Murav K.A
Вестники Весны

Глава 1. Переезжаю в нору.

Дэйки́ри. Мир грёз / Мир Живы

1

Старшие воины племени под руки протащили к центру деревни Ту женщину. Она кричала, извивалась и, извернувшись, укусила одного из мучителей. Он разжал руки, и Та женщина грузно повалилась в снег. Второй конвоир ударил её в живот и вздёрнул за воротник, заставляя подняться на ноги. Дэйкири спряталась за юбку матери, но та лишь подтолкнула девочку вперёд:

– Гляди, Дэйкири. Гляди, как она кричит и плачет, только слабый духом и телом может так унижаться. Это омерзительно: таким, как она, не стоит рождаться на свет.

Дэйкири взглянула в посуровевшее лицо матери:

– Но ей же больно, – прошептала она, глядя на Ту женщину, с разбитыми губами, бессильно обмякшую в руках мужчин.

Мать скривилась. Казалось, даже деревянные идолы богов глядели на Ту женщину с призрением, когда воины заносили её в их круг. Соплеменники Дэйкири стояли молча, за спинами идолов, кто-то хмурился, кто-то молился, а девочке казалось, что все их лица выражали лишь одно: осуждение за слабость. Дэйкири зажмурилась: она никогда бы не хотела, чтобы на неё так смотрели: жалея и презирая. Уж лучше умереть самой, чем вот так у всех на глазах.

Мать положила руку Дэйкири на плечо:

– Её разум стал слаб и болен, она безумна, в племени некому ухаживать за ней. Она не понимает, что теперь – единственная цель, которая ей осталась в жизни: послужить богам. Прими она это с честью: показала бы силу… Боги любят смелых и щедро награждают их.

Старейшина открыл жертвенную чашу, Та женщина, казалось, уже было вовсе потерявшая сознание, снова очнулась, умоляюще глядя на него. Лицо её искажал ужас, и губы дрожали от рыданий. Но в это время один из воинов, державших её, вонзил нож Той женщине под горло, и алая кровь потекла по её шее, платью и устремилась в чашу.

Маленькая Дэйкири не выдержала и всё-таки уткнулась носом в подол матери, а повзрослевшая Дэйкири, стоявшая тут же, за спинами соплеменников, отвернулась от своих детских воспоминаний и побрела к лесу. Попетляв между берёзами, она опустилась под ель, и, взглянув на свои руки, с удивлением обнаружила под ногтями засохшую кровь. На себе девочка не нашла ни ран, ни царапин, значит, кровь была не её. Тогда чья? Бордовые пятна не оттирались, они, словно въелись в пальцы и от усилий Дэйкири только больше размазывались. Будто это она убила Ту женщину, а не воин племени.

Изо рта испуганно вырвалось облачко пара и зависло в морозном воздухе – Дэйкири заметила, что перепачкала рукава и подол юбки, да и на дохе невесть откуда взялись багряные следы.

Она заметила движение и обернулась: чёрная лисица заглянула под колючие еловые лапы, потревожив снежный шарф, кутавший ветви, и уставилась на Дэйкири рыжими, голодными, что пламя, поедающее осенние листья, глазами. Девочка протянула ей руку с засохшей кровью, любопытная лиса принюхалась и повела носом. Горячий язык затронул пальцы шершавым прикосновением.

– Человеческая? – спросила Дэйкири, хотя уже и так знала ответ.

Лиса хитро облизнулась и ткнулась носом в плечо. В глазах Дэйкири всё поплыло, и в следующий миг она очнулась в их с сёстрами спальне.

***

Нежно-розовые лучи проникли в оконца дома Дэйкири, утро наполнилось привычными звуками кухни, где старшая сестра, Хелла, уже вскипятила воду и чистила чан от прилипшей каши.

– Оставь, Хелла, пусть отмокнет, – сказала мать Эленхе́та.

– Я сниму верхний слой, что не пригорел, так быстрее очистится.

Дэйкири перевела взгляд на розовые блики, забавно червячившиеся через дырочки в занавеске: их цвет отчего-то навеял сон, в котором женщину, чей рассудок повредился, принесли в жертву, и о странном продолжении, сменившем воспоминание. «Ну, нет. Нет в этих бликах ничего кровавого! И никаких дурных знамений мой сон не несёт, просто обычный ночной кошмар». Дэйкири встряхнулась.

Однако воспоминания никуда не исчезли и мерзким предчувствием давили на сердце: хочешь не хочешь, скоро что-то случится. Голова, тяжёлая от недосыпа и сумбурного сна, туго соображала. Богиня Аннушка² ленилась после зимы, поэтому светало всё ещё поздно. Кто-то прошёл по лестнице, хлопнула дверь лаза – видимо, отец вышел из мужской половины дома. Ещё с вечера они с соседом собирались в лес за дровами.

Младшая сестрица И́нги корчила рожицу и размазывала кашу по тарелке:

– Ма-а-ам, невкусно! Опять Дэйкири готовила?

Дэйкири нахмурилась и засопела.

– Одни горелки! Опять она заснула над чаном! – возмущалась Инги.

– Плохо спишь, Дэйкири? Что случилось? – встревоженно спросила мать.

Дэйкири не собиралась рассказывать о своих ночных делах и кошмарах и, потому решила, что самое время покинуть кухню. Схватила тарелку и вскочила с подушек, но не рассчитала движения и, зацепившись ногой о столешницу, рухнула на пол. Тарелка, конечно же, разбилась, а ложка упрыгала под сундук.

– Дэйкири! – вскричала мать. – Сама будешь новую посуду лепить!

Инги противно хихикнула, а Хелла, делая вид, что она взрослая и мудрая, спрятала хитрую улыбку за чаном. Дэйкири выпрямилась и прошествовала за совком к печке.

– Мам, а если её замуж никто не возьмёт, она навсегда с вами останется жить? – спросила сестрица Инги, пока Дэйкири, красная от злости, сметала осколки.

– Инги! – голос матери звучал укоряюще. – Найдём кого-нибудь непривередливого.

Дэйкири исподлобья посмотрела на мать.

– А ещё слепого! – не выдержала Хелла и, очень довольная, захрюкала, уткнувшись в чан.

– Ну-ка прекратите… – строго начала мать Эленхета, но…

Обида и злость взвыли в душе Дэйкири парой голосов, и она, подскочив к Хелле, забросила осколки в чан, который та намывала. Сестра возмущённо открыла рот, но Дэйкири, схватив её за воротник, яростно зашипела Хелле в ухо:

– Да больно нужен мне этот ваш муж! Если я захочу, то выберу любого! – Она выпустила испуганную Хеллу и яростной птицей вылетела с кухоньки. Накинув шубку, взбежала по лазу норы и громко хлопнула входной дверью.

Путь Дэйкири лежал через сугробы к бабушке Томань. Торопясь и раздражённо вспоминая перепалку с сёстрами, она дёрнула ручку двери, но та не поддалась, видимо, примёрзла за ночь. Утренние неприятности злили до того, что ныли сведённые челюсти. Девочка упёрлась ногой в стенку преднорья и потащила дверь на себя. Проклятая рухлядь хрустнула, и наконец, открылась.

Спустившись в нору, Дэйкири поняла, что бабушка ещё не проснулась, видимо, устала после того, как вчера они засиделись до ночи. Девочка решила, что лучше зайти позже: сейчас она торопилась, ей хотелось до обеда сбегать в лес и установить ловушки на барсуков, которые она тайком собирала полночи и оттого не выспалась и переварила кашу.

Алекс. Мир Живы. В небе.

В голове забормотали голоса, и я настороженно бросил взгляд на соседей. В кармане у меня лежали таблетки, но не хотелось доставать их при всех и привлекать лишнее внимание пассажиров.

– К-к-к… а-ал -щ… – крыльями бабочки шелестело в ушах.

Поднялась головокружительная тошнота, сердце беспорядочно застучало где-то в горле так, что я начал задыхаться. Бортовой компьютер дирижабля что-то объявил, но мне было не до него. Онемевшими пальцами я нащупал застёжку ремня безопасности, он не поддавался. Тетракостюм³ сам собой расслабился на шее, на руках засветились красные линии, соединяющие его с нервной системой.

– Оставайтесь на месте, у вас понижается давление. Начинаю вводить успокоительное, – перед глазами всплыло предупреждение.

В голове щёлкало и трещало на разные голоса. Не осознавая, что делаю, я закинул на плечо укулеле и, отстегнув, наконец ремень, соскочил с кресла в проход. Как душно! Подальше от всех, надо забиться в угол и хотя бы вздохнуть. Я принялся щипать себя за щёки и шею.

– И-и-и-и-и-у-у-у, – взревели сирены.

Это где? На борту? Звуки в голове и снаружи слились. Свет замигал, пол накренился влево, и я рухнул, цепляясь за кресла. Крики ужаса заглушала сирена. Включились аварийные огни, что-то затрещало, я попытался найти опору, но даже пол вывернулся из-под рук. Вспышка света взрезала пассажирское помещение. Прищурившись, я поднял глаза: с гулом ветра, чешуйчатые кольца гигантской змеи прорвали потолок и сжали дирижабль. Я покатился за сиденья вслед за проваливающимся полом. Ударился о стену, и моё сознание рухнуло в бездну.

***

Едва очнулся, никак не мог понять, где я и зачем. В глазах плавал туман, смазывающий очертания окружающего мира. Я закрыл их и попытался оценить своё состояние. Укулеле всё ещё была у меня в руках. Судорожно ощупал чехол – цела…

Воздух колол лёгкие словно шипами. Я открыл глаза: тетракостюм отключился, а поверхность вокруг сияла нестерпимым светом. Что это за дрянь? Покрасневшими пальцами ощупал заледеневшую корку, на которой лежал, она противно царапала кожу. Рядом валялось пустое пассажирское кресло, приподнявшись, я выглянул из-за него: обломки дирижабля дохлыми воронами были разбросаны на белой земле, а змея длиной с многоэтажный дом ползала среди останков и отрывала головы пассажирам.

Не поверив увиденному, я заморгал, настраивая фокусировку. Не помогло. Похоже, связь с центральной амультарой ⁴ повредилась: не получалось увеличить изображение. Я треснул себя по виску. Свет в глазах мигнул. Не зная, что делать и кого звать на помощь, я лёг за кресло и замер, стараясь успокоить дыхание, которое казалось оглушительно громким в ледяной пустыне.

Краем глаза обозревал окрестности: долину, где мы разбились, окружали лобастые великаны гор; накинув белые халаты, они склонили головы, словно хмурые врачи, над чьим-то безжизненным телом; меня довольно далеко отбросило от основной части дирижабля, и змея, попировав на останках, так и не заметив меня, свернула тело пружиной и прыгнула в небо. Я тупо проводил её взглядом.

Долго лежал, опираясь на кресло. Вдруг змея вернётся? Пальцы не шевелились, руки превратились в замороженные и бесполезные клешни, мысли ворочались, как сонные макаронины, и я медленно осознавал своё положение, вспоминая, как вообще сюда попал.

Мы с матерью были на станции в нашем мире – на Святой Земле 5 . Пассажирский дирижабль уже готовился к отправлению, а мамина лаборатория всё ещё не приехала. По трапу поднимались люди, заканчивалась посадка, а мы всё стояли снаружи. Тогда мама решила остаться, дождаться лаборатории, и лететь вместе с ней на грузовом дирижабле, а мне предстояло отправиться на пассажирском.

Воспоминания приходили вспышками, одни размытые, другие чёткие как запись видео. Мама выпустила меня из объятий и прошептала:

– Увидимся через несколько часов.

Я поплёлся вверх по трапу. Перед самым входом в змеиную пасть дирижабля остановился, в последний раз обернувшись на мир, который предстояло покинуть: мама уже скрылась из виду, Святая Земля дремала в предрассветных сумерках. Монументальные здания тёмно-серыми силуэтами возвышались на горизонте. Очерченные багровыми лучами, они, словно клыки древнего ящера, врезались в небо, накалывая на себя облака. Всё было как-то мерзко и постыло.

Я одёрнул себя и шагнул в салон, занял место между двумя пассажирами и пристегнулся. Кресло оказалось далеко от иллюминатора. Подумалось: да плевать, ещё успею насмотреться.

Рядом сидела дамочка с бледным, отливающим серостью лицом и барабанила длиннющими ногтями по подлокотнику.

– Почему ты не сдал её в багажное отделение? – кривя губы, спросила дамочка и указала на чехол с укулеле в моих руках.

Я не собирался отвечать на глупые вопросы всяких малознакомых личностей, поэтому решил осмотреть салон: внутри не было ничего интересного. Серо, душно. Я ненавидел оставаться один среди незнакомых людей – так особенно остро чувствовалось одиночество, и чтобы не мучиться, отдал мысленный приказ амультаре включить музыку погромче и отвернулся от дамочки. Лысый мужик с волосатой родинкой на носу. Замечательно. Пришлось смотреть в потолок.

Музыка не успокоила и не отвлекла, мысли активнее закружились вокруг навалившихся проблем: на целых два года мать переводили в ботаническую лабораторию на Живу. В Наукоград – «величественный оазис знаний», как они его называли. Сбылась мамина мечта, а мне пришлось оставить всю привычную жизнь за бортом дирижабля. Мама клялась, что мне понравится в Наукограде – супертехнологичном месте, куда слетаются лучшие умы наших людей, где детям предоставляют прекрасное образование, жизнь в новейшем городе, где идеальная экология и бла-бла-бла…

Я же ко всем этим прелестям относился скептически: если командировка затянется на пять лет, десять или навсегда? Что дальше? Поселиться в чужом мире? Учиться на биолога? Ковыряться в земле, как мама, и восхищаться каждым найденным корешком? Ведь за исключением нескольких исследовательских городов, построенных нашим народом, Жива оставалась абсолютно диким и недоразвитым местом. Впрочем, я мало чего знал о ней, почти вся информация была засекречена и не распространялась среди обычных людей.

Золотое свечение прокатилось по салону, а через мгновение раздалось обращение бортового компьютера:

– Внимание пассажирам! Дирижабль S-67 благополучно преодолел просвет 6 между мирами. Мы находимся в небесном пространстве Живы и пролетаем над горным хребтом Щит Мтори, расположенным на Иорди́ческом острове.

Мы перешли в другой мир, и, кажется, сразу после этой фразы на нас напала змея…

Я опомнился: но где же грузовой дирижабль? Где мама? Они так и не вылетели? Сколько часов прошло? Я не выдержал, выскочил из укрытия и закрутил головой: просвет в небе либо затянулся, либо оказался вне поля зрения. Не было и останков грузового дирижабля, впрочем, он мог лежать поверженный в соседней горной чаше. Я понадеялся, что он не успел вылететь, и на Святой Земле получили предупреждение от нашего борткомпьютера, когда включилась аварийка.

Но если они знают о крушении пассажирского дирижабля, то где же спасательная группа? Почему всё ещё не послали её? Почему не расстреляли бесовскую змею? Могло быть такое, что борткомпьютер не отправил сигнал бедствия? Если да, то… нужно его найти…

Мысли скакали стремительными вспышками, и моё заторможенное сознание не успевало за ними. Сколько времени прошло? Если просвет закрылся, всё бесполезно.

Левая нога предательски подогнулась.

– Поглоти тебя Бездна⁷!

Но боли я не чувствовал, забросил чехол с укулеле за спину и похромал в сторону поверженного дирижабля.

Никогда не видел, чтобы снег оставался лежать на земле, но всё же догадался, что белая оледеневшая прослойка под ногами – это именно он. На моей родине было намного теплее, и снег всегда таял, едва коснувшись поверхности.

Фокус зрения продолжал барахлить то ли от холода, то ли от удара, и я не мог приблизить изображение, чтобы рассмотреть корабль и найти бортовой компьютер. Пришлось подойти ближе: первое тело, которое заметил, оказалось раздавлено обломками.

– Эй, кто-нибудь, – я попробовал закричать, но горло сжали холодные пальцы ветра.

В ответ – белая тишина. Красные всполохи на снегу. Чёрные железные останки. Не хотелось смотреть на изувеченные тела, но они, как мёртвые голуби на дороге, всё равно притягивали взгляд: вот голова незнакомой девчонки, её шея вывернута, косички разметались по снегу, а лицо белое, будто затянутое инеем. А вот из-под кресла торчала знакомая рука дамочки с длинными ногтями, я подумал, что чудом не лежу рядом с ней. От этого осознания меня затошнило и согнуло в сухом рвотном позыве, горло саднило, я закашлялся и сплюнул желчь, но надо было идти дальше.

Ни одно найденное мной тело не светилось огоньком магии амультары, встроенной в тетракостюм, их кровь не двигалась, значит, все погибли. Я так и не обнаружил бортовой компьютер, зато включился мой костюм, и от груди тут же разлилось приятное тепло. Солнце скрылось за спинами гор, а я всё ходил кругами, пытаясь понять, как быть дальше.

– Мам, ну и что теперь делать? – пробормотал я.

– Можно сдохнуть тут со всеми, – ответил сам себе.

Я так устал, что эта мысль показалась привлекательной, но мама… Если она не вылетела и знает, что наш дирижабль потерпел крушение, то, наверное, думает, я погиб. Мне стало жаль её даже больше, чем себя, и, присев на корточки, я сжался, схватившись за голову.

Лицо заросло ледяной коркой из соплей и досадливых слёз, ресницы слиплись, но я не мог их расклеить, ведь пальцы мои так и не оттаяли. Ночь мазутной лужей разлилась над горами, однако снег, отражавший свет месяца, не позволил тьме поглотить мир. Край Бездны показался в небе зеленоватым мерцанием. Здесь – на Живе, космическую Бездну было так же хорошо видно, как и в моём мире, и я даже обрадовался ей, как чему-то родному.

«Активировать ночное зрение», – отдал я мысленный приказ.

В глазах мигнуло, но ничего не изменилось – всё ещё не работает. Я продолжал ходить вокруг долины, ставшей кладбищем нашему дирижаблю, боясь замёрзнуть без движения. Костюм грел, но даже у него не хватало мощности справиться с морозом снаружи.

Странная шутка судьбы: выжить при крушении и сдохнуть от холода. Как глупо!

Куда мне идти? Рано или поздно спасатели начнут искать выживших. Нужно продержаться до их появления, думаю, осталось недолго, ведь на Живу открываются и другие просветы, наверняка они уже пролетели сквозь них.

Пошёл снег. Вокруг стояла такая тишина, что я слышал, как снежные хлопья ломали свои кости о кристаллы земли. Потеплело, или это моя температура сравнялась с окружающей средой? Перед глазами всё крутилось.

Я шёл.

Снег тоже.

Мир вращался.

Месяц и Бездна больше не освещали дорогу, ветер налетал порывами. Энергии для поддержания температуры во всём теле не хватало, и я пытался отогреть руки, засунув их в воротник костюма. Появилась новая мысль: а что, если от обморожения пальцы никогда больше не разогнутся? Или замёрзнут и разобьются, как сосульки?

Давно не натыкался на части разбитого дирижабля, видимо, свернул куда-то в темноте. Продержаться до утра. Просто дожить до рассвета. Я почему-то верил, что наступление дня спасёт меня.

Самая долгая ночь в жизни. Самая пустая. Если и есть что-то хуже, чем остаться в одиночестве среди незнакомцев, то это остаться в полном одиночестве на чужой земле. Я представлял, что это сон, что скоро всё кончится, и завтра я проснусь дома в своей кровати. Почему это происходит именно со мной?

– М-м-мт-т… лкс-с-с… йт, – раздалось в голове.

Быстро проглотил таблетку и запил её талым снегом.

Не помогло.

Снова пошёл вперёд. Проваливался в снег едва ли не по колено. Эхо голосов сливалось в один поток где-то в туннеле моего разума. Они толкались между собой и бубнили. Это мешало думать. Как бесит! Я заскакал на одной ноге и забил себя по уху, пытаясь вытрясти голоса.

Заткнулись.

Ненадолго.

Я начал ругаться и кричать на них.

Молчание.

– Ау-у-ух…тс-с-с.

Заметил странную фигуру: за пеленой пурги ко мне кто-то приближался, он был тяжёлым и проваливался в сугробы.

– Кто здесь? – окликнул я.

Снег сдавливал звуки, идущий рядом не отвечал, из мрака уже проглядывал сутулый скрюченный силуэт.

– Эй, подождите!

Существо повернуло ко мне лицо. Во рту пересохло, я попытался сглотнуть, но слюна колючей льдинкой застряла в горле: самая уродливая во всех одиннадцати мирах старуха, обмотанная рваными тряпками, словно растрёпанная ворона, вынырнула из пурги. Она хрипела и тяжело переставляла красные птичьи ноги, а в руках-крыльях несла младенца. Снежная стена расступилась, и они оказались так близко, что я услышал детский крик.

– Зря ты пришёл, – проскрипела женщина-птица.

Взгляд её из-под тяжёлых век, словно ударом топора разрубил мою испуганную душу. Старуха отвернулась, из её крыльев выпало несколько чёрных перьев, на ветру затрепетал рваный платок, но она, не обращая на это внимания, двинулась навстречу пурге.

