Максим Альмукаев
Оксюморон

Окончив ныне труд свой, дозволь мне, нижайшему слуге Твоему, о, читатель, отложив в сторону перо и склонив голову, возложить его к Твоим лотосным стопам, на суд твой. И да будет суд твой строгим, но справедливым.

Автор.

Дело не в дороге, которую мы выбираем, а в том, что внутри нас заставляет выбирать дорогу.

О. Генри

ГЛАВА 1

Жареное Солнце больших городов, – доносился из динамиков бодрый голос Чичериной. Я глядел в запылённое стекло грязной громыхающей маршрутки, на проплывающие мимо, качающиеся в волнах горячего воздуха контуры домов, киосков, фонарей и чугунных оград и думал о том, что в этом июне солнце вполне можно назвать жаренным, ни на йоту при этом не погрешив против истины. Пейзаж за стеклом колыхался в волнах горячего воздуха, словно лёгкие невидимые занавески с изображёнными на них городскими улицами, за которыми спряталось некое иное бытие, которое, казалось, только сделай движение рукой, и оно откроется тебе.

Вскоре маршрутка, повиляв по запруженным автомобилями улицам, упрямо буркнув, словно высказывая недовольство старому сидящему за рулём живописному кавказцу, то и дело виртуозно отсчитывавшему сдачу пассажирам, остановилась напротив стеклянной остановки, сплошь уклеенной разными рекламами и афишами. Я решил, что прогулка будет стоить мне много дешевле чем ещё какое-то время, которое мне предстоит провести в заполненном потными и нервными людьми салоне, и направился к выходу. Едва мои ноги коснулись мягкого от зноя асфальта, меня едва не сбила с ног шумная свора детей. Я остановился, чтобы пропустить мимо себя этот весёлый и шумный тайфун, низвергающий в прогорклый московский зной искристые фонтаны дружного смеха. Посмотрев какое-то время в след ребятне, я медленно побрёл вперёд.

Солнца в этот день было и впрямь очень много. Палящие лучи низвергались на землю неистощимым жёлтым потоком и яркие блики то и дело поигрывали на многочисленных разноцветных плексигласовых квадратах рекламных вывесок и витринах универмагов. Не менее многочисленные растяжки, которые в ветреную погоду надувались, словно романтичные паруса спешащих куда-то фрегатов, сейчас свисали печально сморщенными мешочками. Разнообразные звуки большого города били по моим нервам словно порывы ветра по упругим ветвям сказочного стального леса. Большой город может свести с ума кого угодно, а если он принимается за вас в союзе с погодой, то пиши пропало.

Людям, что встречались мне по дороге, казалось, тоже передавалась вялость, царящая в окружающей меня природе. Да и мне самому, признаться по совести, спешить совсем не хотелось. И у меня на то были весьма веские причины. И уж точно повесомей, чем тридцати пятиградусная летняя жара. Всё дело было в том, что мне некуда было спешить, ибо минуло вот уже несколько часов как я неофициально пополнил огромную армию бездомных, расквартированную по многочисленным подвалам, чердакам и вокзалам Москвы. Перед тем как сесть в маршрутку я также бесцельно бродил по московским улицам пинками толкая перед собою серую кляксу собственной тени. При этом я усиленно вглядывался в это пятно, распластавшееся у меня под ногами, словно на нём вот-вот должен был проступить написанный кем-то мудрым и добрым сценарий моей дальнейшей судьбы. Я не знал, да признаться и не хотел знать, какая роль мне будет отведена в этом сценарии. Меня интересовало сейчас другое: что делать дальше? Царящее вокруг меня желтоватое знойное марево, мне никак не препятствовало, но между тем и найти в нём выход из сложившегося положения мне тоже не представлялось лёгким делом. Кому я нужен в этом знойном лете, в этих закатанных в асфальт, источающий тёплый запах незапамятной смерти, узких московских улочках и сквериках? Да ведь по большому счёту никому! А между тем выход искать следовало, и как можно скорей. Ведь как ни крути, а знойный день рано или поздно с неизбежностью переплавится в холодную ночь, в которую мне будет уже не до душевных рефлексий, или, во всяком случае. Но даже не это было главным. Меня тяготила одна упрямая и умная, мысль: я кажется на этот раз навсегда и окончательно поссорился с Ленкой: так зовут мою, боюсь, теперь уже бывшую супругу. Да-да-да вот наконец-то то, к чему меня на протяжении всей моей матримониальной жизни подталкивали все мои дружки–собутыльники, я нарочно, дорогой читатель, избегаю слова “друг” в применении к данному случаю, ибо это слово понадобится мне в моём повествовании в дальнейшем в своём истинном и чистом смысле, да и чего греха таить о чём я сам не раз мечтал наконец сбылось. Конечно, нельзя сказать, что это произошло внезапно, совсем нет, как и полагается любой истории, у моей имелось своё начало и развитие, и этому моменту предшествовало несколько лет, которые в общем то тоже нельзя назвать искрящимися от счастья, но всё же. И случилось.

Здесь я позволю себе отвлечься от основной линии своего повествования и поведать тебе читатель историю нашей любви.

Я познакомился с моей будущей женой на пьянке, назовём вещи своими именами, у наших общих знакомых. Мероприятие сие не было приурочено ни к какому торжеству. Так несколько молодых людей и девушек, кажется, я там был самым старшим, собрались в конце недели провести время в весёлой атмосфере. Наша беседа начавшаяся с безобидного обсуждения какого-то блокбастера переросла в политический митинг и поддержку одной из молодёжных маргинальных партий. В нашей компании оказался член этой партии. Уж не знаю кого этот субъект хотел больше убедить нас или себя самого. Выпитое ли спиртное было тому причиной или нездоровые нервы, но молодого оратора было не удержать.

–А вы, любезный, случайно не знаете сколько посетило людей сайт нашего вождя? – кричал он обращаясь ко мне торжествующе, извиняющимся тоном, наверно, напуганный, тем, что его и здесь не заметят, И не дождавшись нашего ответа, выпалил. – Сайт нашего уважаемого вождя, да будет вам известно, сегодняшней ночью был первым по посещаемости среди сайтов политических лидеров.

Я думал, что все смешные проделки остались в детстве. Но глядя на пыжащегося перед мной смешного персонажа, понимал, что нет, не всё так грустно, и жизнь продолжает удивлять и радовать. Его перенасыщенная разными отжившими фразеологизмами речь явно выдавала в нём типичного ребёнка своего времени: нелюбимого родителями, заведённого скорее для того, чтобы не нарушать насквозь истлевший общественный договор, если не по любви, то хотя бы по зову природы.

– Случись выборы завтра, -продолжал неистовствовать молодой партайгеноссе, – наш вождь совершенно точно набрал бы большинство и получил власть в этой стране. Замечу, что словосочетание “в этой стране” он произносил таким тоном, что у постороннего слушателя, не погружённого, так сказать, в контекст, могло сложиться впечатления, что у его лидера, кроме этой страны есть ещё с десяток другой стран в запасе.

– Да нет – сказал я – я конечно понимаю, что конституция в этой стране это в принципе большая условность, в которую можно при случае отстреляться из танковых пушек, но всё же и её следовало бы вам брать в расчёт, но в данном случае я хочу сказать другое. Я думаю, что если бы к власти приходили люди, чьи сайты набирают большинство посещений в интернете, то президентом нашей родины, учитывая возраст большинства активистов вашей партии, и ваших потенциальных избирателей, стала бы Тиффани Миллион или Сибилла Раух или ещё какая-нибудь порно-дива. Поскольку я более чем уверен, что по посещению сегодняшней ночью сайт вашего уважаемого вождя, да сохранит его имя время на песке вечности, набрал куда меньше голосов, чем любой самый задрипанный порно сайт. – При этих словах, я, попытался придать своему голосу патерналистские нотки. – ну уж во всяком случае не меньше, чем, у вашей достославной партии, однако это вряд ли приведёт к повышению рождаемости в нашем отечестве, благо которого, уверен, вы, ставите превыше всего.

Молодой преторианец надулся и враждебно уставился на меня. Я понял, что на его душевной бирже мои акции уже ничто не вернёт к жизни. Зато мой небольшой спич добавил мне очков в глазах одной сразу приглянувшейся мне особы: моей будущей супруги, и этого мне было вполне достаточно. Она посмотрела на меня с улыбкой в тот миг её глаза блестели словно капли росы на листьях в садах богов. Нужно было развивать наступление, что я и сделал. Я понял, что победил, когда моя будущая супруга подхватила упавшее было из моих рук знамя и принялась добивать на идеологическом фронте молодого партийца, она довольно холодно заявила, что его партия никогда не добьётся своего. А если и добьётся, то только через её труп. Глядя на её волевое лицо, я понял, что её труп будет не самым лёгким из всего что предстоит нашему другу преодолеть. Барышня явно была из разряда “палец в рот не клади”.

Есть, знаешь ли, читатель, в нашем отечестве такие дамы, которых можно назвать “подруги викингов”. Такие барышни отирая пот со лба молчаливо подносят патроны своим мужчинам, и сменяют их у пулемётов. Эта особо была из таких. Я к тому дню уже был достаточно искушён в вопросах обхождения с дамами, впрочем, об этом позже, и потому знал, что льстить умной женщине нужно по возможности грубо, то есть не скупиться на допамин, и потому поддержал её сказав, что даже если лидер нашего незадачливого друга и придёт к власти, то самым большим потерпевшим в результате этого окажется он сам. Ему придётся скрутить все свои лозунги и обещания в трубочку наслюнявить её и засунуть себе в одно место. Лозунгов и обещаний было очень много, а вот вместимость в этом месте, если верить анатомии, очень ограниченная. Нетрудно догадаться, что ощущать он себя при этом будет не очень комфортно.

– И потом, среди ваших лозунгов слишком уж часто встречается слово “против”. Это меня тоже настораживает, так как отрицание само по себе никогда не может быть достаточно содержательным. Нужно, знаете ли, уметь не только упрекать, но и предложить что-то. Может стоит просто переждать какое-то время?

– И сколько вы нам предложите ждать!? – крикнул юноша никак не желавший сдаваться.

– Отвечу неожиданно, спокойно ответил я,-столько, друг мой, сколько нужно. Китайцы говорят: “Не дай бог родиться в эпоху перемен”. А мы с вами и есть те неудачники, которым выпало родиться в эту самую эпоху перемен. Есть и ещё одно обстоятельство – продолжал я – которое обнажает всю бесперспективность ваших начинаний. Заключается оно в том, что ваш покорный слуга, я театрально приложил правую ладонь к сердцу и чуть склонил голову, прожжённый циник, и потому я абсолютно не верю ни в какое начинание, если оно не основано на холодном расчёте. А даже приблизительный расчёт приводит меня к неутешительным выводам. Проще говоря: у вас нет достаточного ресурса. А ресурс для того чтобы ваши портреты появились на денежных знаках нужен не дюжий. И умственный, и финансовый и волевой.

Заметив, что несколько злоупотребляю общественным вниманием, я подумал, что пора заканчивать.

– Жалко, что вы не имеете способностей к коллективному мышлению – сказал я обращаясь к молодому человеку, – это, знаете ли, сильно бы ускорило процесс вашего политического взросления.

– Почему не имею? – пробурчал партиец.

– Потому, что даже среди нас вы более всего заняты тем чтобы привлечь наше внимание к собственной персоне, в то время как предполагаемому политику надлежало бы привлекать наше внимание к проблемам страны, которая встретит нас с вами за пределами этой квартиры,-ответил я со снисходительной улыбкой. После я выдержал паузу, давая возможность ему обдумать сказанное мной. – И ещё одно: вы не любите спорить. Нет-нет, говорить или вещать самозабвенно вы просто обожаете, а вот спорить, то есть признавать наличие и незыблемость точки пересечения и прикладывать свои усилия к развитию направлению вектора, проложенного через эту точку, при том, что сама точка должна оставаться незыблемой, с этим у вас известные проблемы. Как сказал один не самый глупый человек возглавивший партию, которая в свою очередь возглавила некогда нашу с вами страну: “Мы свою партию будем создавать в спорах”. Надо вам друг мой заметить и создавали, и спорили. И в конце концов всё успели, и партию создали, да ещё и всех своих противников переспорили. В то время как их конкуренты предпочитали интимные беседы во время прогулок по европейским паркам. Самое смешное что конкуренты тоже, в конце концов, перешли к спорам, только уже в парижских и стамбульских кафе.

Я краем глаза глянул на приглянувшуюся мне особу. Она превратилась во внимание и не сводила с меня глаз.

– Так что, – продолжал я публичную порку молодого, заносчивого, глупого, нахала – как не влечёт вас путь покороче, но политика – это как раз тот самый случай где короткий путь отнюдь не ведёт куда нужно. Запомните это на всё своё короткое “ВСЕГДА”. Не ленитесь и привыкайте к спорам. И чем быстрее привыкнете – тем лучше для вас же. Тем быстрее на вашу сторону встанут диалектические законы. Они – единственный залог победы на избранном вами поприще. А привыкнуть к спорам есть только один единственный способ, и заключается он в том, чтобы научится соглашаться с неприятными для твоего слуха вещами точно также, как и научится драться это, по сути, не что иное, как преодолеть в себе страх получить кулаком по морде. А чтобы споры были конструктивными нужно к тому же чтобы у вас были к этому способности. Да-да, увы, способности к анализу ситуации при недостатках знаний! Вот к слову у вас, судя по всему, есть дома интернет, он коротко кивнул, а случись мне спросить у вас в каком году началось восстание рабов под предводительством Спартака, продолжал я, и уж тем более какие были предпосылки к этому восстанию, вы боюсь мне не ответите. А вот Ленин, на пример, к вашему сведению, сидя в сибирском селе под надзором полиции, при свете его знаменитой на весь мир зелёной лампы писал такие вещи, которые и сегодня заслуживают внимания серьёзных людей.

Судя по всему, в искусстве спора мой оппонент не преуспел. Я же, как и любой с детства любивший читать человек, чувствовал себя в данной ситуации как рыба в воде. От природы я обладал неплохой памятью и с детства очень любил читать. никогда не упускал случая блеснуть эрудицией. Родители мои любили нас с братом, потворствовали нашим увлечениям. Мой брат больше увлекался спортом, а посему большая, и к тому же постоянно пополняемая домашняя библиотека находилась в моём полном распоряжении. Так или иначе к определённому возрасту я перечитал почти все книги, которые находились в нашем доме, и при случае не упускал возможность блеснуть эрудицией, но в один прекрасный день, кажется это было классе в седьмом, когда я в очередной раз сверкнув своей эрудицией, заставил среди урока весь класс обернуться на меня, а учительницу замолчать и покраснеть, она попросила меня задержаться после урока. Когда мы остались в двоём я внутренне готовился к длительным моралите о том, что не хорошо выставляться и считать себя выше других. И ей, как моему классному руководителю грустно видеть, что воспитанием моим кажется, совсем пренебрегли. Вместо этого она подошла к моей парте села напротив меня и посмотрела мне прямо в глаза. И я услышал фразу, которую до сих пор часто вспоминаю:

– Алексей – сказала она – запомни на всю свою жизнь: ты много читаешь и это хорошо, она сделала паузу внимательно посмотрела мне в глаза и тихо произнесла, беспорядочное чтение убивает волю к поступку.

