Александр И. Строев
Штукатурное небо
Роман в клочьях

Посвящается памяти моего учителя зарубежной литературы Сельмы Рубеновны Брахман

Памяти ушедших родных, друзей, близких И, слава Богу, всем моим – здравствующим ныне

«Всеми нашими полотнами, нашей музыкой, нашими стихами, нашими книгами мы ищем подобия бессмертия. Пишешь, чтобы не умереть целиком, чтобы не умереть сразу, потому что всё гибнет. И думаю, среди всех названных причин писания две самые сильные причины вот эти: поделиться с другими изумлением, восторгом существования, тайной мира и дать Богу, другим людям услышать крик нашей тоски, дать им знать, что мы существовали. Всё остальное второстепенно.»

Эжен Ионеско. «Зачем я пишу?»

– Отведай вина моего прежде, чем закусишь его человеческим мясом, – предложил Одиссей циклопу.

– Как твоё имя, ничтожный? – спросил циклоп, осушив первую чашу и протянул её, чтобы налили вторую.

– Я – Некто и я – Никто, – ответил Одиссей циклопу Полифему.

– Чистый нектар! Налей ещё! Дарю тебе смерть последним, когда разделаюсь с твоей командой, – и тут же рухнул на камни пещеры в глубоком сне. Не медля ни минуты, Одиссей с товарищами выкололи циклопу единственный глаз обожжённым колом маслины. Взвыл Полифем на весь остров, что на вой сбежались другие циклопы:

– Кто обидел тебя, что так кричишь?!

– Никто!!! – взревел Полифем.

– Ну, если «Никто», как мы сможем тебе помочь?! – сказали друзья-циклопы и с хохотом удалились прочь.

Наутро Одиссей вновь проявил смекалку. Попрятал своих моряков в бараньи шкуры, и чудом все бежали из заточения.

Из лекции «Одиссея» Гомера – филолога и переводчика Сельмы Р. Брахман

Вместо предисловия

Большое Сердце

Большое Сердце многое вместит,

и многих – даже тех, кто не захочет.

Так всё вмещает в шутку одессит,

но сам над этой шуткой – не хохочет.

Большое Сердце всех берёт на борт:

свои, чужие, что тут мелочиться?

Душа себе не сделает аборт, хотя она смогла бы наловчиться.

Всем братьям – вход. Всем сёстрам – по серьгам.

Всем недругам – вниманье до озноба.

В Большущем Сердце вечно – шум и гам.

Ему бы край – будь в нём одна зазноба.

Попытка необъятное объять,

вместить в себя весь мир с иным впридачу —

Закон Большого Сердца, и опять

оно открыто настежь – на удачу.

Про Рукавицу сказка есть, и в ней обогревались жители лесные:

Все лезли внутрь, поглубже – так верней —

и хищники, и жертвы их съестные…

Всем скопом обживали тёплый дом,

набившись в Рукавицу до отказа:

Не то, чтобы Гоморра и Содом,

но – повод для печального рассказа.

Вот так и в Сердце лезли все подряд,

хотя и не хотя – всем миром влезли!

Такие процедуры не бодрят.

Куда забиться – в тёмный угол, в лес ли?

Оно считало, что и всё, и все

должны остаться в нём – должны остаться!

А если нет – хоть ветер в землю всей —

земля решит: всё ей должно достаться.

Большое Сердце – до корней волос

гоняло кровь по жилам ясновидца…

От полноты Оно разорвалось,

треща по швам, как с сказке – Рукавица.

И вытряхнулось вон, как в снег – зверьё,

всё то, что было в Нём, а было – всё в Нём…

Но обо всём подумалось – всерьёз,

и это всё – о чём однажды вспомним.

Для Александра И. Строева вся событийная сторона, все сюжеты, все происшествия в его истории – форма и средство, а содержанием и целью становится решение задач и уравнений с максимальным количеством неизвестных и полуизвестных – тех задач и уравнений, которые предлагают на рассмотрение случившиеся события. Он каждый раз находит решение или подходит вплотную к нему, чтобы мы – читатели сделали последний шаг. Это литература для людей, которые хотят и могут идти от факта – к смыслу, от слов любви – к сердцу, перекачивающему кровь, от пролитой крови к её составу, от смерти к перерождению, от содержания через форму – к высшему и тайному Содержанию. Поэтому происшествия детской поры и даже криминальные истории начинают говорить в его романе «Штукатурное Небо» на языке поэзии и открывают для читателей глубины личного космоса. Автор подводит нас к любопытному выводу: жить – значит разгадывать загадки, а «биография – это сумма раскрытых тайн».

Поэт Сергей Геворкян, 2021

Глава 31
Абсолютно счастливые дни

«Мы часть той силы, что вечно желает блага…»

Из впитанного годами…

У всех нормальных людей две руки, два уха, две ноздри, два глаза. У брата моей бабушки было две пары связок, и разговаривал он хором. По этой же самой причине в самодеятельность его почему-то не приняли, хотя петь именно в хоре было его прямым предназначением.

У другого ее брата было два сердца – соответственно слева и справа. Он был высок, крепок, хорошо сложен, показывал недюжинные результаты на спортивных состязаниях во дворе. В секцию его не взяли – запретил врач, у которого из рук выпал фонендоскоп, когда он приложил его к правой стороне грудной клетки Ивана. Позже, доктора районной больницы заинтересовались таким феноменом и ради науки уломали его лечь под нож, чтобы уяснить для себя уникальную систему двойного кровообращения. Так под ножом он и остался. Было ему 22 года. Наука ничего не приобрела, семья потеряла сына.

Сама бабушка тоже не миновала раздвоений, правда не внутри собственного организма, а снаружи – у нее была сестра-близнец – Лиза. Им было по пять лет, когда неожиданная хворь настигла обеих.

– Лежите на печке и никуда не прыгайте, – говорила мать.

Шура лежала на печке, а Лиза, едва мать выходила в сени, безо всякой причины и надобности начинала скакать посередь избы то на одной, то на обеих ножках.

Не многим знакомо странное чувство, когда открываешь дверь, заходишь в собственную квартиру, от голода сосет где-то под ложечкой и, вдруг, находишь себя самого сидящим на кухне и уплетающим вторую порцию постных щей. Будто душа, расставшись с немощным телом, устав от его неприспособленности к нормальной жизни, делает то, что душе и положено делать – парить и резвиться, не обращая ни на кого абсолютно никакого внимания. Так же, в поту, в бреду, казалось и Шуре, что это сама она выписывает кренделя на дощатом полу, продуваемом снизу из щели под дверью, вторя своим желаниям. Через неделю Лиза отправилась к Отцу Небесному, а Шура, обнаружив ее мертвую рядом, кричала:

– Умерла, душа моя, умерла!

Никто не понял смысла этой отчаянной фразы. Лизу похоронили. Шура стала помогать по хозяйству. Пальцами расщепляла лучину, пока та не ушла ей под ногти до основания так, что про маникюр не стоило думать, правда, спустя уже двадцать пять лет по переезде в Москву в сорок пятом.

К войне с раздвоениями в семье прародителей было покончено – она унесла души всех, кто был причастен к подобного рода аномалиям. Аномалии остались, насколько это было возможно, семейной тайной. Никто не знал, как относиться к этим явлениям. Языческие предрассудки были напрочь вытравлены голодом 20-х годов, раскулачиванием 30-х, и массовыми вступлениями в комсомол. Предрассудки новые еще не успели оформиться. Моя прабабка запрятала вопреки всему, трясясь от страха, самодельную икону в чердачном тайнике, и никому ничего не сказала. В тот момент, когда в избе из красного угла новоявленная комиссия с торжественным остервенением экспроприировала рукотворную реликвию поколений. Пред ней, склонив головы, стояла не одна пара молодоженов, и ей же благодаря, дом всегда был – полная чаша.

Главой комиссии представился 19-летний сосед. Красавец, который с неделю назад приходил женихаться, но был почему-то отвергнут.

– Есть у нас пока мужики в доме!

Поднял глава, рассерженный, икону над головой и, резко опустив ее, разломил об колено на Мать и Сына. Дня три спустя собственная лошадь откусила ему два пальца и, пожевав, проглотила. С месяц он мочился на страдающую руку, еще через полмесяца соседские собаки окоченелого нашли его на дворе за сараем. Лицо у него было покрыто фиолетово-черным полумесяцем, светящимся изнутри. После чего антирелигиозные страсти в деревне поутихли.

Несколько лет спустя, Иван Иванович – отец Шуры чихнул за столом и умер. В тишине на поминках, подняв стаканы, по очереди все залились безудержным смехом, который перешел в безутешный и горький плач – не стало единственного кормильца. Смех и трагедия гуляли всегда где-то рядом. Уже многими годами позже никто не мог объяснить странности, когда в разгар всеобщего ликования и веселья женщины из нашего рода начинали выть, уткнувшись локтями в подол, и фатальной неизвестностью портили окружающим праздник. Таким глубоким и крепким было это воспоминание воспоминания чужого.

Вся мужская ответственность по дому легла на не вполне готовые ее принять Шурины плечи. Ей приходилось ездить на общую деревенскую мельницу и молоть муку, перекупать дрова у лесорубов и укладывать их в поленницу, ходить за скотиной, на рассвете доить ее и отворачиваться с коротким «ох» в тот момент, когда очередного Борьку забивали позванные умельцы.

Домашний очаг до поры оставался на попечении матери. До той поры, пока зимой она не выскочила из избы в льняной рубашке, распаренная от насущных дел за калитку, помочь дочери втащить в дом две огромных говяжьих ноги. Через неделю не стало и Марьи Михайловны, сильная простуда и жар довели ее до того, что сначала она просила не топить печь, потом открыть все окна и двери, потом обложить ее снегом, потом попросила ложку гречишного меда с соседкиной пасеки. Когда мед принесли, на лавке в доме никого уже не было, и от влажной подушки постепенно отходило тепло. Из семейства Чулковых остались лишь Шура и Аня, а на кладбище рядом с могилой отца появился еще один холм и крест, и надпись на нем «Живите долго!»

К говяжьим ногам никто не притронулся. Их свезли за околицу и бросили неподалеку, но даже дикие собаки, осторожно понюхав их, поджимали хвост и отбегали в сторону.

Через несколько месяцев поле, которое кормило семью, в буквальном смысле провалилось сквозь землю. Земля треснула, раздвинулась и жадно захлопнулась как кошелек, ровно оставив по бокам соседские наделы… Аня была помоложе, спрос с нее был невелик, потому Шура, ничего не говоря, отправилась навестить родителей и спросить совета у них.

Задав вопрос, долго сидела она в тишине сперва около отца, потом около матери, потом возле сестер и братьев, так долго, что под платьем извилистыми змейками по ней уже поползли муравьи. Ответ не пришел. К закату она встала и вытряхнула насекомых. Назавтра снова отправилась она на могилы с двумя кулаками семян и через несколько недель с Аней собрали они первый урожай моркови, петрушки и редьки.

– Что земле-то без толку пропадать? Чем не грядки? Гля-кось, семь целых!

Трезво оценив здравую смекалку и изворотливость, председатель колхоза незамедлительно предложил Шуре пустующее место заведующей молочно-товарной фермы.

– Давай! Дуй! С места в карьер! – сказал он, хлопнув сироту по плечу, и улыбнулся так добродушно, что у него в трех местах треснули губы.

В день заботы о хлебе насущном прекратились, но вслед за ними поклонники и воздыхатели потекли к новому деревенскому чуду рекой, как за причастием. Одному воздыхателю и певцу Шура сломала нос на мосту балалайкой. От другого уберегла ее Аня, насыпав за шиворот угли из утюга, когда тот принес в дом корреспонденцию и силой попытался завалить сестру на скамью.

– Вот тебе три билета в кино! – сказал председатель, – сходи в райцентр с сыном моим Владимиром, я его к тебе помощником определяю. Посмотрите что, да как!

– Три-то к чему?!

– Пусть на всякий случай три будет, мало ли как там сложится…

– Как твоя фамилия? – спросила Шура, когда они выходили из летнего кинотеатра.

– Кирпичев.

– Ты – молодец!

– Почему?

– С тобой дело иметь можно, ты – холодный…

– Я в рот себе выстрелю, если за меня не выйдешь!

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать…

– А мне двадцать два…

Свадьбы не было. Просто зашли в сельсовет и записались в книге. Через год в книге поставили крестик, потом к крестику приписали – Людмила. Через четыре – крестиками в небе на крыльях нарисовалась война.

Крестиками в самодельном календаре Шура день за днем вычеркивала цифры с тех пор, как Владимир простился с семьей и ушел на фронт. За полтора года не было от него ни известий, ни писем. В начале 42-го пришла похоронка, в середине – извещение о том, что муж ее не числился ни в списках пленных, ни в списках убитых.