Наверное, это сама богиня смерти, а я всё же умер вместе со всеми, и моё тело лежит там, со свёрнутой шеей, под креслами, а здесь бродит только неприкаянный дух.

Дэйкири. Мир Живы.

Дэйкири выронила из рук ловушки для барсуков, заметив странные, незнакомые следы на свежем снегу: такие узкие, будто человек шёл босиком, а не в унтах или сапогах – они явно принадлежали кому-то не из её племени. Гости в скучной деревенской жизни появлялись раз в сто лет, и одинокий путник в этих краях был чем-то удивительным.

Незнакомец ходил то петлями, то кругами, это насмешило её: «Похоже, больной на голову. Если пережил ночь, то можно привести его домой, а если нет, то… его проблемы, не жалко, коли окочурится в сугробах – слабакам не стоит и рождаться».

Утренняя Аннушка сияла в небесах и заставляла снег переливаться так ярко, что глазам становилось больно. Дэйкири принюхалась, чтобы понять, далеко ли чужак, но стужа ничем не пахла.

«Ага, вот же он!» – Маленькое тельце лежало, свернувшись в клубок, и Дэйкири приблизилась, решив, что особой опасности нет.

– Эй ты! Вставай!

Мальчик не подавал признаков жизни. Сам он был странный: тело его оцепенело и блестело на солнце, словно отточенное лезвие ножа, и это внушало ей чувство тревоги. Дэйкири нахмурилась: «Если сдох, не хочется трогать его руками, вдруг заразный?»

Но тут девочка заметила, что на груди у него горит красный огонёк, и решила, что сердце ещё живо. Легонько пнула найдёныша в бок, и ещё раз, тогда он повернул голову, не открывая глаз.

– Встава-а-ай, – сказала Дэйкири, с любопытством склонившись над телом.

Мальчик с видимым трудом разлепил ресницы и уставился на неё.

– Ты кто? – с удивлением спросила Дэйкири.

Неместный. Она прищурилась, недоверчиво разглядывая непривычно светлые глаза и чуждые черты лица. Мальчик не ответил и снова свернулся, уткнув голову в колени. «Вот же ленивый задохлик!»

Пришлось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть: голова болталась на тонкой шее. Мальчик показался ей лёгоньким и прозрачным, Дэйкири без труда подняла его и попробовала поставить на ноги, но, видимо, они замёрзли настолько, что подгибались, как мягкая глина. Он устало что-то пробормотал, Дэйкири засмеялась:

– Экий мученик!

Закинула его руку себе на плечо и потащила в деревню.

– Ты нашла себе жениха? – с надеждой спросила мать Эленхета, рассматривая тело, которое Дэйкири с самой довольной физиономией свалила к её ногам.

– Не мечтайте!

Мать схватилась за круглый живот.

– Дэйкири, ты хочешь, чтобы я разродилась раньше срока! Откуда мальчик?!

Сёстры вскочили из своих углов.

– Где ты его взяла?! – у Хеллы отвисла челюсть.

– А для меня жених есть?! – вскричала Инги.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Тепло, пушистая шкура. Запах еды. Темнота. Руки оттаяли – это лучший миг в моей жизни. У меня есть руки и пальцы! Какое счастье.

Не удалось наладить контакт с аборигенами: они почему-то пытались уложить меня на холодный пол, я сопротивлялся, а дикари недоумевали. Ещё по курсу истории и географии соседних миров я знал, что Жива отставала в развитии от Святой Земли, но и представить не мог, что настолько. Где кровати, лавки, хоть что-то?

У меня начались: кашель, насморк и все страдания на свете. Тогда я решил залезть на каменную печь, их древний отопительный прибор, но дикари и этого мне не разрешили. Пришлось спать на полу, но хотя бы я отвоевал себе место в тепле за печкой. Там, в тёмном углу, я то ли спал, то ли бредил несколько дней.

Иногда в моё укрытие заглядывали местные и пытались поговорить. Узкоглазые трындели на непонятном языке, а в мою амультару не было установлено переводчика, и диалог не связывался.

Я снова проваливался в забытьё.

– Я нашла нам ещё одного гитариста! – радостно объявила Марин, хлопнув в ладоши и привлекая тем самым внимание всех собравшихся на школьной крыше.

– Это укулеле, – буркнул я.

Они обернулись, одни смотрели удивлённо и с любопытством, другие недоверчиво. Всего ребят было пятеро, двоих, девчонку с гитарой и парня с бубном, я видел впервые, с остальными иногда пересекался по учёбе на общих занятиях. Из всей группы я неплохо знал только Марин, мою однокурсницу, и потому чувствовал себя довольно неловко.

– Знакомьтесь, это Алекс, – Марин театрально развела руками, презентуя меня, как вазу на аукционе, – а это Дэн, Долли…

Марин перечисляла участников, но их имена тут же вылетели у меня из памяти. Ребята приветливо покивали, а затем вернулись к настройке аппаратуры и проверке музыкальных инструментов, потеряв ко мне всякий интерес. Кто-то включил визуализатор 8 , и на крыше материализовался морской берег, раздался шум прибрежных волн. Я удивлённо улыбнулся, покосившись на Марин.

– Это Дэнчику подарили недавно, – пояснила она.

Даже искусственное,  море выглядело здорово: барашки волн у самой кромки воды перебирали иллюзорные камни и песок, а чуть глубже стайкой носились красные рыбки. Визуализатор не передавал запахов, но мне почудилось, что душно-городской ветер сменился и стал свободным, южно-солёным, казалось, вот-вот услышишь крики чаек и ощутишь брызги волн на лице.

Пока Марин рассказывала про то, над какой песней они сейчас работают и чего хотят от меня, я рассматривал ребят. Группа выглядела довольно чудно: у них была всего одна гитара, усиленная магией амультарой, и куча каких-то древних инструментов, типа трещоток и бубнов. Похоже, они просто взяли всё, что сумели отрыть в школьной театральной кладовке.

Я быстро втянулся в их репетицию и не заметил, как солнце приблизилось к горизонту, медленно утопая в нашем искусственном море и золотом разливаясь по нему, словно растопленное масло. У ребят замигали будильники, и они как по команде принялись убирать инструменты в чехлы и отключать гитару от амультары.

– Может, ещё поиграем? До заката полно времени, – предложил я, не желая покидать морской берег и возвращаться в реальный мир, но в ответ получил только осуждающие взгляды.

– Ты что? Рекомендованное время прибытия домой выйдет через час.

– Да, лучше не нарушать предписания и не задерживаться.

Я пожал плечами, не собираясь особо спешить. В доли секунды группа распрощалась друг с другом и, повинуясь «рекомендациям» и «предписаниям» покинула крышу.

Я остался один. Море Дэнчик выключил и забрал визуализатор с собой, но в закатных лучах, прощально гладящих тёплыми пальцами высокие дома, макушки деревьев, мои руки и лоб всё равно было хорошо.

У меня висело непрочитанное сообщение от мамы, которое я откладывал всю репетицию и, наконец, решил открыть:

– Мне одобрили перевод на Живу!

С этой фразы мой сон-воспоминание превратился в месиво из раздавленных обломками дирижабля тел, ледяного ветра, змей и старух с младенцами на руках. Признавать, что теперь моя реальность – это кошмар наяву, не хотелось, и я продолжал спать целыми днями, не желая выздоравливать и знакомиться с новым миром. Плевать на дикарей. Скоро… скоро меня отсюда спасут. Лекарств здесь не водилось и светильников тоже, но как же хорошо в одеялах и шкурах! Уютно и темно.

Дни сменялись ночами, и потихоньку я оживал, здоровье возвращалось, а вместе с ним и интерес к окружающему. Пока ждал спасателей со Святой Земли, развлекался тем, что отковыривал побелку с печи и вслушивался в незнакомые голоса: женщины ругались, смеялись, гремели посудой. Эти звуки напоминали о мире живых и одновременно заставляли чувствовать себя отрезанным от него. Я не понимал ни слова в их быстрой, фыркающей речи и был одиноким приблудой в чужой семье.

Не торопясь сходиться с дикарями, я самостоятельно изучал новый мир: тесное полутёмное помещение с окошками в потолке – крошечная кухонька с одной лишь столешницей на коротких ножках, без стульев и скамеек, но с множеством подушек. Грозди глиняных горшков свисали по стенкам, а к потолку крепились плетёные корзины. Цивилизацией такую жизнь назвать невозможно – первобытное общество, устроившее свой дом в норе.

Ещё одно открытие: туалет на улице. Это место каждый раз наполняло моё сердце ужасом. Как вообще им удалось додуматься до такого сооружения? Прогулки этим и ограничивались: от норы до туалета. Туалет – треугольный домик, вход в нору – треугольный домик.

Как-то раз я проснулся и ощутил желание жить и общаться: лежать за печкой стало невыносимо скучно. Когда там меня ещё спасут? Пока они организуют поиски по окрестностям крушения, может пройти ещё несколько дней.

Мне выдали местную одёжку, которую я, не доверяя её терморегуляции, напялил поверх тетракостюма, затем тихой мышью принялся наблюдать за приютившей меня семьёй. В помещении находились только женщины, одетые в тёмные, неброские платья, при этом ярко расшитые красными узорами на вороте и груди. Они что-то готовили. Мать и три её дочери, похожие, как копии: с тёмными волосами, смуглыми лицами и раскосыми глазами.

Казалось, девочки спорили между собой, и, забавляясь их перепалкой, я решил дать сёстрам имена. Различия у них были только возрастные, поэтому я прозвал их по старшинству: Девочка-1, Девочка-2 и Девочка-3. Их мамаша была беременна, судя по всему, Девочкой-4. Сёстры заметили меня и захихикали, потом переглянулись, и Девочка-1 поманила рукой. Я неуверенно двинулся к ним, но как только мамаша заметила моё появление, поймала за руку и всучила ветвистые коренья, показала, как их чистить и нарезать, усадила в углу, и больше никто не обращал на меня внимания.

Так началась моя жизнь в племени дикарей на Живе. Положение запечного поселенца оставляло желать лучшего. Я стал их домашним рабом: мыл полы, убирался, помогал готовить.

Спасатели всё не появлялись.

Мамаша постоянно придумывала какие-то задачи, и сколько бы я ни трудился по дому, работа не убавлялась, поэтому я решил растягивать одно дело на несколько часов.

***

Я уже думал, что попал в исключительно женскую семью, пока в один прекрасный день отец семейства не притащил мне здоровенный мешок с зерном. Огромный мужик был одет в плащ из лисьих шкур, придававший ему устрашающе дикий вид. При его появлении захотелось спрятаться в угол, но мамаша перехватила меня, вручила сито с крупными дырками и показала, как отделять хорошие зёрна от погрызенных мышами и помёта.

Так я узнал, что в этой семье водились мужчины, только они жили в другой половине норы. А почему тогда я живу с женщинами? Видимо, не считаюсь за мужчину…

Вот так… и стоило ради этого какое-то там образование на Святой Земле получать? Чтобы потом дерьмо мышиное из зерна выковыривать.

Мешок оказался не один, когда я перебрал первый, мне притащили ещё два. Я чувствовал себя молчаливым просеивающим механизмом, рука к вечеру отваливалась от усталости и непривычной работы. Ночью я лежал с онемевшими пальцами в темноте за печкой, слушая шорохи засыпающей норы, чувствуя холод промёрзшей земли, ползущий, что ядовитый плющ сквозь щели в полу. Едва я засыпал, снова видел змею, отрывающую головы людям, ночную пургу и женщину-птицу, со взглядом тысячелетней старухи.

Просыпаясь, я задавался вопросами: зачем мы вообще решили лететь на эту проклятую Живу? Почему мать отправила меня на пассажирском дирижабле? Почему сама осталась с грузом? Если она думает, что я умер, то, надеюсь, страдает. Если бы я остался с ней, всё пошло бы по-другому. Сейчас я здесь, окружённый инопланетными дикарями, с которыми мы говорим и живём на разных языках.

Ночь. Тишина. Только лёгким перелистыванием страниц шуршали голоса в голове, я не обращал на них внимания. Антипсихотические таблетки кончились. Теперь придётся слушать их постоянно.

Сутками я сидел в углу и пересеивал зёрна, надеясь, что каждый день приближает тот момент, когда меня найдут. В молчаливом забвении исподлобья наблюдал за сёстрами. Ненавидел этих девиц: они смеялись, радовались, говорили друг с другом, у них была жизнь, в отличие от меня. Девочки плели друг другу косы, ловкие пальцы мелькали в чёрных прядях, в горшочках булькала похлёбка.

Старшая сестра Девочка-1 – смешливая, с треугольным подбородком и почти кошачьим разрезом глаз, средняя Девочка-2 – злобная и с кривыми зубами, а Девочка-3 – совсем мелкая и сонная. Первые две что-то не поделили и закричали, потом принялись таскать друг друга за косы, которые только что заплетали. Я засмеялся. Они замерли и недовольно уставились на меня. Девочка-2 отпустила сестру, метнулась в мою сторону и высыпала на пол мешок с уже просеянным зерном. Вот же гадина! Но я стерпел и только стиснул зубы.

Дни превратились в недели. Мои амультары всё ещё не восстановились, но часы работали, и красные цифры на запястье отмеряли убегающее впустую время, и так продолжалось, пока однажды утром в запечную тьму не ворвались изменения.

– Задохлик, подъём! Хватит валяться.

Это произошло почти через три недели, как я поселился в норе дикарей. Меня будили, обращаясь на нормальном языке!

Я сел настолько резко, что в глазах потемнело, и, не веря ушам, уставился на позвавшую меня Девочку-2.

Глава 2. Весенняя жертва.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

– Ты говоришь?

– Представь себе, – она глухо хмыкнула. – Вставай, сегодня будешь у меня в услужении.

– Чего? Откуда знаешь этот язык? Почему не говорила со мной раньше?!

– Я проверяла, достоин ли ты этого. Недостоин. Но выбора нет. Вставай, ленивый раб.

Она отвернулась, взметнув цветастыми юбками, и направилась прочь к выходу из норы. Пробираясь между мешками с зерном, я набросил доху, запрыгнул в унты – кажется, именно так дикари называли свою тяжёлую и не слишком удобную одежду – и, ошалевший от новостей, помчался за ней. Мы поднялись по деревянным ступеням лаза и выбрались на свет. Снег своим сиянием попытался уничтожить мои глаза, и на них выступили слёзы, но сегодня – лучший день в жизни! Я услышал почти родной язык, и этого счастья у меня никто не отнимет, даже проклятая Жива! Девочка-2 шла вперёд по расчищенной улице.

– Откуда ты знаешь язык? Вы все на нём говорите?

Не отвечая, она уставилась перед собой и ускорила шаг.

– Издеваешься, что ли? Я молчал три недели, как идиот, не понимал ни слова! Говори, давай! Почему вы живёте в норе? Почему у вас нет кроватей? А туалет нельзя было в доме установить?

Девочка-2 оглянулась, неприязненно изогнув бровь, ей пришлось остановиться и подождать меня. Под её тяжёлым взглядом я приблизился и, кажется, спустя вечность она ответила:

– Не отказалась бы, чтоб ты ещё три недели помолчал, но для тебя новое сложнейшее задание: будешь помогать мне ухаживать за бабушкой Томань.

– А-а-а…

– Хоть где-то пригодишься. Ты – самый ленивый из всех детей Живы, которых я видела: зерно перебираешь неделями, а ножи и коренья валятся у тебя из рук.

– Ну, извините! Не привык готовить. Чего ради? Я из высшего общества, а не какой-нибудь дикарь.

– Пф! Высшее общество? Расскажи-ка, что это у вас там за высшее общество Задохликов?

– Я не Задохлик. – Я блаженно улыбнулся, заметив, как звук «л» звенит на языке.

Это был дурацкий спор, но я наслаждался каждым его словом. Снова говорить оказалось невероятно чудесно, однако моя спутница смотрела на меня как-то неодобрительно.

– Так, Задохлик, слушай сюда: бабушка Томань очень стара. Если спит, не смей её будить. Разбудишь бабушку, и я тебя поколочу, – понизив голос, прошипела Девочка-2, упёршись лбом в мой лоб.

Удалось ей это без труда, потому как мы были одного роста. Я отпрянул.

– Понял, Злая Девочка.

– Меня зовут Дэйкири, – она подняла верхнюю губу, оскалив зубы.

– Понял, зовут Д-д-дэ… – конечно, я тут же забыл её имя. – Девочка.

И, не дрогнув под пристальным взором дикарки, я спустился в открывшийся лаз.

Бабуля не спала, она сидела на подушках, закутавшись в лисью шкуру. Видимо, лисы на Живе – крупные звери, потому как бабуля скрывалась под шкурой почти полностью. Рядом лежала рубаха, на которую она, по всей видимости, наносила вышивку. Пахло не старческим духом, а пряностями и ягодами. Пока Девочка хлопотала у печки, я направился на запах, повёл носом и нашёл под потолком нитку фруктовых долек, залюбовался блестящей корочкой на сушёных яблоках, покосился на бабулю. Она дружелюбно закивала и замахала рукой. Я взял яблоко, потом ещё.

Девочка что-то недовольно буркнула бабушке на своём языке. Я почти понял – засранка сказала: «Не подкармливай Задохлика». Но старушка была благосклонна, она улыбнулась, и от этого её глазки совсем исчезли в складках нависающих век.

Девочка принялась за готовку, а бабуля помахала мне, призывая усесться рядом с ней на подушки. Раскурила деревянную трубку и с хитрым лицом выдохнула струю пряного дыма в сторону внучки. Я присел к бабуле и стянул дикарскую шапку с дурацкими висюльками-украшениями. Бабуля, похоже, не топила на ночь, и без шапки мои уши сразу замёрзли. Для меня до сих пор оставалось загадкой, почему среди зимы дикари спали не у тёплой печи, а либо расходились по холодным комнатам, либо не топили вовсе.

Бабуля что-то спросила, указывая на моё лицо.

– Если что, я вас не понимаю, – буркнул я.

Она окликнула внучку и затребовала, чтобы та ей переводила. Девочка закатила глаза, и, вздохнув, перевела:

– Дэйкири сказала, ты упал с неба? Ты из вещих? Твои глаза небесные, как у их племени. Но я думала, вместо рук у них крылья.

– Да, из них, – на всякий случай соврал я. – Крыльев нет, мы летели на дирижабле. Это такая лодка для полётов по небу…

Бабуля смотрела на меня с удивлением, и я запнулся, с трудом припоминая, кто же такие эти вещие. Вероятно, она имеет в виду разумную расу вещих птиц, обитающих на Живе. Но… Всё же, насколько помню, вещие – это именно птицы, а не гуманоиды. Хотя откуда об этом знать здешним деревенщинам? Принимают меня за местного? Что ж, пусть верят в то, во что им удобнее.

– И? – нетерпеливо сказала Девочка.

– На нас набросилась змея и разбила корабль, все упали и погибли.

После моих слов бабуля расширила глазки-чёрточки и сделала странные знаки руками, а Девочка и тревожно глянула вверх в окошко. Заметив их реакцию, я усмехнулся дремучим предрассудкам и продолжил страшным голосом:

– Да, это была огромная змея! Больше всей вашей деревни!

– Это не просто какая-то змея! Это был сам великий Эра! – Девочка даже вскочила с места и снова торопливо сделала странный жест: левую ладонь упёрла ребром к груди, а правой рукой поставила две точки над ней.

Ой, да хоть бы и сам Святой Господь! Мне от этого не легче.

Бабуля повторила жест Дэйкири. Вот же… Глупые деревенские суеверия. Я пренебрежительно следил за их волнением и грыз припасённое яблоко.

– Сам Эра побывал в наших горах, это великая радость! Редко боги заглядывают к нам в гости! – объяснила бабуля.

Оно и к лучшему, я бы не отказался, чтобы змей вообще к ним не заглядывал.

Мы ещё поболтали о том о сём, время в норе у бабули летело незаметно. Я радовался, что хоть с кем-то в этой глуши можно поговорить, но когда мы засобирались домой, старушка загрустила и вздохнула:

– Эх, деточки, вот скоро помру я, и вам меньше мороки будет.

– Да вы не торопитесь помирать-то, вы ещё бодренькая, – я попытался её утешить, испугавшись, что единственный приличный человек во всей деревне отдаст концы.

– А что делать-то остаётся? Всё в воле богов теперь. Повезёт – доживу до второй весны, может, и на внука новорождённого гляну.

– Да, конечно, глянете, – я покосился на Девочку в поисках поддержки, но она отвела глаза.

***

В душном вечернем свете искрящихся свечей я ломал глаза, перебирая зёрна, когда в голове раздался приветственный сигнал, и прозвучало уведомление центральной амультары:

– Соединение восстановлено. Поиск сети.

Я моргнул, настраивая фокусировку. Изображение начало приближаться и отдаляться по моему мысленному приказу. Наконец-то!

