глаза, а если сказанное жрицей окажется правдой, то воительница закроет глаза берсерку, причём навечно.

– Не пора бы нам перекусить, за обедом наговоримся, покуда Адульв зверьков свежует, – жестом пригласила их помощница смерти, теряясь во мраке распахнутой двери своей избушки, отрывистым свистом позвав волка. Чёрный зверь с невообразимо визжащей радостной Бергдис, будто только ожидая команды, тут же выскочил из ближайшего подлеска.

 Уже вовсю властвовала ночь, укрывшая саваном тьмы весь подвластный взору Мидгард, когда Сольвейг и волочивший сани со слепой подругой Адульв оказались пред вратами Лёствёрта. Стражи надвратной башни, венчающей длинный выстроенный сразу за рвом частокол о четырёх рубленых крытых башнях, числом не менее двадцати хирдманов, Йольский урок не прошел даром, поспешно опустили мост и отворили врата едва до них донесся зычный окрик кровавой кройщицы, хорошо знакомый каждому. Адульв засеменил к ярловым чертогам- высокому длинному дому на рукотворном холме посреди городища с высоким многоступенчатым крыльцом и крышей, схожей на перевёрнутое днище драккара. А Сольвейг снова вернулась в свой отчий дом.

 Сон никак не шел к лежащей под шкурами Хортдоттир. Мысли рыжеволосой воительницы чернее ночи клубком змей роились в её голове, против воли возвращая к завтрашнему дню. Но помимо их, рисовавших пред взором Сольвейг роковой Хольмганг, разумом овладевали ярость и скорбь. Ярость в отношении Лёта, обманом навязавшего дар Скади. И скорбь о своей душе, коей отныне закрыт был вход в чертог Одина Вальхаллу.

 Но вместе с тем пред кровавой кройщицей настойчиво возникали картины в виде жилища вестницы скорби, мало походившее на пристанище жрицы.

 Крохотные покои с дюже дорогим даже средь богатых родов деревянным полом, пара здоровенных ларей, кровать, резной стол с парой стульев высокой спинки, редкий на севере каменный камин взамест очага да множество шкур по стенам. И, конечно, оружие, при виде, которого у Сольвейг, как некогда и у Руагора, отвисла челюсть. Сильно изогнутый лук со сложенными из трёх металлических, одна короче другой, пластин плечиками. Металлическими плечиками! Да как его натягивать, задалась Хортдоттир вопросом при виде не иначе цвергов поделки. И дивный меч серебряной рукояти с когтистой гардой, украшенной таким же черным, как и в обруче помощницы смерти, камнем. Странно, но покоя не дава, именно тонкий длинный клинок со странным узором, каждые несколько пальцев к долу с обеих сторон лезвия шли полосы, словно деля оружие, сокрывшее в себе какую тайну, на части.

 Много, очень много тайн хранила вестница скорби, хозяйка огромного волка, способная, как уже в этом убедились лёствёртцы, своим сейдом поднимать мёртвых. А сколько знаний хранилось за этими странными глазами с крохотными точками зрачков. Может, зажглась призрачная надежда в груди Хортдоттир, среди них есть и та, что сможет помочь избавиться от навязанного дара, обернувшегося проклятьем. Но это после, после того как она дарует названному отцу покой и оторвёт герою берсерку голову.

 Первые лучи поднявшегося из-за пиков Саркнара ока богов застали всех как один Лёствёртцев у зала щитов. День задавался погожий, ну, Асов дар, не иначе, ни мороза, ни снегопада вот только мало кого это радовало. Недалеко от легендарного чертога, чья многоярусная десятков дымоходов крыша нижними концами стропил лежала на земле, а кверху расходилась скрещенными драконьими мордами, вычистили большой круг, по периметру которого встали оружные хирдманы, облаченные в клёпанные шеломы с полумасками, оплетённые кольчужной брамницей, и длинные до середины бедра ламеллярные-чешуйчатые брони или кольчуги, покрытые по плечам звериными шкурами да плащами.

 Воины фьордфьёлькского Хирда стояли, подняв, будто для сечи, круглые чёрно-красные окованные щиты да обнажив оружие, топоры и мечи. А жители городища, напирающие на них со всех сторон, взволнованно перешептывались, качая головами, и было чему. Взорам хирдманов, дев щита и прочим бондам да городовым предстояло увидеть смертельный Хольмганг меж названным отцом и дочерью. Сегодня скрестят клинки их горячо любимый ярл и уважаемая средь воинов мастерица боя парными клинками кровавая кройщица.

 Исход был предрешен, это знали все, старый воитель ярл Руагор так и не оправился от раны, а Сольвейг, что не ранее двух лун назад порубила на лоскуты Хьярти Освальдсанна – могучего молотобойца, противника куда как пострашнее старого вождя, была молода и полна сил. Шумные людские толки с каждым мгновением затянувшегося ожидания все сильнее овладевали толпой, коими, как и тогда будто целую вечность назад, безвольно усладил слух Адульв. Ярлов внук, нацепивший дорогую красного сукна рубаху, схваченную широким поясом на манер воинского, стоял у передней черты огороженной войнами арены божьего суда.

 Не раз и не два рука ребёнка, ушей которого достигали слова окружающих, тянулась к рукояти чудного кинжала с загнутым, ровно звериный коготь, лезвием и кольцом в основании, отяжелявшего хитрые ножны, прикреплённые к поясу на пояснице. Подарка кузнеца Бруни, что стоял неподалёку, скорбно повесив укрытые меховой безрукавкой плечи. Благо мальчика сдерживала опущенная на плечо словно вырубленная из камня пятерня Фиральдера, сам же цверг стоял с непроницаемым выражением лица, то и дело поглаживая длиннющую заплетённую в множество кос бороду.

 Их было трое, словно вал оградивших маленького ярла. Заслонив Адульва от прочих, молчаливо стояли берсерк Льёт, Бруни и гном, каменеющие лицами от услышанного, но не дающие волю гневу. А вокруг средь напирающей сзади массы Лёствёртцев чего только не мели бескостные языки, что ещё позавчера поднимали тосты во славу сегодняшних поединщиков.

– Асы свидетели, внучок то следующим будет, – беззубо прошамкала какая-то бабка.

– Да всю власть себе загребает, батюшка ее, поди, плюется в Одиновых чертогах, – вторил карге чей-то девичий возглас.

– Это она с берсерками дружбу свела, вот умом и повредилась, накрутили всякого на ум ей перевёртыши, Ярловство ухватить вознамерились, – от этих слов лицо Льёта, сокрытое капюшоном волчьей морды, посуровело, а сам ульфхендар обернулся к говорящему, посмевшему хулить избранников Скади. Но опоздал, окружающие голосившего мужика-бонда, прибывшего ради хольмганга со своей дальней усадьбы, лёствертцы, пережившие Йольскую ночь, мигом заткнули пустобреха, сопроводив из толпы пинками да затрещинами, их память была крепка подвигом ульфхендара.

 "Как-же коротка ваша память," – думал маленький ярл, пытаясь пропустить мимо ушей эти скудоумные пересуды. Но, хоть не у всех, оборвал он себя, видя реакцию одного из хирдманов оцепления. К воину, чуть не вопя на сокрытое шеломом ухо, привязался средних лет мужичонка, не былой ли дружок Оловссонов. Тряся вшивенькой бородкой, выпучивая глаза на раскрасневшемся от жара дорогой шубы лице, лепетавший, мол, как же вы, вои, допустили такое непотребство, как не подняли зазнавшуюся девку на копья, едва она пасть отворила, вызвав ярла. А хирдман, один из отряда, коий вела Сольвейг супротив скогармадров, не в силах больше слушать хулы, обращенные против воительницы, в одной стене щитов с ним стоявшей, возьми да двинь назад окованной кромкой щита, изрядно проредив зубы да украсив свекольным оттенком броду назойливого нидинга.

 Много было слов и плохих, и хороших, звучавших в адрес кровавой кройщицы, правда, последних всё же оказалось больше. Но все они единым мгновением стихли, едва людская масса расступилась, пропуская в центр круга кюну Аникен в длинном зелёном платье и одного из виновников предстоящего хольмганга.

 За невесткой шёл Ярл, пренебрегший бронями, в одной свободного ворота светлой рубахе и кожаных штанах, заправленных в высокие сапоги на обвязках. Оружием ему служил одинокий меч в полтора локтя длинной в дорогих ножнах с левого бока. Широкий, видевший несколько сотен битв клинок, немощью левой руки был лишен сегодня своего извечного спутника щита. Лик Руагора был страшно бледен, лоб покрывала испарина, а под глазами залегли синяки, краше только на погребальный костер кладут. Но, не смотря на болтающуюся вконец почерневшую левую руку, правая твёрдо лежала на рукояти меча, а утратившие блеск жизни голубые глаза смотрели твёрдо.

 Чуть позже правителя с другой стороны священного круга показалась Сольвейг Хортдоттир в своей неизменной кольчужно-кожаной черной броне да парой новехоньких клинков, отяжелявших широкий пояс, украшенный золотыми бляхами. Кровавая кройщица, чья рыжая коса была перекинута через плечо, нарочито пренебрегла своим жутким шеломом с черепом полумаской и имела весьма скорбный вид.

 Редко кому доводилось видеть такой подавленной жадную до чужой крови рубаку. Будто склонённые невиданной тяжестью плечи, да понуро опущенная голова, и глаза на изуродованном шрамом лице, красные от двух бессонных ночей. Глаза, горящие мрачной решимостью.

 Лишь украдкой, словно винясь, взглянула она на Адульва и, получив едва видимый одобрительный кивок его головы, встала слева от Аникен. Мимолётно ожигая полыхнувшей во взоре ненавистью ульфхендара Льёта, ошарашено почесавшего аккуратную бороду, гадая о причине столь жуткой злости, обращенной к нему.

– Жители Лёствёрта, – слегка сбившись от нахлынувшего волнения кюна Аникен обратилась к собравшимся, едва поединщики заняли свои места по обе стороны от неё. – Сегодня пред ликом Асов да свидетельством честных людей Фьордфьёлька свершиться Хольмганг между бросившей вызов чести Сольвейг и ярлом Руагором. Сольвейг, желаешь ли ты этого поединка? – обратилась она к Хортдоттир и, получив утвердительный кивок, обернулась к ярлу. – А ты, Руагор, принимаешь ли её вызов?

 Улыбка тронула изнеможенное лицо вождя. Медленно, очень медленно оглядел он собравшихся людей, коим посвятил свою долгую жизнь и, подмигнув последней своей отраде – продолжателю рода внуку Адульву, обернулся к невестке. – Ступай, Аникен, дай усладить слух дочерей Одина звоном стали. Валькирии ждут.

 Всхлипнув, кюна отошла за оцепление хирдманов, а ярл и Сольвейг, обнажив оружие, обернулись к друг другу под дружный вздох люда, затаившего дыхание, да гимн сечей Вапнатанг грохот оружия о щиты.

 Руагор ударил первым, скачком, что нельзя было ожидать от изнурённого хворью тела, сократив расстояние до воительницы. Он рубанул, справа наискось сверху-вниз и продолжив движение, тут же попытался достать живот противницы длинным колющим выпадом. Первый удар Сольвейг отразила широки взмахом левого клинка, а второй – правого, и едва натужно звякала сталь, кровавая кройщица обернулась вокруг себя, намереваясь поочерёдно обрушит оба клинка на старца, но привычный маневр не удался. В бок девушки, едва она заканчивала свой финт, занося мечи, врезалась нога ярла, опрокинув на утоптанный снег. Едва приземлившись, Хортдоттир вынуждена была откатиться в сторону, а в место, на которое она ещё мгновение назад упала, врезалось оружие старца, пробив кончиком мёрзлую землю на глубину не менее ладони.

 Пару кувырков и Сольвейг снова на ногах, изумлённо смотрит на своего названного отца, чьи плечи тяжело вздымаются, а выбеленное лицо растянулось в довольной усмешке, говорящей противнице:

 «Рано, дочка, рано ты сбросила меня со счетов, я напоследок ещё покажу тебе пару ухваток. Ведь меч в моих руках, на радость суровых Асов, обагрялся кровью целых три твои жизни, почитай целый век! И полотнище норн не соткало моим зимам легких да гладких путей!»

 При виде такой реакции Руагора да его задорной усмешки разбился и морозный ком, что стягивал нутро рыжеволосой воительницы, чье обезображенное лицо помимо воли тоже растянулась в оскале, отбрасывая сомнения да страхи. Сегодня на звон этого Хольмганга явится не просто Валькирия, а сама Хильд – владычица битв.

 Кровавая кройщица, крутанув пред собой мечи, устремилась вперёд. Несколько скачков из стороны в сторону и Хортдоттир взвивается в воздух, обрушивая на Руагора два колющих сверху, сначала левым, затем правым. Руагор небрежно отвёл оба удара вертикально стоящим мечом и метнулся влево, минуя схожий по силе с ударом молота толчок коленом, что умудрилась исполнить Хортдоттир за пару мгновений до приземления. Едва сместившись, Руагор рубанул горизонтально, целя в незащищённую шею воительницы, что едва коснулась подошвами меховых сапогов земли. Вынужденная сильно согнуться, минуя сталь ярлова клина Сольвейг, метнув кончиком рыжей косы снег, вдарила по ногам правым мечом, заставляя старца отскочить.

 Видавшие не один и далеко даже не два десятка Хольмгангов лёствёртцы позабыли даже дышать, изумлённые открывшимся зрелищем. Сотни пар широко распахнутых глаз следили за исполненной смертельной грации кровавой кройщицей и скованным из опыта нерушимым, словно строй хирда, вождём Руагором. Безупречная пляска клинков не прерывалась ни на секунду, противники, звеня сталью, бросались друг на друга, заходясь в шквальных атаках , помешанных меж собой уколов и взмахов, сдобренных мастерским парированием да увёртками.

 Два клинка в молодых руках против одного в старой, но не было перевеса у дочери хорта. Ярл, словно читая мысли противницы, всегда поспевал за стальным вихрем и даже умудрялся ударить сам, вклинившись между едва заметного глазу урагана мечей. Но хворь неумолимо стачивала силы и без того старого тела.

 Очередной выпад Сольвейг. Кровавая кройщица ударила правым мечом, рубанув слева направо, затем левым продолжив движение оборот вокруг себя сразу двумя снизу вверх. Ярл парирует первые атаки и чуть отскакивает от третьей, зная, что с двумя одновременно летящими клинками не справиться. Хортдоттир продолжает наступать, целя то в ноги, то в голову, путая противника пляской клинков. Ярл, сиплым дыханием сопровождая каждое своё движение, выгадав момент, обрушивает меж ударов воительницы свой клинок ровно сверху. Меч Руагора пойман скрещенными клинками воительницы, что, изогнувшись всем телом ровно кошка, уходит в сторону от пинка. Полшага вправо и Сольвейг, отпустив оружие противника, попыталась достать шею старца уколом правой, попутно ловя удар по ногам кромкой левого меча.

