Камиль Гремио
Расчеловечивание

Пролог
Снег

Он лежал. Белый. Холодный. Не нужный, в общем-то, никому. То ли дело, скажем, бриллиант: когда его дарят, в нём уже обозначен, не побоюсь этого слова, эгрегореальный, намоленный поколениями символ обожания. И сам акт дарения становится таинством, ритуалом. Но всего каких-то шестьсот лет назад люди ещё не владели искусством огранки алмазов. Следовательно, и ценить не умели тоже. И дарить, и всё остальное. А когда-то, ну совсем давно, в дремучих потёмках тысячелетий, алмазы были всего лишь камнями. Грязными. Холодными. Не нужными, в общем-то, никому.

Она шла быстро, будто боялась опоздать. Мягкая зимняя ночь искрилась праздничными огнями. Снежинки падали куда-то вбок, вместо привычного вниз, несмотря на то, что ветра не было. Каждый Её шаг географически приближал момент, которого Она ждала.

Тени водили вокруг Неё хороводы каждый раз, когда Она проходила мимо фонарных столбов. Капюшон чёрной зимней куртки прятал Её лицо от прохожих, потому что Она смотрела под ноги. Он лежал. Белый. Холодный. Не нужный, в общем-то, никому. Он податливо скрипел под Её сапогами, на какие-то считанные минуты сохраняя на тропинке отпечатки подошв.

Свернув во двор, Она замедлила шаг и обернулась, быстро и грациозно вскинув голову. Так, что фары едущей где-то позади машины осветили до сих пор скрытое в тени лицо. Чуть прищуренными от яркого света глазами Она устало оценила расстояние до автомобиля сквозь спутавшиеся от быстрой ходьбы русые пряди. Бледные губы слегка двигались, как будто Она напряжённо о чём-то думала. Вздохнул ветер, ещё больше растрепав Её волосы. Она шмыгнула носом, и, неуклюже вынув из кармана левую руку в бежевой замшевой перчатке, отрепетированным движением поправила причёску, отступая на обочину. Машина не спеша проехала мимо, оставив на снегу ровные, великолепно прорисованные следы.

Почти. Вот уже виден нужный Ей дом. Подойдя к подъездной двери, Она резко остановилась. Все аккуратные проекты слов и предложений вдруг показались Ей никуда не годными. Словно прячась от мыслей, Она нервно начала рыться в своей небольшой сумочке, будто опасаясь, что выронила что-то по дороге.

И вот затянутая замшей кисть сжимает маленькую коробочку. Она старается заставить себя испытать фальшивое облегчение от того, что всё на месте и всё в порядке. Но Она должна была принести с собой нечто большее, чем таблетки от бессонницы, на которую Он так бесцветно жаловался несколько дней назад. Что-то, чему Он поверит и через что Он поверит Ей, и даже в Неё.

Дарить было нечего. И не потому, что у Неё ничего не было, а потому, что Ему ничего не было нужно. Она сделала неосознанный, протяжный шаг назад: будто отступив от большой картины на стене музея, желая полностью охватить её взглядом. Гордым движением головы сбросила капюшон и заворожённо стояла так, не двигаясь, позволяя снежинкам таять на Её волосах. Скованно, медленно, теряясь в причинах и следствиях, Она сняла правую перчатку, опустилась на колено и зачерпнула пригоршню чистого, никому не нужного снега.

Встала, сжимая в кулачке холодные хлопья, и уверенно шагнула в тёмную трахею подъезда, толкнув локтем дверь. За те обрезки секунд, пока Она шла вверх по лестнице, снег уплотнился и обрёл новую форму. Подобно бриллианту, рождающемуся из алмаза в руках искусного ювелира, он становился символом в Её руке, стекая по запястью, интенсивно вбирал в себя веру, доброту и чистые намерения. Белый. Холодный.

Дверь открылась сакральным движением Её ключа. В прихожей встретил сонный пушистый кот. Было темно, и свет, льющийся из подъезда, обтекал Её фигуру, выжигая на стене совершенную тень. Она поставила сумку на тумбочку, не без труда сняла сапоги левой рукой, сжимая в правой неотвратимо меняющий своё агрегатное состояние бриллиант. Белый. Не снимая куртки, уверенно затворила дверь и нерешительно вошла в комнату, не включая свет.

Он сидел в большом старом кресле. Холодный. Подняв на Неё безразличные глаза, прошевелил губами приветствие. Она села на стул напротив, и протянула Ему снег.

Он стекал на ковёр по Её и Его рукам. Прозрачный. Тёплый. Вернувший Ему надежду. То ли дело, скажем, бриллиант: когда его дарят, в нём уже обозначен, не побоюсь этого слова, меркантильный, фальшивый, опробованный поколениями символ чванливого потребления. И принесение его в дар становится похоже скорее на акт купли-продажи, накладывает тяжёлые обязательства. Но всего каких-то десять часов назад Он не представлял себе Её тайного искусства творить символы. Следовательно, и ценить этот снег не умел тоже. И верить, и оживать, и всё остальное. А несколькими минутами ранее снег лежал возле подъезда. Белый. Холодный. Не нужный, в общем-то, никому.

Глава 1 из 13 возможных

– …они отступали. Драпали, как последние трусы! Я никогда ничего подобного не испытывал. Знаешь, нас было меньше, но мы шли драться с этим бандеровским зверьём, и нам было совершенно плевать, что с нами будет. У них были травматы, биты, взрывпакеты. Я в Одесской Дружине давно уже… Но тогда, десятого, поменялось что-то во всех этих собраниях, перебранках, мелких столкновениях.

Намечался очередной митинг. Пока я добирался до места встречи, меня приняли. Налетели сзади, окружили, после короткого допроса мне в лицо прилетело, разбились очки. Я не выдержал: в ответ выгреб главный майдаун. Я понял, что пиздец, и побежал. Минут пять, по ощущениям, я по парку бегал и орал «Помогите! Бандерлоги!», но один из прохожих не отреагировал. Это было дико и странно, но это было именно так. Меня в итоге загнали в угол, уронили и начали топтать. Ребро сломали, всё бьющееся разбили, вывихнули руку. Не собирались до смерти забивать, конечно. Так, попинали малёха и ушли. Я всё равно двинулся дальше, к оперному, митинг ведь никто не отменял. Сегодня как раз Царёв приехал, и мы узнали, что правосеки заблокировали его в гостинице на Фонтане, где он остановился. Мы не были сторонниками Царёва, считали его оппортунистом, ведь он, хоть и поддерживал идеи Новороссии, собирался в так называемых президентских выборах участвовать. Нам было не важно, наш он или нет, на самом деле, просто в нашем городе бандерлоги не имеют права устраивать подобные акции! Набрали, блин, откуда-то из-под Винницы самое дно рагульское, заплатили им какие-то смешные копейки, за которые нормальные люди бы даже сморкаться не стали, и пустили в нашу, нашу Одессу! У нас же, естественно, всё было на добровольных началах.

А вокруг, представь, город шумел весенний! Люди ещё не понимали, что именно пустило здесь корни… Помню, женщина зашла в магазин. Она была не с нами, она была ни при чём. Но камень выбирает цель не по идеологическому признаку. Кровь брызнула, машина скорой помощи завыла… Менты в касках и брониках вклинивались между агрессивными группками людей. Беркут ли это был, не Беркут – уже не имело значения. На мою небольшую команду вышло, помню, человек пятьдесят этих майданутых. Старший подошёл к моему товарищу и нагло так, в духе типичного привозного быдла орать начал. Ругались, ругались, а потом он такой: «Руки вынь из карманов, когда с тобой говорит морской пехотинец!» И попытался рукоприкладствовать. Это он, конечно, зря: друг не вытерпел и зарядил дятлу прямо промеж глаз.

Остальные волной бросились на нас, а мы только того и ждали. Помню удары глухие, крики, проклятья, всё тогда слилось в… знаешь, в единый порыв городского воя. Непередаваемого воя. Вклинились менты, мы оттеснили бандерлогов, и те побежали, откидываясь камнями от движущейся на них толпы. Наши победили! Снова, как тогда, в Отечественную. Кто-то меня в бок толкнул и улыбнулся, дескать, как, чувствуется дух Великой Победы?

В толпе застрял трамвай. Я крикнул: «Мы шо, одесситы, или как? Поехали!» Народ набился в этот трамвай, и мы двинулись на Куликово поле, где уже начался концерт в честь великого дня великой страны. Люди махали нам, а мы – им. Я очень хорошо помню, как этот патриотический трамвайчик пробивался сквозь невозможно-зелёную весеннюю листву, и красные флаги, вывешенные на балконах, нам будто говорили: «Одесса не встанет на колени перед новой генерацией нечисти, разгулявшейся на нашей земле!»

– Жесть…

– Мы уже знали, что майданные поезда дружбы до Крыма не добрались и теперь их конечная станция – Одесса. После светлых, ярких событий десятого апреля на митингах всё чаще раздавались призывы к активным действиям, ощущались недовольство и смутный такой, ещё не оформившийся до конца, нехороший страх. Майданутые затаились, город находился под нашим контролем. В наших дружинах было много бывших ментов, не поддержавших бандеровцев и мгновенно люстрированных, и они представляли собой конкретную физическую силу. Второе мая обещало стать очень горячим днём. У бандерлогов уже состоялось небольшое турне по городам страны: в Николаеве, вон, концерт удался на славу…

С утра в городе жара была нечеловеческая. Все чувствовали эту неотвратимость, а отступать было некуда. Страх за собственную шкуру уступал место великому, благородному и прекрасному страху за общее дело, и я шёл вперёд во второй шеренге дружинников. Майданутые собирались провести митинг вместе с ультрас, местным нацистским отребьем и мелкими шайками, поддерживающими переворот. Нас начали вести менты. Отвлечь их было не трудно: мы изобразили, что движемся в сторону Дерибасовской, а потом, по команде, резко развернулись. Я со своей пятёркой дёрнул вперёд, чтобы милиция нас не заблокировала. Я так в жизни не бегал, ноги сами несли! Вдохнул только возле круглого дома на Греческой площади. Первая стычка случилась, когда оставалось пройти полквартала до Соборной площади, где собирались бандерлоги.

В нас полетели взрывпаки, камни, дымовые шашки. Толпа шумела, солнце жарило. Среди нас были и люди в полном обмундировании – в брониках и касках. После короткой потасовки с их авангардом нас всё-таки разделили менты. Наши начали строить баррикады, а майдауны стали пытаться обойти нас по флангам. Толпа расходилась, как библейское море.

Я взял на себя оборону левой стороны. Рядом стояли пацаны лет по пятнадцать-шестнадцать, и, куда деваться, пришлось мне принять командование этим небольшим звеном. Врагов было раз в десять больше. Понятно стало: дело идёт к тому, что нас всех просто окружат и побьют. – Как в Запорожье в тот раз, когда горстка людей с георгиевскими ленточками шесть часов стояла под градом летящих в них камней, яиц и ругательств.

– Ага. Мы тут же принялись строить баррикаду между двумя колоннами из подручных средств. В ход пошёл металлический забор со стройки рядом, всякие ящики, доски, мешки и вообще всё, что под руку попалось. Мы оставили небольшой проход, куда больше двух человек разом протиснуться бы не смогли, а как только появились незваные гости, в них полетели камни, и они отступили. Первая волна атаки была успешно отбита. За мусорками и шаурмятней спрятался полевой госпиталь. Там наши женщины, и девчонки совсем… Наши. Куча раненых – их нужно было бинтовать. Я пробрался к будке с шавухой, где лежали деревянные поддоны, отлично подходящие для укрепления баррикады. Продавец-араб пытался было протестовать, мол: «Куда потащил?», а я ему: «Не ссы, дядька! Фашизм не пройдёт! Верну я твои поддоны, обещаю!» И поволок их к баррикаде – по одному в каждой руке. Он улыбнулся и махнул мне рукой. Взрывпакеты рвались постоянно.

Ближе к четырём жара просто невыносима стала. Мне от духоты, видимо, показалось, знаешь, будто вот эта вся драка за место под солнцем переливается, как вода. Всеми цветами ненависти. Потом началась вторая серьёзная атака. В ушах – гул, в глазах плывёт всё. Новая волна бутылок и камней перелетела через баррикады. Кому-то попало по голове, и он упал, обхватив её руками. Откуда-то сзади возник крупный мужик в чёрной ВВ-шной форме и бронике. Он мне руку на плечо положил и говорит: «Как у вас тут? Н-да, понятно, сейчас помогу!» И малышню мою окриком подозвал к себе: «Братцы! Давайте-ка организованно!» Все взяли кто по камню, кто по бутылке, и на счёт «Три!» швырнули через баррикаду. И снова. И снова. Через проход снова попытались пролезть майдауны, но под градом камней они вынуждены были отойти. На правом фланге у нас всё было паршиво: людей не хватало, наших постепенно теснила агрессивная толпа бандерлогов. Я заметил знакомого парнишку, крикнул ему, что там нужна помощь, и мы бросились на выручку. У меня в руке был молоток, у него – длинная палка. Переулок Жукова был пуст, и мы решили этим воспользоваться. По идее, планировалось оказаться у них в тылу и попытаться отвлечь от наших уязвимых мест. Вдруг впереди показалась колонна майданутых: они обошли наши укрепления с тыла и теперь замыкали кольцо. Во главе дефилировал жирный, мерзкий такой мужичонка в синей рубашечке и с невероятно наглой рожей. Сотник Мыкола, твою мать, известная в узких кругах гнида. Они шли по двое, чуть ли не строевым шагом. Ноги у меня гудели, пот – градом, лицо, шея – всё мокрое. Ну, думаю, ща напиздим сволочей! Метрах в двадцати от авангарда ихнего я ход сбавил и заметил, что они все вооружены. Заорал: «Атас, пацаны, стволы!», развернулся, но сзади никого не было. Мы вдвоём остались против этой своры дуболомов с оружием. Одна мысль билась: валить нахер отсюда! Срочно бежать! Первый бандерлог медленно, как в кино, скинул с плеча импортную длинностволку. Мы – в узком переулке. Я по соседним домам глазами шарю – двери заперты все, деваться некуда, спрятаться негде. Машин по обочинам, как на зло, нет почти! Только они и мы. Вообще не помню как развернулся и за руку своего товарища схватил. Время тогда зажевало, как плёнку в китайском магнитофоне: полная рассинхронизация. Побежали назад, к своим. Грянул выстрел. Ничего: ни разрывов, ни криков, ни сирен, а только выстрел. Завернули за какой-то ларёк, и вдруг чувствую, как руку вниз тянет. Он, товарищ мой, лежит уже на животе. Спина как сито от дроби, и кровь, словно испарина, ровным пятном сквозь футболку. Из-за угла люди вышли. Наши. Наши! Человек двадцать. В полной экипировке, со щитами, в бронежилетах. Выстроились стенкой и двинулись на врага. Я уже не мог различать звуков, адреналин бил по вискам. Вернулся к своим.