Как и большинство полезных советов этот если и не прошёл мимо никак не затронув моего внутреннего эмоционального фона, то уж точно уселся где-то глубоко в подсознании, вылезая только тогда, когда моя очередная колкость навлекала на меня очередную порцию неприятностей. Но случалось порой, что моя эрудиция приносила и очевидный профит. Вот как в тот день, когда я познакомился с моей будущей женой. Моя будущая супруга громко смеялась. Кстати замечу, что уже тогда мне дураку следовало не топтать чужое самолюбие и какую-никакую личную гражданскую позицию, а обратить внимание на то как важно для неё, чтобы мужчина был первым. А я был первым, пусть и из двух. Хотя сейчас глядя на ту ситуацию с расстояния, я признаю, что не мои доводы были тогда безупречными, а противник мне попался слабый, но в тот момент я упивался своим превосходством. Пару раз, интереса ради, пытался в своей речи простроить некую тропинку к логическому выводу, который мог бы нас с моим оппонентом примирить и тем самым спасти, если не его собственную молодость, которая вполне могла пройти за решёткой, то хотя бы вечер. Поверь читатель я старался как мог. И вроде логика была на моей стороне, тем более что многие активисты его партии уже обретались за решёткой набираясь “партийного авторитета”, как это назвал это лидер их партии, к слову, не плохой писатель,-сухощавый старикашка, бравирующий при каждом удобном случае своим “боевым” прошлым, с причёской, делавшей его похожим на иссохшего Чиполино, или на Троцкого.

В прочем победно сверкающие очки, пожалуй, склоняли его имидж в сторону Троцкого. У Чиполино, если мне не изменяет память, со зрением всё было в порядке. Но молодой партиец всё же обиделся и отвернулся от меня. После он сидел весь вечер молчаливый и понурый словно тролль, придавленный вечным проклятием. Наверное, мне следовало пожалеть его, в конце концов, не виноват же он в том, что судьбой ему была отведена роль фона, на котором выгодно засияли мои достоинства. Но жалости не было совсем. Сердце наотрез отказывалось её выделять. Я упивался своей победой. После, весь вечер моя будущая жена смотрела на меня с не скрываемым уважением и благодарностью.

– Да-да дорогая – думал я – ты права, я крутой, так что не опоздай.

Потом я проводил её до дома. Ну, а дальше, – классика. Сначала, я, как полагается каждому влюблённому оболтусу, опустился словно мальчишка до дежурств в её подъезде, и даже каюсь до надписей на стенах. Потом последовали совместные, многочасовые прогулки в московских парках, потом был ЗАГС с цветами, музыкой и пафосными словами. Не забывай читатель я вырос в среде где считалось, что столичный молодой человек из интеллигентной семьи, до первых поцелуев, и уж конечно до обжигающих моментов соития должен был идти весьма окольными путями. Да и дойдя до цели, ему следовало обёртывать процедуру обретения предмета вожделения в такой изысканный флёр, что не у всех хватало просто банального терпения. Бредя по улицам я вспоминал всю свою прошлую семейную жизнь, и мне не верилось, что всё это кончилось только этим утром.

Наша ссора, в результате которой я оказался на улице, разразилась из-за пустяка. Причиной ей послужила телепередача.

Не помню, кому из великих принадлежат слова, что брак можно считать законченным, когда супругам не о чём поговорить за завтраком. Звучит красиво, не спорю, и возможно в девяносто девяти случаях из ста эта фраза и справедлива, но не в нашем случае, ибо наш случай и был тем самым сотым случаем, который удерживает мудрость на той черте, за которую не смеет забираться даже пресловутая теория вероятности, ибо за этой чертой начинается территория несбыточного чуда. Короче говоря, у нас с моей благоверной тем для разговоров за завтраком всегда было хоть отбавляй. Точнее тема то была одна, но она была неисчерпаемой.

Дело в том, что в последнее время моя супруга просто помешалась на нашем президенте. После примерно года восхищённых взглядов и восклицаний типа «вот клёвый мужик, согласись Лёшка», моя жена стала приглашать меня поучаствовать в обсуждении всех достоинств президента. При этом меня немного смущало то обстоятельство, что мне предлагалось оценить нашего всенародно избранного именно как мужика, и её никак не заботило, что предлагает она это своему законному супругу, который каждый вечер ложится с ней в одну постель. Мне даже грешным делом подумалось: «интересно, кого она представляет на моём месте, когда мы ложимся и выключаем свет?» Она буквально сходила с ума по президенту. Едва заслышав его голос, она бросала всё и спешила к телевизору. Вот и в это утро всё началось с того что выйдя на кухню и включив телевизор она увидела президента, дававшего пространное интервью какой-то грудастой журналистке.

– Классный мужик – сказала Лена, когда президент одарил мир своей скупой мужской улыбкой, от которой по его лицу побежали добрые, но аккуратные, наверняка внимательно продуманные, морщинки. – Классный мужик, ну согласись Лёша, – восхищённо произнесла она ещё раз, – я от него просто тащусь…

При этом она взглянула на меня, видимо ища у меня поддержки своей оценке.

– Прекрасный – сердито ответил я – осталось только поставить ему при жизни нерукотворный памятник, объявить его Августом и провести его родословную от солнца.

В ответ на мои слова Ленка по-детски надула губы

– Нет ты согласись: классный мужик! – снова произнесла она.

– Угу – пробурчал я – а если бы он сейчас мне яичницу приготовил, то был бы ещё лучше.

Мой намёк, по всей видимости, остался незамеченным.

– А всё-таки, как он тебе? продолжала настаивать моя супруга, а надо заметить: настаивать на своём она умела.

Дальше была два варианта развития событий: Можно было признать правоту её наблюдений и согласиться, что наш президент таки классный мужик. А можно было наконец расставить все точки над i. Я решил действовать по второму сценарию.

– Как талисман команды, нарочито смиренно ответил я.

– Какой команды? – удивилась Лена посмотрев на меня.

– Той, что забивает миллиардные голы в ворота швейцарских сейфов – пробурчал я вставая из-за стола и направляясь к холодильнику.

– Он тебе что, не нравиться?

Я пошёл на попятную и сделать попытку помириться.

– Да нет, Леночка,– сказал я, остановившись на пол пути к холодильнику – как человек он мне скорее всего даже понравился бы если бы нас кто-нибудь друг другу представил, но как политик… – я посмотрел на неё не зная, как сделать переход к сути более мягким, но решил действовать на пролом.

– Что как политик?– спросила моя супруга, нахмурив брови, при этом сложив руки на груди.

– Извини дорогая – сказал я с улыбкой – но мне хотелось бы чтобы граждане этой страны и ты в том числе, я подошёл к ней и взял её руку, до этого лежащую на столе и поцеловал её, к нему относились правильно.

– Интересно что в твоём понимании значит относится правильно? – пробурчала Ленка, надменно вздёрнув свой аккуратненький носик.

– А относится правильно, в моём понимании, значит, относится к нему как к менеджеру, призванному блюсти и отстаивать повсеместно и ежесекундно интересы своего народа наши с тобой, в том числе интересы. Но сдаётся мне, что пока он нас использует больше чем мы его. Уж больно часто он для занятого человека мелькает в кадре, ты не находишь? Она пожала плечами, но было видно, что мой вопрос поставил её в затруднение. Я решил закрепить успех. Как говорят в Китае: – лучшая власть- это власть, когда подданные не знают, как зовут их правителя.

– Много ты понимаешь! – огрызнулась Ленка.

А потом после всё утро демонстративно не разговаривала со мной. Мне показалось, что очередной конфликт был спущен на тормозах.

Но, как известно, у любого ”НО”, есть своя “Н” и есть своя “О”. Под пеплом костра, так и не превратившегося в то утро в пожарище оказался-таки подлый уголёк, из тех, которые превращают в ненужный хлам все девяносто девять и девять десятых приложенных усилий. В качестве казуса белли был использован протекающий старый кран в ванной.

– Нормальный мужик давно бы уже починил, – громко отчитывала меня Ленка, когда промучившись с краном несколько минут была вынуждена призвать меня на помощь.

Я ответил ей как можно более непринуждённо, что возможно нормальный мужик и починил бы, потому, что я, как не нормальный, порывался сделать это добрых раз сто. И сделал бы давно, если бы меня не останавливала всякий раз моя любимая супруга, для которой сойдёт и так, ибо этот паршивый кран является видите ли памятью об её любимом отце. В следующий момент в мою сторону устремился совок для уборки мусора. А дальше всё как у всех.

Не стану перечислять всех взаимных упрёков которые мы выложили перед друг другом.

– Чтоб я еще раз связалась с такими как ты после тебя! -произнесла со злостью жена после того как я не выдержав бросил в сердцах, что ухожу из дома.

– Ну что же, дорогая, сказал я, чувствуя, как во мне поднимается ледяная и неподвластная моей воле волна гнева, пойду передам, мужикам вроде меня, что бы за мной к тебе очередь не занимали!

На Ленку смотреть стало страшно. От некогда любимого мною лица теперь ничего не осталось. Теперь это была маска злобы. После этих слов я вылетел из квартиры, едва успев увернуться от летевшей в меня фарфоровой чашки, громко хлопнул дверью. Спускаясь вниз на лифте, я чувствовал, как меня охватила дрожь. Я ненавидел жену в тот миг как может ненавидеть, наверное, только усталое сердце, обманутое в своей осенней запоздалой нежности.

ГЛАВА 2

Одним словом, началась наша совместная с женой жизнь с политики и закончилась тоже политикой. И надо было мне кусаться с ней из-за такой мелочи, думал с досадой я, подумаешь, президент ей понравился. Бабам, я слышал, вообще нравятся мужики при власти. Это у них вроде даже заложено на генетическом уровне. И потом, если говорить честно, то на фоне президента я и впрямь выгляжу не очень выигрышно. Не говоря о том, что прошло вот уж две недели как магазин, в котором я работал охранником, закрылся в связи с экономическим кризисом, и я остался без работы. Да и с фасадной точки зрения было к чему приложить усилия, ибо у меня появился ощутимый животик. Должно быть сказывалось увлечение пивком. Да и зарядки надо делать каждое утро, а не раз в месяц. Чего удивляться, что моя супруга, вполне ещё молодая женщина, обратила своё внимание на здорового, подтянутого мужика, который, при этом состоял ещё и при власти, а уж то что у него водились деньги так это уж точно. Истина, как известно, не требует доказательств, но требует труда в её постижении. Это я к тому, что мне раньше нужно было думать головой, тогда возможно бы сидел бы сейчас дома на диване перед телевизором, а не слонялся бы сейчас по душному городу не зная где приклонить головы.

Мне вдруг вспомнилась одна из наших с Леной бесед после очередного просмотра телевизора:

– Тебе таким как он никогда не стать – сказала обиженно Ленка, после моей очередной колкости в адрес президента.

– конечно не стать, ответил я, у него всё есть. А у меня что есть? Даже квартира в которой я живу и то твоя.

– Лёшик, у тебя сейчас хорошее настроение? – сказала она грустно глядя на меня.

– Хорошее, – ответил я, не ожидая подвоха.

– Ты уверен в своём настроении?

– Уверен.

– А хочешь, Лёшик, я сейчас испорчу тебе твоё настроение всего лишь несколькими словами?

– Попробуй, – ответил я.

Она подошла ко мне и заглянула мне прямо в глаза.

– Знаешь, – сказала она, – что вас, я имею в виду таких как ты с ним, различает?

Мне показалось тогда, что в её спокойном голосе я услышал нотки отчаяния. – Ну и что же, – изобразил я избыточную озабоченность на лице.

– А-то, – она кивком головы указала в сторону телевизионного экрана, – что имея возможность есть по сто раз в день, он держит себя в прекрасной физической форме. А ты и тебе подобные, не умея толком наесться всего-то три раза в день, через несколько лет после свадьбы становитесь похожими на неуклюжих жирных тюленей.

Я, признаться, некоторым образом, с какого-то времени стал забывать, что у меня имеется, то что принято называть мужским самолюбием. Однако слова моей супруги отчётливо проявили, что подобная, ну скажем так опция во мне мало того, что предусмотрена природой, но и вполне работоспособна. Её последняя фраза включила свет в моей голове. Моё настроение и впрямь в тот миг свернулось в коврик. Помнится, я что-то пробурчал в ответ. Но что именно сейчас уже не припомню. Зачем я сейчас вспомнил всё это? Не знаю. Наверное, за тем чтобы попытаться снова прожить пусть даже только в собственной фантазии, наиболее яркие моменты собственной уже прежней семейной жизни. Один умный человек говорил, что поскольку человеческая жизнь – субстанция, не имеющая по природе своей притязаний на повтор, то сам человек как очаг этого духовно-биологического процесса лишён возможности судить о правильности или ложности спонтанных своих деяний, из которых в сущности жизнь и состоит: каждый раз в нашем распоряжении лишь одна попытка сделать выбор, и ни одного шанса на повтор прецедента. Все-таки жизнь – не лабораторный эксперимент. И всё-таки я бы, наверное, много дал чтобы вернуться на несколько часов назад и всё изменить.Я шёл вперёд и думал, что в сущности моя супруга права, и тогда перед телевизором, и сегодня утром на кухне.

Извини меня читатель я кажется в пылу речи, забыл представиться. Спешу исправится. Меня зовут Носков Алексей Иванович. Мне следовало бы, пожалуй, начать с того, чтобы набросать свой словесный портрет, но как говаривал в подобных ситуациях Иван Бунин, “прежде чем начинать описывать свою жизнь, необходимо прежде всего дать понять читателю в итоге какой жизни я появился на свет. Всё-таки надо же прежде всего сказать если уж не о вселенной, в которой я появился в её известный миг то хотя бы о своей стране”. Но дабы не уходить слишком далеко, я расскажу о том городе в котором я родился и по одной из улиц которого теперь я еду.

Итак, я родился и вырос в Москве. Моё детство прошло среди тенистых тополей нашего района, мороженного за несколько копеек и песен тогда ещё действительно мальчика – сироты Юры Шатунова, а не теперешнего усиленно молодящегося миллионера Юрия Васильевича, усиленно поддерживающего свой имидж сироты. Мои родители были обычными российскими инженерами с утра до вечера пропадавшими на работе. Мать трудилась в каком-то секретном институте. Одном из тех о которых в советскую эпоху никто не говорил в слух, но про которые все и так всё знали из слухов и анекдотов. Отец был заместителем начальника одного из строительных трестов. Я закончил самую обычную советскую школу, в туалетах которой все стены были исписаны нецензурными словами, а завуча ребята боялись больше чем инспектора по делам несовершеннолетних – долговязого пацана-милиционера в плохо сидящей форме. После окончания школы и последовавшей сразу за ней армией моя судьба мало чем отличалась от судеб большинства таких же российских молодых людей.

Одним словом, я по настоянию родителей поступил в один из столичных вузов. Несколько лет я проучился неизвестно как, неизвестно чему и главное неизвестно зачем. До сих пор не понимаю, как мне, не понимавшему того, что писал на доске мой преподаватель на столько, что начни он писать египетскими иероглифами я, клянусь небом, не смог бы найти границу между тем что относится к моему предмету и тем что не относится, удалось все эти годы успешно сдавать зачёты курсовые и экзамены, однако факт остаётся фактом. Правда позже, размышляя над этим я всё же пришёл кое к каким выводам. Возможно секрет заключался в том, что принимали экзамены у нас такие же как мы, испытывающие сочувствие к собратьям по интеллектуальному увечью. Да-да-да, то самое пресловутое яблоко, которое вот уже столько веков никак не откатится от злополучной яблоньки.

После окончания института я работал, вернее делал вид что работаю, на одном из подмосковных предприятий. Но вскоре задули ветры перемен и предприятие моё, воспитавшее не одно поколение преферансистов и виртуозных очковтирателей, благополучно и согласно всем справедливым и не очень законам конкуренции, добродушно, и особо не сопротивляясь, как всё большое и глупое, пошло ко дну.