– Без вести пропала душа моя, – подумала Шура и неделю, как только оставалась одна горько рыдала.

В тылу не хватало рук – она окончила курсы медсестер, потом – секретарей-машинисток и на трех работах управлялась примерно, ведя еще дом и воспитывая подрастающую дочь.

Прошло ровно три года, с тех пор, как семья Кирпичевых получила печальное известие, с которым непонятно что было делать. Младшая сестра Аня к середине войны окончила институт и ушла воевать, возглавив в чине младшего лейтенанта какой-то взвод в подмосковной дивизии. Людмиле шел восьмой год, она уже училась в школе, была послушной и сдержанной и не бегала, выбив в избе окно, босой по снегу за матерью, как только та с рассветом отправлялась далеко на работу. Прошли и язвочки на маленьких ножках от обморожения. Лекарством же были – простые деревенские вожжи.

На улице стояло сухое холодное лето, когда ранним воскресным утром с восходом солнца Шура сошла на ступени крыльца и увидела человека в военной форме. Огромным букетом роз, привязанным к древку, он широко мел улицу напротив ее калитки. Цветы были такими крепкими, что лепестки не падали в пыль, а клубами поднимали ее высоко в воздух, отчего Шуре и показалось, что пришедший спустился с неба на облаках. Он подошел к ней, подхватил на руки, она поцарапала щеку о мелкие звездочки на погонах, наколола грудь о планку медали и обвила руками его шею. Лишь на другой день, очнувшись в постели у него на плече, увидела она, что это был не Владимир.

– Все, война окончена, – сказал он. – Я пришел дать тебе новую жизнь. Продавай дом, корову и лошадь, собирай дочь. Свиней – вообще побоку! С твоей силой ты везде найдешь себе место. Ждать тебе больше некого, а мне некогда. Мы навсегда уезжаем в Москву. Так наступал на подмётки всей прошлой жизни июнь Одна тысяча девятьсот сорок пятого года.

Михаил Борисович Сизов был года на 4 старше Шуры. Он был доцентом МГУ и кандидатом физико-математических наук. Половину войны проработал в Москве, готовя инженеров военной авиации к скоропостижной службе. Когда же исход войны зашел в тупик, его отправили поднимать тыловой институт в городе, неподалеку от которого жила Шура. Он снимал комнату по соседству у одинокой Капитолины со взрослой дочерью, но за два с лишним года оставался совершенно незамеченным ни в поползновениях на дочь Капы, ни на саму хозяйку, ни на близкое ее окружение в лице женского пола. Со строгим математическим расчетом он ждал назначенного дня 19-ого мая 1945 года, когда сельсовет беспрекословно должен был выдать свидетельство о прекращении брака между Александрой и Владимиром за сроком давности с момента получения ею последнего извещения с фронта, в чем и убедил Шуру. Растерянная с виду, но воодушевленная прямолинейностью Михаила 20 мая она вошла в дом, куда Михаил перенес уже свои вещи, с бумажкой на которой подсыхали еще печать и чернила. Рукой председателя сельсовета, наделенной юридической силой, было аккуратно выведено, что больше она не является Кирпичевой, а на один единственный день становится снова Чулковой, чтобы 21 мая раз и навсегда получить свой новый автограф, свидетельствующий о ее вменяемости и дееспособности – Александра Сизова. В тот же день Капитолина и ее дочь неожиданно нагрянули в избу и сильно разбили и поцарапали Шуре лицо.

Тех, кто был способен принимать окончательные и бесповоротные решения, война приучила делать это быстро, чтобы выживать в надежде на то, что скоро все образуется.

Что обещала Москва было неясно, но возможность в корне изменить и участь свою и всех грядущих впереди поколений на 32-ом году жизни буквально-таки помутила Шуре сознание и наполнила ее новой силой для новых свершений.

С момента регистрации брака с Михаилом прошло ещё около года. Завершались его тыловые дела, искались покупатели на дом и скотину, повсеместно в деревне справлялись то очередные поминки, то долгожданные встречи, Люда носила дяде Мише дневник, он проверял у нее уроки и учил выговаривать слово «папа».

И вот в мае 46-ого, который одной рукой неотступно отодвигал войну, а другой приближал годовщину Великой Победы, в небе разразился гром и хлынул дождь с такой силой, что смыл всю пыль, осевшую за год на память, обнажил проталины и канавы, устланные сосновыми досками, отчего дорога уже не казалась такой ровной. Еще издалека в окно Шура заприметила промокшего насквозь почтальона, который со скрипом вращал педали ржавого велосипеда. Неотвратимо он приближался к ее дому. Накрывшись дерюгой, она подошла к калитке, когда почтальон поравнялся с нею. Он завалил велосипед на бок, порылся в сумке и, дрожа то ли от дождя, то ли от вести им привезенной, протянул Шуре размокшую телеграмму.

СКОРО БУДУ УБЬЮ ОБОИХ ДОЧЬ ЦЕЛУЙ ТЧК ВЛАДИМИР

На другой день дом со скотиной были проданы за бесценок. За ночь Шура с Михаилом, которого теперь она нежно называла – Минчик, собрали все самое необходимое, утром забросили добро в подъехавший грузовик и через час уже были на станции, а через три дня в самой МОСКВЕ.

От судьбы бежала Шура или к судьбе было неведомо, но впереди ее ждала Новая жизнь, впереди ее ждали абсолютно счастливые дни. Так она грезила, дремав на плече у мужа, крепко сжимая подвязанные под грудью деньги. Люда спала у нее на коленях, когда паровоз в клубах дыма с пронзительным свистом, замедляя ход, приближался к столице.

Дом был полон гостей. Все поздравляли Михаила и Шуру, знакомились, радовались, желали счастья, вели умные беседы и дружно пили вино за Победу. За считанные недели заброшенное жилище мужа, которое стояло на берегу реки Фильки, Шура привела в такой отменный порядок, что и внутри и снаружи он блестел, как отполированный трофейный рояль. Все были потрясены вдохновением и усердием молодоженов. Огород вокруг дома благоухал цветами и сыростью готовых вот-вот плодоносить грядок.

– Где ты откопал такую хозяйку, – с завистью спрашивали у Михаила сослуживцы, когда в выходные дни он вскапывал яблони и окучивал кусты картошки.

Потупившись, он улыбался, потом втыкал лопату поодаль, отряхивал руки и, гордо вскинув голову, отвечал:

– Места надо знать!

Об устройстве на работу Шура пока не хотела и думать – ее работой был дом, который нужно было раз и навсегда превратить в гнездо, где поселились бы следующие дети и будущие внуки.

От радости вне себя была и Люда. Того, что предлагала Москва она никогда не увидела бы в своей далекой деревне. Она была горда за мать, и когда с липкими от леденцов губами втроем они возвращалась с Красной Площади или из Парка Культуры, едва держась на ногах от каруселей, слово «папа» было для нее естественным, как выдох.

– Хочу сделать тебе бесценный подарок, – однажды сказал Михаил жене.

Шура закрыла глаза и вообразила, что, открыв их, увидит красные туфли-лодочки или, по крайней мере, газовый полиэстеровый пестрый платок.

– Я хочу сделать так, чтобы ты жила долго. Дольше меня, – сказал он, – и знаю, как это сделать. Возможно это главное, что ты узнаешь о жизни, когда меня уже рядом не будет.

– Да что же ты говоришь-то такое. Не хочу я, нет, мне не надо!

– Прошу. Ты должна послушать, я все рассчитал. Всего и нужно, что справлять твой день рождения на семь дней раньше положенного срока.

– И что же это будет за день?

– К твоему семнадцатому апреля по старому с 18-ого года прибавляют 13. Так?

– Так.

– И получается – 30 апреля – твой день. Теперь из 30-ти вычитаем 7, получаем 23…

– 23 апреля? Хорошо, если тебе так нужно, то я согласна, – сказала, немного расстроившись, Шура, и на следующий день купила себе туфли сама.

Так душа в душу провели они целый год. Ни тени намека на семейные ссоры не прошло мимо их благополучного дома и потому постель, как это водилось у соседей, не то что не мирила их, а напротив являлась благодарным завершением одного дня и счастливым началом другого. Но через год Михаил не на шутку забеспокоился. Ему исполнилось уже 37, тридцать четвертый год шел Шуре, но забеременеть у нее никак не получалось. Несколько дней Михаил сам не свой возвращался с работы, ничего не ел, первый ложился в постель лицом к бревенчатой стенке и как убитый засыпал до утра.

– Да что с тобой? – спросила, наконец, Шура.

– Я был у врача, он сказал, что у меня все в норме. Пожалуйста, сходи теперь ты…

– Я уже там была… Разве недостаточно нам одной Люды?

– Что сказал врач! – неожиданно за все годы знакомства и жизни закричал Михаил.

– Мог бы послушать меня спокойно? Я люблю тебя и очень тебе благодарна, у нас растет счастливая и умная дочь. В 44-ом, до того как мы встретились я имела неосторожность… Все, я больше не могу говорить, – и она заплакала.

– Говори! Все говори мне! Я все хочу знать! – кричал Михаил.

– В 44-ом одна бабка плохо сделала мне аборт деревянной ложкой и йодом. Врач сказал, что все сожжено. Я долго тогда проболела, а, оправившись, и думать про это забыла. Я, правда, не знала ничего, правда, Миша…

– Ты больше у меня из дому шагу не выйдешь! Я не разведусь с тобой, нет! Но жить мы теперь будем просто! Как неплохие друзья! Ты больше не имеешь для меня ни значения, ни веса! – не мог остановиться Михаил, и фразу за фразой швырял в лицо плачущей Шуре.

Он сам стал водить Людмилу в школу, сам встречать ее, непонятным образом совмещая это с работой. По выходным они все также отправлялись гулять, но без матери. И всякий раз, когда Шура оставалась дома одна, дверь с силой захлопывалась, и Михаил поворачивал в замке большой бородастый ключ.

– Ни значения! Ни веса! – продолжало звенеть в Шуриных ушах, как только переставали дрожать стены и стекла.

От горечи и обиды ей становилось вдруг так легко на душе, что, оттолкнувшись ногами от пола, она начинала летать по избе, заглядывая в самые укромные уголки и ни о чем не думала. Кружилась она над трюмо и кроватью в спальне, над учебниками, разложенными в детской на низком столике, кружилась над печкой в кухне и вокруг погашенной электрической лампы, свисающей с потолка, останавливалась ненадолго в углу около самодельной фамильной иконы, пока не подлетала к часам, которые напоминали ей, что через час Михаил с Людмилой должны вернуться, а прошло уже два. Значение и вес вновь наполняли ее и, отделавшись небольшими синяками на коленках, поднималась она уже с пола и принималась за работу по дому.

Прошла пара месяцев молчаливого бойкота, заточения и раздельного сна. И вот одним ясным осенним утром, когда воздух был свеж, а запах облетевших листьев заставлял трезветь замученный летним зноем мозг, Михаил, уходя на работу, положил связку ключей на стол и вышел, оставив дверь открытою настежь. Потихоньку Шура стала выходить на улицу, но еще опасаясь подвоха. Прошло еще несколько дней, когда Михаил рано вернулся с работы, Шура спала. Он беззвучно разделся и юркнул с нею рядом под одеяло. Она проснулась, молча обняла его. Он обнял ее. Так полежали они в раздумье с минуту, по истечении которой будто снова что-то щелкнуло в Михаиле. Верхом он вскочил на проснувшуюся жену и наотмашь стал бить ее кулаками, пока с улицы в спальню в одежде с портфелем не вбежала Людмила и не оттащила его. И на сей раз, в доме уже не на шутку надолго воцарилась всеобщая тишина. Это происшествие с разными последствиями повторялось еще неоднократно, пока Шура не собралась и не пошла к деревенской бабке, которую посоветовали ей сочувствующие соседи. Матрена взяла ночь на размышления, а наутро, когда Шура заявилась к ней вновь, сообщила:

– Не знаю… Кто-то вам зла желает. Лопату возьми, когда мужа не будет. Вырой из-под крыльца у себя в доме петушиный хребет. Потом перину распорешь. Найдешь в ней петушиные перья, перевязанные красной ниткой. Снеси все это к околице и сожги до вторых петухов. Мне молока и яиц завтра к забору поставишь.

Все, что сказала Матрена, к своему удивлению Шура нашла и отрыла, все сожгла, пепел растоптала галошами, потом злобно распинала, и в семье Сизовых восстановился мир и покой. Михаил вновь нашел жену свою красивой, добродетельной и разумной. Оценив преимущества положения, он снова стал горячо любить ее без устали и опаски. Все так же втроем они продолжали ходить на воскресные прогулки, но уже в другие еще неизведанные места.