– Ты товарища бросил там, что ли?

– Нет, его сразу же потащили в медпункт пацаны и девчонки наши. У меня сил уже не было. Я добрался до относительно безопасного места и упал на мешки с тряпками. Ко мне подошёл тот самый, в чёрной форме. Потрепал по голове и говорит: «Как семьдесят лет назад, а? Давай, держись! Отстояли тогда – отстоим и сейчас!» Потом мы за баррикаду взялись по правому флангу. Там бандерлоги на пожарной машине скакали. Угнали, сволочи, представляешь? И слышно было: «Кацапы напали! Русские идут!» Не поверишь, но они нас боятся, как огня. В суматохе я заметил троих детей: двух девчонок и мальчишку, всем лет по тринадцать. Шли, должно быть, откуда-то с Дерибасовской на конечную маршрутки, отбились от родителей и оказались в самой гуще. Они испуганно озирались и дёргались от каждого хлопка. Впереди – мои баррикады, а сзади менты уже оцепление поставили. В общем, в ловушке они оказались. Заметили, что я на них смотрю, и через весь кипиш ко мне побежали. Девочка в рукав вцепилась, глаза на мокром месте, а я и не знаю, что делать. Выводить как-то нужно их. Подумал, что надо к ментам попробовать обратиться, пусть пропустят детей. Подошёл к главному менту оцепления, говорю, что вон мол детки потерялись, надо выпустить. Он абсолютно равнодушно так скользнул по ним глазами, как по покойникам, и отвернулся дальше пиздеть со своими. Я ему: «Выпустишь, нет?» Снова на меня смотрит холодно так и говорит: «Нет». «Пидора ответ», – прошипел я, утаскивая детей с собой обратно в людской водоворот. В итоге я их, короче, повёл в паркинг подземный возле стройки, в темноту, и сказал переждать бучу и не высовываться.

– С ребятами всё в порядке?

– Да хрен знает, что с ними дальше стало, честное слово. Не до того уже было, поверь. Мы застроились со всех сторон, и часа четыре майдауны вообще не знали, что с этим делать. Даже град камней подыссяк уже. К вечеру нас окружили уже полностью, и встал традиционный русский вопрос. На кратком военсовете решили, что надо как-то прорываться оттуда назад, к своим: слишком большой численный перевес был у бандерлогов. Всей толпой – не вариант: чересчур удобная мишень. По нам бы точно стрелять начали. Тройками-пятёрками решено было уходить. И, как только мы более менее определились с планом, они начали нас штурмовать. Я этого тебе передать не смогу: такая жесть началась! Майданутые уже откровенно начали палить из огнестрела, снова полетели камни и взрывпакеты. Капитану, нашему старшему, прострелили обе ноги ниже колен. Я к нему подбежал, и мы вместе с его замом – нашим сотником – загрузили его в машину скорой помощи. Кэп свой шлем снял и моему сотнику отдал. Я этот кадр очень хорошо запомнил. Вообще, страх меня только тогда и догнал: пришло совершенно чёткое, так сказать, экзистенциальное понимание того, что сейчас может прийти настоящий трындец. Но надо прорываться! Сука! С мать-перемать две пятёрки наши собрались на левом фланге. Трое – в хорошей экипировке. Короче, кое-как вылезли за баррикаду, намесили в толпе парочку даунов и дёрнули в тыл по тому же переулку Жукова в сторону Бунина, к пожарке. Вдруг вижу, летит в меня взрывпак. Бегу и понимаю, что он вот сейчас прямо мне на башку приземлится! Время снова как будто замерло. Прошла, может быть, секунда, но мне казалось, что минута, не меньше! Летит он в меня, летит, и вдруг ка-а-к хлопнет! Громко, блин, взорвался! На меня сажа, как снег, осыпалась, а я остановился и затупил, понимая, что мне очень и очень повезло. Кто-то окрикнул, и я помчался дальше. До перекрёстка добежали, перешли на шаг. Там на углу тусило в экипировке пятеро пацанов, а поодаль – мужик под полтинник – совсем туша, в полном обмундировании. Все из майданной самообороны. У нас были красные повязки скотчевые, а у них – бордовые тканевые и ярко-жёлтые тоже из скотча. Мой друган вместо того, чтобы отдышаться и свалить по-тихому, подошёл к майданутому и спрашивает, почти орёт в него: «Правый сектор?!» Тот ему отвечает: «УНА!» Ну, это такая аббревиатура – Украинская национальная ассамблея. Нацики, короче, почитатели ОУН, боевое крыло. «УНА?!» – кричит мой кореш, – «Ну, на!» И со всей ёбари его дубиной по каске оходил.

Сука-а-а! Мне и смешно, заржал в голос, и страшно: блядь, нас сейчас всех тут замесят нахер! Короче, я прямо и направо драпанул, а товарищ со всеми остальными – прямо и налево, в самый ахтунг. Кому-то в этом замесе мачете ступню отсекли, мне вот недавно пацаны рассказали. Бля, жесткач! Не дай бог кому-то из наших.

– Да у вас там война, блин!

– Ну! Бегу, значит, дальше. Впереди – блок даунов заградительный. Думаю: мать его ёб, будь что будет! Содрал с руки скотч, сделал рожу кирпичом. Весь в саже, кровище, грязище от поддонов и стройки, где мы оборонялись, и пошёл на них. Они на меня глазеют. В кармане ещё трофейная лента сине-жёлтая на всякий случай была, но она не понадобилась. Видимо, решив, что я свой, рагули меня пропустили, даже разговаривать не стали. Я шёл прямо через их ебучую толпу. Там, помню, стоял какой-то, сука, будто, школьный класс: две училки и малышня лет по восемь-девять. Плотно стояли, прямо посреди проезжей части с широко раскрытыми глазами, словно на классное фото, бля, выстроились! Ей богу, стояли, как вкопанные с флагом жёлто-сраным. Агитаторы! Я это дело увидел и охерел уже окончательно… В итоге ща вот на конспиративной сидим. Остальные тоже подтянулись: никто не потерялся, слава богу. Затихарились… А ещё…

– Что?

– А ещё я устал, – выдохнул мой собеседник, – Ты не представляешь, как я устал!

– Да, уж, не представляю. Блин, дружище, держись. Не буду больше тебя пытать. Звони позже в скайп, хорошо? Если что-то будет – звони.

– Добро, давай, я прилягу отдохнуть.

Рассказ моего товарища произвёл на меня невероятное впечатление. Я оглянулся. Кот, всё это время сидевший рядом, посмотрел понимающе и будто бы тоже вздохнул, когда вздохнул я.

Это больше не может продолжаться.

Я не могу больше здесь.

Не могу больше так.

Не могу.

Моё место – там, там, среди этих людей, а я сижу в вакууме квартиры и ничего не делаю.

Вообще ничего!

Совсем!

Взгляд фокусируется на календаре.

Апрель? Разве апрель?

Переворачиваю страницу, передвигаю красную рамку вперёд. Хотя, что с того, что уже наступил май?

Если до этих дней война, призраком колышущаяся где-то на периферии, лишь вежливо покашливала в попытке обратить на себя моё внимание, то сейчас она, всё тем же призраком, подошла совсем близко и почти щекотала длинными ресницами шею, подкидывала и внушала образы, в которых я видел себя, учащённо дышащего и сверкающего глазами.

Нужно отвлечься.

Посмотреть какой-нибудь сериал, что ли? Хотя самый захватывающий сериал – это новости. Донецкая область, Луганская… Отвлечься. Поесть, в конце концов. Я попытался включить кино, но первая же серия моего любимого многосерийного фильма про древний Китай повергла меня в уныние. Скучно. Глупо, даже не скучно. Фальшиво. Там – взаправду, а это… Бред.

Пошёл на кухню. Случилась короткая конфронтация с занявшей выгодную стратегическую позицию у дальней стенки пустой морозилки и основательно вмёрзшей в наросший лёд пачкой пельменей. Зачинщики бунта были немедленно брошены в чан с кипящей водой и лавровым листом. После я выжал последние соки из пленной коробки апельсинового сока и похоронил её рядом с грудой собратьев, под столом. Где-то на марш-броске между кухней и спальней меня вероломно атаковало из засады коварное коромысло кресла-качалки, но я, раненый, мужественно сдерживая стон, всё-таки добрался до своего штаба в сером кресле. На меня давил стоячий, густой майский воздух. Было душно, парило. В соседних квартирах ругались, плакал ребёнок, кто-то трахался.

Кот пролез мне под локоть и быстро уснул, положив голову на лапки. Я машинально почёсывал его за ухом и читал, смотрел, слушал, почти осязал всё, что происходило не здесь и не со мной. Время обматывало циферблат.

Ближе к ночи я снова пошёл на кухню – пожарить котлет. Именно в этот момент, будто подкараулив меня, с экрана планшета напрыгнули первые сообщения, поселившие в душе ледяной ужас: Дом Профсоюзов горел. Фотографии вспыхивали языками пламени, облизывая лицо, буквы жгли радужки глаз.

В Одессе.

Горели.

Люди.

Прямо сейчас горели.

Заживо.

Просто за то, что они – одесситы. Просто потому, что какие-то ублюдки решили, что они право имеют. Право! Вот на такое вот!

Скайп запускался преступно медленно. Опасения трупной слизью закупоривали центральные артерии. Когда лицо друга, помятое, всё ещё запачканное сажей, но, главное, живое, появилось на экране, я выдохнул скопившийся в лёгких углекислый страх.

– Ты же не там сейчас? – сходу набросился я.

– Нет, но… Наш сотник, ну, который зам Кэпа нашего… Он среди них!

– Да нормально всё будет, нормально!

– Ща, погоди.

Он полез в нагрудный карман за сотовым, я замолчал. Был слышен его взволнованный голос. Там, за типовым чёрным окошком в охваченную огнём Одессу, напротив компьютера сидел он и говорил по телефону. Я отломал взгляд от экрана и сначала увидел дым, заполнивший кухню, а потом ощутил запах гари, сопровождаемый мясным треском кипящего масла. И тут динамик резко взорвался криком:

– Твари!

– Что такое? Что?! – я вскочил с табурета.

– Убили! – его лицо исказилось. – Они его убили!

На сковороде сгорели котлеты.

– И знаешь… – выпалил он внезапно, будто вспомнив нечто из прошлых жизней.

– Что?

– А ещё… – продолжил он нервно и страшно.

– Что? Что ещё?! – крикнул я, сжимая планшет.

– А ещё я тому абреку из шаурмятни поддоны не вернул, слова своего не сдержал…

Глава 2 из 13 возможных

Мы ехали по городу, вовсе не похожему на пылающие образы из новостей. Всё было тихо. Жизнь, казалось, шла своим чередом. Никаких колонн бронетехники, никаких воронок от взрывов.

Последний раз вышли покурить. Вот он – мой новый родной город.

Горловка. У нас так могли назвать только деревню.

– Ну, друзья, давайте, загружаемся и последний рывок, – Александр, добродушный дядька в жилетке, всю дорогу рассказывавший нам интересные подробности из истории украинской государственности, видимо спешил.

Последние несколько сот метров мы почти не разговаривали. Я всматривался в этот небольшой по моим меркам населённый пункт. Из рассказа Александра следовало, что Горловка – это шахтёрский городок, как и большинство в Донбассе. Изъеденные дождями дороги, невысокие и максимально практичные здания. Серые. Автопарк попроще, автобусы постарше… Но в целом типичный русский провинциальный город средней полосы с индустриальным уклоном. Миновали трамвайные пути и лихо развернулись.

Моему взору предстала народная цитадель сепаратизма. Импровизированная крепостная стена из бетонных блоков, обложенная сотнями покрышек и облепленная всевозможными агитплакатами, отгораживала от мира типовое для середины прошлого века здание УВД. Многие стёкла выбиты, красные объёмные светящиеся в ночи буквы «Горлiвське МУ ГУ МВС Украiни в Донецькiй Областi» изрядно покоцаны. Над проходом в стене, назвать который воротами или даже калиткой у меня не повернётся язык, гордо реяло сразу три флага: российский, одного из подразделений ополченцев под названием Русская Православная Армия (на основе российского триколора) и народного ополчения Донбасса. На козырьке самого здания висел ещё один российский флаг, а под самой крышей на стене по центру был прилажен самый большой – флаг республики. Весь этот пейзаж дополняли советские ели, которые так любят расти рядом со всеми учреждениями, начиная от детских садов и заканчивая городскими администрациями.