 Напрасно, старец лишь чуть отвёл в сторону корпус, заново беря размах, но был отброшен ударом колена. Воительниц скачком метнулась вперёд, чуть отведя руки назад, вложив весь свой вес в выставленное колено. Пошатнувшийся Руагор чуть оступился, а кройщица, выполнив правым мечом пред собой мельницу, срывается в очередном прыжке, выбрасывая левый клинок, длинным выпадом коля сверху вниз.

 Вот-вот по ладони должна была ударить привычная каждому воину звякнувшая сталью отбитой атаки рябь легкого онемения. Но её не последовало, оружие кровавой кройщицы, не встретив препятствия, пробило грудь названного отца, обронившего меч. Ноги с немыслимой тяжестью коснулись снега, словно заново, как много зим тому назад, когда правую ступню воительницы сковал новехонький ботинок, скроенный из кожи годовалого бычка. Она помнила этот момент хорошо, в мельчайших деталях, как и радостный возглас забитого людом зала, едва Хортдоттир наступила на отпечаток ноги ярла, навечно вступая перед асами в его род.

 Вот и сейчас вокруг неё ураганом, бьющим по ушам, пронеслись людские вопли, а впереди не далее вытянутой ладони оказалось, как и тогда, переполняемое гордостью лицо Руагора. Озарённое улыбкой, старое расчерченное шрамами да морщинами лицо, в чьих голубых глазах промелькнул неведомый живущим покой. Чуть подрагивая, словно от непреодолимого усилия, поднялась рука ярла, нежно вытерев одинокую слезу с рассеченной жутким шрамом женской щеки.

– Я горд, что могу называть тебя дочерью, Сольвейг! Позаботься об Адульве и моём Ярловстве, а я послежу за твоим местом меж мной и Хортом в чертогах Одина. Славных тебе свершений да долгих Драп, воительница, спасибо за всё, – рука безвольно опустилась, а ярл, соскользнув с окровавленного клинка, упал на снег, утонув взором в безоблачном небесном просторе, усладив слух внеземным пением.

 Только он и внук, чей взгляд на долю мгновения подернулся ставшей такой привычной серой разрывающей границы Мидгарда рябью, увидели невообразимо прекрасную деву, в сверкающих пластинчатых бронях верхом на крылатом коне. Длинной золотой волной развивались волосы дочери Одина, а сама она, чуть склонив голову, сверкнув горящими злотым пламенем глазами из-под полумаски вычурного шелома двух крыльев по бокам, протянула кончик копья к поверженному старому воителю, коему кровавая кройщица спешно возвращала в руку оброненное оружие. Пару мгновений крылатый конь бил по воздуху копытом, а затем умчался, унося свою прекрасную всадницу и нового эйнхерия, оставившего на снегу более ненужную плоть.

 Тяжелая, почти ощутимая тишина сковала небольшую вычищенную поляну пред Залом щитов. Лёствёртский люд, отдавая дань памяти своему вождю, скорбно склонил головы и только Адульв смело шагнул в очерченный нерушимой границей хольмганга круг. Маленького ярла попытался удержать один из хирдманов, преградив дорогу поднятой рукою с щитом, с тревогой посмотревший на застывшую в оцепенении над телом названного отца Сольвейг. Неужто и впрямь подумал, что следующим может стать наследник, да решил оградить, верный клятве уже почившему Ярлу. Маленький ярл, спокойно положив свою руку на сокрытое чешуёй ламелляра плечо война, уверено покачал головой, одним взглядом своих не по-детски мудрых прожженных глаз опуская преграду.

 Стук сердца сродни набату глухо отдавался в её груди, воительница, вложив в руку Руагора оброненный меч, поднялась и замерла, разум все еще отказывался верить в произошедшее, а пред взором застыло не лежащее покинутое несгибаемым духом тело, а та улыбка, озарившая лицо ярла, едва её клинок оборвал полную достойных свершений жизнь.

 Словно согнав наваждение, кровавая кройщица чуть встряхнула головой, почувствовав чье-то прикосновение к ладони, сжимающей обагренный кровью названного отца клинок с волчьим оголовком. Меч упал на снег, а она прижала к своему боку подошедшего Адульва, прислонившего голову к её плечу. Страхи за судьбу наследника Ярла, царившие во множестве северных голов, разбились подобно хрупкому льду первых заморозков при виде этой картины. И многих, очень многих как удар грома поразило озарение, устыдившее каждого, что возводил хулу за бесчестный бой на Хортдоттир. А ведь рыжеволосая воительница сделала для их правителя куда больше чем прочие, клявшиеся на священных браслетах да над жаром очага в верности ярлу.

 Много кто любил Руагора, но только она смогла даровать ему шанс войти в чертог Одина с высоко поднятой головой.

 Долго стояли они так, последние продолжатели древнего и славного рода, глядя на лежащее тело. Позже к ним подошла Аникен, тоже приобнявшая пару, а затем и кузнец Бруни с гномом Фиральдером, даже берсерк Льёт приблизился, опустив очи, не раз и не два он служил под стягом этого достойного вождя. А вокруг постепенно стали спадать оковы безмолвия, шепотками расползаясь среди окружающей арену толпы.

– Так кто теперь править будет, кто на ярлово кресло сядет? – послышался голос Вагни-хорька, уж кого-кого, а его уж сильно донимал этот вопрос.

– Я ещё слишком мал да неопытен,  – Адульв чуть отстранился от плеча названной тётки, обведя решительным взором фьордфьёлькцев. – А старше меня в роду лишь Сольвейг. Славьте новую кюну, вои и бонды, готовя браслеты для клятвы пред Асами, Фьордфьелькский хирд отныне её.

– Славься кюна Сольвейг Хортдоттир, – единым гласом грянули хирдманы и девы щита, радостным сердцем принимая волю норн, даровавшим им в предводители неистовую воительницу.

– Славься, – вторили им все остальные фермеры-бонды да городовые с вольноотпущенниками.

 И под эти выкрики готовый наплевать себе на язык Вагни прикинул, какие шансы есть у его дела при новой кюне, может, зря он так напористо донимал ее, пытаясь за бросовую цену скупить оставшееся от Освальдсанов имущество, дарованное Руагором кровавой кройщице. Надобно, наверно, каким даром приветить новую правительницу, подоспела обдающая надеждой мысль. Дюже дорогим даром, поправил прозванный хорьком торгаш сам себя, припомнив, как в сердцах, посреди очередного ненавязчивого торга, пятого за день, обозвал её змеюкою жадной.

 Три больших щита, застеленные шкурами, стоящие на месте высокого резного кресла правителя, стали последним ложем Руагора. Ярл, облаченный в кольчугу и красный плащ с золотыми фибулами в виде голов воронов, лежал, сомкнув руки на рукояти клика. Его седые борода и волосы были хорошо расчесаны да заплетены в косы, а уставшие от тягот долгой череды зим правления глаза блаженно прикрыты. Так властитель Фьёрдфьёлька пролежал целых две ночи в своих родовых чертогах, покуда гремел прощальный пир. Хорошо так гремел, раздольно, дабы как пристало порадовать дух ушедшего, да изготовить должное погребение.

 Каждый житель мог подойти к высокому ложу, сказать пару слов, принеся прощальный дар, и все подходили да не по разу. Празднество, над коим не раз и не два, видят Асы, хохотал Руагор, сидящий на застеленной кольчугами скамье под взором Одина со своим побратимом Хортом, сыном Альмондом, братьями да дюжиной предков, было поистине большим, а выставленного волею новой кюны меда и того больше.

 И лишь затем, едва зародился рассвет третьего дня, да показалось око богов, скованное Асами из искр Муспельхейма, под скрепленные меж собой щиты подсунули копья, а четверо хирдманов-ветеранов, возжелавших сопровождать своего ярла до самых чертогов всеотца, подняли ложе. Великая честь предстояла воинам! Войти с ним в заготовленный курган, оставаясь навечно подле своего славного предводителя. Желавших занять это почетное место оказалось куда как больше, но выбор пал на этих четверых, как самых достойных.

 Длинной змеёй, сродни Ёрмунганду, опоясывающему просторы Мидгарда, растянулась обдаваемая хмелем процессия, возглавляемая праздно да дорого одетыми Адульвом, новоявленной кюной Сольвейг, впервые на всеобщей памяти пренебрегшей своей бронёй в пользу длинного платья, и, конечно, Аникен. Ярла под громкие драпы, песни, славившие его жизненные свершения, неторопливо спустили с высокого крыльца и пронесли через городище до самого зала щитов. Пред первым домом, возведённым северянами в этих землях на том самом месте, где и пал старый воитель, была вырыта огромная яма, чьи стены, как и дно, выложили камнями да укрепили упорами, способными выдержать вес брёвен, коими навечно закроют посмертный чертог властителя Фьордфьёлька.

 На дне вырытого кургана, обернувшись грациозно изогнутым высоким носом, венчаемым оскаленным ликом дракона к вотчине Ньёрда, гордо стоял самый красивый драккар. Тот, что ещё при жизни правителя тропою пенных полей нес его навстречу звону стали и зову славы. Множество злата да серебра устилало дно морского коня, как и прочей утвари, потребной владельцу в следующей жизни. А под снятой мачтой у резного кресла, повёрнутого к носу ладьи, стояла вестница скорби в длинном черного шелка плате, вышитом серебром. Кто, как не жрица Хель сможет соблюсти всё потребное для могучего ярла, дабы, упаси предки, не посрамить честь Руагора пред другими властителями в Асовых чертогах.

 Почившего властителя усадили в кресло поверх медвежьей шкуры, положив на колени меч да златой витой рог, а поверх оружия и дара конунга Скёльда сложили его руки. Ладью до отказа забили принесёнными жителями дарами да бочками с мёдом и освежеванными тушами, не будут знать ни жажды, ни голода вождь со своими войнами.

 Повинуясь молчаливому жесту вестницы скорби четверо хирдманов, оружные, хоть сейчас в сечу, в вычищенных до блеска бронях да шеломах встали у каждого угла резного кресла ярла. Помощница смерти, подойдя к первому, долго смотрела в голубые глаза северянина, своими белёсыми очами, а затем, чуть подавшись вперёд, поцеловала воина. Едва бледные губы жрицы Хель коснулись уст хирдмана, молниеносно, как бросок змеи взметнулась и рука вестницы скорби, пробив чешую ламеляра и плоть, остановив сердце длинным белым кинжалом, целиком вырезанным из кости.

 Избранник начел оседать, но неведомыми силами не казавшаяся крупной жрица удержала-таки тяжелое тело в нелегком воинском снаряжении своими бледными руками и почтительно усадила у кресла вождя. Следом посмертный поцелуй получили и остальные трое, не один не дрогнул и не отвел взгляд. Хирдманы воссели рядом со своим ярлом, дабы, случись беда или какое бесчестное поругательство над Руагором, восстать, обнажив оружие. Отныне и до самого Рагнарека они будут подле него.

– Я благодарна тебе сильномогучий Ярл! Ты одарил меня бесценным даром,  – склонившаяся над Руагором, вестница скорби мельком глянула вверх на стоящего среди прочих, на самом краю кургана, Адульва, сжимающего ладонь кровавой кройщицы. – Дар, коий я не могла ожидать от простого смертного. Никто и никогда не нарушит твой покой, как и не падёт твоё городище, силами Асиньи Хель клянусь,  – жрица поцеловала старого воина в лоб и направилась к лестнице.

 Вестница скорби поднялась и курган начали закрывать, общими силами скатывая массивные ошкуренные бревна на заранее выкопанные по бокам ямы неглубокие, аккурат в толщину брёвен, полости. В молчаливом почтении опустилось последнее древо и к занявшей место посреди настила жрице подвели белого коня. Животное брыкалось и вставало на дыбы, тряся длинной белоснежной гривой, словно чувствуя свой тёмный вьюрд. Но стоило лишь коснуться бледной руке мощной шеи, стоило достичь стригущих ушей шёпоту вестницы, как конь пару раз вдарив копытом по бревнам, упокоился, а хирдман что подвёл его, чуть ли не бегом рванул прочь.

 Шёпот сменился громким стихом на неведомом языке, и мало было тех средь пришедших проститься с вождём, кто не отвернул свой взор, убоявшись тёмного Хельхеймского Сейда помощницы смерти, творимого над курганом. Звучали напитанные могуществом, редкие для слуха простых смертных слова, запирающие курган. Страшное проклятье хуже самой лютой смерти ожидает теперь того, кто возомнит себя достойным потревожить покой вождя. А кровь из рассечённой костяным клинком конской шеи словно печать легла поверх них.

 Конь, лежащий у ног белоокой девы, в последний раз дернулся, зайдясь посмертной судорогой, а сама вестница скорби, к великой радости окружающих, во всю тискавших обереги лёствёртцев, замолчав, убрала клинок за пояс, и устало, чуть пошатываясь, дорого давался дарованный Хель сейд, отошла, её дело было исполнено.

 Десятки окованных лопат вгрызлись в большущие кучи земли, и не минуло и часа, как над бревенчатым настилом да тушей принесенного в жертву коня возник невысоких холм, к коему, ворча от натуги, таща неподъемного вида каменную плиту ровных граней, поплелись с десяток ражих молотобойцев, возглавляемых Бареброй да Цвергом Фиральдером.

 В дни прощального пира редко кто видел гнома и теперь стало ясно, почему. Дитя камня тоже уготовило свой дар Руагору. Великолепный рунный менгир, что украсил вершину кургана, являя взорам средь вытесанного на стенках хитрого узора длинную руническую песнь драпу о свершениях вождя, обретшего покой в тени легендарного славного на весь север чертога.

 Ведь когда сгинут, обратившись тленом внуки будущих правнуков, да рассыпется ржой оружие, перешедшее по наследству от щуров, только память будет жить вечно. Память о славных делах, запечатленная на камне гордо возвышающегося менгира, вертикально стоящего поверх холма-кургана.

– Так это правда? Скажи мне, Льёт ты и впрямь солгал мне, подсунув ту шкуру и камень, намеренно умолчав о последствиях? – кровавая кройщица стоя на самой кромке скального плато невдалеке от ущелья Хородрин, единственной дороги через Саркнар, испепелила взором голубых глаз растерянного ульфхендара.

 Берсерк чуть виновато глянул из-под волчьей морды капюшона на новоявленную кюну, что в кожаных штанах, заправленных в высокие меховые сапоги, да свободной рубахе короткого рукава и шнурованного ворота, схваченной широким воинским поясом, стояла пред ним, скрестив за головой обнажённые клинки.