Людмила стремительно подрастала. Весь свой воспитательский пыл Михаил с азартом направил на дочь. Страсть к точности и расчетам, которая подвела его несколько лет назад, пустила в нем новые корни. Сняв часы с руки, он стоял на пороге и ждал ровно восьми вечера, когда Люда должна была вернуться домой от подружек, и если это случалось минутою позже, ее молча встречал тонкий брючный ремень.

– Я хочу знать, что меня ждет впереди, – повторял он, не уставая, когда Шура спешила дочери на помощь. А с утра Михаил пребывал в искреннем удивлении, когда вместо «папа» Люда обращалась к нему на «Вы» и называла Михаилом Борисовичем.

– Да, это мой крест, и я не хочу его нести, – через полтора десятка лет вновь бушевал отчим Людмилы Михайловны, как называли ее на первой работе в библиотеке, а не Владимировны, как было на самом деле. У Людмилы родился первый ребенок, которого в честь отца она назвала Владимиром и отправила фотокарточку по почте в деревню.

– Об имени она должна была посоветоваться хотя бы со мной, – продолжал кипятиться отчим. – Она превратила меня в аморфное тело!

– Да, что же это такое-то? – спросила Шура.

– Свойство вещества, когда из твердого состояния оно превращается в газообразное, минуя жидкое. Это сухой лед, – пояснила Люда, которая уже заканчивала институт.

– Я никому не отец, а стал уже дедом! – косясь на Людмилу, продолжал он. – Какое отношение тогда этот ребенок вообще имеет ко мне? Где его отец? Мы с ним толком и незнакомы! И это, когда мы получаем взамен деревянного дома квартиру в кирпичном! Я должен работать, мне нужен отдельный кабинет и покой, а не кричащие внуки с зятьями и падчерицами! – и он так вдарил кулаком по столу, что по углам из него вылезли гвозди. – Нужно что-то делать, что-то делать… – бормотал он. – Все! Мы разводимся! Я получу отдельную квартиру! Мне нужна ты, а не чужие дети! Я просто хочу быть счастлив, просто быть счастлив… И решать уравнения только с одним неизвестным… На дворе стояла теплая осень сентября 1960 года.

По возвращении из плена Владимир Кирпичев женился на той, с которой сидел в школе за одной партой. Девушку звали незамысловато – Любовь. Вскоре у них с разницей в час родились близнецы – две девочки. Одну назвали Верочкой, другую Надей, но отличить их, когда они потихоньку становились самостоятельными, не могли даже родители. Частенько бывало, что за провинности Веры по полной программе доставалось Надежде или наоборот. Наказывала же дочек Любовь, с молоком впитавшая от матери Софьи образцы благоразумного воспитания и просто на несколько дней прекращала с ними общение. Это было самое тяжкое испытание.

Нельзя сказать, что Владимир был несчастлив, но сердце его было не на месте. Сердце его жило в Москве на фоне открыток Кремля, набережных Яузы и остроконечных высоток, где во снах с Шурой и Людой вслепую его преследовал фотограф с треногой, накрытый черным покрывалом. Он щелкал тросиком фотоаппарата, и на открытках появлялась вся семья. Открытки немедленно и повсеместно поступали в продажу в отделения связи и киоски «Союзпечати».

С фронта Владимир вернулся совершенно седой, за несколько месяцев отпустил большую окладистую бороду, такую, что с виду его нельзя было отличить от писателя Льва Толстого. Его первый приезд в Москву был неожиданным. Он буквально-таки нагрянул по адресу, который получил в привокзальной справочной и, презрев электрозвонок, костяшками ладони постучал в дверь. Открыв, Шура не узнала его и, упершись руками в его грудь, хотела уж было вытолкать за порог.

– Я просто хотел видеть, что ты действительно счастлива и у тебя все в порядке. Если нет, я забираю тебя обратно. Мы станем жить вшестером. Где наша дочь?

Голос нельзя было перепутать ни с чем. Голос остался тем же.

Через час втроем они сидели в Филевском парке и ели хлеб с простоквашей, которые Владимир привез с родины. Через много лет он приезжал повторно в последний раз, когда на белом свете я уже топтал невысокую траву. Я пытался назвать его «дедушка – ты», он напрягся и дальше я говорил уже с ним как с Владимиром Дмитриевичем, рассказывал ему про книжки и кубики, он же растерянно молчал.

Но все это было потом. А пока 25 октября 1959 года мои папа и мама проштамповали свои паспорта и пообещали какой-то тетке в ЗАГСе на Кутузовском проспекте жить долго и счастливо. Свадьбу решили справлять 7 ноября вровень после парада, а до свадьбы не трогать друг друга и пальцем, общаясь только по телефону. Москва всегда была странноприимным домом, но в первые послевоенные годы диалог:

– Я из города Сарапул Удмуртской АССР.

– А я деревни Гомзово Марийской.

– Хотела бы стать моей женой?

– Да, в принципе, я не против. – был абсолютно понятен и закономерен. Массовые миграции населения нашей части планеты в лице молодежи были спровоцированы поиском новой счастливой жизни, новых стремлений и новых надежд. Представители же уходящей натуры желали наконец-то обеспечить себе адекватную и спокойную старость, и если не нянчить внуков, то, по крайней, мере находиться в центре заслуженного внимания. Для кого-то это был первый, для кого-то последний шанс. Последний шанс представлялся и для пожилой наставницы моего отца.

Его воспитывала неродная тетка Анна Петровна по какой-то далекой родственной линии. В три года она забрала его с молчаливого согласия матери Надежды Петровны из Сарапула в Москву, чтобы вырастить из него мужчину. Самой Анне Петровне было уже не мало лет, ни своих детей, ни мужа она никогда не имела. Здоровье ее было подорвано в Порт-Артуре во время русско-японской войны, где служила она сестрой милосердия, воля же, напротив, окрепла и разрослась внутри нее так, что не осталось места душе. Она была, чуть ли не единственной женщиной, получившей Георгиевский крест за заслуги, и искренне верила в то, что испытания, жестокость и боль, ежедневным свидетелем которых она являлась, воспитали в ней человека. Отказывать страдальцам в выдаче морфия или предписывать его находилось полностью в ее ведении, и потому милосердие было связано, скорее, с военным расчетом, чем с сочувствием. Для сочувствия требовалась уже смекалка. Когда морфий закончился вовсе, на глаза девятнадцатилетней Анне попался журнал с карикатурами, который был призван поднимать пропавший боевой дух. Она схватила сестер, переодела их в военную русскую и трофейную японскую форму и к вечеру, разорванным на куски людям была представлена комедия положений. Отчаянно и неистово смеялись все. От смеха несколько человек скончались в кроватях, но на лице их была написана благодарность за чудесное избавление от страданий. Командование пришло в восторг от такой находки и немедленным приказом определило Анну в творческую бригаду для поездок по передовой и поднятия настроения раненым на эвакопунктах. Новое представление должно было быть готово уже к утру, а неисполнение приказа грозило расстрелом. Война приближалась к концу и не в пользу армии Российской Империи. Полночи Анна готовилась к расстрелу. Ни одна идея не посетила ее. Кроме стихов о любви, которые плавали в ее голове как бессмысленные рыбы, под рукой ничего не было. Но перед рассветом, когда в траве, утомившись от ночных оргий, умолкли сверчки и кузнечики, ветер с дымом донес до нее звуки рояля. Она узнала в них ноктюрны Шопена. Еще не веря чуду, она подхватилась и, влекомая то дымом, то музыкой пошла в направлении своего спасения – молодой офицер с отстреленным ухом присел во флигеле за рояль проверить, не терял ли он слух. Хоть бы он и терял его, до утра оставалась пара часов. Пара часов и спасла совершенно безнадежное положение. Анна читала стихи, офицер играл Брамса, Шопена, Грига, Глинку. Лирический эффект был ошеломителен – старший ординатор и ротмистр рыдали так, что остановить их не могли в течение часа и только кувшинами носили из колодца ледяную воду.

Фамилия офицера была Брауэр. До войны он окончил Дрезденский университет по специальности инженер-технолог мукомольного дела, рояль же осваивал попутно в консерватории, где брал уроки по композиции. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь в жизни ему представится услаждать чей-либо слух кроме уходящего собственного.

Уже потом, много лет спустя, тетка мучила маленького отца, заставляя его непонимающего томами выучивать то, что в юности спасло ей жизнь. Потом к стихам присоединились огромные стопки граммофонных пластинок, которые он должен был узнавать по первым аккордам, потом шахматы, потом спорт. В противном случае его ждали суровые наказания столь продолжительные, что страх и боль сказались в нем нешуточным заиканием. От этого «благоприобретенного» недуга его вылечили гипнозом, правда, когда он уже был совсем взрослым.

Говорят, она была страшным и властным человеком, обладающим энергией безоговорочно подчинять себе всех, кто попадал в поле ее внимания или пересекал своими интересами ее собственные. В бой шло все, что попадалось ей под руку. Когда арсенал был исчерпан, соседи по коммунальной квартире надолго затыкали пальцами уши, чтобы на следующий день иметь возможность хотя бы с ней просто здороваться. Отборная брань летала по комнате, как стая ворвавшихся с улицы черных бабочек Papilio helanus, которые залетали к соседям, вылетали в прихожую, присаживались на их шапки, плащи, пальто и дверные ручки, потом кружились на лестничной клетке и, сложив крылья, наконец-то успокаивались, примостившись на щитке распределения электричества. И все-таки отец ценил ее и поклонялся ей – ведь она всегда желала для него только лучшего. Что же было это лучшее, на всем белом свете ведомо было, как говорится, лишь ей одной.

Получая в 16 лет паспорт, по настоянию тетки он поменял фамилию своих отца и матери Титов на ее фамилию Строев. Эту фамилию до сих пор носит вся наша семья.

И после революции, и после войны, и после Сталина, и во времена Хрущева Анна Петровна продолжала время от времени на правах самодеятельной актрисы участвовать в постановках профессиональных трупп, снималась даже в кино. Ее не обошел вниманием известный и в прошедшую и в нашу эпоху театр имени Моссовета. Но, несмотря на артистические способности, странная особенность преследовала ее всю жизнь. Она всегда получалась на фотографиях с закрытыми глазами. Одна ли она была или в шумной компании, рука фотографа к его собственному несчастью не могла уловить того момента, когда в отличие от других собравшихся она смотрела в объектив пристальным взглядом. То же происходило и с паспортом. Раз по пятнадцать ее заставляли пересниматься перед каждой очередной переклейкой фото по возрасту, но все с тем же никому непонятным эффектом, потом просто махнули рукой и разрешили оставить все как есть в виде особой приметы.

Когда в 1971 году она умерла, в старых альбомах неожиданно появилась фотография, где глаза ее были открыты. Из нее и решено было сделать памятный портрет. Но когда он появился в комнате на стене, от пристального взора из потустороннего мира всех обуял священный ужас. С тех пор все в семье, проходя мимо него, опускали глаза. Тому же, кто не делал этого, казалось, что покойница моргала, а иногда коротко улыбалась. Маме же года два мерещился светящийся в темноте венок, который стоял в углу у стены под овальным зеркалом с пожухлой лентой «от любимого сына».

Познакомив буквально насильственным образом моих будущих отца с матерью, Анна Петровна на следующий день после свадьбы сменила милость на гнев и заявила, что спать вместе они смогут лишь после ее смерти. Она покидала квартиру только по истечении критических дней своей новоявленной невестки – в переднем кармане ее старческого платья на пуговицах всегда лежал календарик, где она крестиками вычеркивала нужные дни. Конечно же это ей не помогло и вслед за братом Владимиром с разницей в двенадцать с половиной лет в апреле 73-го на свет появился я.

Той весной, когда меня еще не было, не было ничего, кроме влаги и темноты. Впрочем, осознавать это было решительно не в моих силах, но четырнадцатого апреля часам к четырем утра я набрал три пятьсот, потом, поднатужившись, добавил еще пятьдесят граммов и, не выдержав силы притяжения, которая помножила массу моего тела на скорость свободного падения и высоту, со свистом вылетел на свет божий, повиснув на пуповине. Тут же был подхвачен заботливыми руками в перчатках из силикона, через секунду лишен последней нити, на которой держалось мое «А-а-а!» и навсегда потерял невесомость.

На вопрос: «Откуда я взялся?» – мама по привычке отвечала мне: «В капусте тебя нашли, мой милый!» Долго из домашней солянки после этого заявления с горечью выбирал я кружки сосисок, искренне веря в то, что это те, кого потеряли.