Машина остановилась. Я вышел, достал из багажника свои пожитки и посылку для Димы. Мы подошли к КПП, где дверями служили алюминиевые милицейские щиты. Нас встретили дежурные ополченцы, тепло поздоровались с каждым. В небольшой будочке сидело три человека с оружием. Все были веселы. Вдруг, по-отечески раздвинув дежурных, перед нами вырос огромных размеров мужчина. Обнявшись с моими спутниками и пожав мне руку, он представился:

– Дмитрий. Большой.

Я представился в ответ и вздохнул с облегчением: тяжеленные подарки не придётся тащить самому. Большой взял у меня бронежилет и начал его оценивающе рассматривать. На разгрузочный жилет и пару коробок с медикаментами он глянул только мельком.

Дмитрий был полным, но с учётом его роста, это не слишком бросалось в глаза. Толстые сильные руки, красное большое лицо с крупным носом. У него косил левый глаз, что придавало взгляду некую неопределённость. Казалось, что он постоянно во что-то вглядывается. На нём были камуфляжные штаны, бандана защитного цвета и футболка.

– Ну шо, пойдём? Познакомишься со всеми! – я про себя отметил его голос. Глубокий, мужественный, с хрипотцой, сопоставимый, в общем, с Диминой внешностью, но что-то в нём было не то, какие-то высоковатые нотки.

Пришла пора прощаться с моими новыми знакомцами. Обнялись, пообещав друг другу обязательно увидеться вновь. Повернувшись, я обнаружил, что Большого уже и след простыл.

Нагнал его уже во дворе, где он с кем-то оживлённо беседовал. Нехотя переключив на меня внимание, жестом пригласил следовать за ним. Оборонительные сооружения из мешков с песком во дворе образовывали извилистый коридор. Мы вошли внутрь здания УВД. В помещении было накурено так, что я невольно проморгался. Я впервые оказался в подобном месте. Совсем не похоже на воинскую часть. Ополченцы одеты кто во что горазд, никакой унифицированной формы: разномастные камуфляжи или гражданская одежда. У многих оружие. Посреди фойе стоял большой телевизор, перед ним стол и десяток стульев. Люди смотрели российские каналы. Стены были облеплены детскими рисунками, изображающими мирную жизнь, нарушенную Украиной, агитками антифашистского толка, фотографиями разыскиваемых преступников и бог весть чем ещё. У дальней стены справа располагался медпункт: небольшая будка из глухих стеклопакетов, тоже пестревшая всевозможными объявлениями, номерами телефонов и рисунками. Казалось, каждый мог высказаться, добавить собственный штрих в оформление этого некогда холодного официозного помещения. Я заметил на полу белую кошку с повязанной на шею георгиевской ленточкой. Огромный её моток стоял в углу.

В дежурке сидел комендант УВД, которого так и называли – Комендант. Высокий и кудрявый, в тельнике без рукавов, он исподлобья посматривал по сторонам. Рядом с ним за столом расположился молодой сержант милиции в старой серой форме. Надо отметить, что немало милиционеров перешло на сторону народа во время штурма УВД местными жителями. Это была очень мощная формулировка – «перешли на сторону народа». Звучало так сильно и вкусно, что люди с гордостью и наслаждением повторяли эти слова.

Большой решительно двинулся куда-то вглубь вестибюля, и я поспешил за ним. Мы повернули налево и оказались перед лестницей. Дима шагал по ступенькам на удивление быстро для человека его комплекции, хотя и едва заметно переваливался. Мы поднялись на третий этаж. Перекинувшись парой слов с дежурным по этажу, сидящим прямо напротив лестницы на стуле, Большой повернулся ко мне:

– Короче, третья дверь отсюда, скажешь, что новобранец. Но тебя там и так уже ждут. Бывай!

И, хлопнув меня по плечу, пошёл по коридору в противоположную сторону. Я же двинулся в указанном направлении, аккуратно ступая по битому стеклу, обходя выстроенные в шахматном порядке громоздкие, советских времён сейфы, расставленные здесь как последний безнадёжный рубеж обороны. Дверной проём был плотно занавешен бежевой шторой. Я вошёл и чуть не натолкнулся на лысоватого мужчину лет сорока пяти. Он сидел прямо у входа, сложив руки на животе, и смотрел телевизор. Удобно вытянутые ноги лежали на соседнем стуле. Горела настольная лампа. На маленькой тумбочке, прямо у него под правым боком, стояли тарелки, стаканы и электрический чайник. С другой стороны сидел второй человек. Он тоже смотрел телевизор, слегка наклонившись вперёд и уперев локти в колени.

Он первый поднял на меня взгляд. Коротко и тихо представился:

– Монах.

У него, как и у многих здесь, не хватало зубов, и голос его звучал подобно сквозняку. Человек очень яркой внешности. Ему бы не составило никакого труда сыграть на детском празднике Бабу Ягу: крючковатый нос, изрезанный морщинами лоб, глубоко посаженные цепкие серые глаза. Он был невысок и тщедушен, но вместе с тем излучал глубинное спокойствие и уверенность.

– Киса, – протянул мне руку первый. Этот был, напротив, высок и обладал пивным живом. Улыбка была самым естественным состоянием его лица. Вкрадчивый, но, впрочем, приятный голос, аккуратно постриженные седеющие усы, длинный нос и золотой зуб. Отец русской демократии – мгновенно подумал я. Да, внешне он не слишком походил на своего тёзку из книжки, и, как выяснится позже, характер был у него тоже совершенно иной, но эта ассоциация прижилась в моём сознании сразу и навсегда.

Я пожал протянутую руку Кисы и, войдя в комнату, поздоровался с Монахом.

– Ну, вот так и живём, – Монах кивнул на два ручных пулемёта, стоящих у заставленного мешками с песком окна, – располагайся.

Я присел на стоящую у противоположной стены кровать. Вернее, это была не кровать, а дверь, лежащая на двух стульях и выполняющая функции кровати.

– Привет!

Я обернулся.

Из небольшой каморки, отделённой от комнаты гипсокартонной перегородкой, вышел парень.

– Джонни. Можно Дима, – он протянул мне ладонь, – как добрался?

– Нормально, думал, гораздо сложнее будет. Дима, говоришь?

– Ну да. Ты же всё привёз?

Стало ясно, что Дим на кубический метр ополчения здесь несколько больше, чем я рассчитывал. Извергая проклятья, мой новый товарищ бросился восстанавливать справедливость, а я принялся распаковывать рюкзак и расспрашивать мужиков об обстановке. Монах, несмотря на то, что казался молчаливым и задумчивым, говорил больше Кисы. Он рассказал о том, как здесь оказался:

– Я пришёл сюда воевать. У меня есть опыт и знания, потому я служил в интересном подразделении. Но сижу перед теликом. Понимаю, что здесь от меня толку никакого, но ни до кого из начальства не достучаться. Сказали – сижу. В случае чего мы – пулемётный расчёт. Ну, и ты теперь тоже. Вообще, наш батальон блокпостами занимается. Готовься к тому, что ничего интересного не случится. Мы тут уже два месяца. Как УВД взяли, так и сидим.

– А я не мог больше смотреть на это со стороны. Вот и приехал…

Мужики одобрительно закивали.

Я разложил на кровати всё, что привёз с собой. Искоса наблюдавший за мной Киса отличался невероятной аккуратностью и бережливостью, поэтому в нашей комнате было всё необходимое и даже сверх того. Киса жил по принципу «кашу маслом не испортишь» и тащил к нам всё, что не было прикручено к потолку. Нет, о воровстве речи, конечно же, никакой не шло, но дух прапорщика в этом человеке был решительно неистребим.

Обустроить своё спальное место я решил в маленькой комнатке за перегородкой, прямо под окном. Достать матрас оказалось сложнее, чем думал. Юркий и хитрющий Славик, который служил у нас кем-то вроде завхоза и жил в одной из комнат по соседству, оказался крепким орешком. Как и у любого нормального кладовщика, у него ровным счётом никогда и ничего не было. Но после недолгого разговора со мной и пары глотков хорошего коньяка, которым я его угостил, кое-что всё-таки нашлось. Я кинул матрас в угол каморки, прямо на пол, и накрыл плащ-палаткой.

Переоделся в отцовский китель. Надел новенькие чёрные армейские ботинки, камуфляжные штаны и футболку защитного хаки. Аккуратно развесив гражданскую одежду и наведя порядок на новом месте, я нацепил на пояс армейскую флягу в чехле и отправился на разведку.

– Ты, это, на довольствие сразу встань у Коменданта, – посоветовал Киса.

Я кивнул и вышел в коридор. Берцы казались невероятно неудобными. Спустился вниз. На первом этаже под лестницей располагался вход в подвал. Напротив с каменным лицом восседал на офисном стуле часовой с автоматом и в шлёпанцах. В подвале держали всевозможных алкоголиков, хулиганов, дебоширов и прочий мелкоуголовный люд. Я держался непринуждённо, и никто не обращал на меня внимания. Здесь же была дверь, ведущая во внутренний дворик. Вышел через неё наружу к ещё одной фортификации из мешков с песком. На лавке сидели шумной стайкой девчонки и о чём-то увлечённо курили. Страшно хотелось есть. Вернувшись в фойе, я пошёл в столовую. Там на раздаче уже стоял в очереди Джонни. Мы взяли себе замечательной домашней еды и сели за стол. Гречка с колбасой и тарелка настоящего украинского борща – о чём ещё можно мечтать?

– Нашёл свои шмотки? Ты уж прости, мне сказали: передай Диме. Я и передал.

– Да, всё нормально. Большой у нас такой, клювом щёлкать не будет. Ты как добрался? Где границу переходил?

– Неподалёку от Изварино, где ж ещё. Сердце луганской контрабанды. Потом – огородами, потом уже по трассе ехали. Столько людей помогло, и никто ни копейки не попросил…

– Здесь так, да. Жаль ты Беса не застал. Раньше он в УВД сидел. Сейчас в ОБОПе они.

– Беса?

– Наш главный, Игорь Безлер. Всю Горловку держит. При нём здесь такой порядок железный был, офигеть можно. А сейчас…

– А что сейчас?

– Ну, колхоз. Неужели, сам не видишь?

– Да я ещё двух часов тут не провёл, откуда ж мне знать?

– Твоя правда.

И мы продолжили трапезу в тишине.

Уже свечерело, когда мы с Джонни вышли во внутренний двор. Мы зашли в стоявшее особняком здание, где располагался спортивный зал. В тот вечер играли в баскетбол. Побродив ещё немного, я сослался на усталость и отправился спать.

Жёсткий неудобный матрас показался мне в ту ночь царской пуховой периной. Я засыпал и всё думал и думал о войне. Обратного пути нет. Тихо бубнил телевизор за стенкой, мерно присвистывая, храпел Монах. Что же привело меня сюда на самом деле? Нет, не патриотизм и не желание защитить что-то своё. Моего не было не то, что здесь: его не было вовсе. Люди умело договорились между собой прятать истинные мысли за ширмой общечеловеческих ценностей. Некоторые так всю жизнь и проживут, не осознавая своего участия в этом не записанном договоре. Бесконечное одиночество каждого толкает на участие в общих делах. И безначальный, первобытный страх смерти. О, насколько же он многолик и бескомпромиссен, этот древнейший и, пожалуй, единственный двигатель человеческого бытия! Порой он доходит до своей прямой противоположности – желания сложить голову за призрачные идеалы. Но я не верил в противоположности тогда, как не верю в них и сейчас. Всё в этом мире едино, и любая попытка что-то из него вычленить неизменно ведёт к ложным представлениям о нём. Не найдя своего места в жизни, я сбежал сюда. Просто сбежал к этой юной и прекрасной войне, так умело возбуждающей в своих героях самое возвышенное и ранее скрытое в тёмных глубинах. Я хотел умереть здесь потому, что боялся смерти. Я хотел бежать вперёд – в неопределённом направлении – с камерой наперевес и автоматом за спиной. По первым же признакам, только попав на Украину, я понял, что здесь всё совсем не так, как было в сорок первом. Но это казалось не важным. Война самим своим существованием даровала мне шанс уйти красиво. Навсегда остаться героем в памяти тех, кто даже и не знал меня вовсе. И ещё мне хотелось запечатлеть её такой, какая она есть. Без пропаганды и фальши, без лондоновских идеальных героев и толкиеновских абсолютных злодеев. Со всеми вывернутыми наизнанку телами, со всеми подвигами, со всей животной злобой и ненавистью, со всей искренностью всех возможных человеческих чувств.

Никто меня не разбудил. Болела затёкшая шея, и глаза очень долго не хотели открываться, но тем не менее я чувствовал себя вполне отдохнувшим. Пара секунд потребовалась, чтобы понять, где я нахожусь: так часто бывает на новом месте.

Я встал и вышел в комнату. Мужики смотрели телевизор, Джонни нигде не было.

– Доброе утро, товарищи!

– Привет. Кстати, ты позывной себе придумал? – Монах перевёл на меня пристальный взгляд.

– Не-а.

– Придумай, здесь так принято.

Долго думать не стал:

– Пусть будет Поэт.

– Монах, – он улыбнулся и протянул мне руку.

– Поэт.

Киса тоже присоединился к ритуалу. Обряд инициации, видимо, на этом закончился, и я был принят в команду.

– Умеешь? – Киса кивнул в сторону пулемётов.

– Ну, лет пятнадцать назад стрелял из автомата на сборах… И разбирал тоже.

– Так не пойдёт, давай освежим память.