Несколько последующих лет я позволю себе опустить, тем более что и почти ничего из них я толком не запомнил. Не запомнил скорее всего по тому, что моё сознание, защищая меня, отказывалось запечатлевать творящийся вокруг ужас. Теперь оглядываясь назад я могу сказать с уверенностью, что, пожалуй, всё моё поколение провело это незабываемые для страны годы в каком-то странном наркотическом полусне. В сознание мы пришли благодаря вышедшим в тираж представителям зарубежной, да и нашей попсы. Которые оплаченные вероятно кем-то, кто, справедливо, надо заметить, полагает, что война не закончена, пока с этим не согласился последний солдат, принялись восстанавливать в головах граждан сломанную парадигму минувшей эпохи. И надо сказать они в этом заметно преуспели. Как говорится клин клином вышибают: если джинсы, жвачка, умно поданная через фильмы ложь про свободу смогли в конце концов так взнуздать орды хомо-советикус, что они, не помня себя от радости, с олигофреническим счастьем в глазах, разнесли свою…скажем аккуратно, среду обитания, превратив её сначала в зону выживания, а после постепенно в зону вымирания, то почему не возможен обратный процесс, спросил чей-то пытливый ум. И, о чудо, оказалось, вполне возможен. Несколько трудно проверяемых по причине вечного российского бардака во многих архивах фактов. Несколько прямых подлогов типа “а в союзе образование было бесплатное, или что-нибудь вроде, квартиры давали за просто так”. И всё. И дело в шляпе. И вот уже снова эти же толпы бредут под красными знамёнами. Но прежде чем совать в головы скучные экономические выкладки, нужно создать надёжный фон. Так сказать, тот самый соус, под которым и подадут главное отравленное блюдо. Этот соус и называется парадигма. Вот её то и призваны были создать все эти вышедшие в тираж не первой свежести певцы и актёры.

Я где-то слышал, что у древних кельтов был обычай перед смертью петь умирающему колыбельные песни. Эти затянутые в какие – то странные кожаные предметы туалета, сисястые тёти и полысевшие мужики, изображавшие настоящих мужчин с таким рвением, что ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения в том, что они латентные педерасты, каким-то чудесным образом сумели внушить нам, только-что пришедшим в себя бывшим узникам советского лагеря, что если мы и пребывали некогда в лагере, то уж во всяком случае нам достался в том самом лагере не самый плохой барак, а то и место в хлеборезке. Что наша жизнь в той канувшей в небытие стране, не только не была ужасной, но и что уж совсем не поддаётся никакому осмыслению, была довольно комфортной и приятной, и дай Бог всем такой жизни. И что всё последовавшее за её закатом не есть логический и заслуженный финал, а просто происки зарубежных врагов, и прочих глашатаев сионизма, которым удалось столкнуть поезд несущийся на полном ходу в счастливое будущее в предсказанный гением Платонова “Котлован”.

Вот в этом-то мире я и пришёл в себя. Точнее было бы сказать не пришёл в себя поскольку приходить было уже некуда. К окончанию первого десятилетия нового века, я подошёл тридцати пяти летним мужиком, с рано проявившейся лысиной, и уже начинающим отвисать животом (честно пробовал избавиться, не получилось). Не имеющим серьёзного постоянного заработка по причине изложенной выше, зато обладающим огромным количеством претензий.

Теперь дорогой читатель, ты имеешь довольно полное представление о том, кого в моём лице потеряла моя бывшая жена. Правильно: она потеряла одну большую, толстую, облысевшую и некрасивую, проблему. Детей нам с дражайшей супругой Бог так и не дал, хотя говорили мы об этом много. Помнится, как-то в порыве раздражения после очередного воспевания нашего президента я попробовал намекнуть ей о ребёнке решив воспользоваться случаем.

– Хочешь угодить ему я? – кивком головы указал в сторону телевизора – Давай сделаем ребёнка! Вот это был бы подвиг достойный верной дочери своей отчизны.

Логика моей жены оказалась бронебойной.

– Родить одного ребёнка – сказала она не поворачивая головы – это в нашем отечестве совсем не подвиг, дорогой ты мой, а лёгкий ченч в общем майнстриме мастурбаций.

После этого разговора я даже не пытался затрагивать тему детей.

ГЛАВА 3

Так за воспоминаниями о прежней жизни я добрался до небольшого двухэтажного здания, построенного в духе старых московских особняков девятнадцатого столетия. Возле здания были вкопаны две старые деревянные скамейки, выкрашенные в нежно-голубой цвет. Я опустился на одну из них и подставил лицо под поток свежего ветра, внезапно вынырнувшего невесть откуда.

Между тем приближался вечер. Нужно было решать что-то с ночлегом. Я неверно употребляю слово «решать», ибо может сложиться впечатление, что у меня в кармане лежал длинный список с адресами квартир где мне были бы рады как последней надежде, как противогазу во время газовой атаки, как лучу маяка в штормовую ночь, а между тем это отнюдь не так.

Не знаю, как ты, читатель, но я полагаю, что это не тот, кто пьёт с тобой по субботам в гараже, и не тот, с кем вы трахаете баб в сауне. Друг – это тот человек, который в трудный час найдёт в своей однокомнатной, тесной квартирке на окраине города, для вас место для ночлега. Так вот, таких людей вокруг меня как раз и не было.

О том, чтобы напроситься на ночлег к кому-нибудь из моих бывших собутыльников не могло быть и речи. Мне приходилось выпивать несколько раз в их квартирах, и в моей памяти ещё живы были воспоминания о тех достославных днях. И в особенности те моменты, когда их жёны, вернувшиеся с работы выталкивали меня в шею, мои знакомые, ещё несколько минут до этого являвшие собой чуть ли не эталон мужественности, которой самое место на рекламе супер дорогих презервативов, или за штурвалом сверх современного истребителя, превращались в банальных подкаблучников, которые если и могли что сказать, то только какое-то жалкое «Марина не кричи так громко, ну пусть он хоть нормально шнурки завяжет». Нет, вариант забуриться к кому-нибудь из моих бывших собутыльников я отмёл сразу.

И вместе с тем нужно было что-то делать. Сначала я думал направить свои пути в квартиру родителей, в ней жил мой младший брат со своей семьёй. После смерти родителей он остался в ней, я же после армии ушёл сначала в институтскую общагу, затем некоторое время снимал жильё, а после свадьбы перебрался к Ленке. Но подумав немного я решил отказаться от временного возвращения в родовое гнездо. Во-первых, мне вспомнился тот взгляд с которым меня встретила однажды Наташка – жена моего брата. А во-вторых я подумал о том, что свалившись им на голову я всё равно внесу суету в их и без того не лёгкие дни. Я стану для них ещё одной проблемой. Ну в самом деле не виноваты же они в наших с Ленкой проблемах. Ну и моя гордость конечно не осталась в стороне. Ну не хотелось мне предстать перед моим братом и его женой – стервозной девицей, приехавшей несколько лет назад откуда-то из-под Рязани, самым обыкновенным лузером. Особенно мне не хотелось предстать в таком амплуа перед женой брата и тем самым пополнить её и без того великий арсенал упрёков, которые мой брат, обычный московский врач-стоматолог, вынужден был терпеть с утра до вечера. В этом арсенале такие перлы этого не иссякающего искромётного жанра как «у тебя вся семья как недоделанная» считались чуть ли не комплиментами, к которым прибегали только по большим праздникам. Наташа когда-то приехала в столицу за счастьем. Подчёркиваю, не создавать своё счастье, а просто за счастьем. Как говориться читатель-почувствуй разницу.

Как и большинство красивых и умных девушек едва закончив школу, она поняла, что фразу «Если выпало в империи родиться лучше жить в глухой провинции у моря» мог написать только человек имеющий постоянную прописку в Москве или Питере.

Провинциальная действительность уже давно внесла свои поправки в эту освежающую сентенцию. Случись сказать эти слова человеку, рождённому в провинции то они звучали бы скорее всего так «Если выпало в провинции родиться, так лучше было б вовсе не родиться». Нет, и этот вариант я отмёл не задумываясь.

Последним в списке к кому я мог напроситься на ночлег был мой школьный друг, Саня. Этот вариант не сулил мне ни каких препятствий. Мы дружили с Саней ещё со школьных лет. Кажется, класса со второго. Когда Саня пришёл к нам в класс все девчонки сразу влюбились в него. Он был хорош собой, весел и умел увлекать людей. Вдобавок ко всему он был круглым отличником. Каждая его фраза случись ему оказаться в окружении девчонок переливалась и искрилась юмором. Кажется, выше я сказал, что дружил с Саней с раннего детства, но сейчас глядя с высоты своих лет, я, пожалуй, могу набраться смелости и признать, что дружбой наши отношения называл я. Саня к ним относился как-то по-особому. Пожалуй, лучше всего наши отношения могла бы охарактеризовать фраза, «Один дружит, другой позволяет с собой дружить». Я отнюдь не пытаюсь тут играть словами, просто дружба, как ни крути, всё же подразумевает хотя бы намёк на равенство между друзьями. У нас с Саней ничего похожего не было даже близко. Во всём чем доводится заниматься ребёнку, Саня превосходил меня на голову. Лучше учился, был остроумнее, инициативнее. Единственное, что я умел делать лучше Сашки, это драться. Во всём же остальном он превосходил меня на голову, а потому, думаю, что не погрешу перед истиной если скажу, что я дружил с Саней, а Саня позволял мне с собою дружить. Я был для него чем-то вроде фона, на котором все его достоинства должны были выглядеть ещё отчётливее. Не скажу, что меня это обстоятельство тяготило. Отнюдь. Напротив, мне наши отношения приносили даже ощутимую выгоду. Из всех моих знакомых Саня обладал наибольшим опытом переведения своих желаний в область ощутимой реальности. У него первого в нашем классе появился компьютер, он первым съездил, или как тогда говорили «смотался» за границу, и он был первым из моих знакомых сверстников, кто попробовал настоящий секс.

Последний пункт был тем самым кирпичиком, который увенчал тот величественный зиккурат воздвигаемый мною долгие годы моего детства в честь моего школьного друга Сани. Я решил быть похожим на него.

Постепенно мы сблизились, и я стал бывать часто у него дома. Его родители хоть и занимали какие-то важные должности в каком-то министерстве, но дома были людьми радушными и приветливыми. Однажды, когда я пришёл к Сане в гости, его мать – Мария Ивановна, – полноватая женщина с краснощёким добродушным лицом, похожая на тётушку-метелицу, проводила меня к дверям его комнаты. Входить в комнату она не стала, интеллигенция, однако. Я постучал.

– Заходи Лёха – раздался из-за двери голос Сани.

Я вошёл.

Саня лежал на диване который одновременно служил ему и кроватью. В руках его был какой-то журнал. Закрой за собой дверь и иди скорей сюда, сказал он мне шёпотом. Я закрыл дверь и подошёл к нему. Хочешь посмотреть, спросил Саня кивнув на журнал. А что это, спросил я, не догадываясь, о чём идёт речь.

– Это, – осклабился Саня, при этом став поразительно похожим на задорного Джокера, какими их изображают на игральных картах, – это старик нечто. И это такое нечто, по сравнению с которым всё остальное ничто.

– Гляди, – и он открыл передо мной журнал и одновременно сам не ведая того навсегда перевернул страницу моего детства в книге моей судьбы, ибо возлежащие в завлекающих позах обнажённые девицы, смотревшие на меня с глянцевых страниц, навсегда заслонили собой те детские, наивные желания, которые так и не были мною воплощены в жизнь. Эти девицы позвали меня в иные пределы бытия.

Это было в те годы, когда в деда-мороза я уже не верил, а снегурочки ещё не верили в меня. И Саня стал тем пастырем, который согласился провести меня по этой долине терний. Он считал, что у меня слишком уж затянулась пауза в общении с противоположным полом. Вообще то он был не прав, ибо пауза, как ни крути, предполагает точку обрыва некогда всё же имевшего места действия. Я же в этом смысле представлял собою абсолютно чистый лист. Саня взял надо мной шефство в этом пикантном вопросе ещё в школе.

Поднявшись со скамьи я зашагал в направлении автобусной остановки. Меж тем раскалённый пахнущий бензином и асфальтом воздух душного московского дня уже начал по не многу уступать место прохладе, которая казалось вытекла из густых зарослей сумасшедшей сирени и звенящих шмелями акаций едва дождавшись своего часа.

– Сейчас приду к Сане и пусть он только попробует меня выставить, сводник херов – думал я, шагая мимо длинного крупноблочного белого дома.

В одном из окон первого этажа я увидел морщинистое лицо старика, который наблюдал за мной немигающим взглядом. Это заставило меня на время отвлечься то мыслей о ночлеге и подумать о том, что пройдёт не так уж и много времени, и я буду так же сидеть у окна и смотреть, как протекают чужие жизни. Я вдруг ощутил сильную злость ко всей этой тщетности наших желаний, к неистовому разбазариванию жизненной энергии и к тому омерзительному концу, что ждёт нас всех рано или поздно.

Думая так, я подошёл к автобусной остановке. Последней мыслью, связывавшей меня с тем стариком, была мысль о том, что если не боятся высоких слов, то, пожалуй, можно сказать, что старики в каком-то высоком смысле похожи на звёзды. Дело здесь вовсе не в их эпическом прошлом. Просто рядом со старыми людьми все житейские проблемы кажутся несерьёзными и мелкими. Такое же ощущение у меня возникает всякий раз стоит поднять глаза к звёздному небу.

Остановившись я глянул на часы, они показывали половину четвёртого. «Успею» подумал я, хотя никуда в общем-то не торопился. До дома Сани пешком можно было дойти за час.

– Нет, думал я, перебирая в кармане мелочь, уж лучше снова прокачусь.

Пока я стоял в ожидании автобуса, меня снова посетили мысли о том, что произошло утром. Нет, пожалуй, всё-таки сам я виноват в той ссоре, которая произошла у меня с Ленкой. Давно пора повзрослеть и перестать цепляться к людям по пустякам. И с работой давно пора уже навести порядок, а то строю из себя мужика, а работаю или точнее до недавнего времени работал охранником в гипермаркете. Разве это работа для настоящего мужика? А сейчас я вообще безработный. Нет, конечно она права, и настоящий мужик должен зарабатывать деньги, а не изымать их из семейного бюджета, если конечно он не циничный гусар, который намерен жить за счёт других, зная, что никто никогда не решится попросить у него денег обратно. От этих мыслей меня оторвал подъехавший автобус. Забравшись в его грязное чрево, я вновь поехал по унылым улицам Москвы думая о что бы предпринять, чтобы воссоздать свою жизнь или хотя бы спасти то, что от неё осталось.

В салоне автобуса я был один. «Хорошо бы весь путь так» – подумал я с глядя в окно, по которому пробегали временами блики, отбрасываемые витринами магазинов. Мне хотелось подольше оставаться наедине со своими мыслями. Но моим надеждам, на поездку в одиночестве не суждено было сбыться. На следующей остановке, едва дверь открылась как в автобус с громким смехом вбежали пятеро маленьких чумазых цыганят. Весело перекрикиваясь мальчишки расселись по сидениям при этом иногда бросая на меня свои взгляды. Вслед за ними в автобус вошла старая цыганка. Посмотрев на меня она виновато улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Вскоре автобус остановился. Это была моя остановка. Выйдя из автобуса я посмотрел по сторонам. Вдали шумел вековой сосновый лес. Это место ещё не попало в лапы всё пожирающего прогресса. Здесь чувствовалось что-то первобытное. Эдакое настоящее с большой буквы «Н». Это было одно из тех мест, о которых порой приятно помечтать перед сном, дескать послать бы к чёртовой матери всю эту цивилизацию и поселиться где-нибудь в далёкой тихой деревеньке или на худой конец в таком месте. А проснувшись осознать, что самое приятное в этих мечтах это их несбыточность. Меня, к слову сказать коренного москвича, всегда удивляло одно странное качество, присущее моему родному городу. Это качество заключалось в умении этого города, глуша нещадным шумом и давя суетой, внезапно окунать в прозрачные и тихие омуты таких мест как это. В таких местах словно былинный поросший зелёным мхом далёких дремучих веков богатырь, спит дух старой боярско-стрелецко-старообрядчесской Москвы.

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что такие места есть в каждом старом, да и не очень, городе. Как правило находятся они, либо на пустырях за какими-нибудь заброшенными строениями, либо возле гигантских полумёртвых заводов. Кажется, что в такие места не дотянулась цивилизация, или побрезговав прошла мимо. Кажется, что поставь в таком месте избу, и в её двери не постучится не один человек, проживи ты здесь хоть сто лет. К таким местам в Москве несомненно относятся известные всему миру, благодаря бессмертному творению Булгакова, Чистые пруды.