Я ничего не понимал в жизни, входя в нее. Вокруг были взрослые люди. Взрослые люди совершали непонятные мне поступки. Я становился их соучастником или невольным свидетелем и, принимая происходящее за данность, и быстро привык к тому, что кто-то наилучшим образом должен был распорядиться моей жизнью. Но, несмотря на это, никто в семье не занимался мной целенаправленно и основательно. Сил, наверное, уже не хватило. Я был вторым последним и поздним ребенком. Хотя, помнится, в бадминтон с папой поигрывали, потом «Трех поросят» на катушечный магнитофон записали вместе, стихи наизусть он меня учить заставлял, и я с удовольствием это делал, на трехколесном велосипеде научили кататься, раза два на фигурное катание сводили – но и за это все я очень всем благодарен. Сам я записался только в кружок вольной борьбы во втором классе. В первый же день меня поставили в спарринг с тем, кто уже прозанимался два года. Через несколько минут я уложил его безо всяких приемов – мне посулили интересное будущее. Я осмелел, тренер, а за ним все кружковцы стали здороваться со мной за руку.

Было такое упражнение, которое входило в ежедневную разминку – встать на мостик, упереться макушкой в мат и качать в разные стороны шею. Недели через три на мате я подхватил стригущий лишай. Через день меня и вправду наголо остригли в ванной, ножницы и металлическую расческу прокипятили. Как дебил, я вынужден был ходить в школу в пилотке – синие бейсболки с надписью «Речфлот» были тогда в огромнейшем дефиците. С намазанной желтой мазью башкой в болячках появляться в спортклубе я уже не мог, и мое геройство сдуло, как ветром. Родители решили подыскать мне более интеллигентное занятие и записали в музыкальную школу на фортепиано. И сольфеджио, и специальность шли у меня с превеликим трудом. Мама решила брать для меня у преподавательницы дополнительные уроки. Мы ходили к Татьяне Михайловне, царствие ей небесное, домой. Дома у нее жило котов 20 не меньше – можно себе представить запах, который всегда исходил и от нее, и от ее неизменной шали, а уж после посещения ее домашних уроков, от меня на улице отворачивались даже собаки. Короче, с пианино как-то не завязалось и, вопреки желанию отправиться в гитарный класс, меня отдали играть на баяне – бабушка моя Шура, деревенских суконных взглядов, высказала, что с гитарой я буду похож на жулика, а у подъезда с баяном на приличного человека и девки на меня будут кидаться.

Никогда везение само собой не преследовало меня. Я таскал у бабушки деньги по десять копеек, которые было принято в то время копить в бутылке из-под «Шампанского», и играл в рублевую лотерею «Спринт». Выигрывал всегда меньше, чем тратил. Однажды проиграл серьезную по тем временам сумму – 10 рублей, а на одиннадцатом билете, вдруг закрасовалась заветная десятка. Вернулся домой, деньги отдал, все рассказал и больше этим не занимался. Не встречался мне и случайный прохожий, который сказал бы:

– Все, хватит, с этого момента твоя судьба решена, я разглядел в тебе, то чего вокруг так не хватает. Ты можешь заниматься своим предназначением, а об обустройстве всего уж как-нибудь я и сам позабочусь.

Нет, правда, один раз в троллейбусе лет в 12 ко мне привязался мужик в шляпе, плаще и с рыжими усами. Стал заговаривать зубы:

– Вижу, что ты настоящий парень и все у нас выйдет!

Он говорил об искусстве, поэзии, предстоящих планах. Потом вдруг заговорил о девочках, о том, как все там у них устроено, как они только этого и ждут. От неожиданности я возбудился сверх меры.

Все закончилось тем, что мы завернули на задворки школы с английским уклоном, он снял штаны и с надеждой повернулся, что называется к лесу передом. Я был потрясен.

– Вот, блин, судьба, – думал я, – у меня еще и с девками-то ничего не было.

До сих пор перед глазами стоит этот мужик с задранным плащом и сломавшейся на ширинке молнией, я, решительно отказавшись, направляюсь вперед по улице подальше от этого места, а он, Костя, его звали, кажется, орет мне вслед, что я маленький сраный ублюдок и очень еще пожалею об этом. И еще, кажется, что в семье у меня начнутся неприятности. Мама, действительно, сильно разрезала на работе стеклом на ноге вену – из мусорного ведра торчал бой, она, не заметив, проходила мимо. Не знаю, как эти две вещи могут быть связаны.

Я до сих пор верю в чудо, пусть позднее, но все-таки верю. Что-то должно случиться с нами, что-то такое, что принесет нам счастье помимо нашей воли и наших желаний. Но есть ли тот, кому известен срок и секрет?

Мне лет 9 или 10 с моим школьным другом Бабичем Адрианом на Киевском вокзале копеек за 5 или 10 мы получаем справку о месте жительства народного артиста СССР Арутюна Акопяна и на другой день без звонка едем к нему домой (мой друг тоже хочет стать фокусником). Я нажимаю звонок, Адик, сломя голову, от внезапного приступа страха несется по лестнице вниз. У меня в ушах колотится сердце, щеки красные, как с мороза, хотя это ранняя осень. Дверь открывает сам Акопян. В дверном проеме я вижу, как то ли жена, то ли его домработница пытается поймать вырвавшихся из клеток на свободу кроликов и гусей.

– Здравствуйте, Арутюн Амаякович, простите, что мы вас беспокоим, – Акопян выглядывает на лестницу за дверь, – я не один, мы пришли с другом…

– Ну, и где же друг?!

– Он испугался и убежал на улицу… Я хочу стать фокусником, и пришел узнать Ваш секрет…

– Ну, что ж, проходи…

С дрожью и благоговением я переступаю порог святая святых – артиста, на концертах которого бывал многократно. Билеты были всегда неудачные – я никогда не оказывался в проходе между рядами, чтобы с комком в горле сидеть и ждать, что он подойдет или обратится ко мне, или… позовет с собой на сцену. Я не знаю с чего начать, мнусь. Акопян сам отвечает на заданный мною вопрос:

– Знаешь, что такое воля?

– Нет… Не совсем…

– Видел, когда-нибудь манипуляции с картами…

– Да, много раз, но повторить это у меня пока не выходит…

– Посмотри на мои руки… Не замечаешь ничего необычного?

На обеих его руках указательный палец и мизинец искривлены – согнуты вовнутрь в первой фаланге.

– Мне было, ну может быть чуть-чуть побольше лет, чем тебе, я выворачивал пальцы в суставах, загипсовывал их и так целый месяц ходил не снимая. Несколько раз в году. Карты нужно держать так, чтобы их никто не заметил и только так это возможно… Сможешь добиться такого – из тебя получится фокусник. Это мой главный секрет.

Я благодарю за рассказ, ухожу, мы договариваемся о встрече. Встреча не состоится никогда. Я взял телефон, чтобы предварить свой следующий визит. По телефону такие вещи получаются редко.

Фаланги на указательном пальце и мизинце на обеих руках теперь и у меня заглядывают внутрь. Фокусником я так и не стал. Но главный секрет теперь мне известен. «Карты нужно держать так, чтобы их никто не заметил».

Моей матери сейчас 68, отца уже месяц как нет, брату Владимиру – 45, мне идет 33-й, Михаил Борисович Сизов 12 лет назад почил в бозе – его новая семья в лице жены Розы и двух ее сыновей инсценировали его естественную смерть за то, что он отказался подписать завещание в их пользу. Шуре (я называю ее – Шурио) – 91. Лет пятнадцать назад в 90-е она поняла, что чудес не бывает или они были, но все уже произошли. Работая долгие годы кассиром в «Новоарбатском» гастрономе, она начала с оказией скупать все, что попадалось ей под руку, как говорится, «на черный день». За несколько лет квартира, где маленьким я ездил на трехколесном велосипеде, превратилась сначала в партизанские тропы между коробками с крупами, вермишелью, посудой, подсолнечным маслом, хозяйственным мылом, спичками и мукой, потом в непролазную барсучью нору, в буквальном смысле этого слова, набитую до потолка, в которой людям для жизни не осталось и места. Зато в двухкомнатной «хрущобе» вольготно устроились устроились тараканы, пауки и мыши, которых от случая к случаю находили мёртвыми от заворота кишок или булимии. В те же 90-е пропали, потеряв драгоценные нули справа, все ее сбережения, которые всю жизнь она прятала так, что потом сама не могла отыскать. Наследники остались без дач и автомобилей, но с нехилой коллекцией денег советской эпохи. Как память о детстве я храню бутылку из-под «Шампанского». Если посмотреть сквозь ее зелень на свет, то можно увидеть запыленные гривенники и скелет мыши, распластавшийся на них сверху. Все в патине, паутине и пыли и кажется, что этому никогда не будет конца. Таковы обстоятельства! Таков их плен и таков порядок вещей! Ибо для вещей человек создан, а не вещи для человека! Для двух простыней он создан, узлами завязанных в головах и в ногах.

Я смотрю на умирающего отца. Скоро он станет рассказом, притчей, превратится в стихи и останется вечной памятью моей слезливой души. В голове звучат старые виниловые пластинки, которые он собирал всю жизнь. Я наполнен Моцартом, Шубертом, Григом, музыкой, которую в молодости он слушал. Через неделю – другую я поцелую его. В живые помощи на холодном лбу. Я не целовал его 20 лет. Мы были всегда далеки. Мы не были с ним ни в чем друг на друга похожи. С изумлением в его заострившемся профиле я узнаю себя…

– Я понял, что мы не вагоны,
что мы паровозы, я понял…
Ах, если б знать, если б знать!
Теперь уже слишком поздно…
Мне так не хочется умирать…

Это похоже на бред, но это не бред. После завтра я стану взрослым. Начнется новый отсчет времени. Или нового времени счет?

За неделю до его смерти мне наконец-то среди ниш в донском колумбарии удается найти могилу предков. Кладбищенская контора. Ветхие картотеки. Запись от 37-ого года, года рождения моего отца. Многое останется для меня загадкой.

Кто и откуда я? Где мои корни?

Мои корни находятся в трех с половиной метрах от пола и в четырех от земли.

И корни мои молчат.

На земле со мной остаются несколько родных и несколько близких, да пара лучших друзей. По вечерам иногда мы звоним друг другу. Но в разговорах наших теперь присутствует одна существенная деталь – поделившись друг с другом впечатлениями о прошедшем дне, мы долго можем молчать – смотреть телевизор, заниматься своими делами, не вешая трубки, и не испытывать при этом никаких неловкости или неудобств.

Иногда, в эти бесконечно длящиеся мгновения, я снова и снова вспоминаю Кейджа – композитора-авангардиста. Он выходил на сцену, садился за рояль и ровно через четыре минуты и тридцать три секунды, не издав ни единого звука, поднимался и уходил. «04.33» называлась эта странная вещь. Ему, как и мне было нечего больше сказать. Он, как и мы, искал спасения в мудрой, глубокой и всепримиряющей тишине…

Алоэ

Как и все, я лежал в погремушках,
Материнской питался любовью,
Потому знать не знал, что такое
Ни печаль, ни заботы, ни горе…

И меня, как затворника славы,
На руках по квартире носили,
И взамен ничего не желали,
В выходные к окну подносили.

Там в углу, напружинясь от солнца,
Среди флоксов, герани и моли
Рос, всем встречным раскинув объятья,
Царь домашних растений – алоэ.

Это бабушка с мамой растили,
Чтоб меня уберечь от простуды,
От царапин, ушибов и ссадин,
По совету счастливых соседей.

Чтобы жил, чтобы боли не ведал,
Чтобы в праздник друзья приходили,
Чтобы все, кого выбрал любили…
От несчастий спасенье – алоэ!..

Много лет с той поры миновало,
Я сижу в кабинете и плачу,
Переехало с кухни на дачу
За отсутствием пользы алоэ.

Как ни тщусь, не припомню такого,
Чтобы к ране листок приложили
Или соком алоэ больного
Из кровати здоровым подняли…

Я встречаю счастливых соседей,
Мы сидим на скамейке и курим,
Помудрев, ни о чем не мечтаем,
Наблюдаем закат над домами…

– Как дела?! – Как у всех! Как обычно!
– Как живешь?! – Ни богато, ни бедно!
С каждым днем все ни хуже, ни лучше…
Соблюдаем закон середины…

Рано встанешь, возьмешься за дело,
День пройдет и моргнуть не успеешь…
Что хотел завершить – не закончил…
– Все здоровы – и то, слава богу!