Я взял один из РПК и сел на пол. Устроен он был точно также, как и знакомый со школьных сборов АК-74. Потрёпанный, с наклейкой в виде флага республики на прикладе и спаренными магазинами на сорок пять патронов, он показался мне не очень тяжёлым. Я попытался его разобрать. Ничего не вышло. Руки отказывались вспоминать давно утраченный навык.

– Нет, нет, нет. Сначала отделяешь магазин. Теперь затвор вытяни – там не должно быть патрона, – сказал Киса.

– Нету.

– Всё, теперь можно снимать предохранитель и разбирать. Вот здесь пипка на пружине. Её вдави и сними крышку. Так, хорошо, пружину вытягивай. Теперь затвор с бойком вынимай. На тряпочку всё нужно сложить, а то пыльно на полу. Да. Так, теперь нужно газовую камеру снять. Флажок вверх. Что такое?

– Тугой пипец.

– Да, блин, Поэт, дай плоскогубцы, – Киса подсел ко мне и безуспешно пытался сдвинуть фиксатор газовой камеры пальцами.

– Держи.

– Вот так. Смазать надо. Оп, снимаем. Ну, вот и всё, первичная разборка закончена. А, нет, надо ещё пламегаситель скрутить. И сперва шомпол вытащить. Ребром ладони по нему – тресь! – и он выскакивает. А теперь вот этот фиксатор вдавливаешь и насадку скручиваешь. Всё. Тренируйся!

– Да… Как же давно это было, – слегка сконфуженно протянул я и приступил к попыткам собрать лежащий передо мной РПК.

Пулемёт был прекрасен: прост, насколько это было возможно, и настолько же смертоносен. С затвором, как и у всякого новичка, у меня начались проблемы, но через несколько минут я научился с ним справляться. Под одобрительными взглядами мужиков я несколько раз разобрал и собрал пулемёт и поставил его на место.

Единственная маленькая бойница в окне, заставленном мешками, была заткнута подушкой. Я вытащил её, и мне в лицо ударил прохладный утренний ветер. Над внутренним двориком, куда выходили наши окна, уже вовсю карабкалось по небу июньское солнце. На плацу построились бойцы, и трое старших что-то им говорили. Среди командиров был и Дима Большой. Изучив с помощью бинокля окружающий ландшафт, я вернул подушку на место и направился к выходу. Спустившись на первый этаж, подошёл к дежурке. Постучал и дождался появления в дверном проёме внушительной фигуры Коменданта:

– Я новобранец, мужики сказали, что нужно у тебя на довольствие встать.

– Фамилия?

Я продиктовал свои данные и получил пачку каких-то невероятно контрабандных сигарет, которых прежде никогда не видел.

– В столовой просто примелькаешься, там формальностей нет.

– Понял, спасибо. Пачка в день на брата?

– Да.

– Тогда до завтра!

– Ну, пока, – брякнул он, сдвинув брови.

Позавтракав, я решил отправиться в спортзал. Выходя во внутренний двор, столкнулся с пожилым человеком. Он улыбнулся и извинился. Роскошные длинные усы, добрый взгляд и какая-то собранность в манере держаться сразу натолкнули меня на мысль, что человек это непростой, и мы обязательно встретимся с ним вновь.

Я неторопливо развязывал шнурки. Пустой спортивный зал был залит солнечным светом. Пылинки медленно парили в воздухе, улавливая пробивающиеся сквозь мутные стёкла лучи. Характерный запах деревянных полов и гулкое эхо шагов моих босых ног словно вернули меня в детство: вспомнился школьный спортзал. Я пробежал с десяток кругов, выполнил хитрый китайский комплекс упражнений и сел в лотос, восстанавливая дыхание. Просидел так около получаса, стараясь ни о чём не думать. Слово «медитация», наверное, не совсем точно определило бы моё состояние. Скорее единение с новым для меня местом. Я кожей впитывал другой воздух, закрытыми глазами поглощал другой солнечный свет.

– А, вот ты где! – голос Джонни беспардонно рассеял мой так и не наступивший дзен.

– Да, решил вот немного позаниматься.

– Пойдём в город сходим, мне надо кое-что купить. Ну и ты заодно осмотришься.

На выход пришлось переодеться в гражданскую одежду: такая была мера предосторожности. За окном было около двадцати пяти градусов тепла. Мы вышли за стену. Джонни уверенно повёл нас куда-то в лабиринт-город.

Мы шли, судя по всему, по одной из центральных улиц. Две двухполосные проезжие части, разделённые трамвайными путями. По обочинам росли чахлые липы, которые, казалось, надышались не просто выхлопами и дорожной пылью, но и самым духом этого депрессивного городка. На улицах было оживлённо, ведь войной Горловку тогда ещё не зацепило. То и дело проносились машины с вооружёнными людьми. Многим Джонни махал рукой. Мы бродили по городскому рынку, где он искал себе новые кроссовки. Мой же взгляд зацепился за лоток с разными мелочами, где на вздутой клеёнке возлежал великолепный чёрный блокнот с барельефом в виде гранаты Ф-1 на обложке. Местной валюты у меня не было совсем, и Джонни одолжил мне двадцатку на покупку этой прелести. Мы вышли с рынка и зашагали в сторону УВД.

– Знаешь, надо девок найти.

– А как тут с этим дела обстоят? – мне было откровенно не до «девок», но нужно же поддержать разговор.

– Ну, я с одной познакомился. С местной. Пару раз у неё зависал до утра. Страшнющая, правда, но на безрыбье, как говорится…

– Тогда может, не стоит?

– Ещё как стóит. Да и стои́т. Я уже неделю без бабы. Давай, слышь, замутим чего-нибудь.

– Так сними блядей.

– Не, дорого, да и вообще беспонтово.

– Братка, я чёт как-то не настроен пока что, – погасил я эту волну любви.

Джонни надулся, и дальше мы шли молча. А я стал вглядываться в проходящих мимо девушек. Попадались и вполне симпатичные, но что-то в них мне решительно не нравилось. Я ждал встречи с войной, ведь только она могла быть сопоставима по масштабам с Ней. В глубине черепной коробки застонало и забулькало отравой чёрное болото понимания: мне нужна была Война. Нужна, чтобы занять Её место. Но я должен был умудряться помещать себя и свои мысли в общеизвестные буквы, слова, предложения. Я участвовал в общественном договоре наравне со всеми. И какими бы мелкими на мой взгляд не были сиюминутные половые поползновения Джонни, я твёрдо знал: случись что, буду стоять рядом с ним до последнего.

Вернувшись, мы попали как раз на построение смен дежурных по блокпостам. На плацу под уже вошедшим во вкус солнцем стояли группами все задействованные в дежурствах бойцы. Перед ними командир нашего батальона «Витязи Донбасса» зачитывал по списку фамилии. Майор, а именно так звали в народе комбата, был среднего роста. Обильно проступающая седина серебрила чёрные волосы. На лице проступала тяжёлая печать ответственности, иногда уступавшая место специфической улыбке, которую ярко подчёркивали морщины у глаз. Кожа, казалось, была с силой натянута на череп, и высохшее лицо его скорее подошло бы старику, но глаза выдавали в нём властного и даже властолюбивого человека, недавно преодолевшего рубеж среднего возраста. Рядом с ним, скрестив руки на груди, иногда отвечая на телефонные звонки, прохаживался тот самый обладатель шикарных усов, с которым я столкнулся в дверях этим утром.

Мы с Джонни не стояли в строю, ведь к блокпостам отношения не имели, но мне было интересно понаблюдать за тем, как устроена местная иерархия и как она работает. Всё было весьма условно: никто не обязан был здесь находиться, никто никого не мог заставлять. И поэтому приказов в уставном понимании тоже быть не могло. Только добрая воля, основанная на уважении и личном авторитете командира.

В мятежных регионах страны очаги сопротивления так и держались: где нашёлся сильный, имеющий вес командир, там всё ладилось, а где нет – там подконтрольные путчистам войска рассеивали повстанцев по полям, и те либо уходили в глухую партизанщину, либо шли за другими, более удачливыми и сильными командирами. Пассивно-недовольных в таких городах мелкой гребёнкой вычищали спецслужбы, и сопротивление сходило на нет. Надо сказать, что регулярные украинские части, с которыми нам и предстояло сражаться, в начале войны не представляли никакой опасности. Армия страны, за два десятка лет погрязшей в бесконечных переделах собственности, по определению должна была быть жалкой и совершенно небоеспособной. Помимо регуляров на стороне Киева также выступали всевозможные националистические, патриотические, наёмные и добровольческие батальоны, носившие разные названия. Осатаневшая, оголтелая пропаганда, разгулявшаяся на Украине за последнее двадцатилетие, принимала самые причудливые формы, и поэтому точно определить, какое именно её щупальце толкнуло в пожар войны того или иного человека, было просто невозможно. Наши же твердо верили, что насмерть стоят против настоящих фашистов за свою землю, и сдаваться не собирались. Донецкая Народная Республика, в тот момент представлявшая из себя небольшой островок на карте бывшей Донецкой области Украины, почти со всех сторон окружённый жовто-блакытными прапорами, своей государственности, равно как и централизованной военной структуры, ещё не имела. Всё это делало боевые действия неуклюжими и неуверенными. Война подобно ребёнку пробовала этот мир на вкус и на ощупь. Обжигалась о горящие дома, плакала вместе с первыми жертвами. Ей предстояло вырасти и научиться стрелять, ненавидеть, прощать, терпеть, ждать, умирать, жить… Потом, достигнув расцвета, влюбить в себя мёртвой хваткой лучших мужчин этой земли. А уже в зрелости – выносить и подарить жизнь целому поколению детей, не умеющих бояться выстрелов…

– Воль-но! – громкий голос комбата прервал мои размышления, а он сам повернулся в мою сторону. – Ты вечером зайди ко мне, познакомимся.

– Есть! – уверенно ответил я. – Разрешите обратиться?

– Слушаю.

– Мне бы денег обменять надо. Подскажите, как лучше поступить.

– Иваныч, в город не собираешься? – обратился Майор к своему, как я понял, заму.

– Давай сходим, братик, – похлопал меня по плечу обладатель шикарных седых усов.

– Ну, добро, тогда, – и комбат, доставая из кармана сотовый телефон, затерялся в толпе разбредающихся по своим делам ополченцев.

Джонни тоже куда-то пропал, и мы остались вдвоём.

– Старый.

– Поэт, – я пожал протянутую мне руку.

– У тебя всё с собой?

– Да, деньги, документы – всё при мне.

– Ну, документы не понадобятся, а вот без денег, боюсь, никак, – он по-отечески улыбнулся. – Водить умеешь?

– Да.

Старый почему-то водить не умел. Или просто не любил. В любом случае я оказался за рулём древних Жигулей седьмой модели. Машина надрывалась и чихала, но всё-таки завелась. Последние лет семь я водил только автоматы, и с механикой мог получиться конфуз. Со второго раза попав в первую передачу, я давно забытыми движениями разводил ногами в пространстве сцепление и газ. Тронулись. Подъехав к воротам, остановились. Старый, высунувшись в окно, дал команду открыть.

Я медленно вывел семёрку на проезжую часть. Нам нужно было добраться до центрального универмага, где меняли деньги по наиболее выгодному в городе курсу. Без происшествий добрались до места, несмотря на то, что автомобиль явно имел свой характер и совсем не желал подчиняться чужаку.

Выйдя из машины, мы двинулись в сторону торговых рядов и остановились у одного из ларьков. Старый улыбнулся, перекинулся с продавщицей парой фраз. Тут же из-под прилавка появилась неброская матерчатая сумка, а её владелица, дама лет пятидесяти пяти с рыжими волосами и в учительских очках, многозначительно на меня посмотрела. Я достал из бумажника пятитысячную рублёвую купюру, положил её на прилавок. Рядом тут же выросла небольшая пачка гривен, в основном, сотенными бумажками, с желтоватыми портретами Тараса Шевченко. Воспользовавшись ситуацией, я тут же решил прикупить себе сим-карту. У рыжей леди нашёлся и этот товар. Наугад выбрав карточку из предложенного мне веера, я достал из нагрудного кармана паспорт.

– Да не надо, братик! – Старый покачал головой.

Пожав плечами, я спрятал паспорт обратно. Выяснилось, что здесь совершенно не нужны документы для регистрации номера. Я взял сразу две: одну для телефонной связи, другую – для выхода в сеть. Расплатившись и сразу пополнив оба счёта, мы направились к покорно ожидавшей нас белой семёрке.

Вернувшись на базу, я сразу же направился в нашу комнату, чтобы заняться связью. Видавший виды планшетный компьютер с потрескавшимся экраном благодарно проглотил свою симку и выдал сообщение о наличии сети. Прямо с него я позвонил домой, и уже через две минуты, проверяя состояние счёта, горячо об этом пожалел.

Уйдя в параллельный мир социальных сетей и новостных сайтов, я не заметил, как солнце неслышно коснулось высокого холма, в котором кто-то отчётливо увидел бы пиковую точку на кардиограмме юной войны.

Пора пообщаться с начальством. Кабинет Майора находился на третьем же этаже, и далеко идти не пришлось. Пройдя мимо дежурного в правое крыло здания, постучал в дверь.

Комната, куда меня пригласили войти, оказалась небольшой. Окно затянуто светонепроницаемой плёнкой, в сигаретном дыму причудливо преломлялся свет, идущий из самого сердца люстры советских времён. За большим столом, на котором находились портативный компьютер, огромная пепельница и кипы бумаг, сидел наш комбат. Рядом с ним – миниатюрная рыжая женщина лет тридцати пяти в комбинезоне защитного цвета. Веснушчатое лицо её казалось усталым, но она оживлённо участвовала в беседе. С другой стороны стола, франтовато уронив автомат между ног на пол, развалился на стуле мужчина. Он посмотрел прямо на меня, и я почувствовал себя неуютно. Возникло ощущение, что я – минимум – пришелец с Альфы Центавра или какой-нибудь диковинный зверь – настолько пристальным и даже удивлённым был его взгляд. Огромные, подозрительно глядящие исподлобья глаза – вот что я запомнил. Слева от входа на табуретке сидел Старый. Он привстал и протянул мне руку.