Амультара тускло замерцала около солнечного сплетения и объявила:

– Сеть не обнаружена. Отправить сигнал бедствия?

Конечно же!

Я подождал.

Нет ответа.

Что же делать? Сигнал получен или нет? А должен прийти ответ? Сеть-то недоступна. Может, амультара теперь передаёт на Святую Землю точку моего местоположения?

Отправить, отправить и ещё раз. Ау! Кто-нибудь меня слышит?

Наверное, чем больше сигналов отправлю, тем больше шансов, что меня заметят?

Спасите меня, пожалуйста!

Я не мог уснуть. Каждый час повторял сигнал бедствия.

Всю ночь бессмысленно перебирал свои файлы, пытаясь найти что-нибудь для установки связи. На амультару была скачана всякая чушь: музыка, приложения, дополнения для подводного дыхания, система безопасности, ещё какая-то ерунда – всё мимо. Ничего действительно полезного.

Вокруг стояла такая тишина, будто воздух выкачали и обитатели норы прекратили дышать во сне. В тревожном ожидании прошло несколько мучительных бессонных ночей. Спасатели всё не являлись. Я повторял и повторял просьбу о помощи, но с каждым днём надежда на ответ становилась меньше.

Я устал. Жизнь слилась в один скучный однообразный день: зерно – отправить сигнал SOS – обед – сходить к бабуле – краткий сон со змеями и падением с неба – снова сигнал – зерно.

С каждым днём я всё реже отправлял запрос о помощи и вскоре перестал ждать ответ. Всё было бесполезно. Однажды вечером, вернувшись от бабули, я полез за печку и обнаружил очередную неприятность – в моём углу кто-то сидел. Я почти не удивился, уже два дня, как мне всё стало безразлично, даже еда потеряла вкус.

Неизвестный был мелким. Нехотя я обернулся к женщинам у стола, пересчитал их – все на месте, значит, в углу кто-то новый.

– Это ещё что?

Мамаша и сёстры переглянулись. Девочка-2 что-то спросила у них. Я ждал её ответа.

– Это Лилёк, жертвенное дитя. Поживёт у нас до весны.

– Со мной?

– Да, она ничья, как ты – найдёныш, – Девочка переводила ответы мамаши.

Я уже не думал, что моё апатичное настроение можно чем-то испортить, но им удалось: в моём единственном укромном месте будет жить какой-то Лилёк! В этом доме, что, мало детей? Почему именно ко мне его подселили? Я рухнул на одеяло, посмотрел в угол: Лилёк оказалась маленькой девочкой. Склонив голову, она теребила в руках соломенную игрушку, распущенные светлые волосы нечёсаной паклей свисали на её лицо. Может быть, она тоже с дирижабля? Я подполз поближе. Ребёнку, наверное, года три-четыре, глаза круглые, лицо бледненькое – не похожа на местную. У меня в сердце затрепетали лёгкие крылышки любопытства.

– Эй, ты откуда тут взялась?

Лилёк переводила взгляд с меня на куклу и куда-то в пространство. В глазах её клубилась пустота, она неторопливо крутила игрушку и покачивала головой.

Я пощёлкал пальцами перед её лицом – ноль реакции. Не помнилось, чтобы Лилёк была на дирижабле, но откуда ещё она здесь взялась? Видимо, с головой у девчонки что-то. Может, при падении ударилась и повредилась умом? Где же она пряталась три недели после крушения? Как выжила в такой мороз?

Вопросов возникло много, но, как выяснилось, единственной из семьи, кто говорил на я́рском – языке, который я понимал из-за его схожести с языком Святой Земли, – была Девочка-2. А как что-либо узнать у этой дикарки, я не представлял, потому что одно выражение её лица отпугивало своим кретинизмом.

Появление Лилёк, на миг пошатнувшее моё умственное оцепенение, стало очередной обыденной неприятностью: девочка не разговаривала и оказалась полной дурочкой. Дикари тоже поняли это и не обращали на неё внимания, оставляли похлёбку и не следили, съела она её или нет, не проверяли, чем малышка занимается, не мыли и не трогали её, не укладывали спать и не пытались ухаживать. Если и было в посёлке более одинокое существо, чем я, то им оказалась Лилёк. Её считали убогой, блаженной и никому не нужной.

Придурочная раздражала меня и была дополнительной бестолковой обузой: если я не давал ей тарелку прямо в руки, она могла весь день проходить голодной. Кроме того, Лилёк была постоянно простужена, и если я не вытирал девчонке сопли, то они стекали ей прямо в рот. За это я даровал Лилёк обидную кличку – Соплежуйка, смысла которой, она, впрочем, не понимала.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

Мать Эленхета совсем помешалась перед появлением ребёнка. Дура-соседка сказала ей, что малыш может заболеть, если в доме будет недостаточно чисто, поэтому целое утро сёстры потратили на мытьё стен и потолков во всей норе. Самый бесполезный раб и Соплежуйка не участвовали в этом бездарном занятии и расчищали снег на улице. Это, на взгляд Дэйкири, тоже бестолковое дело, но хотя бы приятное.

Дэйкири отрешённо намывала одно и то же место. Мысли её витали далеко: мир грёз снова послал ей кровавый сон, и он всё ещё стоял у неё перед глазами.

В свете едва пробудившегося утра багряная, что давленая клюква, лужа расползалась по снегу. Дэйкири опустила взгляд на руки: они были заляпаны алым. Девочка в омерзении обтёрла ладони о чистый снег, и от её прикосновений, он тут же потемнел, налился краснотой, словно яблоко по осени.

Дэйкири принялась яростно оттирать руки, но они не становились чище. В панике она огляделась и тут же наткнулась на тело с колотой раной в шее. Дэйкири потянулась к трупу, но… тут воспоминание обрывалось. Кто это был, она не помнила.

Что показывает ей мир грёз? Это она кого-то убила? Или убьёт? Или это всего лишь дурной сон? А может, предупреждение, и опасность грозит кому-то из её родни? Но кому же? Как вспомнить лицо убитого?

– После твоей уборки только больше грязи становится! Ты хотя бы раз воду меняла? – привязалась к Дэйкири мать Эленхета.

Дэйкири раздражённо оторвалась от раздумий. По мнению девочки, менять воду, которая через три отжатия тряпки снова запачкается, – лишняя трата времени.

– Можно я лучше на охоту пойду с отцом?

– Дэйкири, скажи, пожалуйста, зачем мужчине такая жена, которая умеет охотиться, но не умеет убираться?

– Кому в здравом рассудке приспичит мыть стены?!

– Спасибо, дорогая! А кому в здравом рассудке понадобишься ты? Охотиться и без тебя смогут, а готовить и убирать дом кто в вашей семье будет? Я?

Дэйкири не ответила и шмякнула тряпку в ведро так, что вода хлынула во все стороны, сжала челюсти и исподлобья уставилась на мать Эленхету.

– Девочка должна быть хорошей хозяйкой! Опрятной и ухоженной. – Мать схватилась за живот и опёрлась о стену.

– Девке тринадцать лет! – она уже обращалась к потолку. – А ведёт себя, как мальчишка! И за что мне досталась такая обуза? Разве я многого прошу?! И так за тебя всё сёстры делают. Посмотри на Хеллу! Вот у кого проблем с женихами не будет! Загляденье, а не невеста! А ты?! Такой дурной пример для Инги!

Дэйкири развернулась на пятках, слёзы обиды затопили глаза. Она бросилась прочь по лазу, даже не одевшись, выскочила на улицу, налетела на Лилёк, споткнулась. Алекс, дремавший с лопатой в руках, отшатнулся от Дэйкири, и та, не останавливаясь, ни на кого не глядя, побежала в сторону реки.

Меркитасиха всё ещё не вскрылась от ледяного забвения. Тишина. Дэйкири, разогретая гневом, сидела на мосточке для стирки и таращилась в никуда.

– Как меня угораздило родиться женщиной?

Величественные ели на том берегу молчали, как древние идолы, устремлённые к небу, которым  не было дела до глупых переживаний маленькой девочки. Дэйкири отломила льдину, нависавшую на краю моста, размахнулась и с силой бросила её в середину реки, та едва слышно провалилась в снежную шубу, укрывавшую спящую воду.

Заскрипел снег. Кто-то спускался по нетоптаной тропе к мосточку, Дэйкири не обернулась – она узнала отяжелевшую походку. Мать прошла по мосту и накинула на девочку доху, встала рядом. Дэйкири обернулась и поглядела ей в лицо.

Они молчали. Ни та ни другая не признавали себя виновными в ссоре, не спешили оправдываться и, обнимаясь, плакать друг у друга на плече – в племени ийра́т было не принято делиться чувствами и обсуждать переживания.

Мать Эленхета постояла на мостике, так и не обронив ни слова, развернулась и направилась вверх в деревню, Дэйкири пропихнула руки в рукава и накинула капюшон. Тут же стало теплее. Посидела, обдумывая произошедшее, и снова обратилась к деревьям:

– Что ж, вернусь, домою стену.

Природа молчала, синие ели не собирались влиять на её решение.

– Ла-а-адно, так и быть, воду тоже поменяю.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Нас с Девочкой отправили стричь овец в одну из дальних комнат норы. Соплежуйка Лилёк пускала пузыри из слюней и, счастливая, намазывала бараний помёт на стенку деревянного загончика. Я вздохнул: не имело смысла что-то говорить этой дурочке, в её дырявой голове информация не зацеплялась ни на миг.

– Теперь оближи пальцы, Лилёк, – злобно сказала Девочка.

Я посмотрел на неё, приподняв брови, дикарка коварно улыбнулась и продолжила методично стричь барана.

Вечерело. В норе становилось сумрачно, и я вспомнил, что давно не посылал сигнал бедствия. Да зачем? Всё равно его никто не услышит.

– Что ты возишься с этой сопливой? К третьей весне её убьют и принесут в жертву богам.

Рука непроизвольно дёрнулась, и я выпустил шерсть.

– Это шутка?

– Конечно, нет.

– Что? Она же ничего вам не сделала!

– Ну, на праздник нам нужна чья-то кровь, так что… Может, хочешь сам стать жертвой вместо неё? – хмыкнула Девочка.

Я заткнулся и уставился в пол: дикари превзошли сами себя в культурном уровне. Принести разумное существо в жертву несуществующим богам! Впрочем, какая мне разница? Пусть делают, что хотят, лишь бы меня не трогали.

Я вернулся к мучению овечки: одной рукой ухватился за шерсть, второй попытался ровно срезать кудрявую шубу. Прерывать срезаемое полотно было нельзя, но, рука тряслась – пальцы затекли и стёрлись от тяжёлых ножниц. Овечка грустно поглядела мне в глаза. Я подумал о Лилёк: когда её будут убивать дикари, она даже не поймёт, что происходит. И? Это нормально?

– Слабому птенцу не хватит еды, среди более сильных сородичей; увечный, волк не выживет, если не сможет охотиться. Природа жестока и мы её суть. Жива убивает слабых, хочет, чтобы её дети становились сильнее, и моё племя лишь живёт по её законам.

 Я поглядел в глаза Девочки, почти звериные. Мы были с ней, словно две крайности противоположного, и жутко становилось от этого, как будто не найтись меж нами компромиссу.

– Не хочу быть сутью такой природы.

– Ну, поплачь сюда, неженка, – Девочка похлопала по своему «дружескому» плечу.

Я врубил музыку в ухе и, не глядя на дикарку, сосредоточился на шерсти.

***

Утром мы с Девочкой шли к бабуле. По дороге дикарка остановилась, повела носом и резко развернулась – оказалось, за нами увязалась Лилёк.

– Что ей надо? – спросила у меня Девочка, как будто я мог прочесть мысли мелкой.

– Лилёк, ты чего?!

Дурёха шла босая по снегу в одном платьице, её дремлющий взгляд порхал по растянувшим белёсые крылья облакам, а в руках была неизменная соломенная кукла.

Пришлось вернуть Соплежуйку в нору, но замков на дверях дикарских домов не водилось, и через несколько минут Лилёк снова ползла за нами по снегу на всех четырёх.

– Нужно одеть её, – я обратился к Девочке.

– Зачем? Хочет ползти полуголая – пусть ползёт. – Девочка сплюнула.

– Она заболеет.

– И?

Я разозлился, будто мне небезразлично, будет Лилёк здорова или нет.

– Дай шубу. У вас с сёстрами поди есть те, из которых вы выросли.

Девочка закатила глаза, но всё-таки вернулась в нору, нашла в отдалённых комнатах старую доху, и я напялил её на Лилёк. Шуба оказалась длинной и волочилась по земле, так что малявка напоминала забавную обезьянку, но хотя бы не мёрзла.

Так, втроём, мы и отправились к бабуле.

Дурочка-Лилёк отстала на полдороги, и когда я обернулся, то обнаружил, что она за нами больше не идёт.

– Хватит! Ничего не случится с твоей дебилкой. Найдём на обратном пути. – Девочка схватила меня за рукав и потащила вперёд.

Сегодня бабуля что-то вышивала, а увидев нас, подняла голову и улыбнулась.

Без особого интереса я спросил:

– Как у вас дела? Что шьёте?

– Вот, вышиваю платье свадебное для старшей внученьки. Чтобы вспоминала бабушку после того, как покину этот мир.

Я бездумно кивал в ответ.

– Кто твоя семья, Алекс? – обратилась ко мне бабуля. – Почему не ищут тебя?

Последний вопрос беспокоил меня уже несколько недель, поэтому ответ вырвался сам собой:

– Они не знают, что я жив. Наверное, думают, что погиб, иначе давно бы прилетели.

Сказав это, я прикусил губу, а ведь, скорее всего, так и было. Раздумывая над этой мыслью, я замкнулся в себе и больше не отвечал ни на какие вопросы.

Через час мы вышли из преднорового домика, после общения со старушкой Девочка стала ещё более хмурой.

– Сам ищи свою дурёху. Я скажу матери, что ты опоздаешь, – невразумительно пробурчала она и, не оглядываясь, ушла в сторону дома.

Дождевыми червями извивались расчищенные от снега тропинки, деревня дремала – тихая и пустая. Из-под снега торчали серые скелеты деревьев и надгробия треугольных нор, многие предноровые домики покосились, а то и развалились, погрызенные старостью.

Я настроил фокусировку и, забравшись на холм, проглядел окрестности. Приближал и отдалял изображение, но Лилёк не появлялась в поле зрения. В низине простиралась укрытая льдом река, в центре деревни я заметил что-то странное, приблизил детали, но так и не понял, что это – какие-то деревянные столбы.

Не представляя, где искать Соплежуйку, пошёл к странным обелискам. По дороге не встретил ни души: ни зверей, ни аборигенов. Не знаю, какие звери должны гулять по деревне зимой, но, может, хотя бы собаки? Центральная улица образовывала круг, в середине которого зубьями торчали деревянные статуи.

– Аус-с-се… тс-с-с… рок-к-к, – зашелестело в голове.

Я забеспокоился, и голоса, мигом почувствовав нестабильность, подняли незримые макушки и зашептали потусторонние песни. Этот дурацкий дефект всегда мешал мне нормально жить, а особенно здесь, на Живе, без антипсихотических средств, голоса расшалились и проявлялись всё чаще.

Двенадцать идолов смотрели на меня пустыми выдолбленными глазами, двое из них, возвышаясь над остальными, держа в руках гигантскую чашу. Что это под чашей? Я шагнул в круг чёрных истуканов. Звуки снаружи затихли, лишь стучало сердце в горле. Одна из статуй держала в ладони под чашей алый светящийся камень.

Этого не может быть: амультара таких размеров – неслыханное богатство, великий источник энергии. И это сокровище находится в грязном поселении дикарей?! Да эти глупцы даже не догадываться, чем владеют! Вот так, посреди улицы, никем не охраняемая, просто невероятно!

Мои собственные амультары, встроенные в виски, вены на руке и солнечное сплетение, были крошечными, но всё равно дорогими. Они, соединённые с сосудами, давали бесконечный ресурс для обогрева тетракостюма, расширенного зрения, выхода в сеть и других дополнений, но эта амультара была в десятки раз больше моих. И она светилась, а значит, её к чему-то подключили и что-то с её помощью производили. Что же?

– Чем ты тут занимаешься? – Я прищурился и обошёл статуи.

Очевидно одно – амультара подсоединена к чаше и идолам, возможно, в их руках скрывался механизм, приводящий её в действие. Осмотрел статуи: женщина и мужчина – местные языческие божки. Начал копаться в памяти и файлах, разыскивая хоть какие-то сведения об амультарах и богах на Живе. Конечно же, я не удосужился скачать никакой книги по истории или культуре планеты. Обнаружилась только маленькая, случайно сохранённая статья о Наукограде.

Я пролистал её и нашёл лишь пару строк о местных жителях: «С переходом в так называемый мир грёз у населения связано множество ритуалов…»

Бла-бла, листаем дальше: «Ещё одна особенность культуры – узаконенная у всех народов религия – Двуединство. Все расы почитают богами одиннадцать братьев и…» Бла-бла, перечисление имён… «Во главе богов стоят близнецы: брат и сестра, а верховным божеством, прародительницей близнецов и жизни, аборигены почитают саму Живу».

Ничего нового! Это я и без «гениальнейшей» статьи знал.

Украдкой обернувшись, убедился, что не появилось непрошеных свидетелей. Никого. Осторожно сдвинул тяжёлую крышку с чаши над амультарой. Наполнявшая её кровь подсвечивалась снизу сиянием кристалла – ничего не понятно. Я посмотрел в глаза одного из близнецов:

– Кровь – ваш источник энергии, очевидно? Но для чего же здесь, в глуши, установлен такой артефакт? Дикари приносят вам жертвы и так наполняют магию амультары свежей силой? Интересно, а они знают, зачем это делают?

Божественный брат молчал и улыбался мне почерневшими от крови губами.

Я отвернулся от чаши и вздрогнул – за спиной стояла Лилёк и неторопливо жевала стекающие в рот сопли.

– Поглоти тебя Бездна, Лилёк! Что пугаешь?

Я присел и попытался вытереть её лицо краем шубы, но девчонка вывернулась, заверещала и, размахивая болтающимися рукавами, припустила прочь.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

Дэйкири прокралась в спальню, схватила копьё и, надеясь, что её не успеют нагрузить делами, поспешила удрать из дому. Однако когда юная охотница уже поднялась на первые ступени лаза, её окликнули:

– Дэйкири, ты куда?

Она вжала голову в плечи и с неохотой обернулась.

– Да… я… на разведку.

– В лес пойдёшь? – Старшая сестра Хелла отложила пряжу и поднялась с подушек.

– Ага.

– Здорово, я с тобой, – с этими словами сестра начала быстро одеваться.

Дэйкири растерянно застыла у лаза, пытаясь решить: рада она непрошеной попутчице или не очень.

– Быстрее, быстрее, пока Инги нас не заметила, – прошептала Хелла и, словно шустрая белка, взбежала по ступеням.

Сёстры прошли по деревне, миновали нору бабушки Томань и повернули в сторону леса.

– К матери забегала тётушка Тиана, говорит, у ней муж ходил до упавшего летучего корабля, – загадочно начала Хелла.

Однако Дэйкири не заинтересовало это известие, она пожала плечами и фыркнула в ответ. Хелле не понравилась реакция сестры, и она недовольно поджала губы. Шли молча.

– О, Эра! – вскрикнула Хелла, и с тревогой произнесла: – Дэйкири! Только не говори, что ты сама уже ходила до корабля?!

– Тщ-щ! – Дэйкири замахала руками, пытаясь приглушить вопли сестры.

Девочка ссутулилась и, словно испуганная лисица, оглядела окрестности. Убедилась, что они одни, и быстро заговорила:

– Конечно, ходила. Но там ничего интересного, всё разбилось, нечего и спереть.

– Что, совсем? Как же так? Мальчик ведь выжил, и Лилёк.

Дэйкири вздохнула:

– Ну, там всякая ерунда: обломки, какие-то обрывки. Странные скреплённые подушки.

– И ничего чудодейственного?

– Нет… Не знаю, как эта штука летала, у неё даже крыльев нет.

– Жаль… Верно, вещие управляли кораблём силой своих молитв, – произнесла Хелла и призадумалась.

– Корабль ведь неблизко разбился… – протянула она. – Не боишься отходить так далеко от защиты амультары? Вообще-то это опасно: там могли быть скитальцы или кто похуже.

– Да ничего там… – Дэйкири начала оправдываться, собираясь сказать, что никого у корабля не было, а духов и выходцев из других миров она не боится, но в этот момент дорогу сёстрам преградил кузен Эрхан.

– О! Эрхан! – Хелла радостно помахала.

– Сестрёнки, гуляете? – улыбнулся кузен.

– Ага, пройдёшься с нами?

Братец с масленой мордой поклонился и принял приглашение, Дэйкири простонала от досады, но осталась неуслышанной. Хелла вмиг позабыла, о чём они только что говорили, и защебетала с Эрханом нежным певучим голосом:

– А ты куда шёл-то?