– Как ни ерзай, а это в основе!
– Это так… Как здоровье Сизовых?!
– Также как и Титовых здоровье…
Тот – ушел, та – осталася вдовой…
– Философии смерть не помеха…
Помнишь, я подарил тебе Книгу?..
Пригодилась?! – Нет, пылью покрылась…
Мать снесла ее в библиотеку…

– Что ж случается и не такое…
Соберешься с друзьями на Лету,
Глядь, а нет ни коня, ни подковы.

И цветет на террасе алоэ,
Будто вера в пустую примету,
Что всегда все мы будем здоровы…
Что всегда все мы будем здоровы.

Вступление
Сторож и библиотекарь

– Павел Исаевич, вы спите?

– А как вы думаете, возможно спать, когда вы бесперечь перебираете в кармане ключи?

– Да, я тоже никак заснуть не могу! Уже часа три ворочаюсь, мысли разные в голову лезут. Знаете, последняя какая во лбу стучится? Какова должна быть степень погрешности одной из параллельных прямых, чтобы они пересеклись в результате?

– Что вас занимает? Удивительно! Вам-то это зачем?!

– Не знаю, но спать не дает. Вы ведь тоже на меня жалуетесь, а сами шуршите в темноте страницами. Что там в потемках-то разобрать можно.

– Да и при свете не разобрать ничего. Бог знает, во что нашу библиотеку превратили – обложек нет, страницы местами по целым главам вырваны. Чего герой хочет, к чему он стремится, что, в конце концов, его ждет?

– Всех в конце концов ждет одно и тоже. Так что осените себя крестным знамением, повернитесь на левый бок и засыпайте.

– Да не смогу я все равно, грустно мне…

– Грустно-то от чего?

– Вот с чего жизнь человека начинается. Чем он, так сказать, полон в самом начале?

– Он полон любопытства, интересов, надежд, веры в то, что все у него не как у других в жизни получится, что встретит он первую любовь и с нею рука об руку до конца дней своих дотянет. А к чему он в середине жизни приходит? К отчаянию, опустошению, желанию начать все заново, не отвлекаясь и не размениваясь по мелочам. Проклинает друзей, родных, близких, пытается все стереть из памяти, суетится лет десять, потом понимает, что дров наломал, и как оно было-то раньше лучше, чем сейчас складывается. Но пути назад уже нет, да и силы уже не те. Верно?

– Верно.

– Так вот этой софистикой, а с позволения вашего сказать – дребеденью мы уже не раз и не два с вами занимались, и ни к чему это нас не привело. Я вот на днях мальчика одного встретил.

– «Чего ты хочешь, мальчик, – спрашиваю. – Любое желание твоё исполнить могу». И знаете, что мне мальчик ответил? – «Хочу, чтобы пенсия поскорее наступила, чтобы… выплачивали!» Вот она – правда жизни, Павел Исаевич.

– И что же вы сделали?

– Кошелек ему отдал, чтобы пустомелей не оказаться. Ничего людям не надо. «Еда, да сон – вот цель заветная…» – или как там правильно? Ну, еще удовольствия плотские – это я опускаю. А если кому что-то и надо, то это извините меня за грубое слово – нонсенс. И все равно – трагикомедия в результате. С единственной разницей, что сам все это себе устроил и пенять не на кого. Вот от этого, наверное, можно получить какое-то удовлетворение.

– Ну, вас и прорвало, Петр! То бывает неделями, месяцами молчите. Открыли ворота – закрыли ворота. А тут – на тебе. Я все-таки каждую новую книгу с полки с новой надеждой беру. Не все так просто, как ключ в замочной скважине – сунул, вынул и пошел! Судьба – это, все-таки, загадка, что ли какая-то.

– Ладно. Не нам с вами рассуждать об этом, вы всего-навсего библиотекарь, я сторож и все что нас объединяет – общее отчество, Павел Исаевич. Ловите спички, зажигайте свечку, все равно, чувствую, не спать сегодня… Ну, что вы молчите? Читайте дальше, что там у вас написано.

Глава 4
Метел

I

В конце 2001 года, в эпоху нам достопамятную, жил в Москве в студенческом общежитии Университета Дружбы Народов, раскинувшегося недалеко от метро в юго-западной части нашего славного города студент из республики Эфиопия. Точно произнести его имени не мог никто, поэтому называли его Владимир, к чему он и сам быстро привык, отчего, уж Бог весть. Во всей округе славился он гостеприимством и радушием. Соседи и однокурсники поминутно заходили к нему поесть, попить, поиграть в карты на небольшие, но все же приятные суммы. Некоторые даже уговаривали его уступить свою кровать для свиданий; тогда пешком он доходил до метро, спускался в подземку и часами уже отдавался изучению интерьеров, удивляясь воображению и восхищаясь трудолюбием белых людей, чего на своей родине не предполагал увидеть в ближайшее время. За год с лишним жизнь его приобрела привычный ритм и порядок – учеба, прием гостей, прогулки в метро или поход в музеи, но главное – изучение русского языка, чем во многом объяснялась его тяга к общению и желание раствориться в незнакомой, но притягательной белой среде.

В те редкие дни, когда гости не осаждали Владимира, он брался за чтение старой и доброй русской литературы и, как сказали бы наши современники, черт дернул его остановить свой взгляд на той классической когорте, к которой принадлежали Тургенев и Бунин со своими прописями наивной открытой и верной любви. Когда перед сном он откладывал в сторону книгу и гасил свет, мечты о бесконечных просторах, ручьях и березах одолевали его, звонкий девичий смех летал над подушкой, и кто-то в сарафане с длинной косой увлекал Владимира в лес, зажав его черные пальцы в своей, от волнения влажной, белой руке. Наутро он сидел на кровати, подперши ладонями лоб, и тихо смеялся, пока в дверь его не стучали первые визитеры.

II

Никто и не подозревал о тайной страсти Владимира. Она настигла его в первых числах декабря и ровно согревала, как тропическое солнце в условиях капризной и непостоянной русской зимы. Имя этой страсти было Марина Гаврилова. Владимир, в буквальном смысле слова, «достал ее из-под земли», встретив на эскалаторе ночью, когда возвращался из нового путешествия по паучьим лапам подземки, в свою теплую студенческую нору. Марина просто улыбнулась ему, он что-то ответил, она расхохоталась, это и решило исход дела. Владимир безнадежно влюбился. Уже на другой вечер они виделись вновь, и Владимир провожал ее до дома.

Каково же было его потрясение, когда узнал он, что жила Марина в Марьиной Роще (пусть домов в ней было более, чем деревьев), что рука ее всегда была влажной, а волосы длинными, хотя она не собирала их в косу. Все настолько совпадало с его неотступными снами, что не придать этому никакого значения, казалось Владимиру совершенно преступным.

Через неделю Марина подарила Владимиру первый поцелуй, от которого он ходил пьяным в продолжение двух следующих суток, когда они не встречались. А через несколько дней он был с ней в ее небольшой квартире среди старых плюшевых мишек и кукол, которые удивленно сидели на подушках большого вытертого дивана.

Марина была не первой девушкой Владимира, но и Владимир был у Марины не первым, в чем она не преминула ему сознаться. Поначалу он сильно был огорчен, но потом, сочтя ее откровение за раскаяние, успокоился.

Владимир и в самом деле был очень милый молодой человек. Ему было около двадцати шести лет, и он имел именно тот ум и те стройные взгляды на вещи, которые обыкновенно нравятся женщинам. Он с легкостью мог принять серьезное решение или рассмешить, равно, как и вступить в увлекательную беседу, которая чаще оставалась понятной лишь ему и его собеседнику.

В первые минуты знакомства Марина была буквально ошеломлена. Словно, гуляя по зоопарку, она заметила, как из вольера вышла хорошо одетая обезьяна, ключом закрыла за собой дверь, и, подойдя к ней, на чисто русском языке предложила прогуляться в Поленово или в Кусково, где к своему стыду, сама Марина никогда не бывала. И, действительно, в отличие от коренных жителей столицы, Владимир знал изрядное количество удивительных мест и историй, связанных с ними.

В первые дни Марина смело вручила ему себя на попечение точно гиду, с одной лишь поправкой – она продолжала оставаться в родном городе своей огромной страны, а не приехала по туристической путевке в республику Эфиопия. Они вдоль и поперек обошли Третьяковку, цветаевский музей на Волхонке, замоскворецкие переулки старой Москвы и везде Владимир продолжал удивлять ее своей осведомленностью.

III

Между тем, тихо отгремело католическое Рождество в храме на задворках грозной Лубянки. Владимир исповедовался, причастился, испросил у священника благословения на брак с белой женщиной, проведя около часа после службы в закрестье. Пожертвовал храму на радостях энную сумму и благоговейно отправился восвояси, ожидая удобного случая объясниться с Мариной, которая на несколько дней куда-то пропала. Ее мобильный не отвечал, и не горел свет в окнах уютной квартиры, где он провел с ней незабвенную первую ночь.

От горечи этой пропажи Владимир осунулся и стал на редкость неприветлив с однокурсниками и друзьями, которые, почуяв в нем, что-то до сей поры незнакомое и дикое, уже боялись к нему наведываться, а день, когда это произошло с чьей-то легкой руки окрестили «чёрной субботой».

Десятки раз Владимир представлял себе встречу со своей суженой, и вновь и вновь русский язык отказывался служить ему, чтоб выразить всю силу того огня, который кипел в его черной груди. Он вспомнил об отцах русской классики, которые упорно призывали объясняться в стихах, взял бумагу, ручку и целый день никто не слышал ни звука из разгульной таверны, которая в одночасье превратилась в холодную и мрачную чернецкую келью.

Рифма давалась ему с трудом, и потому на третий час своей душевной работы, он оставил заботу о ней и вовсе. Сосредоточился на ритмике и правильности склонений, ежесекундно хватаясь за огромный французско-русский словарь.

Когда окончательно стемнело, он начисто переписал от руки свои первые русские вирши, аккуратно сложил листок, тщательно прогладив его по сгибам, и запечатал послание в длинный почтовый конверт.

К ***

Я дольго строиль дом, я водружаль
Стропила,
Чердачные перегородки городиль
Вручную
Дверные прорубаль проемы
Для дверей
Изобреталь замки,
Ключи вытачиваль собственноручно,
На окна устанавливаль решетки,
И все, казалось мне, устроиль лучше,
Чем можно было бы устроить одному,
Чтоб не впускать тебя, любимая, к себе.

Ты проскочила неожиданно как нота
Фальшивая, с листа слетела и слилась
(Под аккомпанемент) с минорной темой;
Я пробежаль последнюю страницу,
Разучиваемой мною старой пьесы,
Окончиль музицировать и, взяв
Финальное трезвучие, я свериль
От «А» до «Я» всю рукопись мою
По древним пожельтевшим образцам,
И, точно, так и есть, – одна ошибка.

Прошель д…цатый год безумства моего,
Учёбы и забот первоначальных;
Ключи я потеряль, забросиль ноты,
Всё больше как-то наизусть и наугад
Перебираю клавиши и звуки
Само собой ложатся, как душе
Вдруг заблягорассудится сегодня,
А между них нет-нет, да и проскочит
Неверная смешливая сестра.

Я по ошибке ноту выучиль, случайно
В тот день, когда любимую нашель;
И сколько я ни проверяль себя, она всё
К аккордам польнозвучным подходила.

Чему не быть, того не миновать.

Развязкой мрачности, которую очевидцы назвали «приступом неистовой радости», был звонок, напрочь согнавший его тяжелый сон, утром 31 декабря – звонила Марина. Она звала Владимира вечером встретить Новый Год на даче у подруги в Подмосковье, говорила, что Новый Год – это новая жизнь, что им нужно о многом поговорить, потом долго молчала. Владимир только кивал, дрожа от волнения, и благодарил за то, что она о нем вспомнила.

Связь прервалась сама собой, и он прошептал Богу молитву за то, что успел записать точный адрес дома в деревне, где должно было свершиться их долгожданное свидание.

IV

Весь день Владимир не находил себе места – время тянулось непомерно долго. Он то и дело взглядывал на часы – это только подогревало его нетерпение. Перед обедом он выбежал в магазин, приобрел неоправданно дорогую «Вдову Клико», с килограмм «столичного салата „Оливье“», рецепт приготовления которого не имел ничего общего с рецептом прародителя, давшего ему такое звучное имя, но и это не сильно скоротало и без того вялотекущие минуты.

Всю следующую ночь Владимиру предстояло ни на секунду не сомкнуть глаз, и потому он, скользнув под одеяло, заснул крепким, предвкушавшим счастие, сном, не обращая внимания на предпраздничную суету и шум, которые доносились из холодного коридора общаги.