– Проходи, присаживайся, – пригласил Майор.

– Здравия желаю, товарищ Майор! – без тени сарказма поприветствовал я.

– Ой, да шо ты, ей-богу! Забей. Кури, если хочешь.

– Лёха, – протянул обладатель гипнотического взгляда, продолжая высверливать во мне глазами пулевые отверстия.

– Поэт, – я вскинул левую бровь и попытался как-то ответить на его оптическую атаку.

– Ну, рассказывай, откуда, кто, шо…

Я вкратце рассказал о себе.

– Ну и, как вы видите, ввиду отсутствия у меня боевого и армейского, в целом, опыта, я бы хотел заниматься информационной войной в первую очередь. Но вы не подумайте, если будет надо, – легко на передовую, – закончил я свой монолог.

– Так, это всё очень хорошо, будем думать, всё решим! – Майор явно думал о чем-то своём и слушал меня вполуха.

Дверь неожиданно распахнулась.

– Лёх, полетели! – слова вбежавшего в кабинет парня заставили Лёху вскочить и быстро пойти следом за уже успевшим выйти возмутителем спокойствия.

– Так, езжай-ка ты сейчас с ними, посмотришь оперативную работу, – быстро распорядился комбат. – Если повезёт – постреляете.

По его улыбке я понял, что пострелять нам явно не светит, но, тем не менее, возможность хоть как-то принять участие уже хоть в чём-нибудь меня очень порадовала.

Махнув рукой на прощание, я выскочил за Лёхой. Еле поспевая, выбежал во внутренний двор, где уже ревела мотором знакомая белая семёрка. Запрыгнув в машину, мы сорвались с места и, выскочив за ворота, полетели куда-то в ночь.

Юрка, а именно так звали выдернувшего нас парня, вёл машину просто как сумасшедший. Ревущая развалюха неслась по разбитым ночным дорогам, визжа резиной на поворотах, на которых наш пилот не только не сбрасывал, но, напротив, набирал скорость, хотя это казалось уже невозможным. Петляя по тёмным улицам, мы въехали в густо застроенный жилой квартал и остановились у типовой пятиэтажки. Юрка заглушил мотор. Когда я вышел из машины, Лёха уже начал на повышенных тонах беседовать с каким-то неопределённой формы организмом, сидевшим прямо на бордюре у подъезда. Если в двух словах, то изрядно перебравший дядька в настойчивой и весьма неуважительной манере требовал от одной из жительниц дома взаимной любви. Будучи отвергнутым в своих лучших чувствах, он начал ломиться в дверь, сыпля угрозами и проклятиями, в результате чего и была вызвана опергруппа. Я был несказанно раздосадован. Пока мы неслись сквозь непроглядную тьму, то тут, то там раздираемую одинокими жёлтыми фонарями, я представлял себе, как мы будем преследовать какого-нибудь вражеского диверсанта. Кромешная украинская ночь, казалось, таила в себе бесчисленные угрозы. Мне подсознательно хотелось, чтобы вдруг раздались выстрелы, полыхнуло пламя и начался бой. Было совершенно всё равно, выживу я в итоге, или нет. Мне хотелось познакомиться с войной и прикоснуться к ней.

Раздражение, которое я испытывал всю обратную дорогу, постепенно перерастало в разочарование по мере того, как война, образ которой я себе создал, переодевалась в поношенный домашний халат и накручивала пошлые бигуди, превращаясь в сравнительно молодую, но уже сварливую и несчастную в браке женщину.

Жалко молящее о пощаде тело отгрузили в подвал, и оно уже оттуда продолжило вещать о том, насколько искренне и сердечно поддерживает молодую республику, как оно водило всю семью на референдум о независимости, как оно бросит пить и никогда больше не будет нарушать общественный порядок. На душе было мерзко, и я впервые задал себе вопрос: «Куда я попал?». Что за, мать его, скотный двор? Как оно умудрилось нажраться, когда военное положение в городе, комендантский час? Мои представления о войне отчаянно конфликтовали с реальностью. Новенькие армейские ботинки с ненавистью обрушивались на ступеньки, когда мы поднимались обратно в кабинет комбата. Виду я, конечно, не подавал. Сославшись на усталость, поплёлся к себе в комнату, договорившись с командиром приступить к ведению новостного ресурса в интернете со следующего утра. Разрази меня гром, если я когда-нибудь смогу сказать что-то кроме: «когда я вошёл в комнату, Киса смотрел телевизор».

– …А ещё можно проводить политпросвет среди личного состава… И даже среди наших алкашей – пусть перевоспитываются. Ведь очень важно, на мой взгляд, чтобы люди чётко представляли себе, за что они воюют. Благородная ярость должна вскипать правильными волнами, – процитировал я одного писателя, – а без хорошей политической подготовки с этим рано или поздно могут возникнуть проблемы. Так же готов выступать в роли фотокорреспондента и освещать в сетях все аспекты нашей сепаратистской деятельности.

– Борисовна, соседняя – свободна? – Утром Майор слушал меня внимательно.

– Ой, кажется – да, – рыжая ассистентка нашего комбата, закусив тонкую губу, осознанно кивнула несколько раз, повернувшись к Майору.

– Отлично, – продолжил он, обращаясь ко мне. – Значит, сейчас идёшь завтракать, а потом осваиваешь рабочее место. Соседняя комната – твоя. Компьютер мы тебе выделим, ну а остальное – твои проблемы. Материалы вот, с Таней, – он кивком указал на ассистентку, – согласовывай и Бог, как говорится, в помощь.

На том и порешили. От вчерашней досады и тошнотворной безысходности не осталось и следа. Закрыв за собой дверь, я деловито направился вниз по лестнице. Утро ловко пробивалось сквозь толстые, покрытые побелкой стёкла в окнах лестничных пролётов, а ступеньки, впрочем, никак не поменявшиеся со вчерашней ночи, звонко отщёлкивали мои уверенные шаги. Заскочив к Коменданту за полагающейся мне пачкой диковинных сигарет, я триумфально прошествовал в столовую. Киса, задумчиво ковырявший вилкой салат из свежих овощей, оторвал взгляд от тарелки и подмигнул мне.

Сев с ним рядом и приступив к еде, я поделился новостями.

– Поэт, а там шо с интернетом, все нормально?

– Не знаю. Пока вообще там не был.

– Ясно, ну расскажи потом, хорошо?

– Не вопрос. Слушай, а что у нас тут в Горловке есть интересного? Ну, поснимать.

– Да ничего, ей-богу. Хотя, это как посмотреть… – Киса, прищурив левый глаз и поглаживая подбородок, глядел куда-то в потолок, прикидывая, что в городе могло бы меня заинтересовать.

– Хм. Ну, ладно, тогда. Первое время перебьёмся общими фразами, а там, глядишь, что и появится.

– Эт ты верно мыслишь, – он вдумчиво жевал кусок говядины. – Ты мне вот что скажи: а как у вас там дела с прекрасным полом обстоят? В твоём городе.

– Ну, ты придумал, что спросить, конечно. Да как, как? Как везде, наверное.

Вторым по важности занятием для Кисы, после просмотра телепередач, было самозабвенное изучение картинок в мобильном телефоне. Я, наивная душа, полагал, что он сидит в интернете ради общения, но, как выяснилось позже, у него там была невероятно обширная коллекция фотографий. Разумеется, женских. Причём от абсолютно невинных сессий в бикини до вполне откровенной порнографии. Надо заметить, что Киса был эстетом в хорошем понимании этого слова, и держал свою коллекцию исключительно из философских побуждений. Говорю это без доли иронии, так и было на самом деле. А обнаружил я это сегодня утром: перед сном отдал товарищу свой планшетный компьютер, и в разделе загрузок чудесным образом появилось больше сотни фотографий, которые потом, по всей видимости, были перекачаны в его телефон. Мне стало понятно, зачем Киса интересовался наличием хорошей линии связи, и я сразу же его на эту тему подколол:

– Как с сетью разберусь – скажу. Ты обращайся, синематографа тебе накачаем!

– Ой, скажете тоже, сударь!

Я сходил до кулера за стаканом воды. Никогда не любил чай или кофе, всегда предпочитал воду.

– Так, надо не забыть набрать полную флягу.

Киса уже не реагировал. С напускным видом оскорблённого носителя высокого художественного вкуса он продолжил поглощать завтрак.

Мой кабинет оказался даже, наверное, больше, чем у комбата. Или это была иллюзия, которая возникала вследствие того что в комнате практически ничего не было. Посредине стоял письменный стол, в углу – невысокая пузатая тумбочка офисного цвета и справа за дверью – худощавый платяной шкаф. На стене висела красивая объёмная карта Донецкой области, и первое, что я сделал – это залепил на ней украинский флаг красивой наклейкой в виде флага республики. Наклейки считались ценным ресурсом, но юркий Славик тем не менее подогнал мне аж целых две. Вторую я наклеил на обратную сторону своего нового блокнота.

День я провёл, общаясь со Славиком. Ох, и шустрый же это был парнишка. Не смотря на то, что ему, как выяснилось с его слов, было далеко за тридцать, я бы не смог дать ему на глаз больше двадцати лет. Маленький, худенький, смуглый, жилистый. Он был невероятно разговорчивым и живым. Ярко вычерченные скулы, бойкие глаза с какими-то хроническими синяками вокруг, чёрные короткие растрёпанные волосы под видавшей виды песочного цвета советской пилоткой с маленькой красной звёздочкой. Он как будто был выдернут войной откуда-то из навсегда оставшихся в памяти моего поколения «Неуловимых мстителей». В его комнатке было столько всякого барахла, что у меня разбежались глаза, когда мы туда вошли. Пробитая немецкая каска времён Великой Отечественной, бита, ножи, патроны от всего на свете, что может стрелять, какие-то журналы и книги, груда матрацев, подушек, одежда, плакаты… Славик был из тех людей, которые своего не упустят. От окончательного впадения в терминальную стадию плюшкинства его спасала, видимо, только невероятная тяга к приключениям. На койке лежал небольшой револьвер в кобуре. Сходу плюхнувшись на стоящий рядом с кроватью стул, он бережно взял его и стал вертеть в руках. Я присел на тумбочку напротив, и мы проговорили с ним весь день. Я малость опешил от такого словесного напора: он сыпал и какими-то безумными идеями, касающимися военной стратегии, и сомнительными историческими справками о временах гражданской войны, и рассказами о том, как он участвовал в штурме этого самого нашего здания УВД, и бог весть чем ещё.

И вот я ждал, когда придёт Славик. Мы с ним договорились встретиться через пару часов у меня в кабинете и вместе создать в социальной сети страничку для нашего батальона.

– Привет! – Дверь с шумом распахнулась, и в комнату деловито вошёл мой новый приятель. Бегло окинув намётанным оценивающим взглядом обстановку, Славик подсел к столу и быстро закурил сигарету из лежавшей на клавиатуре пачки, – ну, что, товарищ рейхсминистр пропаганды, приступим?

– Хуистр! – обиделся я.

– Та забей, всё путём. Давай название придумаем нормальное.

– Тут и думать нечего. Просто пишем «Батальон Витязи Донбасса». И всё.

– Какой ты скучный, сил нет!

– Какой уж есть, – слегка раздражённо буркнул я.

Славик предпочитал играть на чужом поле и всегда говорил на опережение, вторгаясь в святая святых – моё личное пространство.

– Давай я сейчас в «контакт» быстренько вылезу, надо кое-что посмотреть.

Я неохотно уступил ему своё место. Явно не друживший с компьютером, он медленно вбивал в безразлично мерцавшее окно свои данные. Мгновенно перебравшись из вкладки с сообщениями в какую-то браузерную игрушку, он выдал-таки, наконец, свои истинные намерения. «Ну и жук!» – улыбнулся я про себя. Раздражение прошло, уступив место желанию найти с ним общий язык.

Примерно с час мы лазили в интернете и смотрели всевозможные видеоролики про войну. Выбрали титульное изображение для страницы, которое я слегка подфотошопил, и написали вступительное слово. На плавно развевающемся триколоре Донецкой республики красовался двуглавый орёл. И под ним я золотистыми буквами пропечатал «Город Горловка», потому что до сих пор не мог привыкнуть к названию на «-ка» и подсознательно чувствовал потребность в том, чтобы придать Горловке статус города.

Дверь открылась, и на пороге возник Большой. Стоя в пол оборота к нам, он о чём-то беседовал со стоящим в коридоре Майором. Пройдя внутрь и, не обращая на нас никакого внимания, они стали изучать карту.

– Командир, вот здесь – объездная, – водил пальцем по карте Дима, – пока что идут по этой. Надо встречать.

– Нет, встретить-то мы встретим, не вопрос, но вот где?

– Ну, они сейчас под Артёмовском стоят. Сколько – точно не знаю. Если на нас попрут, то будут идти через МБП. Или огородами.

– Местных, скажи, чтобы чаще опрашивали. Пусть при малейшем подозрении сразу сообщают.

– Понял. Если шо, я уже на блок отзвонился, там в курсах.

– Добро, давай ща ещё съездим на Глубокую, там посмотрим.

И они вышли. Через пару минут за окном послышался кашель стартера. Мы выглянули во двор и увидели, как выезжает за ворота сиреневый Шевроле Ланос с мигалками на крыше.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, не заперто! – Славик явно обживался.