 Вот он и раскрылся, так сильно досаждавший вопрос, что все же случилось с его новоявленной сестрой в последние дни. Полные нестерпимой злобы взоры, нежелание не то что бы говорить, но даже смотреть в его сторону. «Пошел прочь!» Вспомнилась глухое рычание воительницы, когда Льёт в первый день прощального пира подошел к ней, принимающей клятвы верности от фьордфьёлькцев, обнажавших браслеты над священным пламенем очага в длинном ярловом доме, ставшим ныне обителью кровавой кройщицы.

 Он-то грешил на тяготу принятого решения о Хольмганге с названным отцом да борьбу с духом зверя, очень тяжелую на первых прах после принесения клятвы Асиньи Скади. И дюже обрадовался, когда вчерашним днем Сольвейг, едва отсыпали курган над Руагором, назначила эту встречу вдали от городища в полдень сего дня.

 Ан нет, прогадал в своих догадках, прознала истину не иначе с помощью клятой ведьмы – помощницы смерти. Он должен был сказать уже давно, да все откладывал, язык костенел, видя грусть кюны о своих отцах, названном и кровном, но истина не кусок злата, в мешок не спрячешь да в яму не зароешь, всплыла на свет к великому стыду берсерка.

– Я должен был упредить, моя вина, но разве сейчас это важно, волчица.

– Ты лишил меня Вальхаллы, пес, обманул, отвёл от отца и всего рода, приговорив к проклятию Трюмхейма! – диким истошным криком зашлась Хортдоттир, чуть отступив от края, неспешно идя вкруговую, оставляя берсерка меж собой и обрывом скалы, возвышающимся над каменистым горным склоном.

– Не смей называть зал воя – прекрасный чертог охотницы Скади- проклятьем. Я дал тебе силу, неблагодарная. Силу, что поможет обрушить священную месть на голову конунга Игвана! – рявкнул в ответ Льёт, что-что, а хулить избравшую его Асинью он не позволит.

– Мне не нужна такая сила лжец, – пару раз, глубоко вздохнув, кровавая кройщица взмахнула пред собой клинками, со свистом рассекая воздух. – Выбирай, на оружии или на когтях?

– Одумайся, уже поздно мстить мне, в грядущей войне я вражьей кровью смою свою вину, – сокрушенно опустил голову Льёт, придавленную грузом собственного проступка.

– На оружие или когтях? Выбирай! – прозвучал полный непреклонной решимости голос кюны.

– Я не такой дурак, чтобы выходить с тобой на пляску клинков, – сказал берсерк, отбрасывая в сторону волчью накидку и снимая пояс с ножнами. Все естество избранника Скади было полно гнева, но не на соперницу, искуснейшую рыжую воительницу, а на себя самого, вынужденного оборвать путь волчицы из-за своей же глупости и не далекого низкого поступка. – На когтях.

 И словно вторя его тихому ответу, впереди раздался режущий слух треск костей да злобный звериный рёв. Обливающийся предвкушением кровавой потехи волк внутри берсерка, принимая вызов, тоже стал вырываться на свободу, и за пару мгновений до трансформации Льёт всё же поднял отяжелённый скорбью взор своих глаз, чтобы ошарашено помянуть Асинью. Пред ним стояло нечто невообразимое. Многое повидал он за свой полный приключений век, окунувшись в таинства своей богини. Многих ульфхендаров знавал, что со своей стаи, что с других ковенов. Но то, во что обратилась Сольвейг, берсерк узрел впервые.

 Тоже будто свитое из жил, чуть сгорбленное поджарое тело с впалым, очерченным ребрами, животом на мускулистых сложенных аки у собаки ногах. Мощные плечи с непомерно длинными когтистыми лапами взамест рук, да широкая шея, держащая жуткую помесь одновременно людских и волчьих черт, вытянутую клыкастую морду. Вот только шкура, покрывающая звериный облик кровавой кройщицы, не была привычной, ни серой, не темной. А невиданной доселе снежно-белой, переливающей не хуже сугроба под светом ока богов. Льёт даже невольно взглотнул под взглядом не желтых, а небесно-голубых буркал противницы, а в следующий миг и его тело стало видоизменяться, покрываясь серо-тальной шкурой, стирая последний шанс договориться с невиданным среди братства дивом, не иначе обласканным самой Асиньей.

 Бурый был зол, а как же иначе, кто-то потревожил покой пещеры, служившей медведю берлогой уже не одну зиму кряду. Его сон был коварно прерван задолго до ласковых объятьев весны. И оттого лесной хозяин не сосал лапу, предаваясь блаженной дреме, а, истощавший, брел вдоль подножья гор, увязая в глубоком снегу, ища на ком бы выпустить злобу. И прочая мохнатая братия мудро убиралась с его дороги, едва завидев издали мощную фигуру, покрытую свалявшейся шерстью. Могуч и свиреп был бурый, но даже этот косматый великан, мигом развернувшись, припустил прочь, подгоняемый не свойственным его роду ужасом, едва над медвежьей головой раздался неистовый рык, усиленный эхом предгорных ущелий. С кем с кем, а с этим врагом медведь встречаться уж никак не хотел.

 Истошно взревев, Сольвейг, едва не сбивая снежные лавины своим рыком, не медля бросилась вперёд к ещё даже не успевшему принять облик ульфхендара Льёту. Высокий прыжок покрытого белым мехом тела застал его, до сих пор не отошедшего от потрясения увиденным, врасплох, как и удар обоих лап видоизмененных ног, пришедшийся в грудь, с треском ребер вышвырнувший берсерка за край скального уступа.

 Льет обернулся уже в полёте, именно волчья ипостась уберегла его от верной смерти, тело человека не выдержало бы приземления, растянувшегося в сотни ударов о камни, покуда, сбивая скорость, ульфхендар кувыркался по горному склону.

 Разъяренный болью десятков переломов дух зверя ревел, требуя кровавого возмездия, затмевая остатки разума Льёта, насилу поднявшегося на лапы и увидевшего мчащуюся белую бестию, сноровисто скачущую по валунам, торопясь закончить начатое. Две неузнаваемо искривлённых фигуры сцепились меж собой, бешено рыча, неистово орудуя когтями и клыками. Брызгала кровь, клочками летели куски серо-стального и белого меха, у Льета было больше опыта, за своей спиной полуволк оставил поболе сотни таких битв, но он, к своему изумлению, принялся сдавать позиции, поддаваясь невиданной ярости полуволчицы.

 Сольвейг была везде, словно повсюду, куда ни падал взор полуволка, видел он только мелькание когтей на вытянутых ладонях-лап да голубые буркалы, полные лютой ненависти. Правая её пятерня рассекла ульфхендару плечо, а левая чуть не ослепила, благо пригнулся, выдрав за компанию с ухом добрую часть меха со лба, залив глаза кровавым потоком. Он попытался достать её бок, но вездесущая противница сильно согнувшись, сомкнула челюсти на предплечье, чуть не перекусив кинжалами клыков руку.

 Льёт в ответку вгрызся в отрывшийся загривок, норовя закончить битву, в которой он явно проигрывал. Вкус крови соперницы взбудоражил дух волка, берсерк ощутил, как под давлением сжимающейся пасти стали трещать позвонки обернувшийся Сольвейг, даже едва не откусанная лапа ощутила свободу, а в следующий миг ульфхендар почувствовал, как его лапы отрываются от земли.

 Загнанная своей неопытностью в угол, чувствуя, что её хребет вот-вот надломится, полуволчица собрала в кулаки остатки своих всех каких были сил, помноженных даром, и отпустив лапу соперника, разжав челюсти, выпрямилась, отрывая того от земли. Кровавая кройщица, набрав разбегом скорость, впечатала вцепившегося ровно клещ в её холку ульфхендара в ближайшую отвесную стену скалы, усладив обострённый слух жалобным визгом недруга, разжавшего тиски своих челюстей.

 Все поплыло пред взором Льёта, удар спиной о неровный камень был страшен своей силой, но вдвойне ужасен тем, что и без того поломанные ребра коваными гвоздями впились в легкие. Белёсым пятном казалась нависшая над ним Хортдоттир, вспышками боли отозвался град ударов, секущих звериными когтями его плоть, оставляя на шкуре глубокие кровящие раны. Берсерк попытался было подняться, прикрыв морду поднятыми руками, но не тут то было. Видя, как супротивник начал приходить в себя, белошкурая избранница Скади, ухватив того за плечи, взвилась в прыжке назад, увлекая за собой практически безвольное искривленное тело берсерка, со всех сил шмякнув видоизменённой головой о каменистый склон по приземлению.

 Недолгий полёт, вспышка, треск лобной кости и боль ушла, исчезла, растворилась прогнанная сладким для слуха пением. Будто откуда-то издалека достигали разума Льёта ощущения, как на него, лежащего на животе, булькающего кровавым кашлем кто-то взобрался и, вонзив когти под челюсти, с дикой силой начал оттягивать видоизмененную голову назад.

 Как же ты прекрасна, думалось ульфхендару, чей дух покидал тело, распластанное на окровавленных камнях, спеша к внеземной красоты синекожей женщине с длинными до пят волосами цвета первой изморози и перекинутым через плечо луком., призывно манящей рукой под тенью свода великого чертога Трюмхейма. Тело боле не было нужно вольному волчьему духу, спешащему на зов инистой великаншы Асиньи Скади.

 Ненавистная голова, наконец, оторвалась, обдав фонтаном крови белоснежный мех ульфхендарши Сольвейг. Поднеся полузвериный лик Льёта к своей пасти, кровавая кройщица протяжно, словно издевательски рыкнула в потухшие буркалы противника, а затем, задрав пасть к безоблачному небосводу, озарила окрестности громким воем, коему ответили десятки волчьих стай со всех концов Фьёрдфьёльских лесов.

1 глава
Скакуны пенных полей

 Сгинет богатство, умрут твои родичи.

 Сам ты умрёшь в свой черёд.

 Только одно будет жить бесконечно.

 Память о славных делах.

– Я те ща броду выдеру, легче чтоб трольи стыды нюхать было, не щекотать чтоб, – рвала горло Сольвейг, пытаясь догнать гнома Фиральдера, знай себе улепетывающего от рыжеволосой воительницы, огибая большой прямоугольный стол в одной из дальних клетей ярлова дома. – Стой, говорю мелкий долгобород, хуже будет.

 Маленькие, но крепкие ножки цверга двигались на зависть любому зайцу, ещё бы, бороду-то свою он дюже любил, вот и, пыхтя под весом тяжелой двойного плетения кольчуги, давил на пятки, выжидая, когда схлынет пламенеющий гнев кюны.

 Зайдя по привычке в одну из хозяйственных клетей, дабы в очередной раз, наверно, в тысячный, оглядеть своё творение, макет стены, что вскоре огородит городище от берега, Хортдоттир переполнилась истовой яростью, спугнув звериным рёвом немногочисленных слуг, мигом убравшихся подальше от вернувшейся со стройки хозяйки.

 Сольвейг по праву гордилась этим макетом, сотни раз на все лады переделывала она его, поминая штурмы стен в набегах за океан. Что-что, а огораживаться там умели. Многой кровью платили северяне, беря на щит очередное укрепление не откупившегося ярла, по их нему лорда, решившего боем испытать свою удачу, но и затапливали кровью и криками не сдавшиеся городки да крепости, едва те поддавались яростному штурму, приумножая жестокостью и без того дикую славу своего неуёмного племени.

 Не единожды доводилось кровавой кройщице, оглушенной криками боли да боевыми кличами, под ливнем стрел карабкаться по лестницам, сжав зубы в ожидании потока горячего, ровно реки Муспельхейма, масла, готового обрушиться на рыжую голову северной находчицы. Много зарубок на девичьем теле оставили защитники тех высоких усеянных бойницами стен.

 А когда ярл Руагор, отец её названный, поручил её заботам новые укрепления, Хортдоттир взялась за дело со всей серьёзностью. Ставя себя на место будущих врагов, долго измасливала она их, передавая умелыми руками трэла резчика в меньшем виде, покуда не показала почившим отцам. Хорт и Руагор сказали тогда, ошарашено глянув на маленькую копию будущей стены, пытаясь сдержать до нельзя довольные улыбки, что, мол, зря она так расстаралась, старый наружный частокол теперь, мол, сам развалиться, прогнив от зависти, его ведь тоже придется менять. Чем несказанно порадовали её сердце.

 А сегодня, в очередной раз, заскочив свериться с макетом, не отерев даже заляпанные оттаявшей грязью руки, что предстало её глазам? Гадкий гном! Бессердечно порушивший её творение, можно сказать, детище. Нагло разбросав по столу башни и стены цверг, развернув какую-то ленточку, растягивал её по столу, шепча что-то под здоровенный свой нос, сокрушенно качая головой. Благо низкорослый бородач цверг вовремя успел поднять голову, тряхнув длинной седой бородой, и углядеть перекошенный лик новой кюны. Маленькие, глубоко посаженные глазки пару раз моргнули, а потом словно вёльва, углядев своё не недалекое, но тёмное будущее, Фиральдер припустил бегом, чудом убрав с пути направляемого пинком сапога лучшие свои половинки. Не уберегла бы седалище длинная кольчуга до середины бедра, эва как стол подскочил.

– Зачем сломал? Ётун тебя огуляй, – поцедила тяжело дышащая Сольвейг, уперев руки о стол напротив гнома ,дивясь про себя тому, что не смогла догнать низкоросло крепыша.

– Ерунда это всё, баловство, а не укрепления, плюнешь да пробьешь под хохот недругов. Строить дак строить, – ответил гном, тут же вынужденный пригнуться, сберегая голову от метко пущенного полена, имитирующего одну из башен.

– Много ты знаешь, можно подумать, штурмовал когда, сидя под горами,– уже более спокойно отозвалась Хортдоттир, явно заинтригованная словами Фиральдера, но все же взяв очередной снаряд.

– Да поболе твоего, чай три века живу, – гордо выпятил сокрытую бородой грудь цверг. – Убери деревяшку, покажу как надо, убери говорю, – опасливо поглядывая на кюну, он подошёл к ней, подбирая разбросанные части макета.

– Смотри вот, – указал Фиральдер на стол, заново выставляя миниатюрные укрепления. – Башен надобно четыре, а не две. По обе стороны фьорда, где у тебя лишь стена намечена была, сильно уязвимо будет. Пару крючьев да пятьдесят крепких хирдманов с канатами и вырвут толком не закреплённый в скалу частокол. Ещё про обе стороны врат, как и было, но на равных расстояниях от крайних к вратам, так сыпь стрелами свободно. Убоя на всей линии штурма хватит. В толк не возьму, за кой вам земляной вал за рвом. В нем и основа частокола сгниёт, морённые не морённые брёвна, без разницы, надо каменную основу делать чуть скошенную ощетинившуюся коваными кольями, и из камня башни да врата складывать, вот привязались к дереву, гниет да горит, одна морока. Ладно, в длину частокол наставить, но основные укрепления надежней камня не найти.