Проснулся он около девяти пополудни, наскоро умылся, проглотил бутерброд и, запрыгнув в приготовленную заранее нарядную одежду, отправился на Курский вокзал, чтобы предстать перед Мариной загодя до наступления торжественных двенадцати ударов. Дорога была ему незнакома, а езды всего двадцать или тридцать минут.

Но едва Владимир сошел со станции в поле, как поднялся ветер и началась такая метель, что дикий зверь своротил бы со следа и прямиком поспешил в свое земляное убежище. В одно мгновение дорогу занесло, а огоньки, которые светили вдалеке так приветливо, исчезли. Владимир протягивал вперед свою черную руку, но она пропадала в белой пелене огромных хлопьев, застивших ему глаза. Он ступил вправо и вдруг по пояс провалился в сугроб. Было это так неожиданно, что он потерял направление и дальше двигался уже наугад. Пот катил с него градом. Время шло. Владимир начинал беспокоиться. Наконец в стороне что-то стало чернеть. Приблизившись, различил он Рощу, которую заприметил, еще спускаясь со станции. Слава богу, подумал он, и двинулся в её направлении в надежде выйти на потерянную дорогу или обойти Рощу кругом.

Прошло ещё около получаса, пока Владимир продирался по сугробам в выбранном им направлении. За Рощей должны были начаться дома. Ветви царапали ему лицо, щёки почти ничего не чувствовали, он растирал их руками, брови и ресницы сковывал иней, ноги были мокры. Внезапно что-то взорвалось в пакете и зелёные стекла, прорвав его, выступили наружу. Это была «Вдова Клико», не выдержавшая такого мороза. Владимир посмотрел на часы, было ровно двенадцать. Отчаянно он швырнул пакет в сторону и зашагал через серую лесополосу, где ветер был уже поумеренней. Слёзы катились по его лицу, когда редкие деревья остались за спиной, а перед собой он не увидел поселка – только бескрайнее снежное поле, которому не было конца, сливалось на горизонте с едва желтеющим черным небом.

К утру природа угомонилась. Бог знает, где бродил Владимир, коротая эту страшную ночь. Вид замерзшего на российских просторах негра был бы смешон и трагичен, поэтому он просто шёл, уже не останавливаясь ни на секунду, и к первой электричке оказался на какой-то неведомой станции. Просто шагнул в открытые, будто бы для него двери, и в изнеможении упал на скамейку абсолютно пустого вагона.

V

Владимир с Мариной стояли на дне огромного и глубокого оврага. Было уже темно, лишь фонари, горевшие на проезжей дороге, едва доносили свой мерцающий свет, отражавшийся от соседних сугробов. Вдалеке проезжали запоздалые машины. Город был вымершим после праздника, и только с покатых склонов оврага на детских санках и больших алюминиевых тарелках в низину, поодаль от них, скатывались в меховых шапках и норковых шубах жители соседних домов, наконец-то уложившие спать среди новогодних подарков своих детей и продлевавшие праздник жизни игристым шампанским вином. Восторг их был истинно упоителен, когда из зеленых бутылок с грохотом вырывались массивные пробки и, бросая в воздух всё, что попадалось им под руку, все вместе кричали они: ура! и взрывали петарды.

Владимир хватал Марину за рукав, она вырывалась и успевала отбежать на несколько шагов прежде, чем он не останавливал её снова. От волнения он потерял дар русской речи и уже просто кричал что-то на своем французском. Среди общего гама внятно можно было различить только одно – «МЕТЕЛ» – слово, которое он повторял стократ, и которое хоть как-то связывало его пассажи с событиями минувшей ночи.

Когда Марина поняла, что вырываться и убегать бесполезно, она приложила свою заснеженную варежку к его губам и тихо сказала:

– Прости, ничего больше не будет. Ночью я была с женщиной. Не знаю кто из вас двоих теперь для меня важнее… Если ты меня еще хоть раз тронешь пальцем, я закричу и позову на помощь.

Владимир остановился. Марина подождала с минуту. Потом развернулась и пошла в ту сторону, где вдалеке ровно светилась красная буковка «М».

Друзья Владимира, заподозрив недоброе, все утро стучались в его дверь, двери никто не открывал. Дверь взломали. Владимир лежал совершенно пьяный, накрытый с головой одеялом. Когда одеяло сдернули, пришедшие, взглянув на него, на мгновение отшатнулись. Владимир был бел как они.

В клинике, куда его поместили, врачами был поставлен диагноз – витилиго – болезнь пигментации, которая случается порой и на нервной почве.

Через несколько недель Владимир забрал свои документы из Университета и белым вернулся на родину.

Павел Исаевич.

– Смешно! И трижды наивно, когда человек о себе пишет. Писателем что ли себя воображает. Обороты такие заумные использует. В жизни бы так не стал разговаривать.

Пётр Исаевич.

– А почему Вы решили, что это кто-то о себе пишет? Эфиоп какой-то приехал в Москву учиться, а вместо учёбы его на женский пол потянуло. Мораль – не гонялся б эфиоп за… Ну и так далее по тексту…

Павел Исаевич.

– Тут вообще про эфиопа ни слова не было!

Пётр Исаевич.

– Как не было?! Дайте! Вот же чёрным по белому – из республики такой-то!!!

Павел Исаевич.

– Вот именно – чёрным по Белому! Вы между строк читать не пробовали?! Тот, кто это написал – белый как июньская ночь на Балтийском заливе! А всё остальное наполовину выдумка. Удивительно всё-таки…

Пётр Исаевич.

– Ничего удивительного я здесь не наблюдаю. Все это с таким прицелом пишется, чтобы потом кому-нибудь на глаза попалось, что-де недооценивали мы этого человека, а он вон какой глубокий и складный, оказывается.

Павел Исаевич.

– Ну, что вы, Петр Исаевич, гнусную подоплеку во всём ищете. Может человек только, когда за ручку берется, думать всерьез начинает, осмыслять и по полочкам в своей голове раскладывать, а до этого все наперекосяк и руины вокруг. И ветер.

Пётр Исаевич.

– Хорошо, что вы уже больше не пишете, а то от вашей фигуральности у меня уже в голове шумит и во лбу тикает. Дальше читайте…

Глава 19
Азбука вкуса

Сегодня ночью мне приснился петух. Он что-то зарывал или разрывал своими лапами в песочнице на детской площадке. Качался на качелях. Взбирался по горбатой лесенке. Деловито и молча ходил туда-сюда по закрепленному в центре бревну, то опуская, то поднимая его с разных сторон. Когда раздалось – «ку-ка-ре-ку!» – я проснулся.

К чему снятся петухи? Я справился у разных людей. Пролистал на лотках у метро всевозможные «Сонники». Ни одна из версий не совпадала друг с другом. Я буду придерживаться своей – это, наверное, к пожару. В доме напротив часа через два, после того как я проснулся, сгорела трехкомнатная квартира. К счастью, никого из жильцов в эту ночь там не оказалось. Когда подъезжала пожарная, я стоял у окна в халате и смотрел, как полыхает крыша – квартира была на последнем этаже. Это продолжалось минут 20–25. За это время я успел вспомнить много всякой ерунды, например, что в детстве я не любил вафли, овсяную кашу, зефир и сыр с крупными дырками. Вспомнил, как в детском саду мой пятилетний «сокашник» давился овсянкой с собственной рвотой, чтобы не отругала какая-то «баба Маня».

Потом до полудня спал.

II

Мы с мамой возвращались из детского сада. Я держал ее за руку и прыгал в своих дурацких сандалиях, минуя желтые круги от вечернего солнца на майском асфальте, пока мое внимание не привлек сосед в ситцевой рубашке с карманами (из дома напротив), который нес в обеих руках два коричневых бумажных пакета, в каких раньше продавали на развес крупу, конфеты и сахар. В пакетах кто-то пищал. Я остановился, а он, как будто хвастая, нагнулся ко мне и, улыбаясь, показал их содержимое. В одном и в другом, взбираясь друг на друга маленькими розовыми лапками, барахтались штук десять пушистых цыплят. От удивления я открыл рот и, забыв, что я со старшими спросил – сколько стоит? Сосед рассмеялся и сказал – по пятачку! До школы мне было еще два года, но каким-то странным образом я подсчитал, что если взять трех, то это будет все равно, что три раза проехать на метро или слопать одно мороженое, а взамен получить что-то нежное, живое, дрожащее. Обо всем этом я думал пока мы не зашли домой, и уже тут я применил всю силу своего убеждения, чтобы осуществить этот внезапно поразивший меня план. Странно, но, сколько я себя помню, так я не выпрашивал даже разборных индейцев в «Детском мире», которые появились в то время, как великий дефицит! Вес был взят! И, приблизительно, через час мама принесла мне в ладошках, сложенных лодочкой, три желтых и глупых шарика. 15 копеек! Все они немедленно, по совету бабушки, были помещены в коробку из-под обуви «ЦЕБО», выстланную какой-то старой бумагой, и поставлены в туалет/ванну – у нас был смежный санузел. Пока меня не загнали спать, я сидел перед этой коробкой на корточках и мешал чистить зубы и справлять перед сном свою нужду всему семейству. Не мог оторвать глаз. Все это было мое!

По-моему, мне ничего не снилось, но когда я проснулся и в одних трусах вышел в коридор, бабушка крикнула мне: – Санька, ну-ка иди-ка сюда!

Возле обувной коробки на обрывке жирной магазинной бумаги лежали мертвыми два цыпленка (как это могло случиться! я же сам кормил их вареными желтками!). Уцелевший цыпленок, как сумасшедший, бегал по коробке из угла в угол. Когда он подрос, и стало понятно, что это мальчик, его назвали Петя.

III

Великое качество человека – оригинальность! (если оно есть), которое делает его объектом всеобщего внимания, обсуждения (восхищения или осуждения – не важно). Особенно оно спасительно для людей, остро ощущающих одиночество, будь то натуры творческие или просто эмоционально неуравновешенные. Все это с избытком я испытал на себе, еще вполне не осознавая его величие. Но всякий раз, выходя с бабушкой гулять во двор, я расстраивался, если там не было «зрителей», то есть соседей.

Что является предметом гордости для человека городского? Какая-нибудь необычная и послушная собачка или серебрящаяся на солнце сиамская кошка. Нашим предметом гордости был привязанный веревочкой за одну лапу (чтобы не убежал) петух. Все, кто любил или по каким-либо причинам не любил нас, не могли оставаться равнодушными к такому зрелищу:

– Да это та сумасшедшая старуха со своим внучеком, которые петуха на поводке писать во двор выводят, – говорили между собой хорошо одетые соседи с породистой длинношерстной таксой и «Жигулями».

Но все остальные, стоило нам только выйти, собирались на детской площадке для получения очередной порции бесплатного удовольствия, как будто приехал цирк шапито.

Выходя во двор, Петя сначала очень методично и долго рылся в песочнице, клевал мелкие камушки. Потом деловито обходил и разглядывал всех собравшихся. И только после этого приступал к показу обязательной программы. День ото дня в его репертуаре появлялись все новые и новые трюки. Он вверх-вниз ходил по горбатой металлической лесенке, качался на качелях, взад-вперед вышагивал по закрепленному в центре бревну, то, опуская, то, поднимая его с разных сторон. А потом, взобравшись на последнюю ступеньку странного сооружения с перекладинами и вваренными в них разной величины кольцами, озарял весь городской двор победным – «ку-ка-ре-ку!» Спрыгнув, он убегал к подъезду и ждал пока кто-нибудь из нас откроет его величеству дверь. Все аплодировали ему кроме нас с бабушкой, потому что это был наш собственный «отпрыск», хотя мы и «палец о палец не ударили» в вопросах его воспитания. Кто-то советовал отдать Петю в цирк, но иметь такую диковинку при себе было куда приятнее.

То ли Петя жил какой-то своей особенной внутренней жизнью, то ли зазнался как единственный чересчур успешный артист, но, чем больше я начинал его любить, тем независимей и самостоятельнее он становился. Мне это было очень обидно. Когда его (уже из большой коробки на кухне, где он проводил большую часть своего времени) выпускали поноситься по комнате, я начинал его задирать, топая на него ногами и загоняя в угол. Однажды он меня очень больно клюнул. Я промолчал и стерпел, но с тех пор на прогулку его выводила одна бабушка. Наши отношения охладели. Я увлекся чем-то другим (кажется, мне подарили летающий вертолет со стартером) и Петино присутствие в квартире волновало меня не больше, чем присутствие телевизора, когда по нему не показывали мультфильмы. Такой вот тупой народ эти дети!