Раньше мы с Ленкой часто гуляли на Чистых прудах. В тихие и прохладные утренние часы, когда не выспавшееся прохладное солнце, ещё не успевшее подняться над землёй, сверкает в обвислых ветвях ив словно драгоценный гребень. В воздухе царит непередаваемая свежесть. И в этой свежести, словно новорожденный ребёнок, тянет руки к миру, уже готовый принять крещение вечностью новый день. Тишину тревожат изредка птичьи голоса, и робко проникают звуки людских голосов и автомобилей. Мне вспомнилось вдруг одно утро. Когда мы подошли к ограде за которой поблёскивала зеркальная водная гладь, Ленка взяла меня за руку и тихо сказала:

– А хочешь я расскажу тебе почему эти пруды называются чистыми?

И рассказала. Я знал историю обретения нового имени этих водоёмов, но счёл тогда за благо дать ей блеснуть эрудицией. Когда она закончила свой рассказ сказал ей, что если она права, то именно с чистых прудов начала умирать старая Русь и нарождаться новое государство – Россия. Возжелавшая стать дочерью старой Европы, но так и оставшаяся для последней нежеланным и непредсказуемым подкидышем. Помню супруга улыбнулась и посмотрела на меня с таким видом словно желая сказать: «всё то ты Лёшка у меня знаешь». После обнявшись мы долго гуляли по набережной. Потом сидели на скамейке. Ленка положив голову мне на плечо сощурив глаза, с явным удовольствием подставляла своё лицо под потоки свежего ветерка. После той прогулки она словно расцвела. Нужно будет взять за правило бывать здесь почаще, сказала она мне, когда мы вернулись домой.

После этого мы ни разу вместе не гуляли на Чистых прудах.

Место где я находился сейчас навевало точно такие же ощущения какие я испытал во время той прогулки много лет назад на чистых прудах, когда моя матримониальная жизнь, с бывшей казалась прочной цитаделью. Сейчас вспоминая тот далёкий день у меня отчаянно защемило в груди. Удивительно, как легко можно проскочить мимо того самого момента, который возможно и покажется то тебе самым банальным, но который позже, по прошествии лет, покажется самым счастливым. И он то, именно он, возможно, и оправдает когда-нибудь всю твою жизнь.

Немного постояв, я направился к виднеющемуся в дали скоплению новостроек, за которыми чернел полукруг чёртового колеса.

Войдя в зловонное чрево подъезда, и лавируя, между лужами блевоты, кучками кошачьих фекалий и прочими атрибутами обычного среднестатистического российского подъезда, я поднялся на пятый этаж

Наверное, такие подъезды, думал я, существуют специально для того, чтобы, напоминать людям о их грехах. На протяжении всего моего восхождения меня сопровождал запах, который пребудет с нами во веки вечные – запах бедности. Квартиру в этом доме Сане выхлопотали родители. Это было последнее что они успели для него сделать, пользуясь положением, занимаемым ими в советской иерархии. Ибо спустя всего несколько месяцев приказало долго жить и само советское государство. А спустя ещё месяц, и министерство в котором они работали, прогибаясь под задорным ветром перемен стало усиленно сокращать штаты. Под это сокращение попали и родители Сани. А когда Саня учился в институте его родители и вовсе разошлись.

Подойдя к двери Саниной квартиры я нажал кнопку звонка. Из-за двери раздалось звонкое соловьиное пение. Саня живёт один и обычно бывает рад разделить своё жильё с кем-нибудь. Конечно не с кем попало. По большей части его жилище в своих отевроремонтированных недрах привечало молодых красивых и длинноногих представительниц женского пола. Мужиков Саня, конечно, тоже пускает к себе, но только тех, кого знает, и тех, кто не забывает прихватить с собою “магарыч”. Я был пуст как зимний скворечник, но меня не покидала надежда, что у моего жизнелюбивого и любвеобильного друга всё же найдётся местечко в доме для несчастного бездомного, который к тому же как никак является жертвой его собственного эксперимента. Нажав кнопку звонка, я стал ждать. Прошло минуты три-четыре. Каждая из минут пробивалась словно росток через асфальт. У меня появились неприятные пред чувствия.

Обычно Саня отвечает быстро, но не в этот раз. Нажав на кнопку звонка ещё несколько раз, я обречённо смирился. Сани не было дома. «Наверное, сидит сейчас у одной из своих многочисленных подружек – думал я спускаясь вниз – и пьёт коньячок под её усыпляющий лепет, при этом поглаживая её коленки». Выйдя из подъезда, я подумал, что зря столько усилий, да и денег пропало даром. Надо было сначала позвонить, а так нечего без приглашения бродить по знакомым.

Эта мысль натолкнула меня на другую столь же неутешительную. Мой мобильник остался дома. Замечательно. Выходит, я остался и без связи. Что дальше?

Оставался правда ещё вариант позвонить тёще и наврав ей с три короба напроситься на ночь к ней.

Нина Ивановна проживала в Митино. Она была высокой суховатой особой с чертами лица. которые выдавали в ней дочь какого-нибудь аристократического древнего как мир, рода. Хотя я где-то читал что самые красивые цветы вырастают на помойках, а аристократы в своих бесчисленных гемофелийных реинкарнациях страшны как смертный грех. Не знаю, может так оно и есть. Моя тёща была без сомнения красива той красотой какой бывают красивы древние мраморные изваяния если вы истинный ценитель и привыкли деликатно не замечать на их поверхности щербины и трещины.

Держаться с людьми Нина Ивановна предпочитала с брезгливостью истиной аристократки. Помнится, как-то ещё до свадьбы я пришёл к Ленке в гости. Самой её дома не оказалось. Зато Нина Ивановна таки оказалась.

– Проходите Алексей на кухню – сказала она мне сухим дежурным тоном – будем чай пить.

И, видимо заметив мою нерешительность, добавила:

– Да не бойтесь вы, я вас не съем.

Слово «Вас» она произнесла таким тоном словно Лену она уже съела. Не знаю, как там у других, но за одно это чаепитие все рассказанные мне в течении всей моей прошедшей жизни анекдоты в которых главными действующими персонажами выступали тёщи и зятья из коротких новелл с парадоксальным концом слились в трагический эпос в котором стирались чужие судьбы и жизни.

В принципе, я знал свою тёщу очень плохо. Когда она приезжала к нам в гости, а случалось это крайне редко, за что ей спасибо, наше общение сводилось к нескольким дежурным фразам, и бурчанию по поводу долгожданных внуков. Я знал, что работает она врачом-фельдшером в одной из больниц Москвы. Знал, что у неё есть брат, на двенадцать лет её старше, а стало быть рождённый в далёком сорок пятом году. Знал я что зовут её брата не много не мало Адольф.

Согласись, мой уважаемый читатель, что назвать ребёнка Адольфом в день победы над страной, руководимой Адольфом всех времён и народов это отнюдь не то же самое, что называть своих дочерей рождённых первого мая Даздрапермами в той же стране. Сейчас я понимаю, вдумайся я тогда поглубже я увидел бы сколь необычна семья у моей супруги. Вообще то если на секунду убрать лирику за скобки и забыть прошлое, тёща вроде не плохо ко мне всегда относилась, но, во-первых, видел ли ты читатель когда-нибудь тёщ которые бы не знали о ссоре их дочерей с мужьями спустя десять, максимум двадцать минут после произошедшего? А во-вторых даже если приём пройдёт нормально, то порции моралите и основ правильной семейной жизни мне в любом случае будет не избежать. Нет, не поеду я к вам Нина Ивановна. Сидите спокойно в своём Митино и поливайте герань на окне. Прошлого было не изменить, а будущее упрямо не подгонялось ни под одну из придуманных мною теорий.

ГЛАВА 4

Спустя примерно час моих бесцельных блужданий я свернул в один из дворов, чтобы в тишине и покое выпить бутылку холодного пива, предварительно купленную мною в киоске на последние деньги. Пройдя мимо вырезанного из дерева грустного медведя с обломленной лапой, я опустился на покрытую облупившейся зелёной краской скамейку и осмотрелся по сторонам. Двор, в котором я находился был самым обыкновенным двором, коих сотни, тысячи и даже десятки тысяч в матушке Москве. Усаженный кустами сирени, обломанные ветки которой ясно свидетельствовали о том, что царивший вокруг финансовый кризис, детской оружейной промышленности, вооружающей пацанов луками и рогатками не коснулся ни в коей мере. Весь двор был утыкан разными детскими конструкциями в виде домиков и лестниц. Возле одного из подъездов я увидел серый не очень новый, что было видно по облупившейся краске, Мерседес. В общем это был самый обычный двор, вмещающий в своём небольшом пространстве всю прелесть и весь позор гнусной российской действительности. Существующий вероятно кроме всего прочего для того, чтобы глядя на него из окна у человека создавалось вполне устойчивое ощущение, что он видит перед собой не нелепый и позорный эрзац жизни, а эдакий тихий уголок, которому не страшны ни какие шторма и ураганы.

Однако двор двором, но меня ждало моё пиво. Открыв бутылку я с наслаждением припал к горлышку. Пиво за то время пока я его нёс успело правда немного нагреться, но это не испортило мне наслаждения. Оторвавшись от бутылки я посмотрел сколько пива в ней осталось. Оставалась ещё половина. Поставив бутылку на землю я откинулся на спинку скамейки и подставил своё лицо свежему ветерку. Но наслаждался я этой идиллией не очень долго.

Вскоре до моего слуха донёсся звук открываемой двери. Открыв глаза, я увидел идущего к моей скамейке широкоплечего коротко подстриженного мужичка, примерно моих лет, с серьёзным, волевым лицом, в приличном, хотя и немного потёртом костюме. По виду это был один из тех горемык, кого сбило с вершины с трудом обретённого благосостояния немилосердным ураганом разразившегося финансового кризиса. Однако, падая с высот своего материального благополучия этот человек, судя по всему, успел прихватить с собою в низ множество полезных вещей. Сначала я подумал, что он пройдёт мимо того места где сидел я, но я ошибся. Мужик направлялся ко мне. Наверное, какая-нибудь не в меру впечатлительная старушка, увидев меня пьющим пиво решила, что это бомж, которого нужно прогнать и пожаловалась своему сыну, думал я, внутренне уже попрощавшись с мечтой в тишине в дали от шума отдохнуть с бутылкой пива и привести свои мысли в порядок. Чем ближе приближался ко мне мужичок, тем меньше у меня глядя на его взгляд оставалось иллюзий по поводу его целей относительно меня.

– Слушай, мужик – обратился он ко мне приблизившись, и тут я понял, что он сильно пьян, – ты это хм…, подраться не хочешь?

– Что? – Я из всех сил попытался изобразить на своём лице не понимание.

Как оказалось, это совсем не просто, особенно когда ты всё понял.

– Подраться не хочешь? – повторил мужик.

Я недоумённо пожал плечами. Наверное, мне следовало сказать в тот миг, что-то приличествующее ситуации, но я промолчал. К такому повороту я не был готов. Я конечно всё понимаю, силе не престало быть бесхозной, но зачем же так в лоб.

Немного помолчав мужик продолжил:

– Понимаешь, я в десантуре в своё время служил, дружок армейский ко мне из Сибири в гости приезжал. Всю ночь с ним службу вспоминали, утром он уехал, а я вот остался. Ну так как там на счёт подраться?

Я решил обойтись дипломатичными методами:

– Я драться вообще то не очень люблю, хотя и тоже служил в десантных войсках…

– О, так ты тоже десантура значит! – осклабился мужичок.

Я кивнул.

– Где служил?

– В Рязани – ответил я.

– Ни фига себе! А годы?

– Девяносто три – девяносто пять – ответил я.

– Эх, немного разминулись, – сказал с сожалением мужичок с таким видом словно у него только что не совпал последний номер в лотерейном билете. – я вот в восемьдесят девятом демобилизовался.

Какое-то время он смотрел на меня то узнавая меня, то нет, его глаза карабкались к разуму, чтобы понять, что происходит. Потом он сузил глаза и поднял подбородок по всей видимости полагая, что так его лицо примет гордое выражение. Но поняв всю тщетность своих попыток он расслабил мышцы лица. И оно стало таким, каким и должно быть лицо среднего российского мужика: а именно в меру твёрдым, в меру уставшим, в меру глупым и в исключительных случаях в меру бритым. Но на этом метаморфозы не кончились так как спустя мгновение, внезапно он, ты не поверишь мне читатель, расплакался совсем как ребёнок. Признаюсь, я сначала даже опешил. Вот и приехали, подумал я, вот тебе и десантура. Передо мной стоял самый настоящий человек-водопад и не больше не меньше. Я часто видел, как тихо плачут мужчины. Как бы про себя. Этот плакал в слух. Он просто-таки рыдал навзрыд. Успокоившись немного он посмотрел на меня мокрыми почти детскими глазами и предложил:

– Ну если подраться не судьба, так давай хоть напьёмся. Сегодня можно и даже нужно. Выпить то со мной я надеюсь ты не откажешься? – спросил он.

По его прищуренному взгляду я понял, что мой лимит по отказам уже выбран до чиста и обречённо согласился. Мужик вытащил из внутреннего кармана пиджака маленькую красивую фляжку и потряс её поднеся к уху. Фляжка оказалась пустой.

– Ладно – улыбнулся мужик, подмигнув мне засовывая флягу обратно, – не боись братуха, я угощаю, идём в кабак, – с этими словами он снова подмигнув мне сунул руку в карман брюк и высунул смятую тысячную купюру, – десантура сегодня гуляет.

Мы вместе направились в местный кабак. По дороге мы познакомились и разговорились. Я вкратце рассказал ему свою историю, он поделился, в прочем, тоже вкратце, своей. Мужика звали Василием, он недавно вернулся из длительной командировки. Теперь он банально пропивал оставшиеся после поездки деньги.

Заведение, куда мы пришли с Василием, носило странное название “Борей” и размещался в подвале огромного старого дома. Несмотря на всю невзрачность обстановки, дела в этом злачном вертепе, судя по царящей вокруг деловитой суете, шли неплохо. Возможно финансовый кризис сюда заглянуть побрезговал, или на кухне трудились за тарелку супа гастарбайтеры, у которых дальновидные хозяева заведения предварительно изъяли паспорта, и которым о кризисе знать было просто на просто не зачем. Так или иначе бушующий на поверхности сокрушительный ураган кризиса оказался бессильным перед тщедушным “Бореем”, царящим в одном из московских подвалов. Несколько граждан восточной национальности на языке своего народа о чём-то усиленно говорили, при этом энергично размахивая руками. Судя по интонациям и голосам, переходящим временами на визжащий фальцет, можно было сделать вывод, что они чем-то несказанно встревожены и даже напуганы. Но внезапно раздавался разряжающий обстановку взрыв громкого смеха. Миловидная официантка в белом передничке, метавшаяся с подносом от столика к столику, имела такой озабоченный вид, что глядя на неё можно было подумать, что одна лишь её воля не позволяет этому заведению рассыпаться, разориться и исчезнуть навсегда. В другом конце зала имелось небольшое пространство, выделенное для танцев, границы которого проходили по всей видимости только в пьяном сознании нескольких подвыпивших подростков и извивающихся как кобры под флейту факира девиц. А поскольку сознание вышеупомянутых субъектов было уже растревожено алкогольными парами, то время от времени кто-нибудь из этой компании пускался в пляс между столами. В прочем танцами те телодвижения, которые производила компания назвать можно было только пребывая в той же степени опьянения что и выше упомянутые молодые люди.

Как бы тебе читатель объяснить, чтобы ты понял, что я имею в виду. Представь себе суфийские кружения. Представил? А теперь соедини их с иудейскими покачиваниями. Получилось? Прекрасно. Ну и на последок наложи на всё это рёв мотора сбитого «Мессершитта». Ну вот теперь ты можешь себе представить ту картину, которая предстала передо мной.