– Мне нужна стена не позднее лета, а не к старости, когда беззубым ртом краюхи рассасывать стану, – всё ещё негодуя, нашла себе отдушину кровавая кройщица, смерив гнома очередным пристальным взорам.

– Ну, дак и будет к началу лета, что наружная к Саркнару развернутая, что береговая стена. Такие отгрохаем, любая вражина портки обмарает, – уверенно заявил ном. – С десяток каменотёсов я обеспечу, созову братьев из-под корней гор. Сложим чуть вдали от городища пару печей, известь жечь, не провонять чтоб честной люд, дюже сильно коптят окаянные. С тебя зола да глина и с десяток крепких саней, пока снег не сошел, а основного материала, камня то бишь, вся округа усыпана, ну и, конечно, люди.

– А не брешешь, борода? Уж больно ладно кладешь, – все ещё сомневаясь, прищурила и без того сдавленный страшным шрамом левый глаз Хортдоттир. Но выражение лица новоявленной правительницы Лёствёрта краше любых слов говорило о её крайней заинтересованности. Ещё бы! Коль воплотит гном свою задумку в жизнь, то городище будет ославлено не только легендарным залом щитов, но и первым на памяти северян каменным валом с непреступными башнями на зависть прочих ярлов, да чего там ярлов, конунгов.

– Да обрушится на меня каменный свод, если лгу. Моё слово твёрдо ровно сталь твоих клинков, – указал он на отяжелявшие её пояс ножны с обеих сторон бёдер. – Поди, хоть у вестницы скорби спроси, коли моего слова недостаточно, – обидчиво засопел цверг. – Та и вовсе никогда не пачкает рта ложью, будут тебе и каменный вал- основа частокола, и каменные башни с вратами, сама не заметишь, как вырастут.

 При упоминании жрицы Сольвейг чуть дёрнула головой. Уже давно, почитай две семьдницы, минувшие с похорон ярла, она собиралась поговорить с овеянной почтительным ужасом служительницей Хель, да не находила времени. Много, очень много вопросов терзали её душу, но дела ярловства накрепко прижали к высокому резному креслу правительницы. Берсерки, явившиеся из Торста, земельные пересуды бондов да вольноотпущенников. Уроки пляски клинков, что ежедневно проводила она на ристалище, вколачивая ратную науку в моложавые головы как наставница, перенявшая этот титул от отца.

 Опять же стройка новой стены, будь она не ладна, съедавшая львиную долю времени. Нескончаемый вал вопросов о грядущей мести и подготовке к ней, морские кони, коих осталось всего ничего, не шутка ли, две ладьи стали поминальными, а с оставшимися двумя снекками да двумя драккарами много не навоюешь, на конунга идти вознамерились! А где их брать? Хоть голову о косяк разбей, она не знала, да и мастер кораблестроитель полёг от морового поветрия зимы с четыре назад, а большая часть его учеников была горазда только лодки-однодеревки тесать, а не боевые ладьи. Была, конечно, надежда на соседние ярловства, но позориться и слать гонцов с просьбами к их мастерам пока не дошли руки.

 Пару мгновении в задумчивости, повыбивав пальцами дробь по подбородку, Сольвейг снова склонилась над столом, заново оглядывая стены. – Ещё раз сказывай, – повелела она гному, представляя чумазые и прокопченные дымом греющих землю кострищ лица нескольких сотен работников, едва она скажет о изменении плана стройки.

 Ныне всё пространство чуть поодаль корабельных сараев – домов лишенных вольного простора морских коней, грозных драккаров да молниеносных снекк, превратилось в грандиозную стройку, расчертившую надвое прибрежную полосу городища. Сотнями жилистых рук северян-Фьордфьелькцев кипела котлом работа. Уже вовсю готовились бревна для будущих частокола, врат и башен. Нехотя рубились да шкурились притащенные волоком хвойные исполины, обыватели прибрежных лесов. Средь оттаянной негаснущими кострами земли вырылся солидных размеров ров, в чьё дно уже сейчас вбивали да острили колья, а высокие кучи так нехотя поддавшейся земли послужат основой высокого вала, над коим и возведут вскоре стену. На общее дело налегли, как говориться, всем миром, кюна даже выделила былое подворье Олавссанов, расположенное неподалёку, под столовую, да отрядила туда слуг, дабы готовили на бешеную прорву ртов с ярловых запасов.

– Как ров расширять и уже засыпанный вал срывать? Зачем, кюна? На завтра уже собирались коней в жертву приносить да первые венцы врат да башен класть,– ошарашено потянул с головы отороченную мехом шапку Свен Греймундссан, бегая глазами с Сольвейг, сменившей свою рабочую одежонку на привычную броню, стоящую поверх одного из бревенчатых штабелей, на цверга Фиральдера, коротенькими шажочками знай себе топающего от дальней стены фьорда, вслух считая расстояние меж стен залива.

 Высокого и ладно сложенного Свена, чуть косившего левым голубым глазом, знатного мастера, рубщика да резчика, чуявшего дух дерева, из-под чьего топора вышел не один дом, ныне согревающим соседские семьи,дружно поддержали прочие работники-лёствёртцы, побросавшие лопаты, скобели, топоры да заступы, откликнувшись на зычный освист своей молодой правительницы.

 « Вот ведь, борода плешивая, нет бы со мной стоял да отчитывался», мельком подумала Хортдоттир, глядя, как едва прозвучал вопрос древесных дел мастера, гном, обернувшись, затопал в обратную сторону, не иначе сбился.

– Я решила изменить стену, крепче будет да надёжней, – кровавой кройщице стало как-то не по себе от столь пристальных взоров порядком подуставших за полторы семьдницы трудов нескольких сот работников.

– Эт как это лучше и крепче? – Снова подал голос Греймундссан, нервно теребя чёрную броду.

 Придется сызнова хмель выставлять, обречённо подумала Хортдоттир, подчитывая запасы зерна да медовых сот, благо минувшее лето добрым на урожай было. Много хмеля, решила она, и чуть прикрыв глаза, ответила: Вал, как и башни да врата, из камня ложить будем.

 В воцарившемся молчании, охватившем нестройные ряды переглядывающихся меж собой работников, тихо, но до боли отчётливо прозвучало: Пиво в ярловских чанах, видать, забродило! Я как-то раз тоже такова хлебнул, всякое потом виделось.

– Ученики ждут на ристалище! все вопросы к почтенному Фиральдеру, все вверяю мудрости посла цвергов, отныне он за стройку главный, – бросила кюна, решив умыть поскорее руки, пока не оклемались от новости, поспешно слезая с бревенчатого штабеля. Не без радостного злорадства отметив, как вытянулось лицо посла подгорного народа, к коему обернулись сотни горячих на поспешную расправу северян.

 Глубоко вздохнув, Фиральдер важно оправил свой драгоценный пояс, за который была заправлена длинная борода, едва его окружили жаждущие ответов строители. Но к истовому удивлению говорящего с духами, как ещё величали гнома соотечественники, северяне не начали гневно лаяться да бунтовать переигранному ходу стройки, а засыпали его вопросами. Вперёд остальных влез, конечно же, Свен.

– Так ведь не складывали до сель ничего подобного, разве что очаги да невысокие основы стен, а тут башни да врата, – глаза мастера словно светились жаждой обретения новых знаний, открывая душу, всегда готовую к чему-то новому.

 Многими зодчими премудростями обладал Греймундссан, как и его род, ведь Асы мудростью своей одаривали каждого по-разному. Кому волею Тюра лучше выходило кромсать чужую плоть голодною сталью, кому не иначе милостью Эйр да Фрейи, добрых богинь, эту плоть лечить да заговаривать. Кому сеять поля, кому наставлением Скади охотиться, читая следы хитрого зверя. Или добродушием Ньерда славливать китов, вооружившись гарпунами да крючьями. А ему, как и щурам, выпало волею норн покровительство Тора, старшего над ремесленниками да кузнецами, и он с любовью его принимал. Род его был славен и древен, говаривали, что именно его щуры, прибывшие на Хальконир во времена исхода, заложили первые венцы зала щитов да вытесал грозные лики Асов, по сей день взирающие на своих излюбленных детей на славище. Не посрамил честь предков и сам Свен, люто любивший создавать, а не рушить, редкая черта для овеянных кровавой славой северян.

 А Фиральдер, услыхав первые вопросы мастера, мол, как скреплять камни меж собой будем? На глину, как очаги и стены домов, не выйдет. Да как стёсывать? Не все ж обычным ложить, коряво выйдет? проникся к этому лёствёртцу, одному из главных на стройке, привязанностью, равно как и к кузнецу Бруни, тоже много перенявшему от цверга.

– Волею кюны! – осадил цверг окруживших лёствёртцев, поднятыми руками призвав к тишине. – Как с землёй закончим, добре бороды мёдом смочим, дожидаясь покуда не явятся мои братья. Призову я с десяток каменотёсов из-под корней гор, они всё вам покажут да разъяснят! За дело други, раньше возьмёмся, раньше закончим, а, увидав нашу работу, ещё ваши праправнуки будут щёки гордостью раздувать.

– Свеном зовут тебя? не ошибся? – подозвал гном приглянувшегося мастера, едва ватага строителей, выслушав его наказы, вновь рьяно взялась за инструмент.

– Нет, не ошибся, так батюшка нарёк, – подошёл высокий лёствёртец, с интересом оглядывая едва достигающего ростом до его пояса гнома, неведомо сколько тайн хранящего в своей голове, уже ставшего легендой средь всего ярловства, принёсшего славу и богатство мастеру кузнецу, да взять хоть те же три десятка легких, но твердых, равно клинки, кованных, за исключением самих черенков, лопат, ставших камнем преткновения средь работников. Дюже сподручно было работать оными, выданными на стройку Бруни, дело чуть до драк не доходило, а заказов опосля пробы кузнецу и вовсе сверх головы поступило.

– Скажи-ка, а не ты складывал горн плавильный на его подворье?

– Я хотел чуть иначе, но тот словно рогом уперся, как пращуры завещали, – чуть в сердцах сплюнул Свен.

– Ну, пошли до кузнеца, дело у меня к тебе есть, печи жечь известь надобно соорудить, – и, видя неподдельный интерес и уже собравшийся прозвучать вопрос, махнул мастеру рукой, пошли, мол, там всё скажу.

 Сам заварил, пусть сам и расхлебывает, не без радости думала кровавая кройщица, с чьих плеч волею гнома отпала добрая часть тяготивших кюну забот, развязывая руки в других делах. И потому, сворачивая за угол ближайшего дома, чуть не столкнулась лбами с Агвидом, утайкой поглядывающим за произошедшей на стройке переменой.

– Каменные, значит? Не слабо вы замахнулись, пупы-то не надорвёте? – добродушно бросил ражий здоровяк Агвид, чьё расписанное узорами татуировок могучее тело покрывала накидка из медвежьей шкуры, с мордой бурого хозяина леса, нависшей над ширококостным лицом с небесно- голубыми глазами, переломанным носом и длинной проплетённой бородой, устилавшей обнажённую бочкообразную грудь. Помнимо накидки на берсерке были лишь подпоясанные ремнём штаны да высокие меховые сапоги на обвязках и ещё торчащий из-под путаницы бороды оберег в виде нанизанного на кожаный шнурок оттиска звериной лапы со множеством клыков да когтей. Ровно такой же только без прочих добавок был и у Сольвейг, но воительница упрямо отказывалась его одевать, предпочитая торов молот, брезгуя символом братства Скади аки проклятьем, очернившим её вольный дух,

– Не надорвем, небось, не с таким справлялись, цверг своё дело знает, – твёрдо молвила кюна, пытаясь придать голосу уверенность, коей сама не испытывала. В чем-чем, а в оценке этой задачи берсерк разделил её волнения. Слишком уж мягко со слов гнома всё выходило, но Ассы рассудят, да и случись чего, на цверга меньше осерчают, нежели на нее, но мыслями прочно владела шальная мысль, рисующая в голове величавую картину каменных укреплений. Ай да выйдет, все соседние ярловства мордами в грязь окунём.

– А у вас как дела, скоро новоселье-то справлять будем? – Соскочила она со скользкой темы, возвращаясь к одной из сотен проблем правления.

– Весь потребный инструмент почти готов. Ваш кузнец дело своё знает, дня через два отбудем. Что же до новоселья – чертог сложим за луну уж точно, ещё ведь из кровавого логова подмога явится, кто откажет-то дело священное для принявших дар Скади, – беззаботно махнул рукой Манбьёрн сиречь оборотень-медведь, вышагивая рядом с кровавой кройщицей, то и дело отвечавшей на приветствия жителей городища.

 Кровавая кройщица, отвлечённо беседуя с берсерком, то и дело косилась на добродушного предводителя Манбьёрнов, в чьём лице обрела если не друга, то крепкого союзника, душою радуясь, что миновала беда, чуть не сотворённая её же горячностью. Ведь встретила он избранников Скади, мягко говоря, не совсем приветливо, с так и не воротившейся в свой человеческий облик головой Льёта, нанизанной на длинное копьё.

 Именно такой, держащей в свободной руке упертый в землю жуткий трофей, стоящей на самом выходе из перевала Хородрин, Сольвейг предстала пред взорами тридцати берсерков, что явились по зову почивших от её рук ульфхендара да вождя Руагора. Пришедших, дабы закрепить союз и обжить землю, по воле вождя дарованную для расширения угодий Асиньи по эту сторону Саркнара.

 Не ведомо, каким чудом или божественным прозрениям не пролилась тогда кровь, запятнав белизну предгорных снегов. Но Агвид, увидевший злую судьбу своего друга, смог найти сил, удержать себя в узде, да усмирить пришедших в ярость от такой картины ульфхендаров, составлявших добрую половину отряда, былых сподвижников Льёта как вожака волчьей братии. Многим позже, прознав об истинной причине смерти грозного волка- перевёртыша, он согласился с решением Хортдоттир, признавая его бесчестный и глупый проступок, стоивший Льёту жизни, а Сольвейг чистоты души воительницы.

 Теперь же берсерки, что манбьерны, что ульфхендары, скрепив клятвой на оберегах союз с новой кюной, собирались отстраивать свой общий, посвящённый Асиньи –покровительнице охоты, чертог в глубине предгорных лесов, многократно приумножая силу Фьердфьельского Ярловства, да загодя готовя очередной славный пир, что неизбежно грянет по завершению первого дома берсерков в этих землях.