IV

В квартире № 22 (что в лото называется «два гуся», а в карточной игре в «Очко», мягко выражаясь, что ты проиграл) по площадке наискосок и напротив нашей квартиры жил заядлый дачник – наш сосед (Царствие ему Небесное) Сергей Федорович. Лето подходило к концу. Кому и как в башку влетела такая мысль, по-моему, ему, но, однажды, когда я проснулся после ненавистного послеобеденного сна, я услышал в коридоре его голос:

– Я отлично рублю головы! – и больше ничего.

Не нужно много фантазии, чтобы догадаться о какой голове шла речь. Я нарочно несколько пространно начал этот рассказ, потому что, как сказал один Художник, если на сцене ружье, то оно обязательно выстрелит, а если в рассказе петух, то его обязательно сожрут – это уже мое личное наблюдение. Но дело не в этом и даже не в том, что несколько дней подряд (четыре десятка с лишним лет тому назад) я, наотрез отказываясь спать после обеда, по два часа стоял в прихожей и дежурил около дерматиновой двери, за всеми подглядывал, подслушивал их разговоры. Произошло, вероятно, то, что должно было произойти. Я никому не сообщил о своем знании, о том, что меня волнует. Мне было стыдно за свое напускное равнодушие. Никому и в голову не пришло о чем-либо меня спросить.

«Товарищ, не в силах я вахту стоять, – сказал кочегар кочегару», – такое недоразумение случилось со мной в один из дней. Я проснулся, вскочил, побежал на кухню и никого на привычном месте там не обнаружил, не было уже даже коробки. На кухне стало светлее и просторнее. Почему-то я не заплакал, а просто-напросто помрачнел и замкнулся. Ничего уже нельзя было сделать. Через несколько лет мне рассказали, как Петя с отрубленной головой минут пять носился по двору, натыкаясь на свои металлические игрушки, а все соседи (не знаю с каким чувством, но также) стояли и смотрели на него.

На ужин был суп. Мы все сидели за столом, у всех дымились тарелки. Дымилась и у меня. В моей – был один бульон, в котором плавал отрезанный вареный гребешок – как самый маленький в семье, я, видимо, имел на него право.

Я не сказал еще, что помимо зефира, сыра и разной другой чепухи, я до тошноты не мог терпеть куриного супа. Отказаться от этой тарелки было невозможно. Конечно, у меня был шок, но в то время я никак не мог квалифицировать свое состояние. Я плотоядно и медленно жевал этот скрипящий на зубах гребень, большой ложкой, изредка прихлебывая бульон. Все жаловались на жесткое мясо и сетовали на то, что нужно было варить курицу.

* * *

Я до сих пор не могу понять почему в тот раз мне впервые понравилось это блюдо.

Теперь я совершенно спокойно покупаю в кулинарии кур (петухов, кажется, не продают), спокойно ем зефир, вафли, пастилу, овсянку, ищу сыр с крупными дырками и не люблю что-то совершенно другое.

Стремительно меняются наши вкусы.

P. S. Около семи лет назад Сергей Федорович переехал со своей женой (Царствие уже и ей Небесное) в квартиру поменьше в соседнем доме и вскоре умер. Мои родители ходили проститься с ним. В морг его почему-то сразу не забрали, а сделали укол формалина – наверное, существует такая технология. Он лежал на столе в гостиной. На голове у него был надет прозрачный полиэтиленовый пакет, перехваченный на горле резинкой. Я ничего не хочу этим сказать. Но как-то странно все это. Странно.

Павел Исаевич.

– А у меня, например, не так давно пасхальные яйца на кухне протухли. И выбирал вроде бы лучшие и варил долго, и освятил как положено, в холодильник определил на почётное место. Ан – нет! Но не должно же было по всем законам такое случиться! Ну не бывает такого!

Пётр Исаевич.

– Иногда, знаете, и такое бывает, чего и быть-то не может! Вот только ничего не понял сейчас, ей Богу!

Пётр Исаевич.

– Соплежуйство, опять какое-то! События бессознательного прошлого! И опять – смерть в результате! Хотя бы и петуха третьего. Одного из всех цыплят выжившего!

Павел Исаевич.

– Не соплежуйство, а групповое мясоедение в дни Успенского Поста, скорее! И вполне себе всеми осознанное. А Вы никогда не задумывались, что жизнь в конце концов именно этим и заканчивается?! Каким бы циркачом не был, а сожрут тебя «по-любасу» свои же собственные друзья в результате! С голодухи или так из любопытства праздного просто… Но – «Дело не брюхе, а в духе!»

Пётр Исаевич.

– Да уж и не подавятся! Точно! Жаль только вот мальчонку… Тут ведь как и посмотреть-то, но никогда это Послушание ни к чему хорошему не приводило!

Павел Исаевич.

– А Вы с такими заявлениями всё же поаккуратнее, Пётр Исаевич! «Бог – не Мирошка…»

Глава 7
Теорема

I

Удивительная пора – детство. Иногда, к случаю, вспомнишь, и сердце начинает съеживаться, как и ты сам много лет назад в чистой постели после ванной; сладкое время. Но это только сейчас, когда о нем вспоминаешь. Вообще быть ребенком очень тяжело. Что-то тебе еще недоступно, что-то скрыто, что-то намеренно скрывают, и во все хочется сунуть нос, понюхать, в буквальном смысле этого слова.

Хочется сделать что-нибудь такое, чтобы тебе завидовали, приподняться над собою на носочках, хотя бы в лице друзей-приятелей, взрослым ведь мало в чем можно открыться. Помню, как мы с родителями отдыхали на туристической базе, и я бегал в кабинки для переодевания, якобы отжать трусы (я и купался из-за этого чаще, синел уже, а купался), а на самом деле – подглядывал в дырочку от сучка за переодевающимися там тетками и девчонками. За одной (я имею в виду девочку) так и не смог (три дня пытался) и влюбился в нее по уши. Звали ее Даша. Потом, как на счастье, выяснилось, что наши родители были знакомы, мы разговорились по дороге из столовой, и она тоже влюбилась в меня, не знаю почему, может быть, я как-то особенно смотрел на нее (раздевал глазами). Судя по фотографиям, в том возрасте я был совсем невзрачный. А она была на год старше и очень красивая. Накануне окончания смены мы сидели с ней в темноте на скамейке у берега. Она ко мне и придвигалась, и мы долго молчали, и я чувствовал, как она хочет, чтобы я поцеловал ее (в губы, прямо в губы!), а я так и не смог. Сделал вид, что не понимаю. Мои родители продлили путевки. Она уехала, а я ходил по лесу и плакал. Так и ношу это в себе до сих пор. Уже не ношу. Но это из области детского романтизма. Существовали и куда более изощренные способы потянуть одеяло жизни на себя. Все от желания вершить свою личную, интимную жизнь, которой можно делиться или из хвастовства, или рассказывать в ответ тем, кто только что поведал тебе свою тайну, или не рассказывать вовсе. Соперничество!

Вообразите, себе год примерно 1982, Брежнев, галстуки и все такое, но от этого меньше не стоит. Это сейчас мы многое могли бы сделать просто за деньги, а во втором, пятом классе, как ни крути, в голове то Таня, то Марина, то Наташа и все ждешь седьмого, восьмого, девятого, чтобы взять ее за руку или потрогать за попу, боишься, что не разрешит. Но это ты, а некоторые не дожидались. Вот и ходишь оплеванный, как дурак, после школы табуном к кому-нибудь в гости (пока нет родителей), смотришь, как какой-то Карен из параллельного класса твою Мечту прямо в форме на кровать в родительской спальне заваливает, между ног щупает, а она ему! улыбается. И родинка по лицу её, как бескрылая муха мечется! Экстремально! Но совершенно об этом не жалею.

Была еще одна забава задолго до того, как все друг друга по очереди лишали невинности. На другой стороне Москва-реки, где сейчас находится Сити, раньше были колхозные поля, и все от мала до велика, переплывали на другой берег (пока не было видно спасательных катеров), взбирались по обрыву и таким же манером возвращались обратно с полными трусами редиски. Все тебя на берегу ждут, вид у тебя ниже пояса геройский и сам ты герой, особенно, если удалось прийти в будние дни поближе к вечеру и втроем: ты, Катя и какая-нибудь Оксана. Дальше начиналась мистерия. Они сначала хихикают, сами уже как эти редиски румяные, на горизонте закат, все вокруг красно-желтое, сидят на старом домашнем покрывале, что-то еще пытаются обсуждать от смущения, а потом замолкают и одну за другой жуют эту редиску, глядя тебе прямо в глаза, с трудом глотая, потому что все во рту склеилось (это ты завтра на перемене краем уха услышишь). А тебе еще за этой редиской не раз в трусы лазить! И хоть опасное это дело – красть что-нибудь, а ничего не поделаешь. Многие подвергают себя опасности ради ощущения жизни. А где жизнь? Да вот она!

II

Попробуем решить такую задачу. Из пункта А в пункт В со скоростью 5 км в час «из дома вышел человек». Для ясности пунктом В назовем спортивный магазин (например «Турист», что находился в Москве недалеко от станции метро «Пионерская»), человека назовем «отец» и обозначим его буковкой Х (икс). Как у многих отцов у него есть сын, назовем его буковкой Y (пускай – Игорек). Как нередко это случается, отец живет с другой семьей отдельно от сына, где детей нет. С прошлой семьей, несмотря на детей, отношения не сложились: Он (икс) любит Высоцкого, вся Ее (его жены) родня – «АББУ», на том и не сошлись. Он (икс) имеет право видеть своего сына раз в две недели по выходным, когда Она (пора уже назвать ее Z – зэт) куда-то уходит, и поздравлять (уже в Ее присутствии) его с днем рождения и со всеми другими мужскими праздниками – уже на Его (икса) усмотрение. Итак, Он идет в магазин «Турист», чтобы приобрести на сумму денег N, укрытую от своей нынешней супруги, подарок для сына ко дню рождения. Долго толкается возле витрин, и уже перед самым закрытием магазина, наконец, выбирает подарок. Так нередко делаем и мы: желая осчастливить кого-то из близких, выбираем то, что когда-то не хватало или не хватает нам. Он безмерно счастлив от своего выбора и, пробивая в кассе чек, уже заранее улыбается, представляя, как обрадуется Игорек. Это ласты, маска и трубка. Более того, Он представляет, как Игорьку будут завидовать его друзья, немного меньше, чем лет двадцать пять назад завидовали бы Ему, но все-таки! Он вспоминает как несколько лет назад Игорек был счастлив подаренным ему отцовским часам на широком кожаном «ремешке с Гагариным». По Его подсчетам, дома Ему нужно появиться только через 1 час и 20 минут так, как если бы Он возвращался с работы, которую прогулял, взяв после обеда «за свой счет», а в журнале на проходной, отметив – «местная командировка» и Он опрометью несется на речку, как будто проверить качество купленного им подарка (вдруг придется менять!). На самом же деле, сгорая от желания примерить на себя то, чего у него не было никогда в жизни и после завтра уже никогда не будет. День будний и время уже позднее. Он, не стесняясь, раздевается и в семейных трусах с узором типа «огурцы» залезает в воду. Плюет на стекло маски, чтобы не запотело, полощет в воде, водружает ее на себя и дальше, чувствует, как прохладная вечерняя вода омывает его благодарное тело. Смутно видит дно, отчетливо свои руки, выставленные клином вперед и еще, зубами, закусившими резинку, чувствует, как под воздействием скорости, которую придают ему ласты, дыхательная трубка над головой рассекает в тихой и пресной воде буравчик, подобно плавнику акулы. Затылком Он натыкается на объект С, плывет к берегу. Вылезает из воды. Одевается. С той же скоростью – 5 км в час идет обратно. И после этого в течение 24 часов не появляется ни дома, ни на работе.

Спрашивается: где и с кем Он провел это время.

III

Знаете, чем отличается плохое кино от хорошего? Все описанное здесь почти что кино. Вы и сами, должно быть, уже догадались. Ни одна деталь, упомянутая выше, не является случайной. Во всем есть свой строгий математический расчёт. Мой ли, Чей ли – не важно.

Хорошее кино (точнее драматургия) определяется по монтажу. Берётся ряд планов, которые по отдельности выглядят вполне себе самодостаточно и волей художника соединяются в единственном ведомом ему одному и его идее порядке. На стыке возникает некий новый, третий смысл, который и называется – кино.

Всякое случается в жизни. У меня, например, не так давно на кухне лопнул стакан, хотя его никто не трогал, лопнул ровно, по кругу, так, что получился стеклянный хула-хуп и этакая «стопка» с острыми, как лезвие, краями. Но чаще всего случается, что приходит вечер, за вечером наступает ночь, за ночью – день, а перед ним – утро.