На пороге появился мой вчерашний знакомец. Протрезвев и проведя ночь в подвале, он излучал библейское смирение с ведром воды и шваброй в руках. На глазах исправляющийся тунеядец начал скованно водить тряпкой по полу. На какое-то время мы снова погрузились в виртуальный мир.

– Разрешите, я под столом протру, – он уже вымыл почти всю комнату, и теперь мы ему мешали.

– Завтра утром домой пойдёшь. Ещё раз попадёшься пьяным – две недели будешь полы драить, ясно? – сказал Славик, вставая и отходя в сторону.

– Да ясно, – протянул он в ответ, продолжая натирать полы.

– А у нас много этих доходяг?

– Одиннадцать.

– Ничего себе. И все – алкаши?

– Да. Ну, максимум – хулиганы. Тяжёлых тут у нас нет.

– А где они есть?

– Не у нас. Разве не понятно?

– Так, – обратился он к закончившему работу мужичку, – швабру в сортир поставь, и иди в подвал. Я спущусь ща, пожрать вам принесу. И ведро тоже туда же.

Тот покорно вышел.

– Ладно, министр, я пойду, завтра увидимся! – он протянул мне щуплую руку в перчатке с обрезанными пальцами.

Вечерело. Здесь ночь ложилась на землю очень быстро, и как только солнце спотыкалось о терриконы и падало за горизонт, всё вокруг становилось тёмно-синим. В домах один за другим, как по команде, загорались огоньки. Подойдя к окну, я закурил. Окна этого кабинета тоже выходили во внутренний двор.

Я дымил, держа сигарету ещё из привезённого с собой запаса между средним и указательным пальцами, не отодвигая руки от лица. Набирая полный рот мятного дыма и не пуская его в лёгкие, я разжимал губы и втягивал его носом, а затем выдыхал ртом и наблюдал, как быстро меняется узор в окружающем меня трёхмерном пространстве. Затяжки иногда сопровождались потрескиванием. Я когда-то давно слышал байку о том, что это прогорают остатки насекомых, которые попали на завод вместе с табаком. И, дескать, этот звук – косвенное доказательство того, что табак был выращен на поле, а не в теплице.

Остаток вечера я провёл в разговорах с Ней. Конечно, формат переписки не мог вместить и десятой доли переживаний последних нескольких дней. Я пытался разбавлять сухой текст фотографиями, чтобы хоть как-то раскрасить стену из слов. Но их было так мало, а воспоминаний – так много…

Вот я вошёл в поезд и сфотографировал откидной столик типового плацкартного вагона. За окном – вокзал. Раннее утро.

Там осталась дорога, по которой неспешно сползало с горки ленивое такси. Ещё дальше – двор. Качели, песочница, чёрные от ночи деревья. И никого нет. Мы встречали этот последний рассвет на пустых улицах того моего, далёкого города. Самое главное, за что я Ей был в ту ночь благодарен, – она не отговаривала меня. Она попросила разрешения попытаться отговорить, и согласилась, получив отказ. Это дорогого стоит, на самом деле, – уважать человека до такой степени, чтобы принять в ущерб себе и, более того, в ущерб ему самому, какое-то важное для него решение. И вот эта фотография разрезала острым клинком паутину времени, и мы снова оказались в такси на сонном утреннем вокзале. А вот я еду по огромной стране. Поезд продирается сквозь бескрайние пустынные локации. Я сижу на нижней полке, в руке – пластиковый стакан с минералкой. Напротив меня – пожилая женщина.

– Вы далёко едете?

– В Ростов, – поддеваю ногой лямку стоящего рядом пузатого рюкзака, подтаскиваю его к себе, раскрываю и показываю старушке кусочек отцовского полевого кителя.

– У меня внук в Луганске. Ужасы рассказывает. Дай тебе бог.

– Спасибо вам.

Я тоже хотел попасть в Луганск, но всё было уже решено без моего участия. Положился на судьбу и просто ехал вместе с поездом в центральный вальгалльский областной роддом, где совсем недавно источила свои первые детские крики новорожденная война. Вот мимо нас уже прокаменела Самара, вот проплывает ночь, полная звёзд, вот снова бесконечная, прекрасная, прекрасная, волнующая меня степь.

Дон разливается зеленоватыми метастазами по очаровательным своей серостью пейзажам. Июнь уже вовсю властвует над миром. Ростовский железнодорожный вокзал встречает меня ласковыми кондиционерами. Вот я уже еду куда-то в старый район города, сидя на переднем сидении конвейерного Хендая, и добрый светловолосый парень рассказывает мне обо всех возможных опасностях, которые непременно будут подстерегать меня.

– Тебя там могут убить, ты понимаешь?

Я всегда терялся, когда мне задавали идиотские вопросы. Просто сказать «да» – значило признать, что вопрос уместен и не продемонстрировать здесь и сейчас своего интеллекта. Нет, блин, конечно, не понимаю. А чо, могут, да? Бля, ну пиздец! Все эти детские ответы глупые вопросы послушно выстроились в две шеренги на плацу моего сознания. Я осматривал их, прохаживаясь вдоль стройного ряда, и вдруг понял, что им давно пора на дембель.

– Да.

Я произнёс это так, что других идиотских вопросов не последовало. Наверное, прикоснулся к краешку мантии мудрости.

Потом провёл ночь в забавном хостеле и проснулся в четыре часа утра от долбящего соседским отбойным молотком мерзкого скрежета на улице. Какая-то сволочь решила с утра пораньше устроить ремонт дороги. А вот я уже перегружаюсь из Хендая в Патриот где-то на окраинах российского Донецка, и обнимаю на прощание своего нового светловолосого знакомого. Мы едем какими-то богом забытыми тропами, колеями, кладбищами, а потом и вовсе – полями. Остановившись у рва, видимо, служившего линией границы, делаю фотографию. Какой-то там километр российско-украинской границы. Прохiд заборонен, или что-то типа того. Я отправил Ей эту фотографию.

Вот с той стороны рва подъехал кадавр УАЗика. Перегружаюсь во второй раз. Помимо моих вещей, туго утрамбованных в рюкзак, нужно было ещё везти кое какой гуманитарный груз для российского добровольца Димы, который сейчас находился в какой-то Горловке, куда я тоже был должен попасть. Мы спускаемся с холма в огромную долину, конца и края которой я разглядеть не смог. Под нами стелется одноэтажное Изварино, а сзади остаётся Россия. Вот я уже сижу на какой-то базе, и болтаю о всяком с мужичками.

Я не понимал происходящего. Из-за меня одного, что ли, такие движения? Я уже сменил три автомобиля, а до пункта назначения пешком – что до Китая известным способом. Следовательно, будут ещё. Вот на территорию базы заехал чёрный праворульный японец. А сейчас я ловлю в открытое окно свежий ветер и живое украинское солнце. Мы заезжаем в какой-то там – гвардейск. Меня с неподдельной радостью встречают добродушный, интеллигентного вида бородач в очках и жилетке и суровый дядька в камуфляже. Мы садимся уже в другую, пятую по счёту, машину и выезжаем на трассу…

Мы переписывались очень долго. Но я не мог перепрыгнуть сумасшедшее расстояние между нами. Будь ты проклят, интернет.

Неделя пролетела незаметно. Монотонность жизни, перемежаемая редкими вспышками боевых тревог, впрочем – ложных, давала о себе знать. Пророческие слова Монаха о том, что ничего не произойдёт, обретали угрожающие очертания реальности.

Я ещё пару раз съездил с опергруппой на задержания, но эти выезды ничем не отличались от самого первого, и это вгоняло меня в меланхолию. Однажды вечером приволокли двоих настоящих злодеев, которые промышляли мародёрством: из города уезжали очень многие, ведь война неизменно бродила вдоль наших оборонительных рубежей, заигрывая с ополченцами.

Мародёры получили по первое число, но я отметил для себя высокий стандарт честности наших милиционеров: все личные вещи, не относящиеся к украденному, были описаны и сложены в прозрачный пакет. Помню, уже через полчаса после того, как привезли негодяев, в УВД вбежала женщина, видимо, жена одного из них. Она была в домашнем халате и платке, повязанном на голову. Её мольбы тем не менее никакого действия не возымели. Я не знал, что происходило дальше с такими вот мародёрами. Модный тогда оборот «по законам военного времени» вселял во всех этих подонков священный ужас. В Славянске, где шли самые настоящие боевые действия, за подобное ставили к стенке. Этих же мудаков, скорее всего, отправляли куда-то на передовую рыть окопы. Перспектива тоже, отнюдь, не радужная, но хоть живыми могли остаться. Я стоял и наблюдал за всем этим жалким спектаклем, думая о том, как лучше осветить завтрашнее мероприятие.

Проснувшись пораньше, направился в свой кабинет. Давеча Майор известил меня о том, что сегодня из города будет выезжать небольшая группа беженцев и требуется всё это представить в правильном свете. На столе передо мной лежал готовый к работе фотоаппарат. На стене висел добытый вчера где-то Славиком роскошный российский триколор, на котором был изображён Георгий Победоносец, и крупными буквами написано «ВИТЯЗИ ДОНБАССА».

За дверью послышались шаги, и через несколько секунд в комнату вошёл Большой. За ним робкой стайкой появились три девочки и две женщины.

– Так, смотри. Они сегодня уезжают в Крым. Через Россию, конечно. Мы договорились – они присоединяются к колонне из Славянска. Нужно всё красиво показать.

– Добрый день! – приветливо обратился я к женщинам.

– Здравствуйте, – поприветствовала меня в ответ высокая брюнетка в чёрной футболке и солнцезащитных очках. Наверное, она не хотела показывать окружающим своих заплаканных глаз.

– Ну, давайте сейчас быстренько видео снимем, пару фотографий, и поедем потихонечку.

Она молча кивнула. Я не был уверен, но судя по всему, это были две разные семьи – пожилая женщина в платье с двумя, видимо, внучками и молчаливая брюнетка с дочерью. Две девчонки постарше были похожи друг на друга, а третья – самая маленькая – нет.

Криво нарисовав на офисном листе хэштэг #SaveDonbass People, я вручил его малышке и приступил к съёмке.

– Девчат, надо как-то помрачнее, что ли. Давайте на фоне флага. Вот так лучше, да.

Девочки перестали хихикать и сделали серьёзные лица. У старшенькой это получилось особенно хорошо. Отсняв несколько кадров, я отложил камеру и принялся рисовать второй, уже более позитивный плакат.

– Так, теперь надо улыбочку. И вот, держите, – я протянул малышке листок, на котором красовались бледные, еле заметные, как потом выяснится, слова: «Мы едем в КРЫМ!», выведенные моим отвратительным почерком.

Улыбаться у девчонок получалось намного убедительнее. На самом деле, они тогда были счастливы, и я запечатлел их настоящие эмоции. Потом переключился в режим записи видео и обратился закадровым голосом к пожилой женщине. На мой вопрос «Что вы сейчас чувствуете?» она ответила:

– Боль… – Она сдерживала слёзы, это было видно. Улыбнувшись какой-то горькой, надломленной улыбкой, продолжила:

– Слёзы. И хочется, чтобы этот… кошмар побыстрее закончился.

Последние слова она произнесла быстро, как будто хотела на мгновение раньше оказаться вдали от проклятой войны, бесстыдно подсматривавшей за нами в окно. Я пообещал ей, что всё будет хорошо, и мы начали собираться в путь.

У выхода во внутреннем дворе нас ждала белая Газель. Увидев камеру, водитель тут же сказал:

– Не снимайте меня и номера, хорошо?

– Не вопрос, – чуть раздражённо отозвался я.

Мне было непонятно, почему многие боялись камеры. Они ведь не делали ничего предосудительного. Сложно. Подумаю-ка об этом позже.

Пожилая дама и две её внучки поехали с нами в микроавтобусе, а брюнетка с дочкой – вместе с Димой на Ланосе. Ехали достаточно долго. Через какое-то время Большой нас обогнал и включил мигалки.

Проехав наш блокпост под названием Веровский, мы вырулили на большое кольцо. Описав по нему полукруг, Дима припарковался у какого-то магазина, и Газель остановилась рядом.

Мы вышли на залитую солнечным светом обочину. Расставание, которое неумолимо подкрадывалось, постепенно преображало лица девочек. Больше не было ярких улыбок и звонкого смеха. Маленькая тихо всхлипывала, обнимая маму. Я сделал снимок. Что-то должно было, наверное, защемить в груди, но я ничего не почувствовал. Неужели совсем не осталось во мне вот этого человеческого тепла?

Рядом с Большим стояла высокая, симпатичная женщина. Видимо, она ждала его в машине, пока все остальные были у меня. Как я узнаю позже, это была его жена Оля. Светлые прямые волосы, большие светлые глаза и маленький рот. Она тоже приехала проводить девочек.

И вот наконец, прорываясь сквозь плавящийся над асфальтом воздух, появились автобусы. Колонна была длинной. Один шумно остановился возле нас, и пришло время по-настоящему прощаться. Все обнимались, желали друг другу удачи. Я вошёл в салон и стал фотографировать. На сидении, прямо напротив дверей, вышедшую подышать воздухом маму ждала маленькая белокурая девчушка. Не думаю, что ей было больше трёх лет. Она смотрела робко и как-то вопросительно, что ли. Людей было не так уж и много. Какая-то женщина кормила грудью младенца. Парень, сидевший за ней, закрыл лицо книгой, чтобы не попасть в кадр. Кормящая женщина была уже немолодой. Порадовался удачной фотографии: настоящий библейский образ. Забавно: технически – это просто комок крови и плача на руках у самки человека, а для всех нас – это образ. Спрыгнул на землю, подошёл к Большому, тихо спросил:

– Что, поехали?