 Сольвейг и Агвид едва миновали зал щитов, как, удручённо закатив глаза, воительница глубоко вздохнула при виде семенящего навстречу Вагни-хорька. Пыхтевший под тяжелой шубой торгаш, озарившись улыбкой, приветственно помахал рукой, словно невзначай по чистой случайности здесь оказался. Тощий как жердь и докучливый ровно вша Вагни не иначе богов проклятье за какой-то невиданный в своей позорности грех, павший на её и без того ломящуюся делами голову, уже как добрую семьдницу ежедневно попадался ей на глаза, пытаясь поговорить. Но покамест Хортдоттир удавалось отшивать не в меру ретивого хлюста прощелыгу.

– Здрав будь, кюна, коротких зим у жара очага, да славных лет полных свершений, – крысиные глазки знай себе бегали, а лицо с куцей бороденкой озарила хитрющая улыбка, ну ни дать ни взять долгожданный родич вернулся, сейчас лобызаться начнет. – Разговор у меня к тебе важный, есть время?

– Нет, ученики ждут, – указала она на обнесённое плетнём ристалище сразу за Руагора курганом, забитое детьми всех возрастов.

– Аааа, – ничуть не расстроившись, бормотнул Хорёк. – Дела, конечно, важные, ну, ничего, я подожду, хоть вспомню, каков он, звон стали. Готовь будущий хирд, опору лёствёртскую.

 Вагни действительно двинулся к ристалищу и уселся на одну из скамей, что стояли у левой стороны плетня.

– Может, действительно, важное что, – подал голос Агвид, но, видя, как скривилась Сольвейг, решил не его дело. – Ладно, занимайся, вон, детишки заждались, поди, надобно будет чего, я в Льётовом доме, – сказал Манбьерн, направившись к подаренному почившему ульфхендару жилью на самой кромки городища у отвесной стены фьорда за пять проулков от зала щитов.

 Берсерки, ожидающие начала освоения новой дареной земли, обосновались пока там, а кюна про себя решила и вовсе жаловать его им, пусть владеют. Руагор подарил его Льёту, подарил воину-берсерку, что своей кровью отстаивал городище, а кто она такая, чтобы оспаривать решения названого отца.

– Чего верещите, козявки? – наигранно злобно рявкнула кровавая кройщица, едва заступила на вычищенную учебную площадку, отвечая на приветствие самых маленьких учеников, в отличие от тех, кто постарше, вздрагивающих от одного её косого взгляда, боясь неминуемой расправы, что последует за ошибки. Мелюзга, возрастом до девяти зим, все как один схожая в теплых меховых шубках, да безрукавках на неведомых зверей, дюже любила свою наставницу, несмотря на шрамы, крапивный характер да громкую кровавую славу.

– Три боя стена на стену, затем повторение выпадов, – чуть погрустнев, как и всегда, Хортдоттир оглядела детские ручейки разбившихся на равные кривые да дырявые на завись решету стены щитов, визгливо, но смачно вдарившие друг по другу, захлёбываясь остервенело-потешным побоищем. Детишки лихо лупили друг друга тяжелыми деревянными мечами да топорами, кряхтя под весом учебных щитов, всецело отдаваясь потехе.

– Как не хватает мне их, – тихо, чтобы никто не услышал, одними губами пошептала Сольвейг. Глядя на непонятную кучу малу зародыша будущих сражения, она невольно поминала лица других своих учеников, таких же крошек, не переживших Йоль. Она помнила всех их, все пятнадцать лиц и взгляды каждого несмышлёныша, что часто виделись во сне, не давая зарасти глубокой ране, оставленной коварством Игвана.

 Первые воительницы да воители, вылетевшие из свалки бушующего побоища, сверкая синяками да ссадинами, уже направились к деревянным колодам. Множество брёвен разной величины ожидали своих неутомимых тягачей за плетнём, три круга в упряжи да с приличным весом, вот она цена покинутого строя, перенятое от наставника-отца упражнение, хорошо укрепляющее начинающее расти тело, подбивающее к лучшему усвоению ратной науки. Иди, потягай! уж лучше скрепя зубами выдержать любые атаки.

– Хельми, шапку на место! – крикнула она одному пареньку, что впрягаясь в упряжь, засовывал шапочку в рукав шубы.

– Жарко очень, – попытался оправдаться взмыленный, ровно конь после скачки, ребёнок.

– А станет ещё жарче, когда выпорю, так пригреет, что и не сядешь!

 Проследив за выполнением своей наказки, кровавая кройщица двинулась к более старшим ученикам, коими руководили молотобойщица Баребра, Эйольв седой мастер топорник, да справный даже по меркам Сольвейг мечник Хьярвард, лишившийся глаза в давнишнем налёте воин, неслыханно хохлившийся своей потешной тонкой косички козьей бородкой. Ныне по разумению кюны, будущих хирдманов и дев щита обучали иначе, в угоду талантам, дарованным от природы, подмеченными наставниками. Вот и разбилось на несколько разных частей в прошлом единое обучение, но азы каждого оружия все постигали одинаково большую часть учебного времени, лишь затем попадая в заботливые руки определенного наставника.

 Но это было не единственным новшеством, принесённым новоявленной правительницей. Добрую треть ристалища занимали теперь врытые в землю столбики на равных друг от друга расстояниях в шаг длиной, не такие высокие, как на ярловом подворье аж в рост взрослого мужа, на коих скакали Адульв да Сольвейг, но все равно не ниже полуметра. Именно на них и проводились нынче парные поединки. Ох сколько синяков, вывихов, даже один перелом принесли они ученикам по первости. Но к изумлению самих будущих воинов и воительниц, люто возненавидевших новшество сразу же после первых падений, за неполные две семьдницы их движения стали отточены и верны, начиная приобретать звериную грацию в каждом шаге в каждой атаке.

– Щит должен встречать удар сверху чуть склонённым, иначе разрубят, что его, что руку твою не умелую, а так проскользнув, в сторону уйдёт.

– Удар на развороте наноси только после крепко поставленной ноги, иначе утянет, сбив равновесие. Да голову вперёд тела надо оборачивать, видя врага.

– Шаг, удар, щит, шаг, удар, щит, одно из второго притекает, не прижимай щит к подбородку, коли зубы дороги. На уровне глаз чуть поодаль держи. Не сжимай ты так топорище, рука, занемев, лишиться воли, плечо, плечо чуть отводи, сильнее замах будет.

 Доносились до слуха кровавой кройщицы указания наставников, изредка сопряжённые со звонкими затрещинами да глухими ударами. И неспешно пройдя из конца в конец, она осталась довольна, остановившись всего единожды. Да и то указать секущему колоду парню, Ольфу Свенссану, чей отец, поди, сейчас гному, предложившему камень взамест брёвен, броду рвет, что каждый удар должен быть на выдохе, иначе лёгких не хватит.

 Всё сидит, отстраненно подумала Хортдоттир, возвращаясь к своему визжащему выводку, мельком глянув в сторону Вагни, и не жалко ему детишек! Ведь гонять буду, пока не скроется.

– Разбились по ристалищу, оружие меч, щит наготове. Тормунд, меч, говорю, за мной повторять, – словно правя командой драккара, скомандовала наставница, обнажая правый меч и беря на руку один из лежащих неподалеку учебных щитов.

– А пироски будус? – спросила маленькая розовощёкая воительница, что оказалась поближе к Сольвейг, оправляя постоянно сползающую на лоб явно большую шапочку, растянувшись в широкой улыбке, сверкнув пустотами не сегодня вылетевших ли молочных зубов.

– Конечно, будут, – твердо ответила Сольвейг, чьей волей на ярловом подворье несколько служек ежедневно готовили угощения для всех без исключения детей.

 Эту кроху Хортдоттир видела впервые и по неловко сидящей подлатанной одёжке сразу определила одна из семей освобождённых трэлов. Надобно будет новую одежку ребёнку справить, решила наставница, принимая боевую позицию, тут же повторённую на свой лад у кого лучше, у кого хуже, неполными четырьмя десятками детей. Тело чуть подано вперёд, ноги широко расставлены да слегка согнуты, левая впереди, правая позади, щит на уровне глаз, а клинок лежит плашмя на окованной кромке щита.

 Блокируя удар сверху, кровавая кройщица чуть поднимает щит, над головой ставя его по косой, и с шагом вперёд наносит рубящий сверху-вниз справа-налево. Дождавшись, когда за ней повторят, делает шаг назад, сопровождаемый ударом слева-направо над самой кромкой щита, воротившегося в исходное положение. Толчок щитом от себя и коварный колющий сверху-вниз над воображаемым вражьим щитом. Махи сверху, снизу, блок длинный колющий, переходящий в пинок. Помешенное из десяти разнообразных выпадов, сдобренных защитой, упражнение это повторялось множество раз, но каждый новый день менялась последовательность, даб запоминали детские мышцы, а тела были готовы к любым поворотам сечи, не ведающей порядка.

 А затем, когда дети худо-бедно начали справляться сами не глядя на неё, кровавая кройщица, сложив свой щит и убрав меч, принялась ходить меж неровных рядов, чуть поправляя секущих воздух учеников.

– Сеча это вам не Хольмганг или потеха! Она не прощает ошибок, увидели слабость – бейте! В строю не отступайте, как ни было бы тяжко, держитесь изо всех сил, пали вы – пал весь хирд. Не щадите, вас никто не пощадит, потеряли оружие – есть пальцы или зубы, да хоть камни под ногами! Главный дар Асов – это ваша жизнь, сберегите её любыми способами. В бою нет чести, только выжившие, – грозно разносились слова кюны над детьми, к коим не без участия внимательно прислушивались и ученики постарше, и проходящие мимо лёствёртцы.

 День, что в преддверии долгожданной весны с каждым рассветом становился всё длиннее, понемногу стал угасать, уступая место сумеркам, ведущим на поводу подгоняемою Хати луну. Уже давно сбегли поклонившиеся в пояс ученики, торопясь угоститься на ярловом подворье. Лествёртские длинные дома дымно выдохнули затопленными очагами. Мимо ристалища, оставив сменщиков палить костры, прошли усталые, но шумно и к диву весело обсуждающие каменные укрепления, работники, возглавляемые дюже вдохновлённым новыми познаниями Свеном. А четверо наставников всё обсуждали успехи своих подопечных, где смеясь, а где качая головами.

 «Всё сидит, чую, не обойдется в этот раз, вот ведь зараза и без него хлопот полон рот», – распрощавшись с Бареброй, Хьярвардом и Эйольвом, кровавая кройщица обречённо двинула к Вагни, всё также ожидающему её на скамье.

– Ну, купец, сказывай? Что у тебя за дело.?

 Поднявшись и двинувшись рядом с кюной, Вагни, как человек прямой и бескорыстный, главные черты людей его торговой стези, начал, разумеется, издалека. Спросил о каменных башнях, слухи доползли и до него. О делах берсерков, мол, может товаром каким помочь для начала строительства, на складах у него всякое имется. Спровадился, почему Адульва не видать, отчего постоянно крутится с не к ночи будь упомянутой вестницей скорби, задев вопросом за живое Сольвейг, тоже не особо этому вдохновлённой. Ей сильно не хватало родича на ристалище, к которому тот и дорогу забыл. А услышанные от Бергдис на днях слова о звоне стали, что донеслись до ребёнка, гостившего у помощницы смерти вместе с Адульвом, и вовсе взбудоражили. Неужто бою обучает? Что может показать жрица лучше неё, не за умение штопать да прясть получившей прозвище кровавая кройщица.

 А беспрерывный поток слов, извергаемый хорьком, все лился и лился и всё-то он знал, про всё ведал, пока не был остановлен громким «Хватит!».

– Если есть чего по делу сказать, то говори, а так не трави мне душу, – не выдержав, кюна остановилась.

– Так я к тому и веду, – чуть даже приобидевшись, засопел торгаш. – Ты ведь только на Ярловство вошла, а проблем то невпроворот, а я все думал, каким подарком приветить новую правительницу.

 От последней его фразы Сольвейг чуть было не взвыла зверем, но, соскребя остатки воли, дабы не прибить на месте, тихо спросила.

– И как, надумал?

– Как есть надумал,. – сверкнул хитрющей, донельзя самодовольной улыбкой Вагни, видимой даже средь сгущающейся тьмы. – Мы ведь на конунга ратится вознамерились? – дождавшись легкого кивка Хортдоттир на свой вопрос, продолжил. – А ладей-то нет, мало морских коней-то у нас.

– А ты, стало быть, знаешь, где разжиться драккарами да снекками, – большая, аж кричащая «не верю» мина воцарилась на рассечённом веснушечном лице воительницы.

– Да не только драккарами, но и справным мастером судостроителем! – чуть не лопаясь от гордости заявил торгаш. – Драккар Хьярти помнишь? Увёзший твоего отца в Вальхаллу, я про того мастера.

 Не врёт, ошарашено подумала Кюна, кардинально меняя своё отношение к хитрому торгашу, чьими словами освободились её плечи от груза чёрной хлопоты.

– Сказывай, – взволнованно сказала Сольвейг, готовая вот прям здесь на радостях расцеловать Вагни. – Коли обживёмся конями волн, вся добыча, отсеянная после налётов не перекуп, через тебя пойдёт, слово кюны.

– Тем летом, – чуть кашлянув от волнения, – на вольный остров Нисмир, всё не шедший под руку Игвана конунгства, мозолящий глаз на самой его границе, родом с которого сам славный мастер судостроитель Ойвинд, налетели сэконунги, всласть гульнули да потешились, никого в живых не оставив. Все думали, сгинул и мастер, а пойди, сыщи теперь морских удальцов, след то поостыл, да и кому искать, всех правых мстить со сталью обвенчали.

 Хортдоттир, что слышала эту историю, чуть кинула.

– Я тоже думал, что сгинул Ойвинд, ан нет, не дольше Йольской расправы, аккурат через семьдницу прибыл ко мне дюже переживавший за меня родич Трюмонд брат двоюродный, тоже честный купец, и рассказал, что, мол, поползли шёпоты меж ярловых кресел, что кто-то хочет продать кораблестроителя Ойвинда как трэла! Не стали золото в грязь сыпать находнички захвати мол. Ту-то я и тряхнул мошной, знатно тряхнул,– Вагни чуть примолк, добавляя весу своим словам. – И вызнал, откуда ноги растут, слыхала про эгировы рёбра.

– Как не слыхать, худое место, тёмное. – Сольвейг припомнила слухи о дальней северо-восточной части побережья Хальконира, где в тени обширного плато средь множества высоких скал и рифов затерялась сеть пещер, наполовину сокрытых водой. Множество ладей, драккаров, кноров и снекк нашли там, на радость Ньерда и его корабельного двора Нотауна, свой последний приют, разбившись о неприступные скалы, прозванные в народе Эгира рёбра. Мало нашлось бы кормщиков, отважившихся выйти в те коварные воды, а людей, охочих посетить пещеры, и того меньше. И Кровавая кройщица начинала осознавать, к чему клонит Вагни.