– Вернее, откуда, – не без самодовольства заметил братец. – Недалеко деревья поваленные нашёл, корни торчат – загляденье! Нарублю на прялки.

– Ох, как здорово! – восторженно воскликнула Хелла. – Неужели и прялки сам вырубать станешь?

Дэйкири подумала, что, если её не стошнит за прогулку, это будет большая удача. Мозги Хеллы окончательно оцепенели, и она, позабыв про сестру, без устали вертела хвостом перед Эрханом, то смеясь над его шуточками, то восторгаясь умениями.

«Неужели и я доживу до того, что бестолковый паренёк мне весь ум задурит?» – размышляла Дэйкири.

Она так бы и шла, не вмешиваясь в разговор, но Эрхан зачем-то про неё вспомнил.

– И на кого ты с таким копьём собралась? Им только рыбу или барсуков тюкнуть можно. Древком.

Довольный своим остроумием, кузен засмеялся. Предательница Хелла глупо хихикнула в кулачок. Наверное, размякший от внимания Хеллы кузен ожидал, что Дэйкири смутится или попросит его поохотиться вместо неё, но в ответ получил язвительное:

– Могу тюкнуть тебя, вот и проверим, на что сгодится.

Он шутливо поднял руки.

– До чего ж ты опасная!

Дэйкири наставила на него копьё и зарычала.

– Угомонись! – Хелла загородила Эрхана плечом. – Что ты такая злющая? Он же просто шутит.

– Пусть отпускает свои шуточки в другом месте, – огрызнулась Дэйкири. – Не в моём присутствии. И не обо мне. Проваливай, братец.

– О! Не слушай её! Эта бешеная вечно не в настроении. – Хелла с тревогой заглянула в глаза Эрхана.

Но он не обиделся. Улыбнулся старшей сестре и лишь засмеялся в ответ на грубость Дэйкири:

– Копьецом-то не размахивай, упаси Анна, сама напорешься. Остыла бы, милая сестрёнка, а то не девушка, чисто зверь лесной.

Дэйкири не шевелилась, всё ещё направляя копьё на кузена.

– Хелла, увидимся, пора мне. – Эрхан, будто не замечая Дэйкири, поклонился её сестре и пошёл в направлении Меркитасихи.

Сёстры остались в тишине меж спящих в зимних одеялах елей.

– Какого беса здесь происходило, Хелла?! Это же наш брат! Ты с ним любезничала?

Хелла растерянно хлопала глазами, наматывая косу на палец.

– Вообще-то, не брат он нам, а только по отцу кузен, так что ничего зазорного. Статный да красивый. У нас в деревне, думаешь, такой большой выбор парней?

Дэйкири хмурилась, склонив голову и спрятав глаза под капюшон, а сестра всё распалялась:

– А ты что же? Зачем нагрубила ему? Хочешь женихов не только от себя отогнать, но и от меня?

Хелла, судя по всему, ослепла и оглохла, ведь это поганый Эрхан первый оскорбил копьё Дэйкири.

– Хелла, умом тронулась? На чьей ты стороне?

Но сестра не ответила, она топнула ногой так, что снег взлетел вихрем, сжала кулаки и, не оглядываясь, помчалась вслед за кузеном.

Дэйкири двинулась своей дорогой. В голове ещё звучали насмешливые слова Эрхана: «…упаси Анна, сама напорешься… А то не девушка, чисто зверь лесной».

«Девушка… тоже мне. И почему меня судят только по этому? А если я не хочу быть девушкой? И что значит – быть девушкой? Превращаться в дуру при встрече с самодовольным мальчишкой?».

Вспомнив то, как переменилось поведение Хеллы, Дэйкири разозлилась, закричала и с размаху врезала копьём по сугробу: «Нет уж! Спасибо. Лучше не буду девушкой! Если боги дозволят, я стану мужиком, когда вырасту!»

Эта мысль девочке так понравилась, что она остановилась и, счастливая от внезапного озарения, уставилась в небо.

– И из дома уйду, стану настоящим воином, – пьянея от своей наглости, прошептала она.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Слушая музыку, я смотрел в пространство, очерченное сводом норы. Музыка – всё, что у меня осталось. Я даже не представлял, насколько свободно было раньше: в другой жизни я мог выбирать, что съесть на завтрак, чем заняться и когда лечь спать. Невероятно, что у кого-то на Святой Земле всё ещё есть кровать и люди, с которыми можно поговорить.

Уже месяц, как Жива отобрала у меня всё.

Когда моё рабство кончится?

Никогда. Чуда не свершится. Мама не прилетит и не заберёт меня, она даже не знает, что я жив. Никто меня не спасёт. Но почему так горько отказываться от надежды? С болезненной обречённостью я осознавал, что никто, кроме меня самого, мне не поможет. Решение, наконец-то пробившееся через тусклые стены уныния, вплеснуло в мою кровь энергию. Я подскочил с места и принялся перебирать идеи: надо валить, иначе от таких условий скоро утоплюсь в выгребной яме.

Один вопрос – куда?

В Наукоград? Оттуда легко передать весть матери, только я понятия не имею, где прячется город сверхновых. А что, если сгонять к развалинам дирижабля и изучить их на свежую голову? Возможно, найду какие-то подсказки? Карты или бортовой компьютер? Но как это сделать? От дирижабля до поселения я добирался всю ночь… Где взять столько времени? И да – с какой стороны я пришёл?

Никаких нормальных идей. Плюхнулся обратно на лежанку.

Но пробудившийся после застоя мозг не собирался просто так сдаваться – у меня же с собой статья о Наукограде! Не может быть, чтобы там не было информации о том, где находится город.

Не было.

Самое важное-то и не написали! А про амультары есть что-нибудь?

«Планета Жива аномальна. Она находится на пересечении с десятью соседними мирами, в том числе и со Святой Землёй… Разумное население Живы состоит из шести рас… Ведающие стрекозы, вещие птицы, каменные чтецы, древесные слышащие…»

Что за дуралей статью писал? Ни слова про артефакты.

Украсть амультару и сбежать? По-прежнему открыт вопрос куда.

А если на Живе амультара не является чем-то редким, раз вот так стоит у всех на виду? Тогда смысла брать её нет.

Но что же она здесь производит? Нужно расспросить дикарей. Завтра попробую поговорить с бабулей, она – старая и мудрая, наверное, знает что-то полезное.

Глава 3. Месть деревьям.

– Тщ-щ, – Девочка замерла, спустившись с лаза. – Она спит.

Я бесшумно слез по ступеням. Бабуля сидела в расслабленной позе, склонив голову, и тело её будто оцепенело. Я чуть не взвыл:

– Она умерла?!

– Да заткнись ты! Что вопишь? – Девочка дёрнула меня за капюшон. – Проснётся поди, она же старая, часто не возвращается.

– Чего?

Девочка взяла дровишки и направилась к печке, а я, преодолевая накатившее отвращение, склонился над застывшей бабулей – если присмотреться, на труп не похожа. И вообще, ни на что не похожа! Кожа и рельеф морщин застыли древесной корой. Всё её тело одеревенело, даже волосы, обратившись корнями, устремились к земле сквозь щели в половицах. Я осторожно прикоснулся к застывшей руке. Кора, не тёплая и нехолодная, была покрыта сетью трещин и выпирающих бугров. Старушка не дышала. Да разве могут дышать деревья? Уж точно то, что сидело в норке бабули, не было живым существом, а так, скорее пеньком.

– Что ты там разглядываешь, Алекс? Иди-ка лучше сюда, убери с печки лишние казанки.

Я чуть не сгрыз себе губы, чтобы не завопить: «Твоя бабушка стала деревом! Это нормально?» Но нельзя удивляться. Да, это нормально для Девочки, и с этим придётся смириться. Меня выдавали только выпученные глаза, но с ними я уже ничего не мог поделать. «Как?!» – вопило всё в моей голове.

– Кхм. А с тобой такое бывало? – спросил я равнодушным голосом.

Получилось довольно пискляво, но Девочка этого не заметила.

– Ну… я легко возвращаюсь из мира грёз. А с бабушкой бывает… Но дольше пары дней она редко спит. Завтра проснётся, поди, – ответила она и потянулась открыть печную трубу. – Может, и сегодня попозже.

«Но дольше пары дней она не спит…» – это что значит? Это у неё сон такой? Мысли перекрутились, отжались и мятыми тряпками повисли на тонкой верёвке осознания: а все остальные также «спят»?

– Да что с тобой сегодня? – возмутилась Девочка, отодвигая меня от печи. – Не помогаешь, так хоть не мешайся!

Но я не слушал её: в голове собирались воедино очевидные вещи: понятно, почему нет кроватей! Зачем, если ночью все превращаются в бревно? На полу-то оно поближе к земле, поприятнее, а что же не в горшках цветочных спят тогда? Или на грядке сразу?

Но за наш визит бабуля так и не очнулась, оставив без ответов мои накопившиеся вопросы.

***

На обед мы шпиговали мышей. Я отрезал им хвосты, мыл тушки и закидывал в маринад, а сёстры убирали головы и очищали внутренности. Мы готовили всё утро. Чтобы накормить семью мышами, их понадобилось целое ведро. На Святой Земле мышь – редкий зверь, и ничего подобного мы не готовили, но я смело снял пробу, когда блюдо запеклось.

Девочка смеялась над тем, как я обнюхивал свою порцию.

– Извините, уважаемый Задохлик из высшего общества, что мы вот так, скромненько, без свиты слуг вас встречаем, мышами угощаем, чем уж богаты, – раскланивалась она.

Я милостиво кивал, принимая извинения:

– Ну что вы, сударыня Девочка, я понимаю – живёте бедно, не привыкли столь благородных гостей принимать.

Мыши были нашпигованы кореньями, а сверху политы особым кисло-сладким соусом. Я зажмурился, радуясь краткому блаженству – на мой взгляд, получилось очень даже вкусно. Лилёк, единственная не оценила угощение и, равнодушно жуя, разглядывала на потолке муху, проснувшуюся от зимней спячки. Или зимнего одеревенения? Что у них тут с насекомыми во время сна происходит?

Впервые к вечеру я не чувствовал себя пожёванной лепёшкой, а наоборот, ощущал прилив вдохновения. Раз сегодня не удалось поговорить с бабулей, я решил не терять времени и выяснить, насколько крепок «деревянный» сон дикарей, и все ли они в него погружаются. Если я всё-таки замыслю побег, нужно будет использовать любые преимущества.

Семейство разошлось по комнаткам, затихло фырканье животных в дальних туннелях норы, тишина тёплой шалью окутала дом. Выждав ещё часок, я уселся и отдал беззвучный приказ: «Ночное зрение: активация». Амультары мигнули красными искорками в глазах, я увидел чёрно-белую кухню и направился в ближайшую комнатку.

Мамаша семейства лежала в углу недвижным силуэтом, одеревеневшая, с выпуклостью живота, торчащей, словно нарост, – она полностью обратилась деревом. Я присел, разглядывая лицо: складки коры очерчивали веки, ноздри, лоб и перетекали в волосы. Прикоснулся к коре её лица. Шершавая. Ничего общего с кожей. А ребёнок? Он тоже одеревенел?

Я вернулся в кухню, схватил примеченную ещё днём бадейку, выгреб в неё угли из давно остывшей печи и отправился в комнату к девчонкам. Две сестры свернулись калачиками, а третья спала, опершись о стенку. Одной рукой я зачерпнул угля и размазал его по неподвижному лицу первой сестры. Уголь крошился под пальцами, втираясь в бороздки коры, но спящая не шевелилась. Какой прекрасный крепкий сон!

– Это тебе за Лилёк. – С величайшим удовлетворением я приступил к «очернению» Девочки. – Это за туалет на улице. – Зачерпнул ещё и втёр в корни её волос. – А это за Задохлика! – Размазал остатки угля по щекам и шее.

Одна рука стала грязной по локоть, но это было только начало. Я работал, пока хватало сил, а энергии творить чёрные дела у меня оказался богатый запас. Слегка увлёкшись своей разведкой, я залез во все незапертые норы и натёр углём всех, кто попался под руку.

Я поднимался из очередного лаза, когда дверь преднорья распахнулась, а в проходе кляксой на фоне белого снега проступил чей-то силуэт. Пальцы, державшие бадейку с углём, разжались, и она ухнулась об пол. Силуэт спустился на пару ступенек, и я облегчённо вспомнил о том, что умею дышать.

– Поглоти тебя Бездна и её бесы, Лилёк!

Она не ответила и устремилась к углю. Я схватил ведро и поднял, чтобы Соплежуйка не дотянулась, тогда она повисла на бадье, а я пытался стряхнуть девчонку. Мы беззвучно боролись, но грубая мужская сила всё же одержала верх, и я, подняв трофей над головой, взошёл по лестнице лаза.

Верша месть за снежную зиму, три недели молчания, нескончаемое зерно с мышиным помётом и отсутствие кроватей, я успокоился, когда ведро опустело. Соплежуйка таскалась за мной и только мешалась. Я уже понял, что деревянных дикарей не так легко пробудить, но всё равно вздрагивал и переживал, когда Лилёк в темноте натыкалась на корзины, мётлы и прочую утварь, расставленную у стен.

На улице, около выхода из последней норы нас поджидала чёрная крылатая лиса. Напряжённые ноги её подрагивали, а, уши, повёрнутые как локаторы, смотрели на нас. Зачем она вышла к людям, чего таращится жёлтыми глазищами, а не убегает? Может, бешеная?

– Кыш, брысь.

Лиса покачала головой, точно, осуждая за то, что мы лазим по домам, как ночные воры, и я невольно попятился: слишком странно смотрели эти по-человечьи серьёзные глаза. Лиса вскрикнула и прыгнула вперёд, я только успел толкнуть Лилек за спину, а зверюга вцепилась мне в руку. Зубы сомкнулись на варежке, злобно сморщился нос. Я дёрнулся и бросил в зверя бадейкой. Лиса шарахнулась, но не разжала челюсти, скользнула зубами по пальцам, и, сорвав варежку, помчалась прочь, унося добычу с собой. Я выругался, но догонять её не стал. До рассвета было ещё далеко, но цифры на моём запястье уже показывали четвёртый час утра. Остатками угля я вымазал мордочку Соплежуйки и нанёс боевой раскрас на себя, затем сунул руку в снег, чтобы её отмыть, и ногой прикопал образовавшуюся чёрную кляксу.

***

Визг, возмущение, хохот – так началось то радостное утро. Я не спешил вылезать из угла и наслаждался концертом: дикарки носились, топали, грели воду и размазывали уголь по щекам. Лилёк тёрла чёрные сопли по лицу и медленно поворачивала голову, пытаясь уследить за девчонками, мечущимися пчелиным роем.

Я лениво оделся и отправился на улицу, чтобы не стоять в очереди за водой, по дороге споткнулся о Соплежуйку и прихватил её с собой. Пока одевал малявку, заметил, что то ли Лилёк подросла, то ли её шубейку кто-то подшил, потому что она перестала волочиться по земле и оказалась девчонке впору.

За дверьми норы солнечным лучом нас ослепил праздник жизни: обычно пустынная деревня бушевала разноцветьем весёлой суеты. Лилёк бухнулась в сугроб, а я присел рядом и принялся оттирать лицо от угля. Пахло весной. Тепло обнажило чёрные тропинки, а ледяная корка снега подтаяла и пропитала землю своим соком.

Деревенщины ругались, разыскивая виновника. Кто-то, как мы с Лилёк, сидел в сугробе, радуясь редкому развлечению, кто-то яростно тёрся снегом.

– Идём, – рявкнула Девочка и решительным шагом протопала мимо нас. Лицо её всё ещё было чумазым, а взгляд обещал утопить кого-нибудь в сортире.

Я неохотно потянулся и отправился за ней, Соплежуйка шлёпала по грязи следом. Дикари галдели и делились впечатлениями, размахивая руками, вокруг с хохотом носились чумазые дети.

– Это ты сделал, сын драной собаки? – Девочка остановилась и обернулась на пятках так, что чёрные косички хлестнули меня по лицу.

– Нет. – Я столь же злобно прищурился, глядя ей в глаза.

Сейчас ударит.

Но нет.

Девчонка схватила Лилёк за волосы и накрутила их на кулак.

– Думаешь, не найду на тебя управы?

Шея Лилёк вывернулась, малявка закричала и забилась испуганным воробушком в руках мучительницы. Не думая, я со всей силы толкнул Девочку в плечо, она пошатнулась, но не упала, разжала пальцы, выпуская жертву, и в полуприседе бросилась на меня. Я рухнул под её весом на дорогу, и мы покатились по грязи, пытаясь придушить друг друга. Девчонка, сильная, как зверюга, подогреваемая злостью, не уступала мне, кусалась и пыталась выцарапать глаза. Я вцепился дикарке в косы, оттаскивая её от своего лица.

– Ха-ха, – раздалось над ухом.

Лилёк сидела в луже на тропинке и смеялась, глядя на нас.

– Что ржёшь, дура? – Девочка откатилась от меня и вскочила на ноги, подняв Лилёк за капюшон. – Если ещё раз прикоснёшься ко мне ночью, я отрежу ей пальцы, понял? – И рванулась разгневанной медведицей прочь.

– Это был не я, – крикнул я, еле поспевая за ней. – Если ты такая тупая, что готова во всех бедах обвинять меня, только потому, что я чужак, не буду разубеждать тебя.

При виде нас бабуля уронила шитьё на колени и всплеснула руками. Девочка буркнула что-то на дикарском и, не глядя на меня, с грохотом, достойным обрушившейся лавины сковородок, начала забрасывать дрова в печь. Я устало опустился на подушки рядом с бабулей и заметил, что на её столе лежит моя варежка, та самая, которую вчера украла чёрная лиса.

Я уставился на бабулю. Заметив мой взгляд, она растянула губы в улыбке, румянец заиграл на скулах-вишенках. Я медленно взял варежку, но бабуля не шевельнула и бровью. Я оглядел нору. Но где же она? Здесь даже других комнат нет.

– Что-то потерял?

– Вы одна живёте?

– Конечно.

– И зверей не держите? Например, лис?

Бабуля сделала круглые глаза, а Девочка недобро зыркнула на неё из-под чёлки.

– Здесь живу только я, –  бабуля также улыбалась, – Почему спрашиваешь?

Я покачал головой и убрал варежку в карман дохи, думая о том, зачем неходячей бабке прятать лису где-то в доме, но меня отвлекла Лилёк, пробующая одну из подушек.

– Плюнь, Соплежуйка, – окликнул я её, но у мелкой чесались зубы, и она продолжала вгрызаться в ткань.

Бабуля махнула рукой, мол, пусть грызёт, не жалко, и, блаженно прижмурившись, раскурила трубку. Я сфокусировался на сушёной морковке, подвешенной около окошка в потолке: по ней неспешно ползла капля воды, просочившаяся из щели снаружи. Капля текла по верёвочке, устремляясь вниз по кожуре и, падая с морковки, разбивалась о землю. Я размышлял о том, как незаметно подвести разговор к амультаре так, чтобы ни Злая Девочка, ни бабуля не заподозрили лишнего.

– Алекс, о чём задумался? – спросила старушка.

– О еде, конечно, о чём мы вообще спрашиваем?! – Девочка не дала мне ответить и указала бабушке на морковку.

– Ох, она, поди, пересушенная.

– Нет, – вздохнул я, – думаю о том, кто всю деревню углем измазал?

– Хулиган какой-нибудь, – подмигнула мне бабуля.

Девочка наморщила нос:

– А уверен, что не ты?

– Уверен. Может, пришлый кто-то или злые духи? Или враги. Есть у вас недруги?

– Да не переживай, – бабуля зевнула и потянулась, – духов амультара к деревне не пустит. А врагам…заняться, что ли, больше нечем?

– А что она делает, ваша амультара? – услышав заветное слово, я едва не выдал своё волнение.

Не слишком ли странный вопрос? Девочка прищурилась и вздёрнула верхнюю губу, обнажая клыки. Она не торопилась переводить, и я затараторил, чтобы оправдать своё невежество:

– У нас, у вещих, тоже есть такие кристаллы. Они даруют энергию для летучих кораблей.

Чтобы враньё звучало убедительно, я приправил его щепоткой правды, и Девочка, опустив плечи, начала обсуждать с бабушкой мой вопрос.

– Это защита богов, – сказала старушка.

– Эра даёт нам силу взамен на кровь, отданную амультаре, – с гордостью произнесла Девочка, вскочила и сделала знак руками, воздавая уважение божеству.

– Какую силу? Отчего защита?

– Амультара издревле защищает нас от пришельцев с той стороны, – сказала бабуля, понизив голос.

С той стороны… Здесь два варианта: либо имеется в виду мир мёртвых, некие тёмные силы, которых боится деревенское дурачьё. Этими пришельцами может быть любая неизвестная чушь, призраки, дикие звери или просто чужаки… Либо… Ещё одна талая капля скатилась по морковке.