– Да, сейчас. Скоро поедем, – отстранённо проговорил тот.

В загаженном птицами стекле отражалось исполосованное перьевыми облаками небо. Маленькая, сидя у окна, горько плакала, сжимая в ручках плюшевую собаку. Я вскинул камеру и без колебаний нажал на кнопку. Этот кадр остался вовсе не на карте памяти моего фотоаппарата: без возможности удаления он навсегда записался на моё сердце.

Автобус тронулся. Пожилая женщина махала нам рукой. Оля и брюнетка в тёмных очках стояли рядом, провожая в далёкий путь неказистый фиолетовый ковчег. Кадр. Их волосы на ветру, жидкое солнце, разлитое по асфальту, и автобус в другой мир. Прислушался к себе: ничего. В моём сознании зазвучала «Долгая дорога в дюнах» Паулса. Музыка играла живо, ярко – почти на грани шизофрении. Я смотрел на медленно уплывающую по пыльной трассе колонну и представлял свой собственный мучительный, ненавистный и долгий путь. Все молчали. Я не ожидал от Большого такой деликатной нежности, с которой он обнял жену, осторожно подойдя к ней сзади. Обратно в Газели я ехал один, развалившись сразу на трёх сидениях и малодушно помышляя о еде. Перекинувшись парой слов с водителем – седеющим усатым мужиком с крупным крючковатым носом и чёрными, как у ворона, глазами, я выгрузил в сеть краткий отчёт о сегодняшнем дне с помощью планшетника.

Сидя в столовой и уже без особого аппетита глядя на стоящую передо мной тарелку макарон по-флотски, думал о том, что неплохо было бы найти ещё беженцев: с информационными поводами дела у нас обстояли откровенно паршиво, и сегодняшний эпизод я рассматривал, как крупную удачу для нашей пропаганды.

Поднявшись на третий этаж, перво-наперво отправился в нашу комнату. Киса смотрел телевизор. Присев на соседний стул, я закурил.

– Блин, духота сегодня, – начал я разговор.

– Как прошло? Выехали, всё в порядке?

– Да. Но грустно это всё очень.

– А ты как думал!

– Никак не думал. Впервые это видел, – протянул я.

– А я вот своих не отпущу никуда, – подал голос дремавший до этого на лежанке Монах. – Все дома, и дома же и останутся. Одно хреново, денег сейчас нет. Мне здесь никто не платит. Ладно, жена хоть в Донецке в хорошей гостинице работает. Но это не важно, я всё равно никуда их не отпущу. Вернусь домой, на работу вернусь… Мы с моей развелись пару лет назад. Но как-то потом подумали и решили, что неправильно всё это. И сейчас опять вместе живём. Ну, как вместе. Я здесь, она с детьми. Но всё равно – вместе.

– А мои – в Мариуполе, – сказал Киса.

– Так там же укропы! – удивился я.

– Да ну и что. Никто их там не трогает. А там море, пляжи. Красота!

– Поэт, а ты в Крыму был? – Монах сел на кровати и закурил экзотическую испанскую сигарету.

– Нет, не доводилось, – мне вдруг стало не по себе, но я не понял, почему.

– А вот это ты зря. Я туда по работе частенько мотался. Бывает, на две недели поедешь, за неделю все дела сделаешь, и остальное время отдыхаешь. Ялта, Евпатория… Крым на машине объехать за день можно.

– А отсюда сколько пилить?

– Да километров четыреста. Дороги нормальные, утром выехал, катишь себе не спеша, и к вечеру уже в море ноги мочишь. Ты обязательно съезди, не пожалеешь.

– Угу. Как война закончится, так сразу и рванём!

Мужики улыбнулись, а я, наконец, понял, что было не так: по телевизору шла детская передача на русском языке. На республиканском канале. А раз в несколько минут на экране появлялась заставка: «Детский Майданчик».

– Киса, а что за контра у нас по ящику? Нет, я понимаю, конечно, что «майдан» переводится как «площадь», а «майданчик», следовательно – «площадка», но мне это глаза режет просто до политической злости.

Киса пожал плечами, закатив глаза, мол, нашёл, тоже мне, корень зла. Монах же явно надо мной потешался, выискивая глазами пепельницу.

– Так, всё, намайданились, пойду, прилягу. А то мало того что на улице прожарился до хрустящей корочки, так вы ещё морем душу травите.

Я выложил все содержимое многочисленных карманов на стоящий в каморке письменный стол, снял с портупеи флягу, расшнуровал новенькие армейские ботинки. Ноги просто закипали. Вдохнув поглубже и картинно зажмурившись, я снял левый ботинок. О чудо! Никакого зеленоватого облака концентрированной вони ботинок не выдохнул. Хитрость с женскими прокладками, которую мне на днях подсказал практичный Киса, оправдала себя на сто процентов. Положенные внутрь, прямо на стельку, они по-настоящему спасали от, казалось бы, неизбежных проблем с запахом и прелыми ногами.

С облегчением поставив берцы под стол, я растопырил пальцы на ногах и потянулся. В комнатке было прохладно, царил обволакивающий полумрак. Поставил заряжаться фотоаппарат от розетки, болтавшейся на замотанных изолентой проводах в стене у самого пола, и через несколько минут балансировал на грани сна.

К вечеру весь подготовленный утром материал уже был в интернете. Комментарии в духе «Разрывается сердце!» и «Они ответят за всё!» очень хорошо отвечали моим ожиданиям. Майор не стал вникать, но Татьяна, которая была моим непосредственным куратором, осталась вполне довольна.

После ужина играли в баскетбол. Вечер был даже прохладным, если сравнивать с полуденной духовкой. И, несмотря на то, что после обеда я таки урвал пару часов сна, вернувшись к себе, в изнеможении повалился на матрас и уснул, не снимая ботинок.

И хорошо, что не снял. Крики и топот в коридоре мгновенно вернули меня в реальность. Через мгновение в дверной проем заглянул Монах:

– А, не спишь? Побежали!

– Что такое?

– Воздух!

Буркнув что-то на грани цензуры, я зацепил лежавшую на столе камеру и бросился к выходу. Кисы уже не было.

Сигнал тревоги был похож на школьный звонок: урок окончен. На нашем этаже теперь были заселены почти все комнаты, так как новобранцы прибывали постоянно, и мы влились в стремительную реку, переливающуюся всеми оттенками зелёного.

Слетели по лестнице на второй этаж: там располагалась оружейка. В коридоре образовалась настоящая пробка: те бойцы, кто ещё не успел получить оружие, толпились перед дверью, и ребята, выбегавшие с автоматами наперевес, с трудом протискивались между ними. Оружия за мной закреплено не было, и когда мы с Монахом наконец оказались внутри, я растерялся под взволнованным вопрошающим взглядом Филина. Наш оружейник, не успевший окончательно проснуться, недоумевал, какого чёрта я сюда припёрся, если мне ничего не полагается. Монах решил проблему по своему, взяв сразу два граника и всучив один мне. Филин, матерясь и люто жестикулируя, пытался регулировать бурлящий человеческий трафик. Кое-как выбравшись из оружейной комнаты, мы поспешили по лестнице вниз, на первый этаж. Там поток сужался, шумно выливаясь в распахнутые двери. Командиры отдавали распоряжения, чтобы народ двигался в зелёнку. Перебежав через проезжую часть, мы остановились в тени густых деревьев и перевели дух. Я включил камеру и замер в ожидании.

– На случай ядерной войны, – обратился ко мне Монах. – Учу.

Он показал мне, как пользоваться гранатомётом. Процедура оказалась элементарной.

– На случай ядерной войны – вот! – я потряс перед ним камерой.

– Поэт, ты меня не понял, – он явно не верил в разрушительную силу информации.

Ополченцы неорганизованно циркулировали по проезжей части, под деревьями и во внутреннем дворе здания УВД. Разумеется, тревога была ложной – самолёт просто прошёл на относительно малой высоте. Все тактические перемещения казались настолько нерациональными, что мне стало как-то не по себе. Я абсолютно не понимал, зачем нужно было бежать куда-то из здания, если достаточно было отсидеться на первом этаже за несущими стенами, ведь шанс поймать осколок на открытом пространстве значительно выше, чем внутри. А если бы хотели разбомбить, мы бы толком и понять ничего не успели: либо наш расчёт ПЗРК, дежуривший на крыше, сбил самолёт на подходе, либо нет. Всё. Почти десятиминутная давка в оружейке, потом эти бессмысленные и хаотичные перемещения по территории… Столпотворение этого утра, – кстати, было около четырёх часов утра – ясно говорила об одном: война пока ещё не научилась даже держать в руках оружие, не говоря уже о том, чтобы умело им пользоваться. Через какое-то время мы с Монахом не спеша зашагали в сторону базы. Никакой команды, которая отменяла бы воздушную тревогу, дано не было. Просто через какое-то время кому-то надоело сидеть в кустах, и он пошёл себе обратно. Потом второй, а следом и все остальные.

– Поэт, забей. Просто забей. Всё – так! Ты что, думаешь, у укропов лучше, что ли? Да там то же самое, если не смешнее, – Монах ответил на мой незаданный вопрос. – Я уже всё, хер на это положил. Начнётся – разберёмся. А пока сижу спокойно и тебе советую.

Обеденный час плавил асфальт. В коридоре никого не было: все либо спали, либо находились на постах.

Длинный коридор, усыпанный битым стеклом. Киса мне как-то сказал, что эти осколки нарочно оставили на полу, чтобы никто не смог бесшумно подойти к нашей комнате. Сжимая в руках чёрное типовое окошко в другое время, я вошёл в маленький пустой кабинет напротив нашей кельи. Сломанный пополам офисный стол, обломки стульев, в углу – старый пузатый монитор. Пыль, сухость и всё те же осколки стёкол. Окно было пробито камнем, и кабинет черпал с улицы свежий воздух. Солнце ещё не склонилось к закату и выжигало другую сторону здания. Здесь было прохладно и спокойно. Я включил планшет, присел на подоконник и закурил. Курить, к слову, разрешалось везде, что меня несказанно радовало. Посетила крамольная мысль: только ради этого, пожалуй, стоило бы захватить пару-тройку зданий в своём родном городе. По мере того, как в окошке прогружался Android, а за окном ползли по раскаленным рельсам трамваи, улыбка угасала на моем уставшем лице.

Я сегодня ещё не выходил с Ней на связь.

Мне нужно было максимально убедительно соврать Ей про обстановку в городе. Слухи среди ополченцев уже ходили разные. Я все ещё был завсегдатаем в кабинете комбата и часто слышал о тактических перемещениях противника в непосредственной близости от нас. Вчерашний материал про беженцев разошёлся по сети с невиданным мною доселе размахом и Она, конечно же, тоже его видела. Я сразу, как приехал сюда, занял чёткую оборонительную позицию: «Я в глубоком тылу, тут ничего никогда не произойдёт, занимаюсь бумажками и фотками. Целую, ваш». Никто никогда не слышал, что есть какая-то там Горловка и это давало мне определённые козыри. Для масс-медиа пылал Славянск, а мы были на подхвате, или нас не было вовсе. Я вышел в сеть и открыл входящие сообщения. Меня ждало одно письмо, к которому была прикреплена песня. Я нажал на «play» и сделал потише, чтобы никто случайно не поймал ни одной её ноты…

На следующее утро история повторилась: тревога, давка у оружейки, эвакуация, отбой тревоги. С той лишь разницей, что я неосмотрительно снял ботинки перед сном и долго возился со шнурками, когда поднялся шум. На Украине светает очень рано. И темнеет, соответственно, тоже. В четыре часа утра уже отчётливо видно, как солнце подсвечивает планету и готовится коснуться линии горизонта с другой, не видимой для нас стороны. И ритм жизни здесь тоже несколько иной. Подъём в пять утра – вполне нормальное явление, и когда мы вернулись на базу и, сдав граники Филину, поднялись к себе, спать уже не хотелось.

Сидя в кабинете и просматривая новости, я вдруг наткнулся на заметку о местном архиепископе, в ведение которого также входил и пылающий Славянск. Там говорилось, что священник собирался ехать в осаждённый город, чтобы принять участие в отпевании погибших бойцов и мирных жителей, произнести проповедь и заодно доставить кое-какой гуманитарный груз. Остальная часть статьи была посвящена тому, как фашисты ненавидят православие, как разрушают храмы и далее в том же духе. Я отмечал уже для себя, насколько религиозно местное население, и мне сразу пришло в голову написать материал на эту тему, а если повезёт, то лично встретиться со святым отцом и может быть даже съездить в Славянск. Я изначально хотел туда поехать, но как-то не сложилось. И вот появилась возможность наверстать упущенное.

Дверь открылась, в комнату вмаршировал Славик. Браво сдвинутая набекрень пилотка, обычно такая уставшая и засаленная, была постирана, что придавало её обладателю какую-то свежесть. Он будто помолодел.

– Шо ты думаешь о калмыках? – у него имелась дурная привычка не здороваться, а сразу выдавать такую дозу психоделики, что я часто бывал застигнут врасплох.

– Калмыках?

– Да, калмыках.

– Всё с ними нормально. Народ как народ. А как у нас с духовенством дела обстоят? Коммуникации налажены?

– Ну, я знаю нашего Владыку. Чего хочешь-то?

– Да вот он выезжает в Славянск, – я открыл найденную статью, – надо попробовать материал сделать.

– О! Так а шо, давай сходим прямо ща, да и узнаем всё. Я на выходе подожду.

И не дождавшись ответа, неуловимый мститель вышел за дверь.

По правде говоря, он начинал меня раздражать своей непростительной бесцеремонностью и агрессивными вторжениями на мою территорию. Но в этот раз мне действительно было нужно пообщаться со священником, и поэтому я решил отложить выдворение Славика за пределы своего личного пространства.