– Так находчики беззаконные и обретаются в тех пещерах этих, как прознал, спросишь? Да торгуют втихую с ближайшими селениями, заодно и защищают их, – продолжил хорёк.

– Много ладей у них? – сведя брови, Сольвейг уже прикидывала, сколько займёт лыжный путь до той части полуострова.

– Два дракона и одна змея, – уверенно ответил торгаш, используя обыденные названия драккаров и снекк.

– А людей? Почтенный советник, посол ярлова кресла.

– Дак это… – от лица Вагни отлила кровь, едва он осознал, кем оборотился за свой дар. – Чуть более сотни, но злые до драк ветераны

– Ну, сотня, это не беда, осилим. И мастер Ойвинд там у них в порубе сидит?

– Как есть сидит, – новоявленный советник даже чуть испугался порченному шрамом лицу кюны, растянувшемуся во мраке в хищном зверином оскале, полном томительного предвкушения.

 Уже подсчитывающая людей, способных отбыть с ней, Сольвейг не обратила внимания на то, как Вагни, будто во что-то всматриваясь, чуть приблизился, щуря глаза, заглядывая ей за плечо.

– А там не Адульв в потёмках крадется? – шепотом прозвучавший вопрос вывел Хортдоттир из полной расчетов задумчивости.

– Где? – воительница обернулась, пытаясь обострившимся даром Скади зрением вглядеться в угол плетня ближайшего дома, в сторону, на которую указывал Вагни. – Не ошибся? может, кто другой был? – она-то знала, что названный племянник, оставив к её удивлению Бергдис сегодня дома, отравился к вестнице скорби и воротиться ранее завтрашнего утра не собирался.

– А то я Адульва не признаю, хоть и темно, но одёжка у него приметная, да и кривой кинжал этот чудной на пояснице.

– За мной. И чтоб не звука, – крадучись, кровавая кройщица двинулась к плетню, твердо чуя в происходящем одну из тайн, что прям гнездились вокруг её родича и его белоокой подруги. И эту она твёрдо вознамерилась разгадать. Вот на кой ему красться через своё же городище? А следом за своей кюной двинулся и торговец, тоже немало заинтригованный происходящим.

 Пара миновала плетень, и взор Сольвейг мельком зацепил свернувшую вправо за следующим подворьем детскую фигуру, не ошибся Вагни. Рядом в ближайшем хлеву истошно взвыли собаки, заставив кюну витиевато ругнуться, чуяли волка внутри нее, но почему блохастые бестии не реагировали на названного родича, тоже оставалось вопросом.

 Увидь их кто со стороны, долго чесал бы броду. Правительница и знатного рода почтенный торговец, словно тати в ночи шныряли по справно чищенным от снега тропинкам меж плетней и дворов, следуя за ребенком, ведомым неведомой целью. Благо была ночь, и жители сидели у родовых очагов, уплетая поздние ужины.

– Во дают! Ай да Трюд, во проказница, – хмыкнул торгаш, прислушиваясь к звукам, доносящимся из ближайшего дома, у которого замерли преследователи, едва маленький ярл остановился, опасливо оглядываясь по сторонам.

– Тебе-то что, любятся, и Асы навстречу, завидно, что ль, – шикнула на него кровавая кройщица, неотрывно следящая за силуэтом Адульва.

– Да, в принципе, ничего, только вот муженек Трюд, Харальд нынче в дозоре на вратах стоит, – многозначительно заметил Вагни. А кровавой кройщице стоило немыслимых сил сдержать хлынувший наружу смех, вызванный последним его комментарием. Правда, длиться их веселью долго не довелось, Адульв вновь двинулся вперёд, и где-то в глубине души Хортдоттир уже догадывалась, куда он направляется.

 Словно стерегясь неведомого глаза, мальчик, выписав по городищу несколько пустых кругов, оказался в итоге у стоящего особняком дома Олова. Того самого былого хозяина Бёргдис и её павшего на Йоль брата Эйнара.

Невидимой для мальчика тенью, Вагни и кюна прошмыгнули сквозь, не сказать, чтобы обширное, но все же немалое, хозяйство и схоронились за небольшим сараем, доверху набитым тюками шерсти, из тени которого открывался отличный вид на дверь Олова дома, в которую настойчиво постучал маленький ярл.

 Заслышав шаги, Адульв чуть отступил назад, под не слышимый ему скрип зубов наблюдавшей родственницы, сжав руку обратным хватом на рукояти кривого ровно коготь кинжала. Скрипнув засовом, оттворилась дверь и пред мальчиком оказался дородный, чуть пошатывающийся от хмеля хозяин, освящённый со спины отсветами очага. Олава трудно было не узнать, вечно заляпанная рубаха, да свалявшаяся борода и чуемый аж за версту хмельной дух.

– Адульв! А ты какой Асовой волею посреди ночи здесь оказался, стряслось чего? – изумившись нежданному гостю, спросил пропойца.

– Стряслось, дядька Олав. Стряслось! Мать Бергдис и Эйнара помнишь? Помнишь, как умирала? – детская рука с кинжалом рванула вперёд, метя косым взмахом в шею.

 Может Олав и был нелюбим прочими лёствёртцами за дурной нрав да свою дикую страсть к хмелю, ставшую смыслом жизни. Может, тело его давно обрюзгло да ожирело, но он всё же был воином, как и все северяне, и мог за себя постоять, равно как и торгаш Вагни, выглядывающий из-за плеча Сольвейг, не смотря на свой нынешний вид, с детства привыкший к тяжести оружия.

– Очумел, крысёныш, – взвыл Олав, пытаясь сцапать ребёнка за ворот правой рукой. Едва левая, уберёгшая жизнь, вовремя была поднята верх, брызнув кровью рассечённого до кости предплечья.

 Сольвейг, увидав, что началось неравное сражение меж её названным племянником, ещё ребёнком, и здоровенной образиной, решительно стала подниматься, дабы вмешаться, но была остановлена Вагни, ошарашено прошептавшим «Смотри».

– А помнишь, как по голове бил маленькую девочку? Образина, мёдом набитая! – Адульв ловко пригнувшись, увернулся от здоровенной пятерни, вторым махом срезая несколько растопыренных пальцев.

 Пара обрубков в несколько фаланг упала в снег. Взвыв, Олав попытался было двинуть своего мелкого мучителя сжатой в кулак покалеченной рукой, но маленький ярл, рывком припав на колени, проскользнув меж его широко расставленных ног, оказался у врага за спиной, и, сноровисто обернувшись, молниеносно взмахнул кованым когтём сначала влево, затем вправо,со страшным хлюпающим звуком подрезая сухожилия ног, обрушивая Олава на колени. Взревев ещё громче, пропойца двинул локтем левой руки назад, безуспешно, наградой стал лишь холод острого лезвия, черканувшего под подмышкой, заставивший руку безвольно обвиснуть.

 Следом за левой, ценой пары точных взмахов последовала и правая рука. Обездвиженный и искалеченный рассечёнными сухожилиями Олав надсадно кричал, а Адульв неспешно обойдя поверженного врага, раз этак в пять превосходящего его весом, медленно отерев о штанину подарок Бруни, убрал его в ножны на пояснице.

– За что? – крикнул исходящий безвольными слезами Олав.

– За все их горести. – без тени намёка на эмоции бездушным голосом прожженного убивцы ответил мальчик. Припомнив слова, услышанные, как сейчас казалось вечность назад совсем в другой жизни, во время катания на санях от брата Бёргдис.

– Смотри, Эйнар, где бы ты ни был, в Вальхалле под взором Одина, или в Фолькванге в гостях на людском поле Фрейи, да хоть в царстве хлада владычицы Хель. Смотри и знай, твоя мать, как и ваши муки, отомщены. А тебе, Олав, пора отдать ребёнку то, что ты не в праве был забирать, – рука маленького ярла потянулась к отвороту высокого мехового сапога, извлекая на свет звёзд белёсый жертвенный кинжал помощницы смерти, как казалось, целиком вырезанный из кости. Адульв пинком опрокинул обездвиженного пропойцу на спину и, подойдя, склонился над его лицом, озарив ночь новыми неимоверными воплями.

 Все происходящее пред её глазами казалось кровавой кройщице дурным сном, как и любимый мальчик, обернувшийся в неведомого человека, что казался выжженным душой ветераном, застрявшим в детском теле. Чей взгляд ныне, после того долгого беспробудного сна, она, к своему ужасу, перестала узнавать. Ответы были лишь у той, кто вручила ему этот жуткий кусок кости, но страх не за себя или его, стопорил воительницу спросить. Страх узнать правду, с коей навряд ли смириться Хортдоттир. Она не могла потерять и его, своего Адульва, что день ото дня всё более становился чуждым, все сильнее подталкивая её к истине, коию не желало знать сердце.

 Произошедшее потрясло и Вагни, что читалось по его вытянутому лицу, но вёл себя торгаш тихо, только ошарашено качая время от времени головой, выжидая развязки. Сольвейг уже в серьёз стала прикидывать, а не уложить ли здесь и хорька рядышком с Оловом, не дай предки взболтнет кому об увиденном. Но отвергла этот вариант, за Адульвом стояла она, новая кюна, и ужасная вестница скорби – глас богини Хель. А тот тоже далеко не дурак, разбогатевший своим умом, не станет по доброй воле искать вражды с ними.

 Вопли Олава потихоньку стали стихать, Адульв поднявшись и спрятав что-то в кошель, направился прочь, отирая костяной кинжал о кусок рубахи своей жертвы. Еще раз поразив названную родственницу холодным безразличием своего лица, будто и не он вовсе только что орудовал кинжалом над человеком, визжащим аки поросёнок на бойне .

 Маленький ярл скрылся и Сольвейг точно знала, куда того понесли ноги, к одинокой избушке на самой границе гор. А она вместе с торгашом, покинув укрытие, подошли к телу былого хозяина детишек трэлов.

– Жив ещё, паскуда, – безучастно сплюнул Вагни, ни сколь не страшась окровавленного лица пропойцы с вырезанными глазами, чьё чело рассеченной кожей украшала странная руна.

 И правда, Олав, постанывая, стал шевелиться, вынуждая озабоченную реакцией да словами торгаша кюну потянуть из ножен клинок, дабы завершить начатое племянником. Не довелось, сапог Вагни с хрустом опустился на гортань лежащего, ещё больше подивив кюну.

– Ну что, тело в дом, да запалим? Не думно мне, что лёствёртцы прознают, решат, с пьянки за очагом не углядел, – взглянул на неё хорёк.

– Так и сделаем, – кивнула кровавая кройщица, помогая заволакивать внутрь дома хрипящее, отчаянно борющееся за жалкие остатки жизни, тело, невольно заново в новом свете оглядев своего сообщника. Не так-то ты и прост торгаш.

 Первыми свидетелями огненного зарева на дальнем конце городища стали мириады усыпавших ночной небосвод звёзд, делящие бескрайний простор с нарождающейся луной, неотрывно преследуемой голодным Хати – братом Сколля. Следом увидели и люди, уже собиравшиеся отходить ко сну. Со всех концов городища жители бросились к колодцам, таща полные кадки к пылающему подворью. Вот только заливали и засыпали снегом лёствёртцы больше сараи, полные добра, да наскоро отворённые хлева, выпустившие взбесившихся ужасом овец и коров. Мало, очень мало пролито воды было в сторону плюющегося искрами трещащего дома всем знакомого хозяина. А когда, натужно ухнув прогоревшими несущими столбами, завалилась крыша, погребая под собой тайну Адульва, наскоро забросали тухнущие остовы стен снегом, да и разбрелись по домам, кряхтя под весом тяжелых тюков шерсти, ведя в поводу спасённый из пожарища скот.

– Бесславный, но достойный Олава конец, пусть поклонится от меня госпоже Хель, – тихо сказал Вагни, вместе с Сольвейг глядя с высокого крыльца ярлова дома на затухающее вдали пожарище.

– Видать, не угодил тебе чем? Скидку на пряжу не дал? – чуть злобнее, чем следовало, спросила кюна.

– Нет, не в скидке дело, над детишками издевался, – посуровев непривычно лицом, устало сказал торговец и низко поклонившись, направился к своему очагу, бросив на последок. – Как решишь чего на счёт Эгировых рёбер, дай знать.

 Позже, зайдя на обширное кузнечное подворье не знающего покоя большого горна, по одному из многих сотен ярловых дел, кюна спросит своего друга Бруни о Вагни хорьке. А тот про всё и про всех всё знающий, по долгу своего дюже востребованного людом ремесла, ответит, что со всех сторон хитрый купец особую страсть имеет к скупке детей, а когда она, обмерев лицом, сожмёт кулаки на волчьих оголовках мечей близнецов, поспешно смирит Сольвейг, поведав длинную историю.

 Как оказалось, Вагни, чей род лебединой дорогой переселения оказался в фьордфьёлькском ярловстве, каким-то злым роком, сплетённым обиженной Норной, ещё в детстве и сам оказался в трэловом услужении у жестоких хозяев Сэконунгов, захвативших одну из трёх ладей переселенцев, остальные на силу отбились. Весь его род, обжившийся на новом месте, уже давно простился со сгинувшим родичем, упросив за его дух Асов. Ан нет, ошиблись, вот ведь диво, объявился потерянный сын зим через десять, да как! на собственном пузатом Кноре, да с командой и добром. Зажил, стал торговать, причем, ой как успешно, многие пытались узнать, что за путь прошел обласканный Асами паренёк, да никто не вызнал, мог только гадать.

 Странно только то, что никто и никогда не видел Вагни без длинного рукава рубахи. Ходили по первости толки, что мать его, единожды не нарочно увидав следы Вьюрда, пройденного им в детстве, легшего на тело печатью шрамов, чуть дара речи не лишилась, поседев головой. Хорёк никому и ничего не рассказывал, но то, что он повидал и пережил в детстве, хватило для того, чтобы Вагни, так и не оженившись да не обзаведясь наследниками, заимел втихую большущую усадьбу поодаль, где и селил освобождённых его мошной детей, чтоб жили в достатке, не ведая ни страхов, ни поруганий.

 Сон, ставший бесценной редкостью, все никак не шел и оттого кюна, даже не заглянув в свою клеть, уселась в новехонькое, едва вышедшее из-под резца, высокое вычурное кресло, расположенное на почётном возвышении, стоящем аккурат за длинным очагом ярлова зала, погруженного в полумрак глубокой ночи. Раньше здесь восседал Руагор и ему в спину вопросительно глядели две древние колоды, в коих жили духи предков. Ныне их взоры довили на Сольвейг, что стала осознавать всю их тяжесть, не порушит ли она дело, зачинаемое со времён исхода, не пустит ли прахом их труды.