– Да съешь уже эту морковь! – Девочка, следившая за моими размышлениями, бросила в меня сушёнку.

Я схватил её на лету и покрутил в пальцах, пытаясь не потерять след уже готовой созреть идеи. Либо… Пришельцы – это мы. Иномирцы. И амультара – защита от открывающихся просветов в соседние десять миров. Впервые о таком слышу. Наши учёные умы должны были знать об этом, наверняка они и знали, только отчего-то со мной не поделились. Барьер, не допускающий чужаков к поселениям, – возможно ли это? Под силу ли амультаре таких размеров создать подобное? Да, но ей нужна энергия. А ведь над амультарой как раз установлена чаша с кровью.

– Часто вы приносите жертвы богам?

– Отчего такой интерес, Задохлик?

– Просто скажи. Часто?

– По праздникам, – процедила Девочка.

Вернувшись домой, обнаружили, что нашу нору подтопило весенними водами, и отец дикарского семейства вместе с соседом латают щели в потолке и стенах. Я любовался этим зрелищем, перебирая зерно. Вода лилась отовсюду, мгновенно размывая глину, которой они пытались замазать трещины, и их работа становилась столь же бесполезной, как и моя.

В монотонности просеивания зёрен нашлась своя прелесть, появилось время поразмыслить о недавней догадке. Амультара даёт им какую-то «силу» и защищает от неведомого зла. Девочка сказала, по праздникам – значит, регулярно, в одно и то же время, запас энергии пополняется. Предположим, что артефакт создаёт барьер от просветов над деревней, тогда, если выключить амультару, то и барьер падёт, и просвет на Святую Землю откроется прямо отсюда. У меня даже сердце забилось быстрее от этой сумасшедшей надежды. Что, если билет домой всё время лежал у меня под носом? Может ли быть всё так просто?

***

– Ночное зрение: активация, – скомандовал я, когда обитатели норы затихли и погрузились в деревянный сон.

Лишь бы дурёха Лилёк не проснулась и не увязалась следом. Я проверил малявку, спящую у входа. Оцепенела. Значит, девчонка всё-таки местная.

– Тук-тук, – постучал ей по лбу, чтобы удостовериться наверняка.

Она не шелохнулась.

На выходе из преднорья я поскользнулся, проехался по заледеневшей дорожке и едва не разбил колени. Сбоку мелькнула чёрная тень. Я обернулся: никого. Поднялся с земли и, ссутулившись, поспешил в центр деревни.

Лица идолов зловеще подсвечивались снизу красным сиянием амультары, голоса, как назло, пробудились и высунули воздушные носики из недр сознания. Нужно было сосредоточиться.

– Вас нет, – убеждал их я. – Я здесь главный, заткнитесь все.

– Арут…ти..соль.. – отвечали они.

Если я прав, сейчас решится моя судьба. На неверных ногах вошёл в круг божественных братьев, приблизился к амультаре. Сердце хотело сбить мой настрой, отдаваясь бешеным гулом в ушах и смешиваясь с неразборчивым шелестом. Я стянул варежки и попробовал поднять жертвенную чашу из рук близнецов, но она оказалась тяжелее, чем выглядела. Свет камня погас в то же мгновение, как я снял источник энергии.

Не выдержав тяжести чаши, я опустил её на колено.

Ничего не менялось. Не обрушился небесным водопадом неведомый барьер. Не хлынули орды тёмных тварей, прорвавшиеся сквозь защиту. Мир Живы спал.

Вдруг высоко-высоко в небе что-то заискрилось, и золотой просвет растянулся между облаками, я обрадовался: неужели сработало? Но минуты капали в Бездну, а вокруг ничего не менялось. Я застонал от досады – один-единственный просвет. Я вам птица, что ли? В надежде, что просветы откроются где-нибудь поближе к земле, я отчаянно вглядывался в темноту звёздной ночи. Холодное остриё ткнулось мне в шею прямо под ухом.

– Поставь на место, – раздался низкий, пугающе спокойный голос.

Повернув голову, я встретился взглядом с глазами Дэйкири, с испуга, аж вспомнив её имя. Я попытался отклониться, но копьё, которое она сжимала в руках, ещё сильнее упёрлось мне в кожу. Я медленно поднялся и взгромоздил чашу на место.

– Отойди от неё.

Осторожно развернувшись, я сделал шаг в сторону, дикарка замерла, оперевшись на полусогнутую ногу, готовая нанести удар копьём. Похоже, она умела обращаться со своим оружием.

Глава 4. Похороны и роды.

Олежа. Жива. Иордический остров. Пасечноя́рь.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. Сразу потянуло сквозняком, и Олежа наморщил нос.

– Дорогой брат, ради богини! Почему ты ещё здесь?! – с порога закричала княжна Яна.

– Прости, Олежа, я не хотел её пропускать, – чуть не плача взвыл Нико́ля, судя по звуку, ворвавшийся в комнату вслед за княжной.

Олежа повернулся на бок в сторону гостей, не собираясь вставать с подушек:

– Потому что ещё зима, Яна. Прикрой дверь, Николя, да не расстраивайся. Что уж с ней поделать?

– Княже, – простонал Николя, – а мне-то внутри остаться или снаружи?

Олежа неопределённо повёл плечом.

Сестра, звонко щёлкая каблуками по полу, мерила шагами комнату.

– Сколько ты ещё планируешь валяться? Весна уже родилась! Кюна издала указ начать медовую догля́дню седмицу назад. И что мы видим?

– Мы ничего не видим, – пробурчал Олежа.

– А почему ты до сих пор не прозрел? – снова возвысила голос Яна.

От криков княжны у Олежи зазвенело в ушах. Ему невыносимо захотелось прикрыть их, но из уважения к старшей сестре пришлось сдержаться.

– У тебя времени в обрез! – Яна шуршала пергаментом. – Ты это видел? Ах да! Ты же у нас слепой! Ну, так я тебе зачитаю!

Олежа подумал: «Не пора ли спрятаться под подушкой?» Сестра нападала на него так, будто он мог как-то повлиять на своё зрение.

– Пасека Хольгрида, Иволги, Темерника, Медовые Улаи, пасека Пафнурия, – тараторила Яна. – Потом у тебя что? Явиться в Беломе́дье, пока Эрула́йн не взойдёт в зенит. Как планируешь всё успеть?

– Ты что, не видишь, что я слепой?! Не могу я в доглядню пойти, – с толикой обиды прогудел Олежа, приподнимаясь на локтях.

– Да мне плевать на твою спячку! Собирай своих чудиков и отправляйся в дорогу!

– Но как я должен идти? С палочкой?

– Да хоть пластом в телеге, но выезжай, я тебя прошу, – тон княжны стих и сменился на умоляющий.

– Пока не вернётся зрение, я никуда отсюда не выйду. – Олежа опять уронил голову на перины.

От его движения пыль, прятавшаяся в подушках, взлетела, и князь, вдохнув её носом, громко чихнул. От этого звука Яна снова взбодрилась.

– Да почему? Почему ты не можешь ехать?!

– Где ты такое видела – доглядню с лежачим князем? Пасечники нас уважать перестанут. – Олежа зевнул.

– А-а-а! Да прекратишь ты когда-нибудь переживать, кто и что о тебе подумает?! – Яна со злостью отшвырнула листок пергамента.

Вопреки её вспышке, тот мягко заскользил по воздуху и опустился на пол.

– Поглоти тебя Бездна, Олежа! Мне плевать как, но ты выполнишь всё в срок! – рявкнула она и выбежала, напоследок саданув дверью о косяк.

– Вот же кипучая женщина, – донёсся тихий голосок Николи.

Похоже, он спрятался куда-то в угол, подальше от бушующей княжны. Олежа вздохнул: его всё ещё окружала пустота, зима в этом году слишком затянулась, и князь, как никто другой, ощущал это на себе.

– Она права. Весна уже в мире Живы, а он… оно всё ещё спит. Почему, Николя? Может, ты мне скажешь?

Николя подсел на подушки.

– Я попробую, Олежа, поглядеть, в чём дело, но ничего не обещаю.

Он замычал что-то невразумительное, побулькал горлом и надолго замолчал. Олежа не знал, оцепенел ли Николя, перешёл ли в мир грёз или просто сидит молча, задумавшись о своём, но не решался спросить. Князю не хотелось показывать, что он не разбирает происходящего перед самым носом.

Они сидели в тишине, и князь изо всех сил прислушивался к дыханию друга.

– Ничего не пойму, Олежа. Может, холодно ещё слишком? А ты не пробовал попросить Анну, чтобы она разбудила зрение? – наконец пробормотал Николя.

Олежа отвернулся в угол, нащупал стенку и уткнулся в неё лбом. Князь уже не первый день обдумывал молитву богине, но как просить её о таком, не представлял, ведь Анна осуждала тот способ, которым Олежа получал своё зрение.

– Нельзя, – грустно сказал он. – Значит, ждём. Всю зиму прождали, ещё несколько дней осилим.

Николя отчего-то не уходил.

– Ты на Яну-то не обижайся, – попросил он. – Не понимает она, каково это… быть не таким, как все.

– А ты у нас будто понимаешь? – сказал Олежа и сердито прибавил: – Нечего меня жалеть! Лучше бы я никогда не знал, каково это – видеть. Тогда и тосковать не о чем было б.

– Я-то, может, и понимаю кое-что, – чуть слышно вздохнул Николя.

Олежа различил, как скрипнула входная дверь и кто-то из холопов прошаркал по полу, в каминной печи затрещала разгоревшаяся береста и по комнате потянулся лёгкий запах занявшихся дров.

– Пролежни ещё не появились, княже? – раздался ворчливый голос, и Олежа тут же признал дядьку Михайло.

– Дядь, ты что не сказал ничего? Я и не узнал тебя.

– Проверял, вдруг ты видишь уже.

– Видел бы, встал.

– Да ты, поди, и не встанешь. Полгода провалялся. Хоть бы на двор вышел, кости размял да топорики покрутил! Подумаешь, что слепой, – руки, чай, не отпали?

– Не пойду я на двор. И не проси даже. Мало я, что ли, по жизни позорюсь?

Дядя Михайло зафыркал. Олежа уткнулся в подушки. Ожидание становилось всё мучительнее. Друзья и родичи, подгонявшие князя, не помогали перенести немощь, а лишь напоминали ему, в какое беспомощное существо он превратился.

– Анна, дай мне терпения выдержать всё это! – как-то ночью взмолился Олежа.

Нельзя ему просить о пробуждении зрения, но хотя бы в такой малости, как терпение, вдруг богиня не откажет?

Разбудив Олежу, ясные лучи просочились сквозь занавески, в них кружились расплывающиеся блики. Только тот, кто знает, что значит терять зрение, может по-настоящему оценить чудеса световых переплетений. Князь проснулся словно в другом мире: ещё слабое, затуманенное зимой и городским шумом, его волшебное зрение вернулось. Сам князь остался слеп, но начал различать свет всем телом и даже больше чем телом, так, точно у него открылись тысячи незримых глаз.

Забарабанили в дверь.

– Олежа! Сегодня! Я видел! В мире грёз!

Олежа с улыбкой открыл Николе дверь, взревел, схватив друга за шиворот, и затряс его в воздухе.

– Я знаю! Знаю! Хвала Анне! Собирай наших! Выезжаем в доглядню!

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Мгновение длилось, растягивалось и продолжалось в ледяной ночи. Пальцы замерзали, а Дэйкири всё молчала. На лице её не отражалось ни гнева, ни угрозы, но от её присутствия всё моё тело, робкое сердечко, голоса в голове съёжились и уползли под шубу, только вена, куда упиралось копьё, билась, предвкушая, что сейчас её течение оборвётся, а щёки наливались жаром стыда.

– Что ты хотел сделать?

– Проверить, что будет, – я еле выдавил ответ.

В горло как будто запихали пучок соломы.

– Ты хотел, чтобы на нас напали чужаки? Так, они бы и тебя не пощадили.

– Нет. Я не этого хотел.

– Почему бы мне не добавить твою жизнь в жертвенную чашу? Боги любят получать в дар кровь из самого сердца. – Остриё копья продавило дорожку от моей шеи к груди.

Я не верил, что она убьёт меня, но с психическими дикарями шутки плохи.

– Живой я больше полезен.

– Ну, расскажи, почему же? – Она неторопливо наклонила голову, не отводя чёрных с красным отблеском глаз. – Удиви-ка меня. Как раб ты хуже Соплежуйки, а жрёшь в три раза больше.

– У меня богатая семья. Отвезите меня в ближайший город, позвольте связаться со своими, и вам заплатят столько, сколько попросите.

– И почему ты только сейчас об этом говоришь? – Она выпрямилась, заставила меня развернуться и толкнула в спину, направляя к норе.

Теперь я не видел её лица, и стало сложнее отследить, поверила она мне или нет, поэтому решил сказать правду:

– Я надеялся, что за мной прилетят или будут искать.

– Чем докажешь, что за тебя заплатят?

Я задумался. Споткнулся на ровном месте, но был схвачен за капюшон. Выиграл время для подходящей мысли.

– Ты знаешь, кто меня нашёл? Я пришёл сюда с укулеле, это такой музыкальный инструмент, он был в чехле.

Дэйкири не двигалась и не подгоняла копьём. Слушала, позволяя мне говорить.

– И если укулеле не закинули в топку, можешь найти её и посмотреть. Она очень дорогая – сделана из блестящего дерева с золотыми струнами.

– Она твоя? Сможешь играть на ней?

– Конечно.

Убивать меня она передумала; перед входом в нору встряхнула за капюшон и предупредила:

– Я слежу за тобой, Задохлик. Ещё одна ночная вылазка – и ты станешь весенней жертвой вместе с Лилёк, – с этими словами она толкнула меня в лаз, и я едва ли не скатился с лестницы до самой земли.

Той ночью я долго не мог устроиться в запечном углу: план с амультарой провалился. Возможно, что-то ещё не даёт открываться просветам ближе к земле, а может, нужно больше времени, чтобы они открылись? Так или иначе, теперь сумасшедшая дикарка будет настороже, а я не хочу рисковать жизнью, добираясь до кристалла.

Что ж… Если она поверила, что за меня дадут выкуп, и скажет об этом взрослым, появится шанс выбраться из этой дыры и найти Наукоград, тогда мой сегодняшний поход прошёл не совсем впустую. Хорошо бы как-то выведать у бабули, не знает ли она, случайно, о заветном городе.

***

– Нет, милочек, о таком месте я не слыхала, – отвечала старушка на все расспросы.

Хотя чего я ожидал от дремучих деревенщин?

Моя помощь с бабулей сводилась к минимуму, дикарка почти всё делала сама, и мне подумалось: она таскает меня за собой только потому, что не хочет оставаться наедине со старушкой. Мы с Лилёк и бабулей пили чай, когда в уют норы пургой, сокрушающей на своём пути веники и корзины, внеслась младшая из сестёр. По её лицу и задыхающейся речи я понял – случилось нечто ужасное.

Дэйкири вскочила с подушек, едва не снеся стол, и они с сестрой бросились на улицу. Я вопросительно уставился на бабулю, но без переводчика наш разговор наткнулся на гвоздь непонимания и повис на нём, грустно свесив ножки. Лилёк распереживалась и опрокинула кружку на столешницу, по скатерти расползлось мутноватое пятно. Пришлось прибраться, после чего бабуля замахала руками, отправляя нас на свободу. Видимо, испугалась, что мы с Соплежуйкой ещё что-нибудь испортим.

Солнце окрасило засыпающее небо в бордовые цвета и, зевнув, закатилось за горизонт. Холодало. Шляться по деревне днём мне не нравилось, а от компании Лилёк не было никакого толка, к тому же, чтобы она не потерялась, приходилось тащить малявку за капюшон. Недолго думая, я решил выяснить, что же случилось у сестёр.

Пока мы добрались до дома, наступили сумерки, и из дремлющей космической тени выглянул зелёный хвост Бездны. В норе незнакомые бабы грели и таскали воду в дальние комнаты, кто-то схватил меня за воротник и потащил с дороги в запечный угол. Там стало тесновато. Я стянул шапку с себя, доху с Лилёк и недовольно посмотрел на сестёр, занявших мою спальню. Дэйкири ответила мне скучающим взглядом, старшая девочка сложила руки на груди и отвернулась в сторону, а мелкая высунула язык. На это я показал ей неприличный жест, но она, по малости лет, его не расшифровала.

Вскоре тётки убрались с кухни, и последняя, закрывая дверь, отдала сёстрами приказ на своём языке. Девочки открыли окно в потолке, холодный ветер разгулялся по дому. Посреди комнаты они затеяли что-то странное: старшие вдвоём оттащили стол к стене, а младшая скидала в сторону подушки. На освободившееся место они поставили большую бадейку, высыпали в неё муку, какие-то специи и налили воду. Младшая сестра притащила огромный обтянутый кожей бубен. Этот инструмент сразу привлёк моё внимание, и я подался к нему, но Дэйкири наступила мне на руку.

– Эй! – возмутился я.

Она не ответила и, развернувшись на пятках, выбежала из комнаты, а оставшиеся девчонки расставляли маленьких деревянных божков вокруг бадьи. Хлопнула кухонная дверь: Дэйкири вернулась, неся что-то в руках.

У меня перехватило дыхание – знакомый чехол. Она присела рядом и, хмурясь, вручила его мне. Я осторожно открыл застёжку. Укулеле оказалась живой и здоровой. Я засмеялся от восторга, осматривая её. Встретился глазами с Дэйкири – та щурилась с любопытством, изогнув бровь.

– Подыграй нам, докажи, что умеешь, но не произноси ни слова до окончания обряда. Понял, Задохлик?

– Понял, понял, Злая Девочка.

– И эту дуру не выпускай. – Она легонько пнула ногу Лилёк.

Свечи, расставленные по углам, давали неровный свет. Три фигуры замерли в центре около бадьи, окружённые деревянными идолами, послышались ритмичные удары в бубен.

Старшая сестра надела маску лисы, обвязанную разноцветными нитями, укрывшими её плечи, и запела тихим шёпотом, будто боясь потревожить высшие силы. Пальцы мои невольно поддержали ритм, а в ритуальное пение вступила средняя сестра – неожиданно звонким зазывающим кличем. Голос старшей набрал силу, его подхватила младшая, и песня троих слилась в единый призыв.

Лилёк задёргалась, но я не мог оторвать глаз от фигур, взявшихся за руки и кружившихся в хороводе демонических теней. Песня взметнулась дикой птицей, словно проникая в стены тесной норы, юбки забились чёрными флагами, подхваченные ветром. Сёстры вскинули ладони, подняли лица к потолку, и мои уши наполнил всепоглощающий зов. Каплями дождя, стучащими по металлической крыше, он поднялся из глубин груди сестёр и порывом грозовой бури раскатился по комнатам. Шерсть вздыбилась у меня на руках, а струны зазвенели в такт. Лилёк заплакала.

Всё оборвалось в одно мгновение. Страшная молитва, или заклятие, кончилась. Сёстры обратились в деревянные статуи, видимо, впали в транс. Я отлепил пальцы от укулеле, на них остались чёткие отпечатки струн. Лилёк громко всхлипнула в тишине.

Из дальних комнат отчётливо прозвучал женский крик. Оцепеневшие с поднятыми руками сёстры ожили, приобрели привычный облик и тяжело задышали. Старшая достала нож и зашептала на своём диком языке. От того, как это было похоже на голоса в моей голове, я скривился и в отвращении передёрнул плечами.

Эхом её слова повторили сёстры и протянули руки вперёд. Старшая в три резких удара разрезала ладони, и девочки соединили раненые руки, медленно опустились на колени, и кровь полилась в бадью. Втроём сёстры замешали тесто, затем молча скатали шар и, посадив его на подставку, отправили в печь.

Все замерли, не решаясь случайно спугнуть тишину. Криков из дальних комнат больше не было слышно. Лилёк вертела в руках соломенную куклу. Печь с открытой трубой остывала. Воск таял, и свечи наклонялись, будто искривлённые болезненной судорогой тела.

С треском взорвавшейся молнии распахнулась кухонная дверь: вошли три женщины. Мамаша, босая, с растрёпанными по плечам волосами, рыдала и прижимала что-то к груди, двое других поддерживали её под руки. Они направились к печке, а сёстры достали новый противень. Мать, не вытирая слёз, уложила на него неподвижное, одеревеневшее тело. Мёртвый младенец. Я закусил нижнюю губу, а дикарки открыли заслонку и поставили противень с телом ребёнка в печь.

Тишина. Три удара сердца. Женщины что-то забормотали. Сёстры сидели, склонив головы, мамаша опиралась на стену. Магический заговор прекратился. Силы покинули мать, и она сползла по стене на пол, а женщины достали противень из печи.

Визгом пилы о металл взвился вопль младенца. Ребёнок ожил! Мать протянула руки, и ей передали малыша. Взрослые засмеялись, облегчённо заговорили и, счастливые, покинули кухоньку. Сёстры, наоборот, молчаливые и скорбные, склонились над испечённым ими ритуальным хлебом.