За невысокой стойкой не много в стороне от импровизированного танцпола стояли на полу две огромные с потёртыми боками колонки. За колонками стоял стол с аппаратурой. За столом устало подёргивалось пытаясь попасть в такт этой безумной какофонии мохнатое существо в больших очках выполнявшее в этом сумрачном заведении роль ди-джея.

Зал этого странного мрачного вертепа больше всего походил на пещеру, в которой сталактитами служили грязные люстры, а сталагмитами столы стулья и сами посетители.

Мы расположились за одним из столиков на котором было написано чьей-то бессовестной рукой слово «ХУЙ». При первом же взгляде на эту надпись начертанную каким-то странным, похожим на готический, шрифтом и обрамлённую довольно красивой виньеткой становилось понятно, что рукой, начертавшей это слово, водило тоже остервенение, которое заставляет привязывать к хвостам перепуганных на смерть кошек пустые и весёлые склянки, или отрывать лапки несчастным кузнечикам.

Я взглянул на Василия. На его сильно побледневшем лице лежала печать такой неизъяснимой муки, что я посчитал необходимым справиться о его самочувствии.

– Да всё хорошо, я скоро вернусь, – произнёс он тоном не предвещавшем ничего хорошего, при этом сделав рукой какой-то не понятный жест, призванный, по всей видимости объяснить мне всё. Держа ладонь у рта, словно боясь, что бы оттуда не выскочило нежданное слово, Василий, поднявшись из-за стола удалился.

Оставшись один, я решил не терять времени даром и принялся незаметно осматривать посетителей заведения. Народу в зале было не очень много, кроме уже упомянутых южан, за соседним столиком какой-то молодой человек с каким-то нервным лицом, беседовал с полноватой особой преклонных лет. По всей видимости эта дама была одной из тех, что не выходят требовать прибавки к пенсии, а предпочитают проводить остатки своих дней более эмоционально насыщенно, справедливо полагая, что лучше щепотка в радости, чем пригоршни в суете.

Судя по донёсшимся до меня обрывкам разговора, я не прислушивался специально, упаси боже, просто из-за музыки юнец говорил так громко, что обрывки их разговора долетали и до меня, он пытался ей объяснить почему люди вокруг такие злые, и объяснял надо сказать весьма рассудительно. Судя по всему, он был одним из тех юнцов, которых мамы, превратно понявшие материнский долг, отмазывают от армии посредством устройства своих великовозрастных чад в какой-нибудь из столичных вузов через взятку. В следствии чего чадо обречено слоняться по злачным заведениям разной степени алко и нарко насыщенности. Сжигая, вместе со слизистой собственного носа, свою молодость, чтобы с приходом зрелости сидеть и мазохистски глядя в телевизор жалеть себя несчастного, у которого всё могло случиться, но увы так и не случилось. И совсем не потому что сам палец о палец не ударил. Он был из тех отпрысков нынешнего поколения что мечтают вскормленные на романтических фильмах что с ними вот-вот произойдёт что-то невероятное, и их позовёт под другими именами и в иные пределы новая неведомая, но прекрасная и долгая жизнь. Для этого не нужно ничего делать, ну ничегошеньки. Нужно только сидеть тихо и ждать, ждать, ждать.

ГЛАВА 5

Вскоре вернулся Василий. После посещения туалета я отметил что его лицо приобрело более жизнерадостный цвет. К нашему столику подошла официантка. Василий заказал бутылку столичной, две рюмки, кое-что из закуски. Когда он перечислял бутерброды, которые следовало нам принести я почувствовал, до чего я голоден.

– Итак, Алексей – сказал мой новый знакомый, когда официантка ушла исполнять заказ – вы говорите, что ваша жена выкинула вас как ненужную тряпку из дому? Должен признаться, что это не делает вам чести, мой друг. Особенно прискорбно мне это услышать из уст хоть и бывшего, но гвардейца.

– Интересно узнать почему граф, уж не сочтите за труд, благоволите объясниться? – решил я поддержать его буффонаду.

– А потому, мой друг, – сказал он прикуривая сигарету – что настоящий мужик никогда не позволит своей бабе вышвырнуть себя из дому.

При словах “настоящий мужик” он снисходительно улыбнулся и я понял, что под этим самым настоящим мужиком он подразумевает конечно себя. Сразу за этим я подумал о том, что не мешало бы напомнить моему новому незадачливому знакомому, что всего какой-нибудь час или полтора назад его величество “настоящий мужик” плакал у меня на глазах как обиженный ребёнок. Какое-то время я обдумывал как бы по деликатнее указать ему, который чудесным образом, совершив лингвистический трюк перешёл от жлобского предложения подраться на язык низкопробного водевиля, на эту несообразность. Но в конце концов говорить об этом премилом курьёзе, повинуясь инстинкту самосохранения, я не стал.

Я чувствовал, что мы снова взяли курс на столкновение с друг другом, и делал всё возможное чтобы его избежать, ибо при таком развитии событий, никакое родство войск его остановить не сможет.

– Давай выпьем ещё – предложил Василий, беря бутылку и наполняя рюмки.

– За что пьём? – сказал бодрым голосом Василий, подняв над головой свою рюмку.

Я пожал плечами, мне было всё равно за что пить.

– Я предлагаю выпить, – произнёс торжественным тоном Василий – за вашу бывшую, а точнее выбывшую жену! – сказал он и залпом выпил.

Мне не понравился его тост, но я решил не заострять на этом внимания.

– Замучила, говоришь, тебя такая жизнь, Лёшик? – сказал он вдруг и хитро улыбнувшись добавил – а хочешь изменить её?

– Хочу. – ответил я на всякий случай, хотя я совсем не помнил, когда в разговоре с ним обмолвился о том, что меня таки замучила моя жизнь.

Я бы тоже поменял и свою жизнь и всё… – с этими словами он поднял глаза к потолку.

Помолчав Василий снова наполнил рюмки и мы выпили.

– Хочешь тачку отхватить, за здорово, живёшь?

– Какую тачку? – не понял я.

– Мою тачку. Ну мой “Мерс”. Я её пригнал лет пятнадцать назад из Германии. Продавать её поздновато, да и жалко. Столько лет вместе. Лучше уж совершу поступок благородный. Тебе хоть под открытым небом не ночевать. Ну так как, хочешь мой “Мерсик”?

– Хочу, – ответил я – ожидая чего-нибудь вроде,” А больше ты ничего не хочешь”.

– Ну не совсем даром, – Василий широко и добродушно улыбнулся, – раз подраться не судьба так давай на руках поборемся.

Он вытащил из кармана брелок в форме весёлого клоуна сквозь красный нос которого было продето кольцо. На кольце висели ключи. Положив ключи на стол Василий поставил на локоть правую руку при этом азартно подмигнув мне, дерзай Лёшик.

– Ты победишь – ключи твои, я выиграю – провожать тебе меня до дому.

Мне моя ставка показалась приемлемой. Кроме того, я вдруг почувствовал, уж не знаю, что тому было причиной, выпитое спиртное или ещё что, как во мне просыпается уже было уснувший навеки спортивный интерес.

«Да что он в самом деле о себе думает? – размышлял я закатывая рукав, – что я с поддатым мужиком не справлюсь.»

Вскоре мы уже посапывая от напряжения сражались друг с другом. Скажу коротко –победил я.

– Права то надеюсь успел прихватить из дому? – произнёс Василий, когда ключи уже были у меня в руках.

Я кивнул, права у меня были с собой.

– Тогда вот тебе адрес двора, в котором он стоит – с этими словами он вытащил из кармана рубашки блокнот и ручку и написал адрес.

Я отметил, что адрес написал он ровным аккуратным почерком, что для пьяного выглядело несколько странно. Пока он писал, я наполнил свою рюмку и уже хотел выпить, дабы закрепить обретённое состояние духа.

– Не стоит тебе сейчас перебирать с водкой, Алексей – сказал Василий – возможно в вине и кроется истина, но в водке особенно в большом количестве, могут скрываться только неприятности. Не гоже злоупотреблять спиртным в твоём положении. Хотя справедливости ради стоит заметить – а в каком положении оно гоже?

Я кивнул в ответ про себя соглашаясь с этой в высшей степени справедливой сентенцией.

– А я вот накачу, пожалуй, ещё – сказал Василий – мне терять уже нечего. С этими словами он взял бутылку наполнил рюмку затем без всякой паузы залпом осушил её.

После, вытащив из пачки очередную сигарету он закурил, глядя на то как я расправляюсь с очередным бутербродом с копчёной колбасой. Помолчав какое-то время, он произнёс,

– Слушай, Лёшик, ты веришь в загробную жизнь?

В каком смысле, не понял я.

Ну ты веришь, что существуют рай и ад куда мы отправимся после смерти?

Я пожал плечами удивлённый тем какой оборот принял разговор.

– Скорее нет – сказал я.

– Я вот тоже не верил пока по интернету не увидел интервью одного индуса…

Он замолчал и посмотрев в пустую рюмку словно надеясь увидеть в ней продолжение своих мыслей.

– Журналист, – продолжал он,– который брал у того индуса интервью, спросил у него, есть ли ад с раем, и если есть, то где они находятся.

– Так ты знаешь, что тот индус ответил тому журналюге?

Я отрицательно покачал головой.

– Он сказал – Василий воздел над головой свой натруженный перст – что рай, это то место, где мы находимся в данный момент, а в ад ведёт любая местная дорога. Каково, а Лёшик? Нет-нет, ты скажи каково завернул?

– Да хорошо сказано, согласился я.

– Значит так, Алексей, машина твоя. Нет-нет не возражай, всё было по-честному. Доверенность в бардачке найдёшь. А сейчас вызови мне такси. Мне надо одну мою боевую подругу навестить – он улыбнулся и заговорщицки мне подмигнул. – Не всё же сослуживцам приятные подарки дарить. Надо что бы и сослуживицам что-то приятное иногда перепадало.

С этими словами Василий подозвал официантку и попросил счёт, давая понять, что банкет завершился.

Я вызвал такси и помог Василию подняться из–за стола. Когда Василий уселся в салон такси и машина тронулась я стоял и долго смотрел ему в след при этом думая, что делать дальше. Возвращаться назад в заведение не имело смысла. Денег на продолжение банкета у меня не было. И тут я вспомнил про лежащие у меня в кармане ключи от только что выигранного мною автомобиля. Я достал ключи. Клоун застыл в заразительной улыбке при этом прищурив левый глаз.

«Ну что же – подумал я убирая ключи в карман и разворачивая бумажку с адресом двора где меня должен был ждать мой Мерседес – другой крыши над головой мне всё равно сейчас не найти». Конечно существовала опасность, что вся эта история с подарком машины окажется злой шуткой, которая может закончится для меня в полиции. Ну в самом деле, не считать же законным трофеем иномарку, приобретённую посредством полу шуточной пьяной борьбы. Но я решил, будь что будет.

ГЛАВА 6

Адрес, который дал мне Василий, я отыскал без особого труда. Это был тот самый двор где мы с ним встретились.

«Эх – со злостью подумал я – заехать ему в его десантную морду за такие шутки. Сразу нельзя было сказать, что ли. Конспиратор херов. И Мерседес оказался тем самым.

Я осторожно подошёл к машине и аккуратно провёл ладонью по полированной поверхности капота на которой отражался свет одинокого фонаря. Я снова провёл ладонью по поверхности. Мне вдруг вспомнился фильм, снятый по Стивену Кингу, смотренный мной много лет назад, в котором рассказывалась история настоящей любви между хозяином и машиной. В том фильме всё кончилось печально для обоих. А чем закончится моя история? Я снова провёл по полированной поверхности. У меня теперь есть своя машина. И не просто машина, а иномарка. Мерседес. Свой Мерседес. Я вынул из кармана ключи выбрал нужный и сунул в замок.

Ощущать себя за рулём было как-то непривычно. первым делом я проверил наличие топлива. Бак был полон. В путь можно было отправляться хоть сейчас. В бардачке кроме доверенности я нашёл какие-то старые инструкции, старый атлас дорог ещё Советских времён, впрочем, складной швейцарский нож и солнцезащитные очки со сломанной дужкой. И наконец главное: тут же я нашёл доверенность, выданную Гариповым Василием Ивановичем, в которую я незамедлительно внёс своё имя и вроде бы бояться на первый взгляд мне было нечего, но, во-первых, сделка, если её можно так назвать, сопровождалась возлияниями, а это обстоятельство чего-то да стоило, а во-вторых какой-нибудь прохожий мог вполне счесть меня вором и тогда доказывай в отделении что ты не верблюд.

Первым делом, чтобы не спугнуть удачу, я решил сменить место своей дислокации.

Я сунул ключ в коробку зажигания и повернул его. Мотор тихо и дружелюбно заурчал. Автомобиль плавно тронулся с места. –Подумать только, я за рулём собственного “Мерседеса”, думал я с наслаждением, утопая в пусть и изрядно потёртом, но очень удобном кожаном сидении. Ленка бы, наверное, провалилась сквозь землю узнав об этом. Не помню говорил ли я выше или нет, что циником я не был никогда, но в тот момент я почему-то не испытывал благодарности к Василию, спасшему меня не только от голода, но и подарившего мне своеобразную крышу над головой. Возможно сказывалась накопленная за прошедший день злость. В тот миг я скорее склонен был списать все произошедшее со мной на эхо недавнего запоя в котором прибывал Василий, или на особо крепкий кирпич, который таки оказал в своё время сопротивление лбу бравого десантника-гвардейца Васи. За годы моей армейской службы мне приходилось видеть тех несчастных парней, которые разбивая лбами кирпичи должны были убеждать условного противника в том, что каждый десантник в нашей стране может разбить кирпич голым лбом. Весь парадокс этих показных спектаклей заключался в том, что для того чтобы подобным образом устрашить противника нужно было бы изначально предполагать в противнике полного идиота, ведь это равносильно тому чтобы самому принять яд и ждать что твой враг от него умрёт, и усугублялся этот абсурд тем обстоятельством, что, хотя устрашаемый противник был условным, но вот кирпичи и лбы ребят, которыми они должны были разбивать эти самые кирпичи были самыми что ни на есть настоящими. Возможно и этот Василий один из тех, кто ломал кирпичи собственной головой, а какой-нибудь не патриотичный кирпич взял, да и забыл Василию пообещать соответствовать его ожиданиям. Вот и весь секрет.

Я ехал вперёд. Автомобиль прекрасно слушался руля. Спать не хотелось, есть к счастью тоже. Оставалось правда решить один вопрос – куда я еду? И тут мне пришла в голову идея. А почему бы мне не совершить ночную авто-прогулку. Только подумать, я на собственном Мерседесе лечу по одной из дорог России. Конечно, в моей крови находится алкоголь и первый же пост ГАИ, остановивший меня без труда определит это. Да и права у меня хоть и имелись, но не водил я машину уже довольно давно. Между тем за рулём я освоился достаточно скоро.

Легчайший ветерок проникавший в салон через боковое стекло доносил до меня назойливые запахи города. По счастью, на пути мне не встретился ни один пункт ГАИ.

Всё сильнее сгущались сумерки. Параллельные потоки машин к одному из которых я пристроился, продолжали тему меняющегося вокруг мира.

Покинув пределы МКАДа, я направился на юго-восток. Изредка мой путь пролегал через убогие городки и деревушки, несущие на себе нерушимую печать нищеты, запустения и готовности поскорее признать своё поражение перед смертью, и алчущие поскорей раствориться в её неуёмном чреве. Не помню точно, как до меня дошло осознание того, что на дороге я остался совсем один. Одиночество на вечерней дороге. Странное это было ощущение.

Когда-то в юности я где-то прочёл, что Антуан де Сент-Экзюпери почитал за высшее блаженство в жизни одиночный полёт над океаном. В тот момент сидя за рулём, ощущая на своём лице ласковые прикосновения прохладного ветра и глядя на проносящиеся мимо пейзажи я был с ним абсолютно согласен.