 Голубые глаза кюны, почти не мигая, вцепились в едва тлеющие поленья очага, а голова пухла от круживших ровно стая воронов чёрных мыслей. Благо, успокаивающе услаждал слух шорох точильного камня, что носился по кромке и без того идеального клинка. Гномьей тайны нерушимая сталь не нуждалась в правке, но само это действо, привычное с ранних зим, даровало покой.

 На завтра Сольвейг предстояло много дел. Ведь поход до Эгировых ребер через весь полуостров не был лёгкой задачей даже летом, чего там говорить о зиме. Да и оставить без должного присмотра городище да ярловство, уведя четверть и без того прорежённого хирда, не выходило возможным, тем паче на полную луну. Именно столько времени придется потратить на рискованную авантюру, грозящую в случае успеха громкой славой и расширением флота. Но это мелочи, посадником, как и ранее при Руагоре, станет Аникен, а воинов, охреневших от скуки затянувшейся зимы и кипящих кровью после Йоля, сыщется в достатке, но вот подготовить и снабдить всем требуемым такую вылазку – это дело другое. Придется тряхнуть мошной да тщательно всё взвесить, созвав совет, благо ослеплённые жаждой мести главы родов пойдут на любые траты, дабы свести счета с конунгом.

 Да и кому не любо, если ярловство окрепнет новыми ладьями и справным кораблестроителем. Оставалась стройка, но тут вся надежда была на цверга, Асы хоть бы не подвёл. И ещё Ярл Вивека, должная прибыть вскорости, не осерчает ли правительница Тваитфьелька, если будущая союзница, пренебрежительно махнув рукой на её посольство, умчится воевать каких-то далеких Сэконунгов на другом конце Хальконира. Нет, должна понять, сказывают, мудра тётка, не зря столько зим держит свое ярловство в ежовых рукавицах. При мыслях о Вивеки мысли скользнули к кровавому логову и берсеркам, коими славились предгорные леса Тваитфьелька. Неужто не уважит Агвид кюну правительницу земель, что даровали новый удел братству Скади. Конечно, уважит, самой себе ответила Сольвейг, если сам не примкнёт, развевая скуку, идя на поводу неуёмного звериного духа.

 Вот так всегда, как и любое неодолимое, на первый взгляд, препятствие рушиться пред твёрдым натиском, так и проблемы потихоньку утратили свою тяжесть, стоило только тщательно всё взвесить. Но настроение кровавой кройщицы не стало лучше, душу, равно как и сам чертог, обложили тени прочих невесёлых дум, а память, освобожденная от прочих забот, воскресила увиденную расправу, произошедшую руками названного племянника.

 Хватит! Решительно сказала самой себе Хортдоттир, стиснув ладонью лезвие меча. Кровь из распоротой ладони потекла на пол, словно печатью ложась на решимость Сольвейг. Хватит! Беззвучно повторила она, преодолевая страхи, порождённые неведеньем. Еще не рассветет, а она вперёд прочих дел возьмёт за бороду Фиральдера, крепко так возьмёт. Цверг хоть и не напрямую, но был как-то замещен в этой темной истории, да и появился он в городище аккурат вместе с Вестницей скорби.

 Вызнав все, что сможет от говорящего с духами, кровавая кройщица направится к жрице Хель и там припрёт к стенке обоих, что помощницу смерти, что Адульва. Пора уже раскрыть им свои тайны, какими бы те не были страшенными. Кивнув про себя и облизав кровоточащую ладон, кюна не без удивления заметила, как в зале, словно навья, тихо и не заметно объявился старый трэл Рунольв, завозившийся с разведением вконец погасшего очага. Долгими же были её раздумья, ведь напрочь оказавшийся от предложенной свободы верный слуга начинал разводить пламя ровно за час до рассвета.

– Рунольв, сыщи где тряпицу руку обвязать да на зуб чего кинуть, чёт я засиделась, аж кости занемели, – встав с кресла и потянувшись, Сольвейг убрала меч в пустующие ножны. – Да и баню надобно стопить, – глубокомысленно заметила правительница, пару раз взмахнув руками, разминая затёкшие плечи, ухватив бьющий от стеганки под бронёй конский дух, способный не хуже меча сразить вражину.

– Всё исполню, госпожа, – поклонился трэл, у которого и вольные гости ходили смирно. А уже в следующий миг бегом устремился за своей кюной, рванувшей в сторону клетей, из которых, пробуждая всех домочадцев, донёсся пронзительный визг Бергдис.

 Ещё не миновав дверей, Сольвейг, успевшая полюбить обиженного асами ребёнка, ещё ни разу не подавшей громкого голоса, не то что бы крика, столкнулась с толком не отошедшей ото сна Аникен и уже вместе они, ни дать ни взять, штурмуя ввалились в клеть, залитую предрассветным мраком. Следом показался и Рунольв с факелом в руке, освещая нехитрое убранство вотчины маленького ярла, в коем и жила вместе со своим хозяином Бергдис.

 Пару лисьих да зайчих шкур на стенах, добыча самого хозяина, большой окованный ларь, несколько щитов и учебных мечей в одном из углов, вечно разбросанная по полу одёжка да большое ложе, застеленное мехами. А напротив него в своей небольшой кроватке, словно сбивая наваждение, мотала головой, вздымая длинную копну непослушных светлых волос, сидела Бергдис, заливаясь слезами.

– Что стряслось? сон дурной? – расслабленно выдохнула кровавая кройщица на ровне с матерью Адульва.

– Нет, не сон, – рассеянно посмотрела на них слепая девочка. Не обернула голову на их голос, а именно посмотрела широко распахнутыми аки блюдца пронзительными зелёными глазищами.

 Кольчужно-кожаный доспех, став не в меру тесным, сдавил грудь, лишая кровавую кройщицу воздуха. Рыжеволосая воительница тяжело опёрлась рукой о ближайшую стену.

– А тебе, Олав, пора отдать ребёнку то, что ты не в праве был забирать, – повторили посечённые губы слова, услышанные ею в самом начале сегодняшней ночи.

 Первым, что достигло слуха Сольвейг, так это был звон стали, где-то впереди. Ни с чем не сравнимый звук боя, вынудивший воительницу, бредущую по хорошо вычищенной тропе, прорезающий предгорный лес, ускорить шаг. Несмотря на все свои ухищрения, кровавая кройщица так и не смогла выжать из гнома Фиральдера хоть пары слов касательно Адульва и вестницы скорби. Гном, задери его ётуны да наплюй предки в бороду, упрямо держал рот на замке, оставив Хортдоттир с носом, только сильнее обозлив, сама, мол, у них и выспрашивай. Как она и поступила, спешно, пока не иссякла решимость, покинув городище. И вот кровавая кройщица приближалась к одинокой избушке ныне излюбленного места её беспутного родича.

 По мере приближения звон становился отчетливее, добротно сдобренный, будто от ударов хлыста посвистом соблазняя сердце припустить бегом. Благо чем-чем, а малодушием она не славилась и смогла, сдержав порыв, хоть чуть и быстрее, но все же пройти, а не пробежать эти проклятущие сотню шагов до заветной полянки. Пройти, чтобы встать в ступор от увиденного. Ведь пред косонькой, врытой в землю избушкой, больше походящей на сугроб, предавались учебной потехе, носясь аки угорелые, её Адульв и вестница скорби.

 На белоокой жрице не было привычной меховой одежды, её сменили кожаные штаны с высокими меховыми сапогами да подбитая мехом безрукавка на голое тело. Белоснежные волосы и те были убраны в высокий хвост, неизменным оставался только рунический обруч с чёрным камнем посреди чела. Помощница смерти плавно, словно и не ступая, грациозно перемещалась, вращая в жилистых бледных руках свой необычный клинок когтистой гарды, что, не зная промедлений, мелькал в череде молниеносных уколов и размашистых выпадов, едва не задевающих маленького ярла.

 Вместе с ней в этом завораживающим танце слился и Адульв. Обнаженный по пояс, лоснящийся потом мальчик, чье тело начинало вперёд возраста крепнуть мышцами. Вертелся ужом, принимая удары на чудное оружие, виденное Сольвейг впервые, «ох и схватит она за бороду Бруни, когда вернется!» в виде двух кованых когтей, идущих словно продолжение руки по обе стороны ладони на рукояти как у тычкового ножа, зажатой в левой руке.

 Когти, перехватив очередной выпад жрицы, отвадили сталь тонкого меча в сторону, и мальчуган едва не распорол противнице живот длинным размашистым выпадом кривым кинжалом Бруни, зажатым в правой руке. Но был отброшен даже со стороны чувствительным пинком под рёбра. Упав, Адульв без промедления вскочил обратно на ноги, да, но как! Просто сжавшись и оттолкнувшись от снега спиной. Кровавая кройщица, смотревшая на происходящее, стоя чуть поодаль, только что и смогла рот раскрыть, запоминая про себя уж больно приглянувшееся движение. Но это, как оказалась, были только цветочки.

 Не раз и не два Сольвейг поминала странную насечку, виденную на клинке вестницы скорби, и вот сейчас ей довелось лицезреть, что клинок, вышедший из-под молота цвергов, ровно как и её близнецы, тайно от прочих заимевшие имена Фенрир и Гарм, был куда как смертоноснее подарка Фиральдера и Бруни.

 Адульв, увидев расстояние, разделявшее теперь его и противницу, тихо, но мощно выругался. Сделав ещё один маленький шажок назад, помощница смерти расцвела полнившимся темного торжества оскалом. Пару раз, словно примеряясь, широко крутанула она пред собой клинком. Два обычных замаха, а на третий, не иначе заговорённый меч, разбившись на множество отдельных лезвий, связанных меж собой не толще детского мизинца цепью, ровно кнут стеганул по месту, где еще мгновение назад, подобравшись, стоял маленький ярл. Адульв совался влево, растянувшись в длинном кувырке, затем вправо в замысловатом пируэте. Следом, избегая ужасно свистящего кнута, он подпрыгнул, сильно поджав ноги пропустив под собой чудное лезвие. Вестница, хлеща своим мечом из стороны в сторону, гоняла мальчишку, словно потешного бельчонка, покуда меж неё и маленьким ярлом, бесцеремонно прервав неравный учебный бой, не вонзился, глубоко засев в мерзлой покрытой снегом земле, клинок, метко запущенный рукою Сольвейг.

– Охолонитесь, поединщики, разговор есть, пришло время ответов, – Хортдоттир пробуравила обоих твёрдым взором, для себя воинской привычкой запомнив все виденные странности боя, не ровен час придется скрестить клинки с помощницей смерти.

– А, созрела наконец, – глубокомысленно заметила вестница, чей меч, звякнув, в долю мгновения собрался воедино, сызнова становясь обычным клинком.

– Ага, ещё как! Покуда за тобой, родич, концы подчищала, – гневно сведённые брови превратили задетый шрамом глаз Хортдоттир в узкую щелочку, что пригвоздила Адульва к земле. – Коли взялся руки чужой кровью обагрять, то доводи дело до конца, не оставляя следов, а уж тем паче свидетелей.

– Какой такой кровью? Не слышал про такое, я весь вчерашний день, ровно как и ночь, здесь провёл, – попытался придать себе невозмутимый вид маленький ярл. Но чтобы не произошло с этим чудным ребёнком во время его странного сна, как бы сильно он не изменился, одно оставалось неизменным, не умел он лгать. Тем более под пристальным взором названной тётки.

– Значит не ты ночью, как тать, чужую курицу уволочивший, по Лёствёртским закоулкам хоронился? И уж точно не ты кинжалом подружки своей, – Сольвейг кивнула в сторону помощницы смерти, – приметным таким глазёнки Олаву выколупывал. Уж не знаю, каким сейдом вы вернули девчонке зрение, но я рада за неё! Вот только почему не добил, а? Тебя, крысёныш, спрашиваю, не озаботься этим я, доживи клятый пропойца до утра, ославил бы род наш, язык-то у него на месте был! – выпалила чуть не криком кровавая кройщица, чей суровый вид переняла и жрица Хель, тоже уставившись на мальчика, многозначительно подняв бровь.

– Хватит с меня тайн и недомолвок, все поведаете!

– Долгим рассказ выйдет, – чуть не в унисон ответила вестница скорби вместе с маленьким родичем Сольвейг, двинувшись к избушке.

 Семьдесят воинов и дев щита, оружных и облаченных в брони, прибиваемые тяжестью ломящихся припасом дорожных мешков, жавших меж лопаток разношерстные плащи, довольно скалились улыбками. Одна четвертая фьордфьелькского хирда за компанию с десятком берсерков, возглавляемых манбьёрном Агвидом и восемью бывалыми охотниками, набранными лично кюной, выступили в путь, покидая родное городище третьего дня после судьбоносного разговора Сольвейг и ныне советника Вагни. Под громкие напутственные крики остальных жителей отряженный правительницей отряд проходил через врата, устремляясь навстречу славе, добычи и пению дочерей Одина дев битв., полнясь ожиданием небывалого приключения, замышленного неистовой правительницей.

 Впереди легко и непринужденно, словно избавившись от невиданной ноши, возглавив длинную лыжную колонну, волочившую пару добротных груженых саней, бежала, торя новую лыжню, Сольвейг. Цепкий взор голубых глаз, взирающих из-под костяной личины клёпанного шелома, углядел Адульва и вестницу скорби, со своей зверюгой вышедших из подлеска на развилку дорог, ныне санных путей начинающуюся чуть поодаль врат городища. Названый племянник приветственно поднял руку, а помощница смерти чуть одобрительно кивнула, более меж ними не было тайн, что не могло не радовать сердце Хортдоттир, ровно отбивающее ритм под кольчужно-кожаной бранёй, покрытой плащом волчьего меха.

 Переведя взгляд, кровавая кройщица оглядела высившиеся вдали заснеженные предгорья, местами поросшие лесами, вдоль которых и пройдёт большая часть пути. Давно пора опробовать в настоящем деле справные клинки-близнецы с волчьими оголовками, чья тяжесть оттягивала с обоих боков пояс. Истинное её правление зародилось именно сегодня, когда все до единого фьордфьёлькцы поддержали казавшийся сумасшествием план.

 Но, как и любое храбро затеянное людскими умами дело, вершиться оно в первую очередь волею Асов, да трёх норн, что ткут свои полотнища у корней Игдрасиля, плюя на замыслы смертных. Отряд, возглавляемый Сольвейг, не прошел и половину намеченного за день пути, палаточным лагерям встав в одном из ущелий, крепкими скальными стенами хоронясь от непогоды. Зима, хоть и теряющая хватку, сумела всё же в очередной раз порадовать своим неугомонным злым нравом, и уже ближе к полудню погожий денёк обратился в сущий кошмар, навеянный сильной метелью с сырым снегом, начисто лишив отряд способности перемещаться. Но это была лишь первая спица, вставленная пряхой Верданди, второй оказалась бурая шкура шатуна, что порвал одного из разведчиков.