Дэйкири и младшая сестра заревели, упав на колени, старшая спеленала хлеб в тряпицу и, прижимая его к груди, с причитаниями понесла к лазу. Младшие, обливаясь слезами, пошли за сестрой.

Что они затеяли? Я не утерпел и отправился за ними. У лаза столкнулся с отцом семейства, спешившим поприветствовать новорождённое дитя. Он не обратил на меня внимания, и я юркнул по лестнице вверх,  натягивая шубу, припустил за сёстрами. Старшая, всё ещё с маской на лице, возглавляла скорбную процессию. Кто-то сзади зашлёпал по снегу: Лилёк, босая, в ночном платье, неслась по ледяной дорожке. Пришлось завернуть дурищу в мою шубу и взять на руки.

– Когда ты успела так отъесться?

Без ответа она уткнулась мне в шею сопливым носом. Вот гадость. Я перебросил её так, чтобы она слюнявила хотя бы не кожу, а одежду. Пока возился с Соплежуйкой, едва не упустил ведьмовских сестёр из виду. Тем временем они зашли в лес.

Сперва мне показалось, что среди стволов установлены очередные статуи, но дремлющие фигуры были слишком реалистичны для идолов. Одни из них неестественно вытянулись, и из их тел к небу устремились чёрные ветви, другие и вовсе приняли облик деревьев, оставив в стволах лишь лица, мягко обведённые контуром коры. Таких деревьев становилось всё больше. Да это же кладбище! Дикари, заснувшие вечным сном, окончательно срослись с землёй и пустили корни!

Откуда-то донёсся детский смешок, и мне почудилось, что из-за дальней берёзы выглянул невысокий человек, прячущий лицо под пушистым капюшоном. Незнакомец был какой-то белёсый и прозрачный. Как будто ритуал сестёр и впрямь призвал кого-то потустороннего. Незнакомец указал на нас и поманил к себе. Рядом с ним возникло ещё одно похожее существо, только повыше, и голоса обоих зашелестели, словно ветви, перебираемые ветром, дурманя и заманивая в чащу. Мои ноги сами сошли с тропы, подчиняясь, зову. Тот, что в капюшоне улыбнулся, показывая мелкие зубы, острые, словно не человечьи, а собачьи. В предвкушении они клацнули, нарушая ритм шёпота, и я вздрогнул.

Остановился, противясь чарам, и почувствовал их злость: бушуя и шепча всё громче, глотая слоги, меняя местами буквы, духи, будто голоса, вырвавшиеся из моей головы и обретшие воплощение в реальности, звали за собой. Всё закружилось перед глазами, я выпустил оттягивающую руки Лилёк, закрывая уши.

Очнулся от странного звука: Лилёк испугалась и захныкала, сидя в сугробе. Тошнота и кружение вокруг меня успокаивались, и я попытался подняться. Не вышло. Замутило. Остался на земле. Белые существа исчезли, словно их нарисовало испуганное воображение, а из-за деревьев уже показались знакомые силуэты: девочки пристроили свой хлебец и, опустив головы, шли обратно.

– Алекс, Соплежуйка, – прошептала Дэйкири, остановившись, – чего расселись?

Она постучала пальцем по виску, намекая на то, что мы с ума сошли в сугробе сидеть. Мысли возвращались в привычное состояние, которое я принимал за точку отсчёта реальности. Зря я увязался за ними: без антипсихотических средств уже начались зрительные галлюцинации, и скоро голоса вовсе меня доконают. Я подхватил Лилёк и зашагал за троицей.

– А сами-то лучше? – крикнул я вдогонку Дэйкири. – Кто только что рыдал и хоронил тесто?

– Не ори, балбес. – Она обернулась, сделав страшные глаза. – Мы жертву духам принесли, чтобы они хлеб в мир грёз забрали, а нашего брата не тронули.

***

– Как радостно, что в семье родился мальчик! – На следующий день бабуля довольно улыбалась, и глаза её прятались в смуглой глиняно-красной коже.

Младшая сестра вцепилась в бабушкин рукав и недовольно, видимо, на что-то жалуясь, заскулила на дикарском. Бабуля склонилась над ней, прислушиваясь и утешительно гладя по черноволосой макушке. Дэйкири прекратила переводить их разговор, положила голову на свои согнутые колени, исподлобья уставившись на меня.

– Что? – спросил я, изогнув бровь.

Она молчала и давила на меня немигающим взглядом.

Со стороны лаза раздались хруст и треск, будто потолок провалился. Я сжался, ожидая, что меня сейчас чем-нибудь огреет по голове, Лилёк подскочила и запищала, не понимая в чём дело, а Дэйкири пошла разобраться, что же случилось, и по её отрывистым словам я догадался, что она ругается. Бабуля заткнула уши младшей сестре, смешно округлила морщинистый ротик, и даже чёрточки её глаз раскрылись от возмущения.

– Дэйкири!.. – остальное я не понял, но это звучало так забавно, что я расхохотался.

Дэйкири, красная от досады, возвратилась в комнату и пнула меня, решив сорвать гнев, однако я увернулся, и она треснула по ножке стола, взревела и плюхнулась на подушки.

– Дэйкири! – снова бабуля.

Лицо у дикарки стало такое, будто это не девочку, а медведицу пытаются обучить светским манерам. Я хохотал так, что слёзы лились из глаз. Дэйкири швырнула в меня подушкой, но это не убавило моего злорадного счастья.

– Это тебе божье наказание, Злая Девочка. – Я уткнулся в пойманную подушку и утёр слёзы. – Замахнулась на угол, готовься и по мизинцу получать!

Как выяснилось, сгнила потолочная балка на входе в лаз, и талая вода подтопила нору. Младшая сестричка побежала за подмогой, а мы с Дэйкири остались вытирать воду. С потолка бежала чёрная от земли жижа, и от холода мигом онемели руки. Опасаясь, что мстительная дикарка опрокинет ведро мне на голову, я старался держать её в поле зрения.

– Боишься? – прищурилась она, собирая тряпкой очередную порцию грязи.

Я сощурился в ответ и напрягся, ожидая подвоха. Дэйкири дёрнулась, я хотел увернуться, но это было обманное движение, и пропитанная водой тряпка прилетела мне в лицо. Я раздражённо отбросил вонючую гадость обратно владелице, но тряпка не долетела, Дэйкири довольно ухмыльнулась и неожиданно спросила:

– Эй, Алекс. Да не дёргайся. Сколько за тебя заплатят родичи?

 Я отвёл глаза и, делая вид, что отжимаю тряпку, начал соображать, какую цену назвать, чтобы это было похоже на правду и оказалось выгодно для дикарей.

– Пятьдесят золотых, – сказал я с равнодушной мордой и покосился на девчонку, чтобы увидеть её реакцию.

Брови Дэйкири чуть поднялись, затем лицо вновь стало непроницаемо-скучающим.

– Если мои кузены довезут тебя до Улья… Там сможешь подать весть своим?

Душа моя развернула незримые крылья и из грязной гнилой лужи взлетела просветлённым ангелом в небеса. Хвала Святому Господу!

– Да, это мне подходит, – буркнул я, будто и не сомневался, что выберусь отсюда.

С двойным усердием я оттирал пол, усиленно копаясь в памяти, что это за город – Улей, но уточнять не решился. Улей так Улей.

– Учти. Если попробуешь обмануть их, Задохлик, тебя расчленят на мелкие кусочки, тело твоё никогда не соберут по частям, а душа навсегда отправится плутать по двенадцати мирам, – сказала, будто выплюнула, Дэйкири, и я мысленно плюхнулся со сверкающих высот в угрюмую нору.

Вечером я слушал музыку и копался в скачанных ещё дома, на Святой Земле, файлах. Сейчас самое время установить себе какое-нибудь полезное дополнение.

Жизнь налаживалась: меня довезут до Улья, а там я попробую отыскать сведения о Наукограде, наверняка кто-нибудь слышал о нём. А если нет… Что ж, пойду дальше. Рано или поздно удастся его найти. Как избавиться от кузенов Дэйкири, подумаю в дороге, присмотрюсь, что за люди и как их обдурить. Хвала Святому Господу, злая и подозрительная дикарка с нами не поедет!

В темноте кто-то пристроился к моим ногам. Я приподнялся на локтях – Лилёк свернулась калачиком, словно кошка. Хотел накрыть её шкурой, но она закрутилась и выползла, отодвинувшись так, чтобы даже тепло моего тела не грело её.

– Ну как хочешь. – Я не стал настаивать и снова уставился в пространство, перед внутренним взором перебирая пиратские дополнения на амультару.

В папках памяти завалялось много забавных расширений, типа притяжения металла, увеличения мощности любой части тела, выдвижных колёсиков, но все эти дополнения были бесполезным набором возможностей, пока не имелось паролей от них и встроенных в тело и костюм тетраконструкций. На Святой Земле я скачал это всё на всякий случай, потому что надеялся, в Наукограде получится поэкспериментировать и вдали от законов сети сверхновых установить какое-нибудь нелегальное расширение.

Теперь же всё, что требовало техноусовершенствования тела, пришлось отбросить и запихать в отдельную папку как бесполезное. По итогу осталось всего четыре дополнения, нетребующих тетраконструкций, но всё ещё нуждающихся в кодах активации.

Лилёк обеспокоенно завозилась. Замычала и зашмыгала носом.

– Святой Господь! – я с досадой отвлёкся. – Ну что опять?

Нет ответа.

– Ночное зрение: активация, – буркнул я и недовольно уставился на Соплежуйку.

Она потеряла свою соломенную куклу, я раздражённо впихнул игрушку ей прямо в руку, но Лилёк выпустила её из пальцев, перехватила на миг, но та снова упала. Девчонка захныкала, беспорядочно шаря руками по шкуре, и вцепилась мне в ладонь.

– Глупая Соплежуйка!

Я снова подобрал куклу, сунул Лилёк, та, размазывая слёзы, прижала к себе игрушку и дёрнула меня за рукав: оказывается, ей приспичило на ручки; она устроилась у меня на коленях, уткнулась сопливым носом в подмышку и вцепилась липкими ручками в плечо. Пришлось баюкать дурёху, пока та не успокоилась. Все эти контакты с чужим ребёнком меня смущали: на Святой Земле не принято было прикасаться к кому попало, а тем более обниматься с кем-то, кроме самых близких людей.

Под моими пальцами её тело оцепенело, волосы обернулись корнями, а кожа – светлой корой. Испугавшись, что она сейчас прирастёт ко мне, я устроил заснувшую девчонку на шкурах и наконец-то вернулся к скачанным файлам.

Итак, у меня осталось четыре амультар-дополнения, которые можно попробовать установить в тело без лишних технологий. Из них я сразу отбросил «направленный взрыв» и «подводное дыхание». Взрывом от пиратской программы можно себе же в голову выстрелить, а плавать я пока не собирался. Остались дополнение «скольжение», которое устанавливалось на тетракостюм, – хотя, что это такое и как применять, я не представлял – и «добавленная сила». В описании дополнений было указано, что они требуют нескольких часов перезарядки. Ну что ж, лучше хоть что-то, чем ничего.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

– Он такой милый, когда держится за мой пальчик! – воскликнула Инги, восторженно гладя по головке маленького брата, которого мать купала в корытце.

По мнению Дэйкири, ничего милого в орущем обгадившемся младенце не было, она с мечтательным вожделением покосилась в сторону выхода. Мать заметила её порыв, но неверно истолковала:

– Что, уже пора к бабушке? Жаль, тебе было бы полезно поводиться с малышом. Ну что ж, беги, мы с Инги справимся.

Дэйкири, счастливая от неожиданного спасения, подхватила юбки и шустрым ветром вылетела из комнаты.

Поутру она уже успела забежать к бабушке Томань и знала, что та не возвращалась из мира грёз. Бабушка спала уже четвёртый день, но Дэйкири решила пока не говорить об этом матери. Подобное со старушкой случалось и раньше, и девочка не хотела попусту тревожить родных. Бабушка проснётся. Не может она не проснуться, так и не познакомившись с внуком.

И так как бабушка всё ещё спала, у Дэйкири появилось время проверить ловушки на барсуков, которые уже могли начать выползать из нор.

– Дэйкири, подожди, – крикнули из кухни в тот момент, когда она уже схватилась за поручень лестницы.

«Хоть бы раз уйти незамеченной!» – Она раздражённо обернулась и уставилась на мальчишку, изображавшего нарезание корений.

– Я хочу, чтобы Лилёк поехала со мной, – сказал он едва слышно.

Дэйкири хмыкнула и скрестила руки на груди. Прозрачные глаза его смотрели испуганно.

– Я заплачу и за неё.

Дэйкири поразмыслила над предложением.

– Сколько? – сделала вид, будто заинтересована.

– Ещё двадцать. – Выражение лица Алекса едва переменилось, но Дэйкири заметила, что оно стало насмешливым, и это ей не понравилось.

– Обещаешь золотые горы за сумасшедшую? Ты либо потолком прохудился, либо пытаешься меня обдурить. – Она сплюнула и затёрла пятно, испугавшись, что мать прибьёт её за такие выходки в доме.

– Нет! А за сколько вы бы отпустили её?

«Ох уж эти вещие. – Дэйкири с трудом разбирала мимику чужеродного лица. – Слишком светлые и неправильные глаза. Непонятно, правду говорит или дурит». Глядя на Алекса, она недоумевала, как эта раса вообще выжила: хлипкий и бледный настолько, что умудрился обгореть под скудными лучами весенней Аннушки.

– Лилёк останется здесь. Нам нужна жертва. – Дэйкири развернулась так, что косички обвились вокруг шеи, и вышла прочь из норы.

Ей дела не было ни до Лилёк, ни до мальчишки, по хрустящему снегу она лёгкой лисичкой скакала прочь из деревни туда: к лесу, к искрящему льдинками воздуху, к первозданной свободе и дикой охоте.

После выхода из мира грёз барсуки должны были сохранить жирок, накопленный с осени, и Дэйкири хотела перехватить их до того, как они исхудают за скудную на припасы весну. Жирные и полусонные барсуки – богатейшая добыча, особенно в сравнении с приевшимися за зиму амбарными мышами.

Приближаясь к барсучьим норам, Дэйкири замедлила ход и крадучись пошла с подветренной стороны холма, но, к огорчению девочки, ловушки остались пусты: одна, другая, третья. Либо барсуки ещё не проснулись, либо талая вода размыла маскировку петель, и осторожные зверьки учуяли опасность.

Запах боли и стрекот сообщили Дэйкири о том, что в последнюю ловушку всё же кто-то попался. Он был ещё жив и чуял её приближение.

«Благослови Эра эту охоту!» – мысленно взмолилась девочка.

Ноздри Дэйкири раздулись, втягивая запах добычи, она ссутулилась и, довольно оскалившись, заглянула в барсучью нору: чёрный лисёнок дёргался, застряв задней ногой в петле капкана.

– Вот дура, – обругала девочка пушистую глупышку. – Зачем ты только туда полезла, сестрица?

Дэйкири дёрнула за петлю, освобождая лису, та выскочила, отбежала и, обернувшись, замерла у кустов. Девочка, разочарованная неудачей, плюхнулась в сугроб так, что ноги подлетели к небу.

– Ну что за невезение? – досадливо спросила она у лисы.

Та не ответила и скрылась за деревьями. Дэйкири откинулась в снег, маясь тяжёлыми думами: «Чтобы изменить судьбу, я должна доказать Эре, что достойна. Для этого придётся совершить великий подвиг, принести особую жертву, тогда божественный брат благословит меня стать охотником. Только какой из меня охотник? Барсуки – и те разбегаются!»

– Может, так ты хочешь сказать, что моя доля – на кухне? – спросила она у невидимого божества. – Или это испытание, где я должна проявить терпение и упорство? Подай знак, прошу! Как мне понять, верный ли путь избираю?

Дэйкири таращилась в сияющие чистотой небо так, словно на нём кто-то нарисовал ответы на все её вопросы, но знака не было. Тогда она решила обратиться к другому божественному брату, столь же близкому ей по духу:

– Эй, Ясень-Гай, давай, если на меня упадёт шишка – уйду из дома, а если нет, то… нет? – предложила она лесному божеству.

Младший божественный брат любил такие штучки, и Дэйкири замерла в надежде, что он не упустит возможности швырнуть в неё чем-нибудь.

Тишина. Молчаливый, седой от снега лес не дрогнул. Ни одна шишка поблизости не шелохнулась.

– Ну же, скажите мне!

Верить, что это и есть ответ богов, Дэйкири не хотела и всю дорогу до дома ожидала, что хоть одна шишка пролетит рядом. Боги молчали. Послышался запах дыма от топящихся печей, и впереди показалась деревня. Никакого знака. В последний раз обернулась на лес: ни шороха.

«Ясно». Наклонилась, скатала оледеневший колючий снежок и запустила им в сторону сонных стволов елей, но они, словно в насмешку, так и не кинули шишкой в ответ. Склонив голову в меховом капюшоне и волоча кончик копья по земле, Дэйкири отправилась домой.

***

Снег неумолимо наливался красным, зубы дрожали от холода, а рядом лежали уже два окровавленных тела. Дэйкири подскочила к ближайшему, развернула его за плечо и заглянула в лицо.

«Что за чушь?!» – она отпрянула.

Глаза и рот трупа заросли кожей так, что не разобрать: мужчина перед ней или женщина. Второе тело не отличалось от первого, такое же безликое и с раной на шее, только нанесённой не сзади, а сбоку под челюстью.

– Мир грёз! Что это такое? Зачем ты мне это показываешь? – без особой надежды на ответ простонала Дэйкири.

«Может, они сами друг друга поубивали? Или мир грёз хочет, чтобы я нашла их или это место на Живе?» – Дэйкири закрутила головой по сторонам, пытаясь запомнить окружение.

Вокруг густой лес, укрытый снегом, поваленная берёза, небольшое костровище и более ничего примечательного. Аннушка осветила край небосвода, но над зубчатыми, что деревянный забор, верхушками елей ещё во всей красоте сиял серебряный месяц Эрулайн. Дэйкири непроизвольно сложила руки в знаке Эры и лишь потом задумалась: «Откуда Аннушка и Эрулайн вообще взялись в мире грёз? Здесь же сроду не водилось небесных светил».

Поутру на Живе Дэйкири обежала все окрестности в поисках места убийства из сна, но не нашла ничего похожего. Это тревожило. «Почему боги и миры никогда не дают чётких указаний?» – сердилась она, подозревая, что время у неё не безгранично и в следующий раз мир грёз покажет ей уже три бездыханных тела.

Но её беспокоили и другие насущные проблемы: прошло ещё два дня, а бабушка Томань так и не проснулась. Дэйкири уже не радовалась освободившемуся времени. «А что, если бабушка ушла навсегда? Сказать родным? Или ещё не стоит?» – Незаметно для себя девочка оторвала металлическую кругляшку с рукава и обнаружила её в пальцах.

– Мы сегодня хотим познакомить бабушку Томань с младенцем, – за обедом объявила мать Эленхета.

От её слов Дэйкири хлебнула суп так быстро, что обожгла рот и сплюнула содержимое обратно в миску. Хелла заметила это и сочувственно посоветовала:

– Снег пожуй, поди, остудишь ожог.

Дэйкири нахмурилась, пытаясь понять, шутит сестра или говорит всерьёз, но всё-таки предупредила мать:

– С утра бабушка не возвращалась из мира грёз.

– Ну, так к обеду-то вернётся, наверное. Сходи, проверь, а мы позже подойдём.

Дэйкири одним глотком доела завтрак и засобиралась к Томань, не сомневаясь, что увидит всё ту же деревянную статую.

Алекс и Соплежуйка оказались заняты – после обеда отец отправил их разбирать прогнившие доски в амбаре. Пришлось идти одной. Дэйкири не хотелось этого: что она будет делать, если бабушка спит? Как сказать матери? Что, если она больше не проснётся? Ей не хотелось даже думать об этом. Всё оказалось слишком страшно и горько, а такие эмоции вовсе не подобали настоящему охотнику.

Царапая и соскабливая языком обваренную кожу нёба, Дэйкири с несчастным лицом явилась к бабушке. Та проснулась и что-то вышивала, сидя на подушках, при появлении внучки подняла голову и пожаловалась:

– Я уж решила, ты забыла про бабушку.

Дэйкири стало так легко и радостно, будто все горы Щита Мтори в один миг прекратили давить ей на сердце.

– Ты спала с утра и вот… Я решила в лес сходить, барсуков проведать, и после обеда сразу пришла, – мямлила девочка с глуповатой улыбой.

– И как они?

– Не попались.

– Спят ещё, Весна только родилась.

Дэйкири закинула пару поленьев в печь и зачиркала розжигом, но дрова отсырели и, вместо того чтобы гореть, дымили и чадили почём зря. Пришлось искать поленья с сухой корой и отдирать её ножом.

– Позже петельки поставь, авось попадутся ещё.

– Ага.