По сторонам от машины высились медленно остывавшие то дневного зноя холмы. Я снова подумал о том, куда я в сущности еду и зачем. Ведь у любой дороги есть свой конец, не говоря уже о том, что у любого бака есть своя вместимость. Ну проеду я ещё сто километров, размышлял я, ну двести, и топливо в баке закончится, что тогда? На какие деньги заправляться? Я посмотрел на счётчик топлива. Бак был ещё почти полон. И всё-таки зачем и куда я еду? Подумав какое-то время я решил поставить вопрос иначе. Не “куда?”, а “откуда?” Нет. И снова не нашёл ответа. Мне опять-таки неоткуда было бежать. Ибо там позади нет ничего, что я бы в полной мере с твёрдым основанием мог бы назвать своим

Можно было бы конечно найти женщину с квартирой и переехать жить к ней. Но женщины отнюдь не торопятся сходится с бомжами. Правда в моём случае бомжом с собственным Мерседесом, но вряд ли сей аспект сильно улучшил бы моё ценообразование, а во-вторых иметь квартиру и иметь жену с квартирой это отнюдь не одно и тоже.

Кто-то может сказать, что надежда умирает последней, но для подобного утверждения нужно обладать известной долей романтики. Я был романтиком отнюдь не до последней степени, и считаю что тридцать пять лет для мужчины это начало жизненного заката. Да, конечно, этот закат может быть, при определённых условиях, прекрасным и длинным, как закат в августе, но всё же это будет закат.

Любая мечта, не опирающаяся на холодные честные цифры есть ни что иное как блажь не сулящая впереди ничего кроме пустой траты времени и сил. Так что, куда бы я не направлялся, какой бы город не встретился мне на моём пути он вряд ли удивит меня, думал я. По небу до самого горизонта протянулась цепь облаков, между которыми святились яркие звёзды. Я решил не давать сомнениям заполнить мою душу уже вкусившую пряного наркотика свободы и настоящих приключений и ещё сильнее нажал на педаль газа. Я вдруг представил себя искателем приключений. Самых настоящих, с опасностями, с трудностями. Эдаким Синдбадом-мореходом. И знаешь, читатель, по-моему, у меня получилось. Эта, на мгновение прикоснувшаяся к моей душе, мечта, даже не сама мечта, а лишь её нежное лёгкое, дыхание, словно сама мечта проплыла где-то совсем рядом, наполнило моё сердце жаждой ехать вперёд, а там будь, что будет.

ГЛАВА7

До реки, которую я увидел с одного из холмов, дорога пролегала по залитому лунным светом полю, больше походившему на прерию. Дорогу с обеих сторон обрамляли высокие ветвистые деревья. Пробивавшийся сквозь левую стену листвы лунный свет приобретал оттенок высокопробного серебра. От этого света, залившего асфальт у меня порой возникало ощущение, что я еду по волшебной дороге из жёлтого кирпича в ожидающий меня где-то чудесный изумрудный город.

Вскоре на горизонте показался плохо определяемый контур какого-то высокого строения. Постепенно строение приняло своё истинное обличие, а именно превратилось в полуразваленную колокольню возле которой высилось несколько полусгнивших бревенчатых домиков. По всей видимости когда-то здесь была небольшая деревенька в десяток другой дворов. Дорога здесь раздваивалась. Один её конец убегал в темнеющую даль и пропадал во мраке на юге, а другой длинной рекой струился по равнине на восток. Я свернул на восток.

По сторонам снова поплыли залитые лунным светом холмы. Я снова предался мыслям о предстоящем мне романтическом вояже. Неизвестно чем бы всё закончилось для меня, впрочем, известно, чем обычно заканчиваются мечты за рулём. Если бы мой Мерседес не налетел, не-то на толстую ветку, не-то на булыжник и меня не тряхнуло так, что я едва не ушибся головой о потолок. Остановив машину, я вылез наружу. В небе словно огромные синие гирлянды светились созвездия. Ветер взъерошил мне волосы. Вязкие глубины фиолетового мрака звали погрузиться в них сотнями птичьих голосов. Пряные ароматы дразнили, протекая мимо в потоках тёплого воздуха. Мимо пронеслась пара летучих мышей. Несмотря на то, что ушибленная голова болела, я всё же был благодарен этой неожиданной встряске, поскольку если бы не она, всё могло кончится гораздо плачевнее. Признаться, предавшись размышлениям я в какой-то момент утратил контроль за дорогой. Очевидно сказывалось долгое отсутствие практики. Впредь надо быть по внимательней.

Остановив машину я вылез наружу. Первым делом я осмотрел автомобиль. Машина была в полном порядке. Оглянувшись на дорогу, я попробовал найти взглядом тот предмет на дороге на который налетел мой автомобиль, но ничего не увидел.

– Странно, подумал я.

В воздухе меж тем уже появилась прохлада приближающейся полночи. Я стоял посреди ночной дороги совершенно один. Я решил немного отдохнуть и дать отдохнуть моему недавно обретённому железному другу.

Сойдя с дороги, я опустился в траву и прислушался. Слышался шум ветра в высоких травах, с неба взирала похожая на мятое блюдо Луна. Одним словом, вокруг царила идиллия, и тишина, прерываемая изредка не громкими птичьим голосами и всё вокруг приглашало меня влиться в эту гармонию. Но мной овладело внезапно какое-то странное чувство.

Мне вдруг отчётливо стало ясно, что здесь, именно здесь, что-то должно для меня начаться и вместе с тем здесь же что-то должно закончиться навсегда. Я не мог себе объяснить, чем именно моя душа обязана этому месту посреди моей северной унылой родины, месту, в котором я никогда прежде не был, моя память и мой опыт ясно свидетельствовали мне об этом. И вместе с тем было чувство что я как раз нигде кроме как здесь и не бывал никогда. Словно и моя московская жизнь и всё чем наполнена моя память, всё, что я принёс с собой к этому месту было если не краденным, то как бы не на полном основании моим.

Я прошу тебя, читатель, проявить терпение и понимание к моим попыткам объяснить моё тогдашнее состояние. Ибо это задача отнюдь не лёгкая. Я как будто внезапно осознал, что всему своему опыту я был не вполне хозяином, а лишь временным пользователем. Не знаю понятно ли я объяснил. Моё тогдашнее состояние должно быть мог бы понять ребёнок-сирота, взятый на выходные кем-то из педагогов домой и тем самым ненадолго погружённый в иллюзию счастливой семейной жизни, иллюзию, каждая секунда пребывания в которой отравлена осознанием того, что совсем рядом проходит граница с реальностью, которая рано или поздно вступит в свои права.

Тогда, сидя в высокой траве у ночной дороги, помнится, я приписал все эти ощущения пережитым за последний день волнениям и остаткам не выветрившегося из крови алкоголя.

Вскоре поднявшись с земли, я отряхнулся, вернулся к машине и продолжил свой путь.

Дорога убегала в даль среди залитых лунным светом бескрайних полей. Мой Мерседес легко катился по ней вперёд. В салоне было свежо. Я хотел включить радио, но оно не работало. Я посмотрел на часы они показывали без трёх минут полночь.

Вскоре в дали показался мост через реку. В свете молодой луны мост напоминал въезд в средневековую крепость, хотя вместо старинных башен и крепостной стены или чему там по списку полагается иметь средневековому замку, на противоположном берегу маячили трущобы среднестатистического полуживого российского провинциального городка. Я остановился, включил в салоне свет и достав из бардачка атлас сверился. Мой атлас ничего не сообщал об этом городе. Это было странно, но самое странное заключалось в том, что я не смог как ни старался найти дорогу, по которой я ехал.

Странно, думал я. В прочем причина могла заключатся и в том, что атлас мой был издан раньше, чем была проложена эта дорога. Да, всё могло бы быть и так. Но город то в любом случае, не мог в атласе отсутствовать. Странно. До ближайшего города согласно моему атласу мне было ещё довольно далеко.

Я сложил атлас и убирал его в бардачок.

Ладно, подумал я, поворачивая ключ зажигания, встречу кого-нибудь спрошу, что к чему.

Въехав в городок, я остановил машину у старого приземистого строения непонятного назначения, выключил фары и вышел наружу. Вокруг царила промозглая глухая ночь. Холодный ночной ветер продувал улицу таща за собой клочья белого тумана. Я огляделся по сторонам.

Первым, что мне бросилось в глаза было полное отсутствие любого транспорта на улице. Сама же улица посреди которой я стоял надо сказать была довольно странной. С одной стороны этой улицы возвышались великолепные высокие дома глядя на которые я подумал, что, пожалуй, не так уж и плохо по всей видимости обстоят дела у нас в провинции. По крайней мере приличные средства у некоторых людей остался. Во всяком случае строить такие дома могут только люди, отнюдь не умирающие с голоду. Но с другой стороны этой улицы, униженно возвышались, простите за невольный каламбур, лачуги и землянки. Создавалось впечатление что этот город строил какой-то социолог, желавший наглядно показать скажем так, неоднородность провинциальной жизни. Но главным что в этом месте обращало на себя внимание была какая-то неестественная тишина. Она была какой-то звенящей, какой-то не натуральной. В ней вязли почти все звуки на какие только была способна окружающая меня природа. Слышны были только порывы ветра. Ничем, это место не намекало на присутствие поблизости человека. Словно это мрачное пространство было специально кем-то подготовлено для съёмок какого-то чудовищно умного, но вместе с тем тяжёлого кино. Возможно так оно и было на самом деле. Проверять это мне не хотелось совсем. Я решил переночевать в машине и подальше от этого города. Я подошёл к машине залез внутрь и завёл мотор.

Я ехал примерно ещё пол часа. Вскоре меня стало по не многу клонить в сон. Свернув с дороги, я пристроил свой Мерседес среди зарослей орешника, и откинув сидение и почти сразу заснул.

ГЛАВА 8

Проснувшись рано утром, я вылез из машины. Прогуливаясь по окрестным зарослям чтобы размять затёкшие за ночь члены я случайно наткнулся на чистый ручей струящийся меж камней. Присев на корточки, я умылся ощутив при этом прилив свежих сил. Которые, в прочем тут же тело попросило оплатить калориями, – я ощутил сильный голод. К сожалению, с собой у меня не было ничего съестного. А на магазин или придорожную закусочную денег не было. Я вернулся в машину и подмигнув клоуну завёл мотор.

Я провёл в пути почти весь день. Временами я останавливался если мне встречался какой-нибудь водоём, и отдыхал. За окнами Мерседеса открывался прекрасный вид: причудливо расцвеченные горы. Они были цвета лаванды и плавно перетекали в сливу с тёмно-синими как ночное небо пятнами расщелин. Вдали виднелись убегающие к горизонту волнами поля. Всё вокруг меня: горы, небо, город появившийся на горизонте было залито голубым светом сумерек. Я остановился и снова сверился с атласом. Меня ожидал очередной сюрприз. Атлас и на этот раз ничего не говорил об этом городе.

С меня хватит, подумал я убирая карту назад и поворачивая ключ. Спустя минут двадцать я свернул с автострады направо, на дорогу, которая петляя, бежала через ровные поля, мимо высоких раскидистых берёз. Деревья от чего-то показались мне какими-то особенно древними и печальными.

Я так залюбовался природой что чуть не сбил высокого светловолосого парня который стоял посреди дороги. Это был первый человек которого я встретил на этой дороге. Это обстоятельство меня несколько обрадовало. В конце концов мне нужно было наводить порядок с маршрутом.

Одет он был свитер крупной вязки, что несколько не гармонировало с погодой и полосатые штаны заправленные в красные кожаные сапожки очень не дурной работы. Но вот что-то в лице, вернее даже не в самом лице, а его выражении настораживало меня. Какое-то не наше это было лицо. Или точнее говоря, избыточно наше. Такие лица хорошо изображать на плакатах националистических партий или рекламе конфет «Былина» или там какой-нибудь “Красный богатырь” одним словом там, где нужны очень русские типажи. Однако в остальном это был самый обычный русский парень. На вид ему можно было дать лет двадцать или около того. Чуть курносый нос, широко расставленные большие голубые как детство глаза. Вихрастый светло русый чуб больше походивший на оселедец лихо свешивался на не испорченный глубокими морщинами лоб. Бычья шея говорила о его не дюжей силе. Одним словом, если не придираться к мелочам это был обычный молодой парень, наверняка не так давно вернувшийся со службы и возможно успевший жениться и обзавестись детьми. Но держался он словно верховный жрец которому в свой час предначертано доложить грозным гласом всем смертным о наступающем конце концов

Выйди из кузовка на свет сокол ясный, – обратился он ко мне. Я вылез из машины и только тут заметил, что, то, что я принял за свитер крупной вязки было ничем иным как кольчугой. Да-да самой настоящей кольчугой

Его произношение было каким-то странным. Никогда раньше такого произношения мне не приходилось слышать. Но я решил не задерживать своего внимания на этой детали. Когда я вылез из машины он принялся меня внимательно рассматривать, при этом как-то недобро улыбаясь. Дубинка, впрочем, это была даже е дубинка скорее это была палица в его руке выписывала при этом какие-то замысловатые фигуры.

– Как звать тебя путник? – произнёс он, не меняя тона.

– Алексеем родители назвали – решил я поддержать его буффонаду, сколоченную из сусальных народных просторечий.

– Алексеем говоришь, – задумчиво произнёс гаишник – а чей ты сын?

– Отца Иваном звали.

– А позвольте спросить, – начал было я – с какой целью вы интересуетесь?

Он удивлённо посмотрел на меня словно говоря, “надо, стало быть, раз интересуюсь.”

Признаться, я с некоторых пор твёрдо убеждён, что любая должность в моей отчизне является чем-то серединным между каторгой которую, приходиться влачить изо дня в день, и вотчиной, пожалованной на кормление добрым и глупым и главное далёким государем. Первое справедливо в том, сразу замечу, весьма редком случае, если у индивидуума, облачённого властью, в наличии имеется такая опция как совесть. Разрешаю улыбнуться. А второе актуально во всех остальных случаях. А к чему стремиться всеми путями всякий обладающий вотчиной, пожалованной ему на кормление? Правильно, он стремится к тому, чтобы заполучить эту самую вотчину в единоличное пользование на веки вечные. А если ему это всё же не удаётся, то он принимается выжимать свою вотчину чтобы аж до суха. Чтобы ценный потенциал не попал в руки последующих властителей и не дай бог не сработал против тебя же. Вот оно как всё непросто-то выходит.

Особо не надеясь на удачу я всё же решил пустить в ход последнее средство.

– Я сейчас дорогой мой позвоню сам знаешь куда и приедет сам знаешь кто – сказал я придав своему голосу начальственные нотки.

– Ну что же, позвони, милок, позвони, – ласково про журчал он, и с этими словами вынул из бокового кармана своего кителя бронзовый колокольчик, я видел такие колокольчики в кино. Ими господа вызывали прислугу в веке эдак девятнадцатом, и протянул его мне.

– …Звони -сказал он и потряс колокольчиком.

Ситуацию можно было бы описать тремя словами “БРЕД НА МАРШЕ”. Сам не знаю, повинуясь какому порыву я протянул руку и взяв колокольчик потряс им. В конце концов, раз мир сошёл с ума придётся сойти и мне чтобы хоть как-то отвечать веяниям моды. По пропахшей травами и полевыми цветами тишине поплыл нежный космически – чистый звон. Я решил, что это шутка и мой визави приглашает меня посмеяться. Скорей чтобы разрядить ситуацию чем повинуясь желанию я собрался и попробовал улыбнуться, но лицо парня осталось невозмутимым.

– Да ты не робей – подбодрил он меня широко улыбаясь. Ему, судя по всему, не часто выпадала радость понаблюдать за кем ни будь вроде меня.

–Нет спасибо – сказал я как можно более добродушно, и тихо добавил, мой абонент здесь по-видимому недоступен.