 Охотник, умчавшийся далеко вперёд волею Сольвейг, дабы разведать дорогу, даже и не заметил из-за бьющего в глаза снега с порывистым ветром, как на его пути оказался истощавший и объятый бешенством медведь, неведомо кем пробуждённый от спячки, моментом заломавший растерявшегося охотника. Зверя подняли на копья подоспевшие на крик лествертцы, но парню это уже не помогло, бурый почти в труху переломал тому рёбра с плечами, да сорвал кожу с большей части головы и лица.

– Дальше сегодня не пойдем, ищите место для лагеря. – перекрикивая бурю, повелела своему отряду Сольвейг, вкладывая в руку охотника оброненное в самом начале неравной схватки копьё и делая остальное потребное, дабы не тянуть его мук. Позже в своей палатке, поставленной в одном из ущелий, выбранных отрядом, под тусклым светом небольшого костра вслушиваясь в бешеный рёв метели, негодовавшей снаружи, она тщательно вычистит шкуру, дабы положить вместе с воином в небольшом вырытом за ночь кургане. Мясо пополнит их запас, а бурая шуба послужит хорошей накидкой её, Сольвейг, хирдману в чертоге Одина.

 Зима ярилась пораженческим гневом до самого утра, до первых лучей солнца. А насилу выбравшиеся из занесённых снегом палаток люди, щуря глаза от слепившего под лаской ока богов белоснежного покрывала, собрались у тяжким трудом вырытой полости средь скал.

 Кровавая кройщица, обагрив своей же кровью оружие разведчика под одобрительные кивки лёствёртских хирдманов и дев щита, накрыла павшего шкурой медведя, поверх которой, шепча напутствие, положила первый валун. Справив свою заботу вождя, Хортдоттир, уступив место прочим, молча со стороны наблюдала, как над могилой силами фьордфьёлькцев быстро возникает камениста насыпь.

 Её поход ещё толком не успел начаться, а уже первые потери, чем интересно прогневила Асов. Требы ведь знатные принесла на славище, боги охотно приняли кровь девяти бычков. Или случайность? Нет, не случайность, её промах, надобно было при первых дуновениях зарождающейся непогодицы вставать лагерем, а она, не послушав совета охотников, решила урвать ещё пару лиг. Урвала! Впредь наукой будет, как отец говаривал, не спеши ни на бабе, ни в чужом доме! Себя осрамишь да Локи потешишь.

 Всю горечь правды его слов она ощутила именно сейчас. Мудр не только тот, кто умеет складно говорить да храбро действовать, но и тот, кто умеет слушать чужого совет.

– Есть разговор, кюна, – нарушил её задумчивость Агвид. – Отойдём, – кивнул сокрытой медвежьей мордой головой берсерк чуть в сторону.

– Стряслось чего? – спросила кюна, когда оказалась чуть поодаль от общей толчеи отряда, готовящего завтрак да потихоньку сворачивающего лагерь.

– И, да, и нет, – Агвид как-то неуверенно начал теребить свою длинную проплетённую бороду, предстоящий разговор явно не вдохновлял честного манбьёрна. – Тут вот ведь какое дело, тебе ведь Льёт не рассказывал про наши порядки, не вводил в таинства братства?

– Да как-то не успел, – злобно ощетинилась рыжеволосая воительница, чьё настроение опосля глупой потери было подстать вчерашней погоде.

– Сейчас, конечно, не время и не место приобщать тебя, Сольвейг, к традициям братства, но скажу главное. У избранников Скади издревле принято как? Что трофеи – это святое право, кое зиждится на победе. А Льёт, которому ты так сноровисто головёнку открутила, был вожаком ульфхендаров. Победа над ним даёт тебе право на главенство среди волчьей стаи, но главенство это может оспорить любой ульфхендар.

– Сразу тебя осажу, – подняла руку кровавая кройщица. – Мне и даром не нужны никакие права, что дают власть над берсерками, ярловских забот до края пенных полей! Меня обманом втянули в ваше братство, прокляли, почитай. Не гневись, Агвид, – чуть сбавила Сольвейг тон, видя, как хмуро сошлись брови под медвежьей мордой. – Я служу Одину, а не Скади, и если кто-то попытается бросить мне вызов или порушить планы, развалю на полы и вся недолга, – последние её слова были сказаны чуть громче, чем следовало и донеслись до остального отряда.

 Услыхав краем уха про вызов, к кюне и манбьёрну подошла Баребра, могучая воительница смерила Агвида пронзительным взором, покрепче перехватив рукоять молота, закинутого на сокрытое кольчугой и меховой накидкой плечо. Следом за молотобойщицей, забросив дымящие костры, бьющие по ноздрям запахами завтраков, подошли и остальные, с шумным ворчанием беря в кольцо обоих предводителей, что лёствёртских хирдманов да дев щита, что берсерков.

– Что за разлад, брякни вам Тюр по голове для прозрения. Такое дело умыслили, а уже изначально склочничать вознамерились. Негоже было берсерков с собой брать, вот разлад и вышел, сами управились бы, валькирий потешив без всяких там звериных сейдов. Вечно от них морока, не про тебя будет сказано, кройщица, ты справная рубака и кюна, даже хоть и Скади обласканная, – влез Фридмунд, оседевший уже к сороковой зиме ветеран чуть-ли не с целым футархом рун посреди рассечённого лба.

 Воина этого в длинном кожаном хоуберке со множеством проклёпанных металлических пластин, да пробующем остроту своей секиры большим пальцем, любили и уважали в хирде, а к словам прислушивались, причем даже отец Сольвейг Хорт, ещё при жизни своей не раз ходивший с ним в налёты на западные берега, не гнушался совета Фридмунда, справного воя и отличного кормщика. Поползли толки, благо поднятая рука предводительницы оборвала начинающий возрастать ком подозрений и готовящихся вырваться хульных слов.

– Чего раскудахтались, будто куры, нового петуха углядевшие. Я чай вам не девочка, сама разберусь, невместно лезть, не поняв, что стряслось, есть общий враг Игван, секонунги, к коим в гости идти вознамерились, неча грызню меж своих устраивать.

 Слова ветерана камнем упали на сердце манбьёрна, опять то же самое, всюду и везде. Агвид глянул сквозь ряды на одного ульфхендара Торольва, причину нынешнего волнения. Вечно серо-шкурым неймётся, будто свербит в их пёсьем заду. Но он не собирался упускать такую возможность для братства Скади. И портить отношения с фьордфьелькцам, лишаясь новых угодий. Тем более по прихоти одного волка, жаждущего подняться среди прочих.

– Торольв, иди и скажи кюне всё, что думаешь, – на выкрик Агвида из кучки берсерков вышел хорошо сложенный парень, чье, словно плетённое канатами мышц и жил, тело, едва покрытое серого волчьего меха шкурой, пестрило витиеватыми татуировками.

– Я Торольв и по закону нашего братства и Асиньи собираюсь вызвать тебя на бой за главенство в стае, – под негодующее шипение лёствёртцев берсерк откинул назад капюшон – волчью морду, знак ульфхендара, открывая худоё посечённое лицо и длинные соломенного цвета волосы на ровно наполовину выбритой голове. – Но кто же в походе будет чинить препятствия общему делу. Вот справим налёт на Эгировы ребра, тогда и усластим взор Скади славной грызнёй, – его взор был тверд в уверенности своей победы, но и законы чести парень чтил, а это всегда достойно для человека, будь он другом или врагом,решила про себя Сольвейг.

– Я приму твой вызов хоть на когтях, хоть на клинках, едва воротимся, пусть даже и не принимая обет вашего братства.

– Ты приняла его, когда давала клятву великой Асиньи, – гневно бросил удаляющийся ульфхендар через плечо. – Будь ныне любезна уважать наши законы, традиции и обряды.

– А ты, пёс, смерь свой тон, пока не содрала шкуру.

 Кровавая кройщица в очередной раз чуть поддалась зависти. Пред ней, будь она хоть трижды кюной! так толчея ни в раз не расступится,как раздался в стороны отряд, запруживающий сослужившее приютом от непогоды ущелье, пропуская вестницу скорби верхом на своём чёрном волке с белым узором на боку. На жрице Хель была чёрной дубленой кожи кираса под меховой накидкой и кожаные штаны. Посреди груди наискось бежал ремень со множеством метательных кинжалов, служивший попутно ножнами дивного клинка когтистой гарды, что выглядывал из-за правого плеча.

– Я вот тоже решила развеяться да поддержать твоё начинание, сильномогучая кюна. Пустишь в отряд свой? – все видели, как судорожно взглотнул ульфхендар Торольв под взором помощницы смерти и как выдохнул, едва она перевела белёсые свои очи на кюну.

 Вот только одной ли Сольвейг показалось тем мигом, что это была не просьба, а скорее приказ, ведали одни лишь Асы. Но как не странно, присутствие вестницы скорби многократно укрепило веру кюны в успех затеваемого дела.

2 Глава
Эгира рёбра

 Лучший запас на дорогу для странника.

 Смысла запас и ума.

 Всюду дороже он всяких сокровищ.

 И надёжно поддержит в беде.

 Какая же вонь! Невольно морщила нос Вивека, всецело соглашаясь с возмущённо фыркающим конём низкорослой, но крепкой северной породы. Ярл Твайтфьёлька неспешно ехала средь ущелья Хородрин, теряясь в догадках, чем вызван отвратно бьющий по ноздрям смог.

 Чуть грубоватое, местами посеченное на зависть любому хирдману волевое лицо Вивеки, как и пристало вождю, было гордо приподнято, высясь точёным подбородком. Светлые едва тронутые сединой волосы, хитро переплетенные на манер гребня, десятками кос ниспадали на спину,на дорогой соболиных шкурок плащ, схваченный замысловатыми золотыми фибулами в марку весом каждая. Плащ покрывал дубленую кожу кирасы, а широкий пояс множества ремней был сдобрен парой петлей, в коих чуть непоседливо болтались парочка малых боевых топоров.

 Хоть правительницу лесной округи, именно так величали Твайтфьельк, и окружало около трёх десятков конных хирдманов, отборных хольдов, ражих заправских рубак, лучших из её дружины, снаряженных, будто в сечу, а не на посольство. Все как один с мечами и щитами, выкрашенными в чёрно-синие цвета ярловства, в чешуе ламеляров с заброшенными за спины луками, при длинных окованных копьях, притороченных к седлам. Но сама Вивека всегда была на стороже и готова к любым выходкам норн, не их ли замыслом награжденная от рождения именем звучащим не иначе как война. Позади растянувшейся узостью ущелья конной процессии, пересекающей единственный наземный путь в Фьёрдфьёльк, запряженная тройкой лошадей скрипела полозьями о тут и там торчащие из-под снега валуны большая санная упряжь с богатыми дарами новому союзнику.

 Много зим Вивека хотела заключить этот союз, вынашивая планы объединения с могучим соседним ярловством, да не находилось случая. Лёствёрту огороженному от прочих стеною Саркнара и мощью Хирда, с малых усов ратившего по фьордам частых морских находчиков, не нужны были союзники, он сам был силой, способной надломать хребет многим. В отличие от её ярловства, со всех сторон окруженного завистливыми соседушками, коим плюнь да долетит до вожделенной новой землицы. Спасали извечная грызня ярлов меж собой, все глядевших как бы другому больше не перепало. Да Торст под боком, мало кто наберется храбрости, влезь отрытой войною в леса, над коими простёрла длань Асинья Скади, чей волею резвятся берсерки в своём кровавом логове у самых предгорий.

 Да, вот уже как двадцать зим минуло с той поры, когда, будучи еще совсем молодой, Вивека закрепила за собой право на власть, взяв её силой. Да, она, не чураясь крови, держала свои угодья в ежовых рукавицах нерушимых законов, взятых от мудрости щуров, оберегая себя и своих людей от нападок прочих. Но её позиции были слабы, все видели в ней женщину, славную достойную, кто оспорит, даже грозную, но женщину. И потому не проходило ни одной зимы, дабы не появлялись сваты или того лучше, дальние родичи её первого и последнего муженька. Много кто хотел потереться задом о твайтфьёлькское высокое ярловское кресло. Всех отваживала, когда добром, когда кровью.

 Но северные земли суровы, как и ветра, несущиеся с Ньёрда вотчины, окружившей неугомонные острова, прибежище некогда бежавшего народа, одному не устоять. Маленькая сосенка, хоть и выросшая на прибрежных камнях своей волею, не устоит одна, только прочие деревья, сплетаясь меж собой корнями, смогут удержать её. И прошлый Тинг, не далее трёх лун назад, в очередной раз это доказал. Хоть и величалась она Ярлом, но её слов не слышали, как и не смотрели в её сторону прочие властители. Будущий конунг Скёльд и тот побрезговал советом женщины, предложившей на нападки Игвана конунга ударить первыми всеми силами, покуда не запылало их конунгство да округи. За его глупость дорого расплатился фьордфьёльк, большой кровью расплатился.

 Но Асы, меж которых добрая половина женщин не смотрит предвзято, как сейчас думала хозяйка Твайтфьёлька. Именно волею богов она, следуя наитию, подошла тогда к ярлу Руагору, предложив свою помощь фьордфьёльку в случае войны. Редко, очень редко она уважала кого, особливо прочих ярлов, но Руагор оказался достоин такой чести в её глазах. Старый вождь принял её предложение, плюя на прочие предрассудки. Мудр оказался старый ветеран, один из самых влиятельных в конунгстве, даже не побрезговав, уважил поклоном на глазах у всех, еще прежде клятвы над очагом под взорами предков, закрепляя союз, которого она так долго и страстно желала.

 Была, правда, ещё одна причина, по которой Вивека так страстно желала этого союза. Сущий кошмар длинных светлых волос и серо-стальных глаз одиннадцати зим отроду, под не менее грозным, чем у матери, именем Вигдис, дерущий в ужасе всех слуг Вивекенного ярлова подворья. Дочка, что своим нравом переплёвывала любого мальчишку, уже с ранних зим начала радовать материнское сердце несокрушимой волей, идущей под руку с медвежьим упрямством. А её тяга к воинской сноровке, следы которой мог показать любой хирдман или дева щита, что души не чаяли в взбалмошном ребёнке, воодушевила даже её форинга «Копьё рока» – воеводу Ансгара Эрикссана, что самолично стал уделять обучению наследнице ярла львиную долю своего времени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.