Дэйкири вздохнула, а бабушка вновь принялась за вышивку.

– Вот у меня сегодня горе-то случилось. Зуб в сухарике застрял, да так там и остался. Совсем старая уже стала… Теперь ещё и без зубов шамкать буду, – с обидой в голосе пробормотала Томань. – Рассыпаюсь, мир грёз всё сильнее отпускать не хочет…

Дэйкири с силой отскребала кору для растопки, а в душу её с каждой фразой впивались когтистые пальцы тоски.

– Не думай так, бабушка, поживёшь ещё. – Девочке захотелось обнять её, но она сдержалась и продолжила работу.

– Да кому я нужна, старая, из ума выжившая, только разваливаюсь.

Сердце Дэйкири всё больше сжималось от жалости, и на глаза наворачивались непрошеные слёзы. Как же могла она думать уйти из деревни? Бросить бабушку Томань?

– Подруга моя, Наинь – помнишь её? – уже которую неделю не заходит. Поди, не вернётся из мира грёз более. А ведь здоровая была, да и помоложе меня. Все наши уже спят вечным сном, одна я осталась на Живе.

Бабушка призадумалась и зашамкала губами.

– Дэйкири! Ты чего шмыгаешь? Расстроила я тебя? А ну-ка, иди сюда!

Дэйкири бросила из рук щепки и, опустив голову, подсела к бабушке, та обняла внучку, так стало тепло и уютно, что сдерживаемые слёзы прорвали плотину и хлынули по щекам девочки. Невозможно было поверить, что наступит тот миг, когда они не смогут вот так обняться, когда не будет ни вышивки, ни маленькой норы, ни сушёных ягод.

– Я не хочу, чтобы ты засыпала навсегда, – прохлюпала Дэйкири.

– И я не хочу, но ты же знаешь – это не в моей власти. Сколько Мать Жива сил нам ни отмерила, а всё ж придёт срок, и кончатся они. – Бабушка гладила внучку по голове.

От пролитых слёз печаль не становилась светлее, тоска так и осталась гнилой щепой торчать в сердце. Узорчатый жилет на груди бабушки промок, а Дэйкири всё думала о том, что сегодня Томань ещё здесь, а завтра или через неделю весь привычный мир может рухнуть и всё…

– Ты молодая ещё, Дэйкири, давай не горюй почём зря. О себе я и сама поплачу. Расскажи-ка, где твои друзья? Почему Алекс не пришёл? Где дурочка ваша?

Бабушка явно хотела отвлечь внучку, и ей это удалось, потому как назвать этих двоих друзьями Дэйкири не смогла, даже если б ей по одному отрубали пальцы.

– Они мне не друзья! – вскрикнула девочка.

– А кто же? – бабушка заулыбалась. – Забавные ребята, отчего не дружите?

Дэйкири отпрянула и уставилась на Томань – не спятила ли та?

– Забавные? Бабушка! Он раб! И лентяй безмерный при этом, мнит из себя самого умного, а Лилёк и вовсе с мозгами не дружит!

– И с каких пор ты стала такой зазнайкой? – Томань наморщила нос и вновь взялась за вышивку.

Дэйкири от возмущения вскочила с подушек и так яростно принялась разжигать печь, что поленья заполыхали через мгновенье, занявшись от наструганной коры. Дверь лаза распахнулась, Дэйкири услышала звуки весёлых голосов и обернулась.

– Эленхета, дорогая! – бабушка замурлыкала от умиления. – Неужто ты навестила меня с внуком?

Мать с младенцем, закутанным в тёплый платок, улыбаясь, села рядом с Томань, следом, снимая шубу, ввалились смеющаяся Хелла и тётушка Тиана.

– Скорее дайте мне его! Уже выбрали имя? – Бабушка потянулась к ребёнку, и мать бережно положила малыша в её руки.

В норе сразу стало шумно от бабской ниочёмной болтовни. Дэйкири раздражённо сдула чёлку со лба и отвернулась к печке.

– Не назвали ещё, решили подождать воли богов. Третьего дня Эрулайн будет в зените, тогда шаман подскажет предначертанное имя, – голос матери звучал устало и радостно одновременно.

Разговор перемешивался зёрнами в мешке, и Дэйкири, задумавшись, перестала разбирать его смысл. Смех и болтовня будто отрезвили её. «Опять нюни распустила! Настоящий охотник бабушке в жилетку не хнычет». Она мысленно выругалась, досадуя на себя: «Слабачка! Неженка! Если не уйду из дому, так навсегда и останусь девчонкой! Почему же боги не укажут мне дорогу?»

Глава 5. Алый снег.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

– Я сделал всё, что мог, Лилёк, прости. Они тебя не отпустят.

Её безразличное лицо не поменялось. Лилёк молчала и обводила пальцем узоры на столе. Чего ради я за неё беспокоюсь? У неё в голове пусто, она ничего не поймёт: это как если бы в жертву принесли животное. Не всех же овец мне теперь спасать.

Соплежуйка подняла голову и улыбнулась. Тёмно-серые глаза казались осмысленными. Я погладил её по макушке. Волосы Лилёк никто не мыл и не расчёсывал, потому они вихрились спутанной мочалкой. Она улеглась щекой на стол и, уставившись в одну точку, начала пускать пузыри носом.

Хотел было снова вернуться к амультар-дополлнениям: прошлой ночью я установил взламывающую программу и начал перебирать ключи к «добавленной силе», наиболее привлекательной по названию, но всё работало очень медленно и приходилось проверять коды едва ли не вручную; я провозился с ними ещё несколько часов, но, так ничего и не подобрав, вымотался и сам не заметил, как уснул. Сейчас же едва открыл программу, как был перехвачен мамашей и припряжён к готовке.

Очищая корешки неведомых растений для супа – они попадались то мелкие, то гнилые, я снова задумался о Лилёк: всё-таки, может, стоит попробовать ещё раз? Вдруг получится уговорить проклятую дикарку? В конце концов, что я теряю? Приведу умные аргументы какие-нибудь. Есть ли племени разница, выкупят Лилёк или сделают жертвой? Она, так или иначе, покинет деревню и не будет им мешаться. От принятого решения мне стало легче, и за работой я обдумал предстоящий разговор.

Перед ужином представился шанс – меня опять посадили перебирать зерно, в то время как все сёстры вертелись на кухне. Старшая грела воду, чтобы сполоснуть посуду, младшая и Дэйкири распутывали клубок пряжи. Лицо у Дэйкири, как обычно, не располагало к разговору.

– А когда праздник весны? – осторожно спросил я.

Дэйкири обернулась. Дёрнула за узел так, что нити разорвались.

– Заклинание птиц будет уже через несколько дней, если погода не испортится.

Несколько дней! В душе что-то разбилось, и, видимо, это отразилось на моём лице, потому как коварная улыбка искривила рот Дэйкири.

– А жертва на плодородие нам понадобится ближе к лету, когда начнём пахать землю. – Дикарка низко рассмеялась, скаля по-звериному острые зубы.

Вот зараза. Издевается!

– До этого ещё долго. Мы же с твоими кузенами раньше уйдём?

Мелкая сестра заинтересовалась нашим разговором и вертела головой то в мою сторону, то в сторону Дэйкири.

– Надеюсь. Чем раньше брат Эра нас от тебя избавит, тем лучше.

– Вот видишь – если и Лилёк отправится с нами, вам не придётся с ней возиться до лета!

– Это звучит прекрасно, но нет. Прекрати держаться за эту дуру. Что за глупости, зачем она тебе?

Конечно, мне не нужна Лилёк. Обуза, да.

– Но она ведь живая.

Все мои замечательные аргументы рассыпались, как зёрна по щелям в полу.

– Она ущербна.

От этого слова меня перекосило. Где, интересно, тот человек, что не имеет в себе ни одного изъяна? Что же теперь, больных и слабых ещё в люльке убивать? Голоса в голове на моей родине тоже считались неустранимым дефектом, но мы же смогли их заглушить, чтобы я мог существовать нормально.

– Стать жертвой – великая честь и самое полезное, что она сможет сделать в жизни, – сказала Дэйкири и отвернулась. – Не хочу слышать больше об этом. Я уже предлагала – либо ты, либо она, – бросила девчонка через плечо и заговорила с сестрой на своей тарабарщине.

Тупые дикарские традиции: «Великая честь»! Что же ты сама не станешь жертвой? Я так тряс сито, что доски прогнулись и едва не поломались под пальцами. Святой Господь, я сдаюсь. Сколько можно биться в стену дикарского дебилизма? Пора смириться – Лилёк не спасти, а если я буду настаивать, то, чего доброго, эти варвары передумают и не повезут меня никуда, а прирежут вместе с Соплежуйкой.

После ужина, впервые с тех пор, как я попал в эту дикую деревню, хозяева затопили норную баню. Я уже не надеялся, что племя детей Живы моется зимой. Баня оказалась маленькой, от силы двоим развернуться, и принадлежала нескольким семьям, поэтому образовалась очередь. Я мылся едва ли не последний, зато один.

Надо было искупать Лилёк, но я засмущался мыться с малявкой, наверное, зря. Ведь девчонка всё равно ничего не соображает, а так хоть будет приятно пахнуть. От мук выбора меня избавила старшая из сестёр: она сжалилась над Соплежуйкой, и вскоре та, непривычно чистая, сидела, завёрнутая в одеяло, у меня под боком.

Разморённый, я дремал, прислонившись к углу печки, мамаша в дальних комнатах пела, баюкая младенца. Сёстры сидели на подушках и по цепочке расчёсывали друг другу влажные и оттого ещё более чёрные волосы. Трещали угли в печи. С громким стуком входной двери в умиротворение нашей норы ввалились две незнакомые девицы. Сёстры обрадовались им, засмеялись, усадили гостей к столу и закрыли двери в спальные комнаты. Медовым журчанием полились разговоры, откуда ни возьмись, появилась губная гармошка, музыка переплелась с голосами и перетекла в песню.

Дэйкири не пела, она думала о чём-то очень серьёзном и хмурила брови. Вскоре девчонка пересела подальше от поющих и облокотилась о печку. Музыка мурчала переливчатыми трелями, и грёзы пытались слепить мне веки. Лилёк – та уже совсем уснула и покрылась деревянной коркой.

Моя мама говорила, если спор кажется неразрешимым, попробуй встать на место своего противника. Войди в его положение, мысли, как мыслит он.

– Послушай, Дэйкири, ведь такая жертва, как Лилёк, не понравится богам. Она же не понимает, что происходит, как зверь. Боги даже обидятся, если вы подсунете им такую жертву. Не дитя Живы, а обман какой-то.

Девчонка обернулась ко мне. Под отяжелевшими веками пролегли тени усталости, похоже, я надоел ей хуже утренней каши. Я уже отвёл взгляд, но внезапно она заговорила низким хрипловатым голосом:

– Ты веришь в судьбу, Алекс?

В неровном свете кожа её казалась обожжённой красной глиной, а губы – срезом бордового камня. В горле у меня пересохло, и я сглотнул. Мой ответ как-то повлияет на её решение? Соврать или сказать, что думаю? Что не навредит делу?

– Нет.

– М-м?

– Не верю.

– Почему?

– Если бы я верил в судьбу, то всё ещё ждал бы, пока за мной прилетят мои… мои родичи и спасут меня.

Пение стихло, и девчонки начали что-то оживлённо обсуждать. Время тянулось, медленнее засахаренного мёда… Я ждал её ответа, но Дэйкири будто заснула.

Она встряхнула головой, встала, опёршись о печь, накинула доху и, не оборачиваясь, вышла из норы.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

Остывший ночной воздух, словно игривый лисёнок, холодной свежестью покусывал щёки. Дэйкири поискала взглядом Эрулайн, но небо куталось в тучах, спрятав от глаз даже Бездну. Боги сегодня определённо не хотели общаться с юной охотницей, в тишине деревни она замерла в замешательстве: «Всё-таки это очень глупая затея!»

Решимость, созревшая в ней, дрогнула, после того как закрылась дверь лаза. От страха и волнения в груди всё сжималось, а колени дрожали, но возвращаться в нору было глупо, ведь она уже вышла: «Нужно вырвать это, как расшатавшийся молочный зуб! Быстро и резко. Хуже не будет!»

Тенью на снегу она метнулась к норе старейшины, забарабанила в дверь.

– Войдите, – изнутри донёсся женский голос.

Дэйкири осторожно сунула нос в тёмный лаз и спустилась по лестнице.

– Что-то случилось, Дэйкири? – встревоженная тётушка Саяра встречала её в коридоре.

– Нет. Не то чтобы. – Дэйкири замялась и затеребила металлическую кругляшку на шапке. – Можно мне поговорить со старейшиной?

Тётушка Саяра нахмурилась, но проводила Дэйкири в комнату для общих собраний и попросила подождать. Вскоре огромным силуэтом в дверном проходе показался дядя Нуолан, он зашёл, слегка пригнувшись, и присел на подушки рядом с племянницей.

– Какие-то новости от моего брата?

– Нет. Это по поводу путешествия в Улей.

Дядя Нуолан раскурил трубку и выдохнул через нос струю золотистого дыма, от которого у Дэйкири зачесалось в горле, но она сделала усилие, чтобы не закашлять. Сейчас как никогда нужно было выглядеть по-взрослому. Старейшина молчал, и Дэйкири решилась продолжить:

– Я хорошо говорю на языке чтецов и хочу поехать в Пасечноярь вместе с Куобахом и Эрханом.

Дядя Нуолан снова выдохнул и удивлённо поднял бровь.

– Зачем это?

– Я хочу увидеть Улей, узнать, как живут чтецы. И… Я не доверяю чужаку, не хочу, чтобы он отвертелся от своего долга.

– Думаешь, твои кузены не справятся с мальчишкой? – дядя прищурил немигающие глаза.

Смотрел он хитро, но по-доброму, поэтому Дэйкири приободрилась и продолжила:

– Справятся. Но со мной им будет легче, я не стану обузой! Я уже изучила его повадки. К тому же кузены плохо говорят на ярском, и им может понадобиться переводчик.

– Это похвально – твоё желание повидать мир и помочь братьям, но ты же ухаживаешь за бабушкой Томань?

Дэйкири вздохнула.

– Я очень люблю бабушку, и мне горько оставлять её, но, думаю, Хелла и Инги присмотрят за ней. Кроме того, дорога до Улья не так длинна, мы вернёмся ещё до первых дней лета.

Старейшина вновь выдохнул густую клубящуюся тучу дыма и призадумался.

– Что ж, если отец отпустит тебя, отправляйся с братьями.

Дэйкири чуть не завопила от радости, но вовремя набрала в щёки воздуха и улыбнулась со спокойным достоинством:

– Ты поговоришь с ним?

Дядя Нуолан неопределённо кивнул, и Дэйкири поднялась с подушек, решив, что беседа окончена. Старейшина всё молчал, и она направилась к выходу, но в дверях обернулась, кое-что вспомнила и исподлобья зыркнула на всё ещё курившего дядю:

– А, ещё… Насчёт Лилёк… Мальчик предлагает заплатить и за неё.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Весна то пригревала, то обдувала ледяными ветрами, но день за днём солнце забирало своё у зимней ночи, и становилось теплее. Как раз в одно такое ветреное и солнечное утро, я уже привычно запихивал Лилёк в шубу, которая стала настолько ей мала, что рукава едва доходили до локтей. На убой откармливают!

Мои труды привели к успеху, и через минуту Лилёк оказалась утрамбована в доху; отвернувшись от Соплежуйки, я наткнулся на Дэйкири, пробравшуюся в наш запечный угол. Она казалась взволнованной, а в руках сжимала копьё.

– Собирай вещи и идём, – скомандовала девчонка.

Я не сразу поверил в то, что происходит. Собирать мне нечего. Укулеле давно отобрали, так что осталось только прихватить шапку. Цапнув Лилёк за капюшон, я поднялся по лазу вслед за дикаркой.

Около входа в нору оживлённо толпились деревенщины: собралась вся семья Дэйкири, и ещё несколько незнакомцев окружали небольшую повозку, запряжённую пушистым серым животным с какими-то шишками вместо рогов. Повозка состояла из частично крытой телеги и двухколёсного передка, на котором сидели два местных парня. Дэйкири указала мне в сторону телеги:

– Полезайте.

– Оба? – недоверчиво переспросил я.

Она сделала недовольную физиономию и, поджав губы, еле заметно кивнула. Не веря своему счастью, я подхватил Лилёк и запрыгнул в телегу. Внутри оказалось тесно, вместе с нами ехали мешки с припасами, какие-то шкуры и ковры, видимо, на продажу. Лёгкость и радость, наполнившие мою грудь, вылетели, как воздух из лопнувшего шарика, когда я увидел, что Дэйкири обнимается с мамашей. Святой Господь, за что? Только не говорите мне, что эта девка едет с нами!

Я злобно наблюдал за семьёй, прощавшейся с отъезжающими: улыбки, грустные объятия и напутствия. По мне-то они точно не будут горевать. И не надо. Один из парней стянул шапку и размахивал ей. Волосы его, собранные в хвост на макушке, развевались, словно чёрная лента на северном ветру. Дэйкири, ловко перепрыгнув через борт, оказалась в телеге, и наша повозка тронулась. Серый зверь затрусил по дороге. Мы с Дэйкири высунулись из телеги, провожая взглядом остающуюся в глухом снежном спокойствии деревню. Младшая из сестёр помчалась за повозкой, что-то крича и размахивая руками, она то ли плакала, то ли смеялась. Дэйкири замахала в ответ.

Горная тропа вилась вдоль реки, и вскоре поселение скрылось за исполинскими елями, расправившими плечи и спрятавшими деревню, словно титаны-хранители. Дикарка забилась под шкуры в самый угол телеги, Лилёк, не замечая тряски и дороги, баюкала соломенную куклу, я тоже вполз под крышу и угнездился в дальний от Дэйкири угол.

– Девочка, зачем ты поехала?

Она сверкнула бурыми глазёнками из-под чёлки.

– Чтобы ты дёру не дал.

Почувствовав в её голосе угрозу, я скривился в ответ.

– А как же бабуля? Кто будет за ней приглядывать?

– Сёстры. И вообще, не твоё дело, – сказала она и отвернулась, демонстрируя окончание разговора.

И вправду, какая мне разница, как там будет жить дикарская семейка? Ну и наплевать на них всех! Я снова выполз из угла и, включив музыку, стал смотреть на дорогу. Раньше, когда я жил на Святой Земле, музыка переносила меня в мечты. Теперь в голове пусто. Вдохновение не наполняло разум, а мысль оставалась приземлённой и скользила по убегающей дороге между синеющими корнями непроходимого леса.

Так прошло три дня. Ийрат – а как я недавно выяснил, именно так именовали себя дикари – прекрасно переносили холод и сооружали на ночь шалашики из еловых ветвей. Они врастали в землю, не боясь замёрзнуть. Лилёк тоже не страдала от ночной стужи. Теплокровным на ночь в нашей компании оставался только я, даже серая зверюга, засыпая, врастала корнями в землю, и мне совсем не о кого было погреться. Приходилось вить гнездо в самом центре шкур и ждать, пока они согреются от тетракостюма. Он едва справлялся с морозами, поддерживая подобие тепла в моём организме. Наконец я придумал подкидывать камни в огонь, затем палкой вытаскивать их и оборачивать в шкуры, а ночью греться о тёплые свёртки, но много камней под снегом не найдёшь, поэтому приходилось собирать коллекцию по дороге.

Хвала Святому Господу ни Дэйкири, ни её кузены не интересовались, зачем мне камни и как я сплю в гнезде. Я не имел ни малейшего понятия, как буду оправдываться, если они заметят, что я, в отличие от них, не деревенею во сне.

Братья Дэйкири почти не говорили на моём языке, но, тем не менее, оказались приветливее сестры, она же с каждым днём становилась всё мрачнее, будто вынашивала какую-то страшную тайную мысль.

Лица кузенов были насмешливыми и улыбчивыми, разговоры весёлыми. Однажды вечером братцы подтрунивали над Дэйкири, пока та готовила похлёбку на костерке. Я нашёл в повозке свою укулеле, видимо, прихваченную дикаркой, и стал тихонько подыгрывать треску огненных лепестков.

Дэйкири, помешивая варево в чане длинной, изогнутой на конце ложкой, прислушалась к музыке, лицо её в это мгновение расслабилось и стало беззаботно детским. Лилёк хотела словить огненного мотылька, взлетевшего над костром, но Дэйкири шлёпнула её ложкой по пальцам. На Живе стало так холодно, что к костру я придвинулся вплотную, едва не обжигая брови, но спина всё равно замерзала.

Спалось в эту ночь плохо. Тёплый камень прогревал пальцы на оледенелых ногах, но шкуры остывали в ту же минуту, как только я пытался в них перевернуться.

– Критически низкая температура для поддержания жизни. Тетрародонитовый костюм потребляет излишнее количество энергии, – будила меня центральная амультара, едва я успевал задремать.