В одно из таких утр следственная группа Районного Управления Внутренних Дел была нимало озадачена, обнаружив на берегу реки, труп утонувшего мальчика, около которого лежали ласты, маска и трубка для подводного плавания. На правой руке у него были водонепроницаемые часы на широком кожаном «ремешке с Гагариным».

Из одежды – синие синтетические плавки до отказа набитые редиской.

Когда я составлял план этого рассказа, последние слова в предыдущем абзаце по порядку были далеко не последние, но у меня вдруг перестала писать ручка, хотя в ней еще было полно чернил, и я продолжал писать карандашом. Чтобы не грешить против «пера», после этих «последних слов» все выделено курсивом.

Оперативно-розыскные мероприятия привели к тому, что мать и «отчим» утонувшего мальчика в это время находились на даче и занимались прополкой огорода. Сообщить им о происшедшем удалось только через три дня. А человек, оставивший на берегу ласты сошел с ума.

Здесь по идее нужно было бы поставить точку, но мы поставим такой вот значок:

•, что в математике означает – «что и требовалось доказать»[1].

Пётр Исаевич.

– Вот ничего не понял сейчас, ей Богу!

Павел Исаевич.

– А помните, когда мы с Вами грешили явлениями народу, на лекцию одну забрели, под видом инспекции за содержанием публичных выступлений. Там ещё в финале такой занятный диалог лектора со студентом одним состоялся. Тот ему:

– Мераб Такой-тович! (сам уже сейчас отчества не вспомню, как полбашки с памятью отхватило) Сидел вот я, полтора часа Вас слушал, а так ничего и не понял…

На что лектор ему:

– Вы знаете, молодой человек, а пред нами не стояло такой задачи, чтобы именно Вы что-то поняли!

Ну, не молодец ли!? Под орех младенца того разделал!!! Полтора часа он слушал! Смех, да и только! Дальше двигаемся. Неисповедимы пути…

Глава
Рояль

Мне всегда казалось, что зубы мои – это клавиши, которые рано или поздно, но полнозвучным аккордом будут выбиты слабым кулаком умелого пианиста с коротко постриженными ногтями. Главное – не тревожить ничем лишним пожелтелые слоновьи накладки семи чудес света, что примиряют нас с жизнью. Не цокать по ним, привнося свой собственный звук в его чугунно-стальную чуткую душу.

Мне нравился детский кариес, который добавлял диез и бемоль в мой кривозубый рот под сверлом дантиста без обезболивания, хотя походы к нему в кабинет частной практики на кухне не сулили ничего, кроме продавленного головой холодильника мальчиком в школьной форме от неожиданного вмешательства в гармоничный и без того организм подростка с октябрятской звёздочкой на кармашке, заправленном клапаном, тем не менее, внутрь. Свои чёрно-белые зубы я разгляжу уже позже в разъеденную временем амальгаму зеркала.

Медленно, но непрестанно я превращаюсь в будущую женщину. Но пока пытаюсь вообразить себя девочкой, которую в 41-м году в почтовом вагоне везут в эвакуацию в Ташкент – славный град.

Я окутана белыми и серыми оренбургскими платками в присутствии перевязанного простынями и бечёвкой из канабиса нашего белого кабинетного рояля. Мать ровно дышит мне в глаза, чтобы они не остекленели от мороза пока мы не доберёмся в тёплые безвОнные, беЗЗвонные, и безВоенные края Этого, а не Того света.

Жизнь есть история предательств, но как много в ней чего-то ещё большего и важного, чего мы не замечаем или просто не способны понять?!

Что было в жизни?! Голуби?! Война?! Холодные румяные щёки и стеклянные сопли на пуговицах пальто?!

Обледенелая вагонка обшивки вымороженного изнутри почтового вагона. Штабелями сложенные или поставленные, обёрнутые в рогожу прямоугольники и квадраты разных размеров, некоторые были обиты деревянными поддонами. Странное слово – «из-третья-ковки». Всё это падало на нас при каждом торможении состава, и приходилось вместо сна спасать, дрожащий и расстраиваемый звуками струн рояль, укатанный в одеяла и занавески из нашей московской с отцом квартиры.

Мы всё же заснули и в губы меня поцеловала девочка сквозь дырочку мешковины с какой-то нерусской картины. Лицо её я не запомнила, скорее, глаза. Они резко пахли оливой, а губы были шершавы и колки как мелкие куриные кости. Состав тронулся. Мать стала выгребать меня из-под штабелей, упавших картин. На редкость собранная и отстранённая, глядящая в пустоту будущего, дышащая как курящая кобыла в конюшне двумя струями невидимой папиросы из ноздрей, когда эта забавная музейная опасность нас миновала.

Если припомнить, всё, что бесстрастно проделывала мать на моих глазах, казалось, могло относиться в этом мире только ко мне и было позволительно, как младенцу. Чтобы облегчённую меня подтёрли, омовили и отнесли в простынях на разогретую кровать, предварительно обложенную резиновыми перчатками с кипятком.

Потом в летнем Ташкенте я сравню это со стойлом, где каждая кобыла, не стесняясь, благодарно пукала мне в лицо за скверный соломенный ужин и осеняла тёплыми каплями, отлетавшими на ноги от ошкуренных перегородок. В этом и была прилетавшая по этапам правда жизни.

А пока – мигающий лунными прострелами вагон с тёплым запахом тела матери, который вымывало креозотовым смоляным сквозняком от шпал железно-железной дороги…

Я положу тебя на днище истории, мама. Просто время ещё не пришло. Подожди. А?!

– Почему мы здесь оказались?! Мне страшно и холодно! Было же счастье! Пить и есть у нас есть что, Мам?!

– Папа сумел нас отправить… Он же чем-то там заведующий у нас по военной линии – интендант, кажется. Ты не понимаешь пока, детка. В газетах, написали – война началась.

– Ложись на рояль, дочур, а я сыграю тебе как дома и спою. На сон грядущий. Что – выбери! Только шубкой моей укройся. Шуберт мой маленький! И носик рукой прикрой как медвежонок!

– Ничего не хочу… Домой хочу… К папе – обратно!

– Ну, тогда – про «В движенье мельник жизнь ведёт». Ты со мной пой пока – а я тебе теплом в глазки подую, и папа приснится. Как до войны было… Папу нашего как зовут?!

– Иван Иванович!

– Вот! А это – сила вдвойне! Ты ж моя молодчинка!

Пока от голода я не могла заснуть, мне казалось, что на голову сыпалась нам какая-то «обманна небесная», а отчаянная песня из уст насквозь продрогшей матери превращала эту обманну в немецкие пудинги с вишенкой посерёдь фарфоровой чашки с каждым выдохом мамы. Пудинги висели в воздухе, но достать их было невмоготу. Усталость и гирьки на веках умело справлялись со своим охранным предназначением.

– Если коровы едят траву, то почему молоко у них жирное, – было последними мыслями, пока какой-то Лукойе не залил мне мёдом глаза.

Как правило, мы склонны угадывать только начало, а конца как будто бы у нас и вовсе нет.

Состав тормознул на промежуточной станции. Скрипанул и сдвинул весь багаж в направлении юга по соломе вагона.

На какой-то станции в рояле обледенелым молоточком ударило: «До».

Хотелось бы услышать и ноту «После» по отбытии – хотя бы по тормозным колодкам, но все «ремифасольки» промежутка этой чудовищной гаммы обеззвучились в нём и ососулились.

Из загрудков матери в свете Луны исходил чёрный пар.

– Допелась, – чирикнуло что-то Свыше, когда мать длииииинно залилааааась каааашлем.

Какой-то микроскопический солдат-старик в веснушках всё-таки успел набрать в котелок кипятка и случайно запрыгнул на ходу именно к нам в вагон. Сначала о котелок мы грели руки, потом лоб, потом щёки. Мне ещё и сахар по младшинству достался – под язык с остатками остывающей воды. И – Сон.

«Тебе-сто-лет-тебе-уже-сто-лет»! – Запели колёса, чикаясь сварными темечками о заиндевевшие рельсы с проржавленными стыками длинной стальной узкоколейки, переложенной поперёк несметным количеством протезов деревянных шпал.

Рояль и всё что было связано с ним я возненавидела ещё в поезде. Он был обузой. Зачем нужна эта музыка, когда вокруг рвутся снаряды?! Когда вопреки им ты не можешь ничего сделать. Они сильнее, и порох, если уловить его маслянисто-едкий запах, пахнет смертью громче, чем сонаты фламандского немца – Бетховена!

Мать наконец-то уснула. А я в тряске вагона решила навестить лакированного недруга и ударить неумело по клавишам чёрно-белым. За что и была тут же наказана. Поезд затормозил, крышка пригвоздила мои пальцы к белёсым клавишам. К утру основания ногтей посинели, а в ночи я слёзно дула на них. Мама так и не проснулась. И слава Богу! Иначе бы всей птичке пропасть!

Физуло-Физула-Физули – я долго не могла определиться, как правильно его называть – встретил нас на расколотой пополам платформе очень радушно. Как папа наш, он присел и раскинул для объятий руки. Не знаю, что со мной произошло, но я кинулась навстречу этому жесту и обвила шею руками, а ноги скрестила сзади на его пояснице. Мать отвернулась к вагону и почесала за мочкой под серьгой. Через расщелину полустанка, которую каким-то чудом я спортивно миновала, он ловко перепрыгнул, пригрев меня на бедре и поставил на землю чтобы обнять маму, которая видела его в первый раз. Вытянув вперёд руку она отстранила этот порыв, а другой рукой выдернула меня на свою сторону, сжав больно мою ладошку. Физуло-Физула-Физули проглотил золотую улыбку и, повернувшись к пришедшим с ним вместе помощникам, кивком дал знак к действию.

Семь ободранных человек как пушинку приняли на плечи рояль, аккуратно и бесшумно, как в песок, поставив его на платформу, потом вынесли из почтового вагона наши чемоданы и огромный сундук. «Человек-кипяток» радужно отвесил нам воздушный поцелуй, узбекская девушка махнула куда-то вдаль кровавым треугольником на оструганной добела палочке, и состав тронулся дальше, увозя с собой белки любопытных глаз с дрожащими от уходящих впечатлений икринками зрачков.

Внизу стоял грузовик, обложенный в кузове спортивными матами, куда отправился мамин белый рояль, перехваченный брезентовыми ремнями. А мы со скарбом и нашим азиатским добродетелем залегли в треножьи под его деревянным брюхом, одновременно втроём съехав вперёд ногами, когда грузовик тронулся в сторону нашей будущей ссылки.

– До ля ми фа ля, ре до ля соль си?!

– Ми фа ля до ля соль ля ля фа си?!

– Ми ре ми до фа соль ля ре до фа!

– Си до ре фа соль си ре фа до фа!!!

Это чудовищно! Если собрать этот диалог на клавишах. Никакой музыки не выйдет. Попробуйте. Это торжество разногласия! Хотя «Доля Мифа» – это константа в музыке пребывающая.

Мать по прибытии выхаркнула из лёгких мышь, как потом мне объяснили по-узбекски – «Kelganda onasi Sichqonchani o’pkasidan yo’taldi!» – или что-то я теперь путаю в написании.

То ли в пути прихватила, то ли из Москвы она привезла с собой эту заразу, которая угнездилась в ней так, что соседский одноокий кот внимательно приглядывался к нам в первые дни, как Кутузов.

Я разорвала ногтями её связанную из распущенного отцовского пуловера кофту, когда меня оттаскивали от неё два узбека и русская медсестра. Но пуговица досталась мне в наследство. Никто так и не узнал о ней. В какой-то неведомый даже мне, неурочный час я отправляла её из кармана за щёку, как спасительную пилюлю от одиночества, и язык устраивал ей приключения среди моих уже отчасти немолочных зубов. Какой-то что ли «туберкулёз» – выронила как хлебный катышек изо рта приезжая азиатская докторша, которая общалась только по-русски.

А жили мы кое-как. Кое-как мы жили. Ни подтереться, ни умыться не – то, что подмыться. Под нестриженными ногтями бытовала вонь собственной попы, потому что не чесать её складку тайком было практически невозможно. Счастье выглядело просто – бывшей пивной бочкой средних размеров, с оказией привезённой не для питья водой, пригодной лишь для того, чтобы, набрав её в ладошку, присесть и под юбкой прожамкать свою промежность. Но на душе от этого становилось светлее и легче.

Со всем этим по неизбежности, вскоре, свыкаешься, особенно после вида степного погонщика, который за отсутствием даже мысли о воде спокойно и благодарно умывается по утру тёплой мочой своей ненаглядной кобылы, а потом полощет рот и протирает заспанные и засыпанные песком глаза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Quod erat demonstrandum (лат.) – прим. автора.

Вернуться