Он пожал плечами и сунул колокольчик обратно в карман, а из другого вынул маленький свиток развернув его протянул мне. Из свитка, делайте со мной что хотите, но назвать маленький клочок бересты покрытый витиеватыми письменами документом решился бы разве что археолог, я узнал, что парня зовут Древко. Полное имя его звучало Древко Любавин сын зачатый в день Перунов. В следующей строке было написано “Урядник городища Ульти”.

Наверное я не сильно погрешу против истины если скажу, что большую часть нашей жизни судьба убеждает нас в том, что каким бы изученным и предсказуемым нам не казался окружающий мир ему всегда есть чем нас удивить, у него всегда наготове, так сказать джокер в рукаве. По истине был прав Шекспир утверждавший, что “много есть на свете друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам”. Однако, согласись, читатель, есть всё же ситуации, исходы которых как ни крути уже проточили себе русла в граните веков. Бывают случаи, когда окружающая реальность не оставляет иных возможных вариантов кроме очевидных и предсказуемых. И тогда все попытки скрыться за вероятностями сродни попыткам спрятать своё лицо под маской, скрывающей только ваши глаза или же попыткой скрыть расцветку обоев, которыми оклеена большая комната, посредством приложения к стене почтовой марки. Одним словом как хотите, но весь этот фарс, кольчуга, в которую был облачён страж порядка, помогла мне так сказать окончательно определиться с жанром происходящего, приключившийся со мной на дороге возле славного города Ульти, должен был кончиться нашим дружным смехом в лучшем случае или больницей для душевно больных в худшем.

И если звон колокольчика в руке гаишника оставлял хоть какую-то надежду мне на ожидание лучшего исхода, то его взгляд и вензеля, которые выписывала в воздухе его дубинка ясно свидетельствовали о том, что он не обещает соответствовать моим ожиданиям. Оставалась правда ещё одна призрачная слабая надежда, что мне посчастливилось попасть на съёмки очередного гениального фильма-фарса гениального Юрия Мамина.

– Прекрасный кузовок, сказал он погладив мой автомобиль. Откуда?

– Подарили.

– Как подарили? – он недоверчиво вскинул брови.

Видимо в его голове никак не укладывалась мысль, что автомобиль, или как он его назвал ”кузовок” – это в принципе вещь, и её можно просто взять и подарить.

Правда, справедливости ради следует заметить, что совсем недавно, и в моей голове эта мысль не укладывалась.

– Ну что тут сказать, раз тебе такие подарки подносят, стало быть не простой ты гость. А раз так-то мне с тобой не говорить не по чину. У нас в Ультях найдутся люди и по важнее меня.

ГЛАВА 9

Какое-то время мы ехали по трассе, а затем свернули на грунтовку. Вскоре мы въехали в город Ульти. Я с интересом смотрел по сторонам. Более всего город Ульти, напоминал музей деревянного зодчества под открытым небом. По всюду высились высокие, в несколько этажей, терема, и какие-то деревянные постройки непонятного мне назначения из тёсанных брёвен. В некоторых окнах уже горел уютный, тёплый свет. Признаться, город, или если принимать во внимание берестяную грамоту Древко “городище”, интересное впечатление. Казалось он попал в плен к прошлому. И вроде ничего особенного. По всей России не мало таких городков в которых уровень инфраструктуры соответствует веку эдак двенадцатому если не считать электричества. И главное выхода из этой ситуации нет. Был у меня к слову один знакомый, большой любитель путешествий и деревянного зодчества. И вот однажды рассказал он мне историю о том, как гостил однажды в подобном собрании деревянных произведений искусства. Город, в котором гостил мой знакомец к слову был жилой. Настоящий город, с магазинами, парикмахерскими и тогда ещё всенародно выбираемым мэром. И вот однажды среди зимы один из этих чудо-теремов в несколько этажей сгорел дотла. Люди, кто в чём был, выбежали на улицу детей и пожитки принесли на площадь перед домом мэра и потребовали от него решения их жилищной проблемы. А мой знакомец, надо заметить, гостил в том городе у одной девушки-риелтора. И окна её квартиры выходили прямо на площадь перед мэрией. Глядя в окно на всё это столпотворение он спросил у неё: почему мэр не выдаёт им квартиры в новом доме, который к слову был уже закончен и ждал жильцов?

Она ответила ему смеясь, что если мэр наберётся глупости и даст этим бедолагам квартиры, в следующую же ночь запылает весь остальной город. И не говори мне, читатель, что ты ничего не понял. Не поверю.

Город Ульти оказался не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Ибо в следующий миг он удивил меня. и как удивил. Мышление человека, как известно, основано на компромиссе воображаемого с логикой, но то зрелище, которое предстало перед моими глазами нарушало всякие законы вероятия. Ну хорошо, я понимаю, урядники, в конце концов патрулируют же улицы некоторых городов конные казаки, я понимаю кольчуги, псих больницы в конце концов есть везде, но вот скажите мне пожалуйста на милость, откуда здесь в самом сердце России, взялись самые настоящие рабы, замученный вид двух мужчин, один из которых был уже в возрасте, а второй почти мальчишка и одежда на них ясно говорила об их незавидном статусе. Но главным и ужасным обстоятельством были не скорбные выражения их лиц, не одежда, и даже не то, что они были впряжены в полную дров повозку и катили её громыхая деревянными колёсами по улице, а то, что над их головами то и дело свистел длинный кнут, которым ловко орудовала бойкая девчонка в ярко расшитом сарафане. Голову маленькой мерзавки украшал кокошник прекрасной работы. лет десяти от роду. При этом она, что-то громко выкрикивала.

Рабы, извините если это слово оскорбляет твой слух, дорогой читатель, ввиду полит корректности и у вас есть другие определения пользуйтесь ими, но я лично другого слова подобрать не смог послушно, переставляя ноги, покачивали головами. Присмотревшись я увидел, что они о чём-то тихо, но оживлённо переговариваются между собой, словно не замечая кнута. Лишь изредка, когда кнут опускался на спину кого-нибудь из них они ненадолго щурились как бы от солнца и тут же снова возвращались к беседе.

Город, по которому мы ехали, оказался довольно большим, хотя и с довольно узкими улочками. Дома все были сложены из длинных, почерневших от времени брёвен. Пожалуй, эти дома вполне можно было бы назвать бараками, если бы не красивые резные многочисленные маковки украшающие их. Людей на улицах было не много. Не знаю, что было тому причиной, возможно, царившая на улице нестерпимая духота. Во всяком случае, кроме тех двоих запряжённых в повозку и разухабистой мерзавки с кнутом, единственным, кто нам встретился за время нашего продвижения по улицам города, была сгорбленная старуха в старорусском рваном зелёном сарафане и украшенном мелким бисером кокошнике на голове. ноги старухи были облачены в самые настоящие лапти. Но к тому моменту я уже устал удивляться.

– А куда мы собственно направляемся? – спросил я своего провожатого.

– Погостишь пока в моём доме, – нехотя отозвался Древко.

Дом, возле которого мы остановились, более всего походил на терем. В несколько этажей, с резными перилами, с задорно вздымавшимися в небо башенками. Глядя на всё это хозяйство, мне почему-то подумалось, что в одной из этих башенок наверняка ждёт своего суженного дородная румяная купеческая дочь. В прочем на купеческой дочери я не настаивал, с меня вполне бы хватило сытного обеда. Когда мы вошли в просторную большую комнату, Древко усадил меня за стол.

– Пойду справлюсь что с тобой делать у нашего воеводы. Сам я такие дела вершить не спроможен, – сказал Древко – Лебяда!

Спустя минуту на его зов в горницу вошла высокая, белокурая, ослепительно красивая девушка, облачённая в льняное богато украшенное вышивкой платье до пола, на голове её красовался тонкой работы серебряный обруч.

– Собери, жена, гостю на стол, – обратился к ней урядник театрально уперев руки в бока – с дороги он, пусть подкрепится перед тем как предстать перед нашим воеводой.

С этими словами он повернулся и вышел из горницы, закрыв за собой дверь. Спустя минуту до моего слуха донесся звук хлопнувшей калитки. Девушка тоже ушла оставив меня одного. Спустя несколько минут она вернулась неся перед собой большой горшок из недр которого поднимался живописный многообещающий пар.

– Гость, полагаю, не против щей? – спросила девушка со скромной улыбкой ставя на стол горшок.

Я разумеется был не против щей. После она снова вышла и вернулась с большим круглым подносом на котором стояла глубокая глиняная миска, из которой торчала деревянная ложка, рядом лежала увесистая горбушка чёрного хлеба. Девушка поставила миску передо мной, налила в неё горячих щей деревянной поварёшкой, положила на стол хлеб и взяв поднос беззвучно удалилась. Только тут я почувствовал до чего я голоден и принялся за еду. Девушка вернулась едва я закончил трапезу. У меня даже мелькнуло подозрение, что во время еды она откуда-то наблюдала за мной. Жестом пригласив следовать за ней. Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Пройдя по узкому коридору, мы остановились напротив покрытой искусной резьбой двери. Толкнув дверь девушка жестом руки пригласила меня войти. Когда я вошёл, он закрыла за мной дверь. Оставшись в комнате я осмотрелся. Стоявшая у большого окна огромная кровать ясно свидетельствовала о том, что я нахожусь в хозяйской спальне. Мне не двусмысленно предлагалось отдохнуть.

Вообще то я не отношусь к сторонникам сиесты, но видимо съеденная пища и уже успевшая накопится усталость всё же сделали своё дело. Раздевшись я разлёгся на пуховой перине и почти сразу провалился в сон.

Разбудил меня стук в дверь. Открыв глаза, я увидел, что за окнами чернел ночной мрак.

– Эй, гость дорогой, -прозвучал из-за двери голос Древко – одевайся, пойдём к воеводе, он ждёт нас.

Я поднялся, оделся и умыл лицо из серебряного тазика, стоявшего возле стены на длинноногом резном столике. Видимо его принесли пока я спал. После я спустился вниз. Древко ждал меня сидя на табурете у стола. Супруги его в горнице не было.

– Пойдём, пора, Сам ждёт, – коротко бросил мне Древко, поднимаясь со скамьи.

Мы вышли на улицу. Было темно и прохладно. Я сразу увидел свой автомобиль. Он стоял на том же самом месте где я его и оставил. И тут мне в голову пришла одна из тех идей, какие ты либо проклинаешь после долгие годы, либо благословляешь.

– Послушай, хозяин добрый, – сказал я обращаясь к Древко – а давай доедем до места в моём “кузовке”? Окажи ты мне честь.

Лицо парня осветила широкая улыбка. Я понял, что попал, наверное, в самое больное место каждого российского чиновника – самолюбие. Он милостиво кивнул. Пока мы ехали по залитым лунным светом улицам города Ульти, мой провожатый не переставал улыбаться.

Вскоре мы подъехали к двухэтажному бревенчатому дому, огороженный высоким, в два человеческих роста, забором. Рассматривая красивые витые кованные узоры, я подумал, что местные пацаны, ворующие яблоки и дразнящие собак, должны быть польщены мнением хозяина данного участка по поводу их возможностей. Хотя в прочем как говориться со своим уставом в чужой монастырь не лезут.

Выйдя из машины городовой Древко подошёл обитым кованным железом воротам и довольно сильно постучал в них кулаком. На его стук залаяли собаки. Затем за занавесками в окнах первого этажа загорелся свет, а спустя ещё минуту стало видно, как кто-то ходит по дому. Затем открылась дверь и на крыльцо вывалился здоровенный детина с круглым лицом, на половину спрятанным в густой бороде.

– Кого там леший принёс на ночь глядя – сказал бородач, приложив ко лбу ладонь словно разглядеть нас ему мешало яркое солнце.

– Воевода, – наклонившись ко мне на ухо прошептал заговорщицки городовой Древко, словно мы с ним принимали участие в какой-то забаве, которая обязательно должна была закончится нашим дружным смехом.

– А, это ты Древко, послышался голос бородача,– ну чего там? А кого это ты там привёз?

– Вот, он, – с этими словами, городовой Древко толкнул меня в плечо словно такой жест мог помочь бородачу получше меня разглядеть -я его на дороге словил, отбивался злыдень, что прикажете с ним делать, батюшка наш?

Самое смешное во всём этом бреду было то, что говоривший его субъект был совершенно серьёзен. Словно он говорил не абракадабру, услышав которую любой здравомыслящий человек должен был бы поспешить вызвать скорую помощь, а беседовал так как каждый день с утра до вечера.

– Словил говоришь, – сказал тот, кого Древко назвал воеводой – ну что же, вижу – сказал воевода при этом вновь приложив ладонь ко лбу.

Происходящее всё более смахивало на спектакль. Вопрос заключался только в том, чем именно должен был закончиться этот спектакль и какая роль в нём отведена лично мне.

– Ну ладно, заходите, – сказал воевода – да, и посмотрите нет ли кого поблизости, а то намедни Забавка говорила опять приходили холопы хотели нас на колья поднять. Да вот девка не растерялась да Ярушку моего на них стравила. Здоровяк громко и добродушно рассмеялся: – убоялись поганцы окаянные. На силу ноги унесли.

В разговоре бородач напирал как танк на второй слог.

– Ну заходите же скорее, сказал он, а то не ровен час опять холопья придут и впрямь на колья всех пересажают. В последнее время совсем от них спасу нет. Да, и говорите по тише, – прошептал воевода уже совсем тихо, когда мы приблизились.

Сейчас в свете огня, именно огня, ибо источником освящения во дворе служил укреплённый на одном из деревянных столбов, держащих крышу над крыльцом, факел, я разглядел хозяина как следует. Это был довольно высокий и до неприличия толстый человек. Всем своим видом он источал любовь к еде и к спокойной, мирной жизни. Звание “воевода” подходило к нему также, как подходит полноватым некрасивым жёнам президентов титул первая леди.

Когда мы поднимались по скрипучим ступеням с одного из освещавших нам путь факелов упала большая огненная капля. Пламя мгновенно растеклось маленькой лужицей по доскам крыльца. Но в ту же секунду погибло под сапогом Древко. «Интересно, куда смотрит местный брандмейстер» подумал я.

– Надо бы сказать Оляпе – сказал воевода – чтобы не очень шумел.

– Совсем старый, в последнее время страх потерял – говорил воевода, настоящего имени которого я к стати так никогда и не узнал.

– У меня дела. – обратился толстяк к Древко – Спровадь его – и он кивнул на меня, к Оляпе. Пусть поглядит что за птица к нам залетела. Древко кивнул. После воевода спустился с крыльца и вскоре до моего слуха донёсся звук хлопнувшей калитки.

Надо заметить, что, поднимаясь по ступеням крыльца, я тем временем оглядывался по сторонам, в надежде отыскать хоть какие-нибудь из предметов, которые могли бы послужить мне подтверждением, что всё что здесь происходит всего лишь чья-то шутка.

Не спорю, хорошая шутка. Ещё бы. Устроить в нескольких километрах от Москвы самую настоящую старую сусально-кондовую Русь. Но всё же эта шутка и она на мой взгляд несколько затянулась. Ничего мне знакомого я так и не нашёл. Мой взгляд всё время натыкался на какие-то странные предметы назначение которых мне было не понятно. Посмотрев в даль, я увидел у самого горизонта скопление ярких огней. По всей видимости там находился какой-то населённый пункт. Скорее всего деревня или посёлок. Вскоре мы вошли в обширную комнату с довольно низкими потолками как передо мной как из-под земли возник аккуратный низенький старичок, одетый в какую-то нелепую белую рубаху, не заправленную в штаны. Его сморщенное сухое лицо освещала искренняя улыбка от которой кожа в уголках глаз собиралась в пучки лучей. Выцветшие от времени глаза сверкали безумным суворовским блеском. Седые волосы были аккуратно хоть и не современно острижены. Кажется, такая стрижка называется “скобка”. Он стоял, подперев руки в бока.

–Оляпа,-сказал старик.