Жаль, что не умею деревенеть во сне, как мои спутники, кажется, я не приспособлен для выживания на этой планете.

Снились душные мрачные сны. Дребезжащие струны и огонь, расползающийся по пальцам, змея, обвивающая дирижабль, падающие с неба люди. Я просыпался, пытался понять, где нахожусь, и нащупать знакомую печь, но рука натыкалась на холодные шкуры, и я снова засыпал.

Под утро стало жарко, и, едва рассвет просочился в моё убежище, я, злющий от недосыпа, вылез из гнезда. Через полосы сиреневых теней деревьев пробивалось лимонное, неокрепшее в своей уверенности вставать солнце. Снег в его свете отливал малиновым или даже багряным. Кузены ещё не проснулись, а Дэйкири сидела, ссутулившись, спиной ко мне и смотрела в сторону рассвета.

Я спрыгнул с повозки, потянулся, разминая ноги, девчонка напевала странную колыбельную на своём дикарском наречии, услышала меня и обернулась. От её вида у меня сердце словно покрылось ледяной коркой, а шерсть на руках поднялась дыбом. На лице девчонки от глаз до подбородка были прочерчены бурые полосы подсохшей крови. Она смотрела исподлобья и продолжала петь.

Я хотел спросить, что за бесовщина опять происходит, но Дэйкири приложила палец к губам и снова уставилась на солнце. Я приблизился и понял, что снег кажется розовым не от рассветных лучей, – всё вокруг перепачкано кровью. Обошёл девчонку сбоку и увидел два ещё не одеревеневших тела.

Убиты. Я рухнул на колени в снег, подавляя прилив тошноты, вызванный запахом смерти. Дикие звери напали? Другие аборигены? Что произошло? В поисках ответа я уставился на Дэйкири, лицо которой оставалось спокойным. Она пела и расплетала косы. Девочка наклонилась над братом, сняла украшения с его волос и надела себе на пряди у висков. Я не двигался. Взгляд упал на окровавленное копьё, лежавшее у её правой руки.

– Это ты их? – не веря собственным словам, спросил я.

Ответа не последовало, только спокойный мотив колыбельной доносился из её сомкнутых уст. Она улыбалась, впитывая мой страх. Это просто невозможно! Я ещё сплю? Что за бред? Зачем она это сделала?! Как завалила двух здоровенных парней?

– Девочка, ты спятила? – прошептал я, так и стоя на коленях.

Это был глупый и наивный вопрос, но никаких объяснений более не находилось. Глаза на её окровавленном лице смотрели со странным вызовом. Безумные глаза. Точно – сошла с ума. Песня завершилась. Теперь она убьёт и меня. Я весь сжался, готовый то ли бежать, то ли нападать. Она поднялась и стащила с себя длинную юбку, осталась в тунике и шароварах, заправленных в унты, подняла копьё и уставилась куда-то за меня.

– Что она делает? – голос Дэйкири разорвал тишину.

Лицо её при этом стало таким удивлённым, словно она увидела открывшуюся кондитерскую посреди леса. Я не выдержал и обернулся – наш ездовой четвероногий друг был уже запряжён, а Лилёк отвязывала телегу от передка. Босая и без шубки, она одарила нас озорной улыбкой.

– Эй, придурочная! – окликнула Дэйкири и сделала шаг к повозке.

Сейчас она её убьёт!

Лилёк вскочила на передок, словно на колесницу, свистнула, ударила поводьями, и пушистый зверь тронулся с места. Дэйкири размахнулась копьём, и я с перепугу дёрнул её за ногу так, что оружие воткнулось в землю, а сама девчонка повалилась в снег.

Свист Лилёк перешёл в песню, которой вторили налетевшие неведомо откуда птички с жёлтыми животами. Снова удар поводьями, серый зверь обогнул нас, перешёл на рысь и побежал вперёд. Лилёк расхохоталась звонким голосом, который подхватили птички, запрокинула голову, светлые спутанные волосы затрепали на ветру, она обернулась через плечо и с солнечной улыбкой помахала нам.

– Мне с вами не по дорожке, нужно заскочить ещё в пару мест! – эхом разлилось по утреннему лесу.

Колесница мигом скрылась за лихим поворотом дороги. Я всё ещё сидел на коленях. Понял, что пальцы вцепились в ногу Дэйкири, но не стал разжимать их, чтобы хоть как-то контролировать её. Она не обращала на это внимания и, приподнявшись на локтях, смотрела вслед Лилёк.

– Ведьма! – ругнулась дикарка. – Спёрла нашего оленя!

Дэйкири вырвала ногу и шипящей змеёй обернулась ко мне.

– А ты ещё защищал её! Признайся, ты с ней в сговоре?!

– Если бы я был с ней в сговоре, то не остался бы тут с тобой! – возмущённо вскричал я.

Дэйкири немного расслабилась, видимо, сочла мой довод правдивым и заявила:

– Ты всё равно заплатишь за неё, уговор был вывезти вас из деревни.

Я не ответил. Позабыв о том, что остался в лесу, наедине с сумасшедшей, я молча воздавал почести Лилёк. Ну и Соплежуйка! Развела нас, как последних болванов! Я восхищён…

Глава 6. Тени мертвецов.

Олежа. Пасечноярь.

Смеркалось. Налогово-ревизионный, или по-простому доглядный, отряд Олежи не успевал засветло добраться до пасеки Пафнурия. Увы, но единственным из всех чтецов, кто хоть как-то видел в темноте, был слепой князь. Осознав это, Олежа позвал дядьку Михайло:

– Что делать-то будем?

– Что, что, – заворчал дядька, – в лесу заночуем. Небось не околеем. Командуй, чтоб становились.

Олежа послушно завопил:

– Федя, Козя! Дуйте вперёд, ищите место для лагеря.

Пока искали место, разводили костёр да сооружали общую палатку, Аннушка задремала и спряталась за горизонт. Главной трудностью в ночёвке в лесу было создать тёплые условия, чтобы заснуть, ведь как только чтецы оцепенеют и обратятся в камень, холод им будет уже не страшен, а об утреннем пробуждении позаботятся дежурные. Подогреют шатёр так, чтобы, очнувшись, никто не подморозился.

Пока сооружали лагерь, Олежа вместе с дозорными Волей и Николей обходил территорию.

– Куда же вы без света собрались?! – с недовольным ворчанием догнал троицу дядька Михайло.

– Дядь, я отлично вижу в темноте. К тому же снег белый, светло.

– Тоже мне придумал! Видит он! Сегодня видишь, завтра нет, а как обратно пойдёшь, глаза-то и закроются.

– И как мне факел поможет?

Дядька Михайло фыркнул, но в этот момент Николя привлёк внимание окликом:

– Глядите! Там вон, вдалеке, белое что-то! Или мерещится?

– Не мерещится. – Олежа загривком почуял потустороннее свечение. – Идём туда! Надо проверить, вдруг бес али другой злыдень.

– Может, не стоит? – с тревогой пискнул Воля, но Олежа, никого не слушая, устремился на огонёк.

За несколько недель князь устал от доглядной рутины и невыносимо мечтал нарваться хоть на какое-нибудь приключение. К нынешнему дню его бесконечно достали проверки ульев и пересчёты медовых запасов пасечников. Олежа предпочёл бы служить где угодно: при дворе или на границах – только не ревизором, к приезду которого хозяева пасек натягивают пресные улыбки и заметают мусор по углам.

 За время самой доглядни не происходило ничего интересного, кроме пары сумасшедших грабителей, напавших на отряд и явно ниспосланных самой богиней Анной в утешение скучающему князю. Поэтому с тайной надеждой на заварушку Олежа устремился к мерцающей фигуре. Существо заметило их приближение и замерло недвижным, будто стеклянным, призраком.

Похолодало – оттого ли, что Аннушка скрылась за горизонтом, или повеяло холодом иного мира. Дрожь пробежала по шее Олежи, и он невольно сделал защитный знак богини.

– Это скиталец из мира грёз, – прошептал Воля, цепляясь за рукав Олежи.

Князь раздражённо сбросил руку друга и, перехватив топор, изготовился к бою. Скиталец зеркально повторил его движение. Снег под ним не заскрипел и не провалился.

– Ах ты, дрянь потусторонняя, – сквозь зубы выдохнул князь.

– Не надо, Олежа! – крикнул кто-то, но впустую.

Незримые глаза князя видели скитальца сразу с нескольких сторон, следили за малейшим колебанием противника, и в этом было преимущество Олежи. Опустив щит, он атаковал врага. Стремительный замах топором, но скиталец вывернулся и сам поднял призрачное оружие. Удар скитальца пришёлся по щиту князя, но не застрял в нём, а прошёл насквозь, не оставляя следов. Олежа почувствовал толчок, но удержал равновесие, не споткнувшись. Скиталец не дал князю опомниться и стал теснить его серией выпадов.

Олежа сгруппировался, выкинул лишние мысли из головы. Время будто замедлилось. Призрак неспешно отвёл оружие, в развороте Олежа уклонился от его топора и, поднырнув под руку противника, нанёс смертельный удар. Он готов был поклясться, что попал по груди скитальца, но оружие прошло навылет сквозь призрачное тело.

– Тебе не ранить его! – донёсся чей-то крик.

Вместе с окликом лопнула сосредоточенность князя, и часть внимательных глаз отвлеклась на голос. В тот же миг он почувствовал удар, пришедшийся по нижней челюсти. Толчок отбросил Олежу с запрокинутой назад головой. Мир померк.

«Убит!» – мелькнула запоздалая мысль.

В ушах звенело. Грудь наполнилась воздухом, а дух не спешил покидать тело.

Кто-то перепрыгнул через Олежу и, размахивая факелом, отогнал врага.

– Княже… – Николя заглянул Олеже в лицо.

Тот рывком сел, вправляя челюсть. Призрачное оружие скитальца не причинило настоящего вреда, лишь толкнуло волной силы.

– Где он? – просипел Олежа, всё ещё ощупывая себя.

Николя развёл руками.

– За ним, бы-ы-ы-стро!

Дружинник сглотнул и с места рванулся в чащу за уже растворившимся во тьме скитальцем. Олежа поднялся. Дядя Михайло тяжело дышал, сжимая факел в руке, Воля пучил круглые глазищи и стоял, нерешительно прячась за щитом.

– Давайте-ка за Николей. А ну как догонит скитальца, а один-то не справится с ним.

Троица поспешила по лесу вслед за убегающим другом. В снегу оставались глубокие следы, и отыскать дорогу не составило труда. Долго идти не пришлось, Николя, весь белый от ужаса, выскочил наперерез.

– Они идут! – завопил он. – Бежим, княже!

Николя уже хотел обойти компанию и удрать в лес, но Олежа перехватил его за капюшон.

– Кто идёт? Говори прямо. – Насупив брови, он слегка встряхнул разведчика.

– Орда! Бесы! Скитальцы!⁹

– Может, вернёмся, Олежа? – тихо предложил Воля.

– Одного-то еле одолели, а тут орда, – поддакнул дядя Михайло.

Олежа поскрёб в затылке.

– Верно говорите. Николька, дорогу показывай, оценим, что там за орда.

Николя тупо поглядел на предводителя, развернулся кругом и повёл, указывая дорогу. Воля застонал, но не рискнул остаться в одиночестве, и вся компания двинулась на поиски скитальцев. Спутники Олежи еле тащились, спотыкаясь о корни, притаившиеся под снегом. Это замедляло движение, но не мог ведь Олежа предупреждать их о каждой выемке под ногами. Когда отряд поднялся на небольшой пригорок, Николя указал направление внизу.

– Дальше не пойдём, княже, отсюда их видно.

Олежа опустился на колени, сосредоточившись на белых огоньках, скользящих меж деревьев. По оврагу плыли десятки туманных скитальцев с лампадками в руках, они приближались, излучая мерцание, а впереди них шло существо с красным сияющим камнем в ладонях. От небывалости происходящего горло замкнулось, будто заевшие ставни, и Олежа не мог произнести ни слова.

– Первородный! ¹⁰– вырвалось у кого-то из дружинников.

Процессия приближалась, и в красном свете можно было различить неземное лицо предводителя скитальцев: его острые скулы, изогнутые как сабли брови и алеющие глаза. От него веяло сводящей зубы мощью.

– И то верно! – прошептал дядя Михайло.

Прозвучавшие звуки будто сняли оцепенение. Олежа вскочил. Стоять на пути у первородного божества и орды скитальцев он не собирался и, сорвавшись с места, завопил:

– Бежим, бежим, бежим!!!

Словно подгоняемые пожаром звери, они промчались по лесу, однако добежав до лагеря, Олежа не остановился: он всё ещё чуял орду потусторонних.

– Бежим, бежим, бежим!!! – пугал он всех своими воплями.

Не прошло и нескольких мгновений, как доглядный отряд, свернув лагерь, погрузился в сани и покатился по Меркитасихинскому тракту в поисках лучшего пристанища.

Алекс. Где-то в лесу.

Мы с Дэйкири медленно тащились по лесной дороге. Ещё бы не медленно… Ведь жадная дикарка не позволила бросить повозку с вещами, и нам пришлось впрячься в телегу вместо оленя. Ноги вязли в мягком снегу, и шагать приходилось, прикладывая вдвое больше усилий.

– Далеко до этого вашего Улья? – спросил я. – Ты вообще дорогу-то знаешь?

Дэйкири, склонив голову, молча тянула свою оглоблю. Закутанная в капюшон, она делала вид, что не слышит меня.

– Я спросил, далеко ли…

– Да я слышала! – оборвала Дэйкири. – Доехали бы недели за три. Но с нашей скоростью, верно, больше месяца кандыбать.

Ответ её звучал раздражённо, будто это из-за меня нам пришлось тащиться пешком. Я-то был уверен, что все проблемы начались ещё в деревне, в тот момент, когда дикарка села в нашу телегу, поэтому возмущённо бросил оглоблю и встал, скрестив руки.

– А за каким синим бесом ты грохнула братцев?

Почувствовав, что я не тяну телегу, она тоже остановилась и развернула ко мне всё ещё исчерченное багровыми линиями лицо. Звериный оскал исказил её рот.

– Не твоё дело.

 Я сжал челюсти, не собираясь продолжать путь без адекватных объяснений, Дэйкири выдохнула облако пара и процедила сквозь зубы:

– Великая жертва и злто.

– Чего? Я не понял, ты говоришь, будто у тебя полный рот мышей.

– Мне нужно всё золото, которое ты обещал, понял? – прорычала Дэйкири.

Я едва сдержался, чтобы не отшатнуться от неё, но устоял и спросил:

– Но разве тебе не придётся разделить добычу со своими э-э-э… соплеменниками?

– Я не вернусь в Меркитасиху, – ответила Дэйкири и махнула мне, мол, поехали.

От услышанного я так обалдел, что беспрекословно подобрал оглоблю, и мы пошли вперёд. Нас окружала белая тишина. Рядом вспорхнула зимняя птица, и с ветки посыпались гроздья снега. Руки в варежках ныли, стёртые об оглоблю телеги, чувствуя, что скоро вздуются пузыри мозолей. Шли молча, а я всё обдумывал её слова: вот же алчная бабёнка!

– Зачем тебе столько денег? Разве стоят жизни людей этого несчастного золота? – я не удержался и через несколько минут снова привлёк внимание дикарки.

– Хочу другую жизнь. Свободную. Без мужей и кухни.

После этого откровения она поджала губы и ссутулилась.

– Что, думаешь теперь, я плохая?

Я не успел ответить, а Дэйкири, будто оправдываясь, заговорила быстрее:

– Эра благословил меня, указал путь! А кузены… Сами виноваты. Слабаки.

«Ты сумасшедшая, на мой взгляд, вместе со своим Эрой». Я мысленно скрипнул зубами от досады, но вслух сказал другое:

– А ты не могла позже их убить? Чтобы мы подальше на телеге уехали?

– Я же не знала, что Лилёк сопрёт нашего оленя.

Ну и дура!

– При братьях она бы не посмела. Твоя алчность погубит нас обоих в этом проклятом лесу.

 Как я ненавидел её в тот момент! Можно было спокойно ехать с живыми, здоровыми братьями. Так нет же! Ей понадобились деньги, которых даже не существует!

– Может, и украла бы! Откуда тебе знать? Мы бы всё ещё ехали в телеге, если бы ты не упросил взять девчонку с собой!

На этом наш спор прервался, злые и недовольные друг другом, мы переставляли ноги по белой изнуряющей дороге. Мысль о том, что я остался наедине с чокнутой убийцей и мужененавистницей, из-за денег не пожалевшей даже братьев, навевала всё большее беспокойство. Нужно при первой возможности бежать от неё быстрее и дальше.

Прошло нескольких часов, и мы вышли на широкий тракт, спускавшийся вдоль реки. Дорога, по-видимому, часто использовалась и была наезжена. По накатанному снегу колёса телеги покатились бодрее, не застревая и не натыкаясь на корни деревьев.

Однако едва мы приноровились к быстрому темпу, Дэйкири остановилась, и от её движения телегу повело в сторону.

– Что? – Я завертелся, соображая, в чём дело.

Дэйкири вытянула руку, заставляя меня заткнуться, сняла капюшон и принюхалась.

Сначала я увидел клубящийся на дороге снег, а затем вдали яркими лепестками запестрели цветные повозки.

– Кто бы там ни ехал, помалкивай, – приказала Дэйкири и, опустив на землю свою оглоблю, вытащила из телеги копьё.

– Может, они просто проедут мимо?

Дэйкири наморщила нос:

– Чтецкие сквелихаски.

Повозки приближались, и я уже мог различить, что запряжены они огромными медведеподобными псами. Это, похоже, и были сквелихаски. Пять собак трусили по заснеженной дороге, и каждая с лёгкостью тянула за собой фургончик.

Одна из повозок вырвалась вперёд, обогнала нашу телегу и перегородила путь. Полуседой мужичок, сидевший на козлах, улыбался золотыми зубами, разглядывая нас. Ещё два фургона замерли по бокам, и два остановились за спинами, отрезая нам дорогу со всех сторон. Я обеспокоенно покосился на Дэйкири, она сжимала копьё в руках и всем видом показывала, что нас лучше не трогать.

– Чтимы близнецы, – обратился к нам мужичок с первого фургона, приподнимая широкополую шляпу.

Говорил он на ярском: то есть на языке, который я в общих чертах понимал.

– Куда путь держите, парни? Кто такие будете? – встрял в разговор другой погонщик из правого фургона.

Дэйкири раздувала ноздри, соображая, что ответить.

– Мы из Меркитасихи едем вниз по реке, – наконец пробормотала она.

Правый погонщик хохотнул, и бубенчики, пришитые к полям его шляпы, зазвенели в такт.

– На реке Меркитасихе каждая вторая деревня с таким названием, – седой погонщик с первого фургона пояснил нам веселье своего товарища. – Мальчик, ты копьецо-то убери, мы нападать не будем, – примиряюще добавил он. – Вы слышащие, с гор? Из какого племени? Не на продажу ли телегу везёте?

Как можно было растрёпанную Дэйкири принять за мальчика, я понять не мог, но, вероятно, виной тому были её кровавый раскрас и общий агрессивный вид.

– Мы ийрат чёрной лисы, а кто спрашивает? – Дэйкири и не собиралась опускать оружие.

– Я хан Погрымыть. Торговцы мы, из рода чтецов, путь держим в Прополис. Не хотите ли показать нам свой товар? А то без ездовой вам долго по дороге-то идти придётся, – пожилой погонщик блестел золотыми клыками и увещевал нас ласковым, что приторный жжёный сахар, голосом. – А мы бы купили. И вам выгода – время не потеряете, и нам приятно.

Всё же его речь меня немного успокоила. Я расслабился и выдохнул: во всяком случае, грабить и убивать нас, пока не собирались. У Дэйкири заблестели глазёнки, ей понравилось предложение торговцев, но она выдвинула своё:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жива, или Живая земля – планета на пересечении одиннадцати миров.

Вернуться

2

Аннушка – наименование солнца, которое используется только в мире Живы.

Вернуться

3

Тетракостюм – комбинезон, сохраняющий постоянную температуру тела.

Вернуться

4

Амультара – магический кристалл, создающий энергию из крови. На Святой Земле его применяют на производствах и встраивают в тело. Соединяют с тетракостюмом и нервной системой. Центральную амультару используют как компьютер для хранения данных, для управления тетракостюмом, для связи и работы с тетраустройствами.

Вернуться

5

Святая Земля – планета одного из миров, пересекающихся с миром Живы.

Вернуться

6

Просвет – портал, соединяющий два мира.

Вернуться

7

Бездна – космическое явление, отражающееся во всех мирах, которые пересекаются с Живой. В народе Бездна считается порождающей тьму, при употреблении в речи используется как ругательство.

Вернуться

8

Визуализатор – прибор для создания и передачи объёмного изображения.

Вернуться

9

Скитальцы – души мертвецов, не нашедшие дороги в мир грёз, призраки.

Вернуться

10

Первородный – один из братьев-богов.

Вернуться