Я, признаться несколько удивлённый, представился в ответ

– Милости просим гостей- проблеял подобострастно Оляпа – дорогих, и не очень.

С этими словами старичок подмигнул заговорщицки Древко, в наш дом.

– Вы, молодой человек, в наших краях человек новый. – обратился он ко мне – Мы недавно тут холопов Ярушкой травили, а то взяли в моду поганцы ходить побираться у теремов. Вот им от щедрот наших! – и он показал свой старческий суховатый кукиш.

Я краем глаза посмотрел на Древко. Тот внимал старику с сыновней любовью.

– Воеводу то где потеряли? – спросил старик, посмотрев на Древко.

– Ушёл по делам, – сказал мой спутник кивком головы указав на ворота. – Просил, чтобы вы не очень шумели.

– Чтобы не шумели? – переспросил Оляпа – Пусть он сам сначала перестанет в свою трубу дуть по ночам, да девок окрестных крыть, каплун херов. Скоро окресть ни одного дома где бы чадо его глупый лик не носило не останется, придурок великовозрастный.

Словно передразнивая старика откуда-то из далека донёсся срывающийся трубный глас.

– Началось, – произнёс старичок, при этом подмигнув мне.

На его высохших устах блуждала снисходительная улыбка. Так улыбается добрый психиатр над попытками больного объяснить ему в чём заключается истинный смысл жизни.

– Вообще то можно было бы убрать этого старого пердуна воеводу – сказал старичок о вполне ещё молодом мужике, годившемся ему самому самое малое в сыновья.

Пока старик говорил, я краем глаза заметил, что мой провожатый куда-то пропал. Это обстоятельство меня немного насторожило. В конце концов Древко был той единственной ниточкой, которая пусть и причудливым узелком, но всё же связывала меня с тем миром, который был мне понятен. Старик меж тем продолжал: – нам в Ультях одного Ярушки, – старик движением головы указал куда-то за спину – вполне достаточно, но жалко мужика, сопьётся совсем, да и пользу он какую-никакую приносит. Вести из окрестных сёл приносит. Холопы, когда он в сбруе к ним заявится, я слыхал, уважают его по старой памяти. А может только вид делают что уважают, а сами за такого дурня его почитают, что не боятся при нём говорить о планах на очередной набег на Ульти. Не знаю. Впрочем, что уважают, это вряд ли. Я тут давеча, признаться как-то раз пробовал напрячь свою память, порыться стало быть, в ней, чтобы отыскать за что бы такое нашего бравого, – при этих словах он усмехнулся – можно было бы уважать? Так вот ведь ни задача какая: ни черта не нашёл. А старше моей памяти в Ультях – нет.

– Эй Забавушка, – крикнул старичок – готова банька?

Тут у меня за спиной раздался довольно громкий звук открываемой двери, я обернулся и увидел Древко. Одной рукой он отряхал с одежды налипшую грязь а в другой держал за горло двух мёртвых жирных уток. Птицы явно ещё совсем недавно были живы с одной из них в свете факела была видна сочащаяся из раны кровь. «И когда он только всё успевает?» – подумал я.

– И когда ты только успел, леший? – крякнул довольно старик.

Древко смущённо пожал плечами.

– Шустрый ты, однако – тяжел произнёс Оляпа – Ну ладно, – это, он кивком головы указал на уток – отдай Забавке, пускай с луком зажарит. Ну что, гость дорогой, не желаешь ли с дороги в баньке грехи смыть? – обратился ко мне старичок. Древко попарь-ка гостя.

ГЛАВА 10

Баня была прекрасной. Самой что ни на есть русской была баня. В прочем, а какой она ещё могла бы быть в таком месте, как это, где “РУССКОСТЬ”, была возведена в последнюю степень. С дубовыми веничками была баня. Ушаты с резными ручками полные чистой холодной колодезной воды.

Говорят, что после бани человек рождается заново. Я это подтверждаю. Я вышел на двор и сел на скамейку. Вокруг стояла тишина только в сарае, что стоял у частокола, кто-то возился. Я подумал, что должно быть это свиньи. В прохладном воздухе ночи ощущался запах дыма и навоза. Я посмотрел на небо. Оно было сплошь усыпано крупными звёздами. Послышался крик какой-то птицы словно кто-то давно забытый мною позвал меня из другого мира. Этот же крик заставил меня подумать о том, что меня окружало в данный момент времени.

«Что здесь происходит?» думал я. Всё это было слишком странным чтобы мой мозг мог согласился принять на веру всё происходящее. С другой стороны, думал я, что мы, москвичи, вообще знаем о той стране, которая простирается за пределами столицы, ну ладно, ладно за пределами ближнего Подмосковья? Что связывает нас с ней, кроме железной дороги, проложенной ещё при царях, телевиденья и языка? В прочем с языком, как показали недавние события, всё уже отнюдь не так просто обстоит. Ведь Москва, если вдуматься и не врать самому себе, уже давно перестала быть нашей общей столицей.

Нет-нет, читатель, не спорь ты лучше сначала проследи за ходом моих рассуждений: итак, столица предполагает как-никак государство, которое она призвана возглавлять. Согласились? Прекрасно. А Москва уже давно представляет собой отдельное государство. И это не мнение чванливых подростков, чьим родителям, к слову, очень часто таким же лимитчикам, которым удалось какими-то правдами или неправдами закрепиться в Москве. Нет. Это объективная реальность, которую формируют мысли миллионов и миллионов людей. И ещё я подумал о том, что мы, москвичи, живём в искусственных террариумах наших квартир и дворов и, пожалуй, телевизоров, полагая наивно, что это и есть самая настоящая жизнь. В каком-то смысле мы стали сродни тёмным крестьянам, полагающим, что мир заканчивается пределами вотчины их барина. Но с другой стороны, как бы там ни было, что бы там не менялось, ну не могли эти перемены быть столь разительными, чтобы за порядком присматривали урядники, размахивающие палицами, которые, к тому же носят кольчугу. Не говоря уже о холопах и воеводах. И потом этот странный старик, как его, Оляпа. О всё это невозможно было поверить, однако, как говорил Жеглов в бессмертном фильме “ствол один перевесит тысячу улик.” Вот так и кольчуга перевесила все мои, как мне казалось, разумные доводы.

Ничего не оставалось делать, как ждать. В конце концов, если бы мне хотели причинить вред, то сделали бы это уже давно без лишних увертюр. Уж во всяком случае обошлись бы без бани. Человеколюбие, судя по всему, не входит в этих краях в перечень записных достоинств, я вспомнил девчушку на повозке дров, и двух сгорбленных людей, впряжённых в повозку. Нет я не боялся, по крайней мере не на столько чтобы желание спасаться бегством воцарилось в перечне ближайших приоритетов. И потом мне уже самому стало интересно. Да-да, читатель, ты абсолютно прав, меня охватил азарт.

«Старик – думал я, подбадривая себя – это же самое настоящее приключение. Разве не предупреждал тебя об этом ветер, который провожал тебя по дороге, и разве не об этом ты сам мечтал столько раз? Ну, когда тебе такое ещё придётся пережить? Однако можно было посмотреть на сложившуюся ситуацию и под другим углом.

«Нет, думал я, нужно держать ухо востро, а то, кто знает, что им в голову взбредёт. Подумать только, воевода, холопы, которые могут поднять на вилы. Нет это надо же такое удумать. А может не удумать, может всё только начинается, а? А почему бы собственно говоря и нет? Вот помоют покормят дадут выспаться, а утром меня свеженького сведут на какой-нибудь невольничий рынок и продадут вместе с парой коз и бычком.»

Я представил, как меня связанного ведут на рынок, а на шее или лучше сказать на вые, табличка “ПРОДАЁТСЯ В ХОЛОПЬЯ БЕГЛЫЙ АЛЁШКА СЫН ИВАНОВ. СНОРОВИСТ, И ЕСТ НЕ МНОГО”

Внезапно мои мысли снова прервали звуки, доносившиеся из того сарая в котором как я предполагал находились свиньи. Мне вдруг почему-то очень захотелось посмотреть на хрюшек. Поднявшись с пенька, я направился в сторону сарая. Но когда я уже почти приблизился из недр сарая донеслись звуки, которые свиньи испускать никак не могли. Осторожно приблизившись к сараю, я заглянул внутрь.

Сначала я ничего не смог различить, но постепенно мои глаза привыкли к мраку, и я увидел лежащего на брюхе огромного бурого медведя. Длинная шерсть на холке зверя слиплась в комья. По всей видимости это и был тот, кого здесь ласково именовали Ярушкой, и которого между прочим спускали на каких-то докучливых холопов.

Мне почему стало не по себе. Сразу вспомнилась сцена из “Дубровского” где слуги барина Троекурова втолкнули молодого Дубровского в клетку с медведем. Чем там закончилось я не помнил…

Тут в доме открылась дверь и серое пятно тени расплылось по жёлтой дорожке света.

– Эй, гость дорогой, пожалуйте в дом – сказала тень голосом Древко – примите на грудь, после баньки оно не во грех, и откушайте, не побрезгуйте.

– Иду – произнёс я, направляясь к дому.

На пол пути к крыльцу я остановился у вкопанного прямо по среди двора столба. На гвозде, вбитом в столб висела кольчуга Древко. Я не удержался и потрогал её рукой. Мои пальцы ощутили прохладу металла.

Приходилось ли тебе читатель, перебирать найденный на чердаке деревенского дома через много лет после смерти любимой бабушки её старинный сундук, или хотя бы обнаружить во время ремонта под обоями в своей квартире газеты столетней давности. Если случалось ты сможешь понять, что чувствовал я в тот миг у столба ощупывая кольчугу. В такие моменты испытываешь благоговейный трепет перед Его Величеством временем.

Хочешь знать читатель, что на самом деле заставляет нас застывать над старыми сломанными прадедовскими часами или бабкиной серебряной брошью? Это то самое чувство, которое заставляет нас умолкать над могилами. Да-да, и в этом, как, казалось бы, на первый взгляд чистейшем из душевных порывов проявляется эгоистичная природа человека. Вещи из прошлого напоминают нам что все мы в этом мире лишь гости. Маленькая безделушка из позапрошлого века способна одним своим видом превратить смерть из полезной, но всё же абстрактной метафоры, смысл которой должен открыться нам только тогда, когда мы сделаем на этом свете всё, что должны, и полностью, до последней запятой, отгуляем после этого свой законный отпуск, в нечто неизбежное и неотвратимое как ледокол, никоим образом не зависящее от человеческих раскладов. Вот и я, прикоснувшись к кольчуге, и ощутив кожей пальцев прохладу металла, застыл в не решительности, ощутив на своём лице холодное дыхание вечности. Постояв какое тот время, я вспомнил что меня ждут и направился к дому.

Всё в этом доме дышало стариной. Старина сочилась отовсюду. Здесь не было ни одного предмета способного связать меня с тем миром откуда я прибыл. Нечему было убедить меня в том, что всё что происходит сейчас, есть лишь умело организованный аттракцион, сродни бутафорским скачкам и джигитовкам, которые разыгрывают перед наивными туристами гордые кавказские мужчины, зарабатывающие таким образом на оплату учёбы сына или дочери в престижном столичном вузе, новый компьютер или на худой конец последней модели сотового телефона. Напротив, всё здесь было каким-то избыточно настоящим, сусальным, домотканым, кондовым и сколоченный из грубых досок стол стоящий у окна и развешанное по стенам холодное оружие: палицы, мечи топоры кинжалы искусной работы, и огромная, в пол горницы, русская печь, задумавшаяся о чём-то известном только одной ей, да ещё, пожалуй, остроумному Михаилу Осоргину. Я много лет не видел настоящей русской печки и, признаться, уже почти забыл, как она выглядит. Спасибо хозяевам, напомнили. Венчал всё это великолепие стоявший у окна огромный обитый железом старый сундук.

За столом на лавке сидел Оляпа. Древко в горнице не было.

– Проходи к столу, садись. – сказал старик

– Так как, говоришь, тебя зовут гость дорогой? – спросил он, когда я сел на один из табуретов – Уж не сочти за труд повтори, уважь старика.

Я представился с трудом оторвав взгляд от натюрморта, расположившегося на столе. Прямо передо мной на широкой доске лежали с десяток пластов розоватого с прожилками сала, несколько больших ломтей зернистого чёрного хлеба в глиняной тарелке лежала пара очищенных ещё исходивших паром картофелин, рядом стояла такая же тарелка с квашенной капустой пряный аромат, исходивший от неё, был просто потрясающ. Посреди стола возвышался чёрный чугунок. Тут же стояла огромная бутыль с мутноватой жидкостью и несколько глиняных стаканов. По всей видимости мой приезд нарушил обычный распорядок, принятый в этом доме. Видимо заметив, каким взглядом я разглядываю разложенные передо мною богатства, Оляпа пододвинул ко мне тарелку с картошкой и положил рядом кусок чёрного очень с виду похожего на бородинский хлеба. Последнее было единственным составляющим возлежащего передо мною натюрморта которое меня не порадовало. Признаться, я терпеть не могу бородинский хлеб.

Без лишних разговоров я принялся за еду. Тем временем не отводя от меня цепкого взгляда, Оляпа взял бутыль и наполнил стаканы. При этом не спускал с меня глаз, не переставая странно улыбаться. Мы выпили. Это была какая-то самодельная ягодная настойка, в прочем довольно приличной крепости. Я почти сразу ощутил, как по моему телу растеклось огненной речкой весёлое тепло.

Поев, я решил было, сообразно ситуации, встать и поклонится в пояс хозяину, но подумав немного, просто поблагодарил старика и девушку которая появилась на зов Оляпы со скоростью, намекающей на подслушивание. Убрав со стола она принесла большой пузатый самовар, два блюдца, большую тарелку, на которой горкой возлежали большие куски сахара. и плетёную корзинку в которой призывно поигрывая запечёнными боками дружной кучкой лежали баранки.

Девушка налила в блюдце из заварника густой заварки разбавила её из самовара кипятком. Поставив блюдце на стол перед стариком она проделала ту же процедуру с моим блюдцем. После, вытащив из сахарницы большую головку сахара она взяла нож и ловким ударом расколола головку на две почти равные части. Одну половинку она положила передо мной вторую перед стариком. При этом я заметил как встретившись со стариком взглядами она покраснела и улыбнувшись потупила взор. После девушка удалилась. Проводив её взглядом, старик взял свою половинку сахарной головы и окунув её в блюдце принялся посасывать по-прежнему не сводя с меня глаз при этом щурясь от удовольствия. Я повторил за ним все его манипуляции. Так мы сидели несколько минут и сосали свои сахарные головы.

Повисла неловкая пауза.

– А скажи-ка мне откуда ты? – наконец произнёс Оляпа.

Я рассказал старику откуда я и как оказался в их городе. При этом я зачем-то добавил, что в моём родном городе воеводу народ сам себе выбирает. Правда только на четыре года.

– Град, дескать, отстроили и Москвой назвали – промурлыкал в бороду Оляпа когда я закончил свой рассказ – это кого же там угораздило имя то граду славянскому чухонское дать? Такая погань разве только спьяну извинима. Так стало быть и ты из этой самой Москвы приехал к нам?

– Стало быть так – ответил я пожав плечами.

– А что, и в правду у вас воеводу себе народ сам выбирает на четыре года? – спросил старик при этом хитро прищурившись.

– В некотором роде да – ответил я.

–На вече?-

–Если можно так сказать.-

– А после чего с воеводой деется? – спросил он, снова отхлебнув из своего блюдца, и устремил на меня вопросительный взгляд.

Признаться, мне больших усилий стоило чтобы в этот момент не перейти на тон, которым взрослые разъясняют чрезмерно любопытным детям банальные вещи.

– Ну, скажем так – сказал я – он передаёт своё место следующему воеводе, тому, кого опять же, выберет народ. – сказал я, но подумав добавил – ну так во всяком случае предлагается считать. Я, знаете ли, не вхож в господский терем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.