Облокотившись на мешок с песком, и слегка согнув ногу в колене, он уже ждал меня на выходе из УВД.

– Шо, готов? – он выкинул окурок.

– Угу.

Пешком идти было далековато, и мы поехали на автобусе. Через несколько остановок Славик зашуршал купюрами в кармане и стало ясно, что на следующей нам выходить. Оказавшись на остановке, я был поражён: вместо бурых улиц и домов индустриального цвета передо мной возвышался закрывающий полнеба храм. Построенный, судя по всему, совсем недавно, он завораживал своим великолепием.

Нас, современных людей, очень трудно удивить, ведь мы каждый день видим всё самое необычное, красивое, шокирующее, и неважно что только на фотографиях. Когда я стоял на остановке с раскрытым, видимо, ртом, мне вспомнилась лекция из давно забытого курса психологии. В двух словах смысл сводился к тому, что, например, талантливый повар, имеющий развитые вкусовые рецепторы, не может получить эстетического удовольствия от простой еды. И преподаватель тогда нам сказал, что мозг человека устроен точно так же: мы настолько много уже перепробовали всевозможной информации, что какие-то там убийства или пожары, которые показывают нам в новостях, уже не производят никакого впечатления. И чтобы пробиться к нашим эмоциям, требуется что-то особенно сильное. То же самое и с чувством прекрасного. Оно непростительно затёрто в наше время. Вглядываясь же в образ этого храма, я физически ощутил, как ожили во мне рецепторы, отвечающие за восприятие красоты. Мои сатанинские религиозные взгляды никак этому не противоречили, ведь красота – вещь объективная.

Я медленно шагал к строению, не глядя под ноги.

– Эй, ты куда?

– А мы зачем сюда приехали? Поговорить со священником.

– Да у него приёмная не здесь, нам в другую сторону!

Поймав меня за рукав, Славик указал рукой на уходящий во дворы проулок. Я сделал несколько фотографий величественного сооружения и нехотя пошёл за своим товарищем. На его болтовню я реагировал в фоновом режиме. Мы шли по тихой улочке, окружённой зеленью и залитой солнечным светом. Администрация епархии представляла собой вполне современное двухэтажное здание. У автоматических ворот прогуливался ополченец с автоматом. Славик перекинулся с ним парой слов, и нас пропустили внутрь.

Вездесущие административные ели, которые очень кстати росли во внутреннем дворе, скрыли нас от палящего солнца. Я снял с пояса флягу и сделал несколько вдумчивых глотков. Как я люблю воду!

К нам вышел молодой парень в длинном чёрном одеянии. Видимо, секретарь. Из его рассказа выяснилось, что владыки сейчас нет на месте, и следует прийти завтра, и вообще о приёмах и тем более интервью следует договариваться заранее. Мой спутник о чём-то беседовал с юношей, а я почему-то в очередной раз испытал приступ злобного непонимания: какого чёрта этот пацан не в окопах? Да, я понимаю, если он уйдёт, то некому будет письма господу отправлять, но если нас всех здесь сравняют с землёй, то письма слать будет не то что некому, но и совершенно незачем. Благополучный и весьма упитанный, впрочем, не до полноты, парень вмиг олицетворил собой для меня понятие о «тёплом месте». В его глазах я прочёл смешанное чувство стыда и страха, уравновешенное осознанием безнаказанности и оправданности своего бездействия. Не знаю, чем именно меня зацепил конкретно этот попёнок, но нехорошие мысли так и вились у меня в голове. Покорно постояв с понимающим видом минут десять, я намекнул Славику на то, что нам пора. Ещё через пять минут мой призыв был услышан, и мы двинулись в обратный путь. Несмотря ни на что, я снова подпал под гипнотическое воздействие православной архитектуры, когда мы вышли из дебрей летнего зеленеющего квартала на одну из центральных улиц города.

– Так, давай по двору храма пройдёмся хотя бы. Я пофоткать хочу.

– Ну а шо, давай!

И мы, перейдя через дорогу, зашли на территорию. Людей было много. Славик перекрестился. Солнце, отражаясь в золотистых куполах, слепило глаза, и я щурился, глядя вверх. Совсем рядом с нами был фонтанчик с родниковой, а может быть, и святой водой. Окружённый четырьмя изящными колоннами, скрытый от божьего взора массивной мраморной крышей, он был выполнен в каком-то даже готическом стиле. Прихожане с пластиковой тарой стояли в очереди, чтобы набрать воды. Мы пристроились в конец, и уже через пять минут я наполнял свою флягу. Вода была очень вкусной, прохладной и мягкой. Выйдя за ограждение, мы закурили и присели на лавочку.

Нехорошие мысли, шипя, пятились куда-то в глубины подсознания, уступая место умиротворению. Я подумал, что если тот попёнок хотя бы на йоту причастен к созданию этой атмосферы покоя и единения, то я готов ему простить всё остальное. В тяжёлое и страшное время солдату просто необходим этот островок созерцания и близости к Богу, даже если его и нет. Война сидела напротив нас на точно такой же скамейке. Я тогда впервые увидел её воочию. Двенадцатилетняя девчонка в джинсах и толстовке, держащая в руках безликий мобильник. У неё пока не было оружия. Она ещё не встретила своего солдата. Ей только предстояло познать настоящую боль. Деревья играли тенями на лице, а ветер гладил её по волосам.

Со скоростью автобуса мимо ползли типовые пейзажи. Я был очень доволен поездкой, несмотря на то что мы, в общем-то, съездили впустую.

Вечер я встретил, сидя за компьютером и переписываясь с Ней. Рассказывал о нашей жизни на войне. А Она – о нашей жизни без войны. Но, так или иначе, война сейчас стояла между нами и держала нас за руки, связывая друг с другом.

Ночь, как всегда, упала на город, словно на сцену занавес. Киса курил диковинную чешскую сигарету без фильтра. Когда Монаха наконец одолел сон, мы продолжили сидеть напротив телевизора и разговаривать. Было уже около часа ночи, когда начали показывать «ДМБ». Фильм, безусловно, культовый, сто раз растащенный на цитаты. А я его так и не видел ни разу. Сепаратистские телеканалы, помимо дурного качества передач, скропанных на коленке, но тем не менее пользовавшихся безусловной популярностью у народа, отличались ещё и тем, что огромное количество эфирного времени было отведено художественным фильмам. И это оказалось очень кстати, ведь со скукой порой в нашем доблестном подразделении борьба шла не на жизнь, а на смерть.

– Слушай, я предлагаю не ложиться хотя бы до пяти утра. А то опять тревога, вся херня, а мы – оп! – и готовы.

– Да я всё равно не планировал до утра ложиться, – Киса закашлялся, сделав необдуманно глубокую затяжку. – Боже, ну что за дрянь, а?

– Контрабанден сигаретен! Что ты хотел?

– Не контрабандные, а гуманитарные. Ты бы знал, сколько к нам сюда на Донбасс идёт со всего мира гуманитарки. Офигел бы! Даже из Пиндосии народ шлёт. Не говоря о Европе. А уж из России-то сколько всего приходит – это вообще тариф «безлимитный».

– А америкосы-то каким боком? Мы же для них тэрорыстычна организацыя. Людей вон пытаем. Я лично вчера замучил до смерти двух бабушек, полтора ребёнка и восемь китов.

– Эх, Поэт. Знаешь, люди – они везде одинаковые.

Я знал это. Просто хотелось обострения. Страстно хотелось обострения войны. Когда есть зло – обретает смысл добро. И борьба. Но в глубине души я понимал, что Киса прав. И что люди на разных концах света не больно-то отличаются друг от друга. Оголтелых фашистов хватало и в России, и в любой другой стране. Но моему добру срочно требовалось вырваться наружу. Воссиять героической звездой над полем боя. Или вдруг упасть прямо под сердце, как в той песне Владимира Высоцкого. Ах, эта песня. Она пела мне её тогда, весной, когда я только рассказал Ей, что уезжаю. Её голос звучал в моей голове каждый день, напоминая о том, что даже если я вдруг страстно захочу, я не смогу… Не смогу умереть.

– А ты у нас как Элвис? Поэт-песенник? – Киса явно любил этот момент фильма.

– Нет, я к женщинам так топорно не пристаю, гражданин Воробьянинов! Чего о Вас сказать не имею.

– Ишь ты какой!

И мы смотрели дальше, иногда подтрунивая друг над другом. Когда по экрану поползли титры, я закурил последнюю сигарету из привезённого с собой блока.

– Спорим, – мой собеседник хитро посмотрел на меня, – я смогу одеть одногривенную купюру себе на шею через голову так, чтобы не повредить её периметр?

– Ну, ты бы просто так спорить не стал, – насторожился я.

– Тогда попробуй сам, – он достал из верхнего ящика тумбочки ножницы. – Режь, как хочешь, но периметр должен остаться целым. У тебя гривня есть?

Я извлёк из кармана маленькую банкноту. Протянул ему.

– Нет, держи ножницы и попробуй.

– Спорить я с тобой не буду, хитрюга, но мне интересно увидеть, как ты это сделаешь, – контратаковал я.

Но Киса явно хотел посмотреть, как я буду ломать голову над этой, казалось бы, невыполнимой задачей.

Взял у него ножницы и задумался. Через несколько минут понял, в чем соль. Сложил купюру пополам, два раза надрезал не до конца вдоль границы справа и слева. Образовавшийся язычок отделил от края ещё одним движением ножниц. В результате у меня получился неповреждённый прямоугольник и торчащая внутренняя часть купюры, соединённая с периметром лишь в одном месте, висящая как галстук. Вырезав змейкой сердцевину, я с торжествующим видом продемонстрировал Кисе висящий на длинном закрученном серпантине целёхонький периметр.

– Молодец! – он довольно улыбнулся.

– Дык!

Вообще, Киса оказался очень хорошим рассказчиком. По телевизору шли какие-то новости, настольная лампа заливала комнату тёплым, желтоватым, как у уличных фонарей, светом, сигаретный дым закручивался под потолком в галактику млечного пути. Кто-то прошёл по коридору мимо нашей комнаты, Киса инстинктивно оттянул левой рукой занавесь и выглянул из дверного проёма, не вставая со стула. Джонни опять где-то пропадал, а Монах видел, наверное, уже десятый сон. С улицы, через щели между мешками с песком, с заметным усилием начинал протискиваться первый утренний свет. Становилось свежо.

– Слушай, давай я тебе свои фотки покажу. А то столько рассказывал.

– Ну, давай посмотрим, давай, – сонно мурлыкнул тот.

Я встал, потянулся и глубинно зевнул. Планшетник лежал в каморке на матрасе и заряжался. Я взял его, подходя к собеседнику, снял блокировку экрана:

– Смотри, это я с друзьями на…

Сказать «ЕБАНУЛО» – значит не сказать ничего. Шквальный, надрывающий уши хлопок и последовавший за ним рокот разрыва заполнили собой всё пространство черепной коробки. Здание, как мне показалось, подпрыгнуло. Я упал на пол. В голове гудело. Остаточный звук был похож на затухание взрыва в игре на восьмибитной игровой приставке. Адреналин в кровь почему-то не выбросило. Внутри истеричная радость от того, что началось, яростно бранилась с выбивающим пот страхом того, что может закончиться раньше положенного. Радость победила. Осатанело матерясь, с кровати свалился Монах и тут же кошкой прыгнул к окну, где стояли два пулемёта. Не успевший ничего понять Киса продолжал сидеть какое-то время на стуле: секунду, или даже две. Потом тоже бросился на пол и подполз к окну. Я же сидел в идиотской позе и ничего не чувствовал. Ничего. И пробовал это «ничего» на вкус. Оно было похоже на огонь, а пахло бетоном, в котором плавится арматура. Прошло не более трёх секунд. Адреналин не поступал в кровь, не смотря ни на что. Раздался второй взрыв.

Глава 3 из 13 возможных

Накрыло так же, если не сильнее, но мы были уже готовы. Закрыв головы руками, дружно повалились ничком. Везде погас свет и запилил по ушам омерзительный школьный звонок.

– Воздух!!! – орал кто-то из коридора. – Воздух!!!

Я бросился к шкафу, где хранились противогазы: ещё свежи были воспоминания о репортажах про нашумевшие бомбардировки с применением фосфорных боеприпасов. Монах поднялся и выдернул из бойницы подушку. Выставив наружу голодный ствол пулемёта., и сдвинув флажок предохранителя, он всматривался в золотящийся рассвет. Бетонная пыль стояла сплошной стеной, и нарождающийся солнечный свет словно застывал в ней. Киса бросился со своим РПК в каморку, где тоже было оборудовано пулемётное гнездо. Я вскочил и крикнул:

– Я побежал!

И, не дождавшись ответа, кинулся в комнатушку за фотоаппаратом. Нащупав в темноте кнопку включения, нажал, словно спусковой крючок, перевёл камеру в режим записи видео, повесил её на шею и выбежал в тёмный коридор. В голове продолжали роиться мысли о том, что наконец я нахожусь в центре событий и теперь по-настоящему смогу что-то сделать. Говорил вслух со своими будущими зрителями, рассказывая им что-то об авиаударе. Там, где была лестница, горел дежурный свет. Я бежал вперёд. Туда. Навстречу мне попался какой-то парень. Мы встретились в узком проходе между сейфом и стеной так, что кому-то пришлось бы уступить дорогу.

– Раненые ещё есть здесь, нет?

– Проходи! Проходи! Проходи! – его голос срывался, в каждом вдохе чувствовался пульсирующий страх.

– Давай, ты проходи! Я-то нормальный!

– А я – шо? – мои слова будто выдернули бойца из собственной пылающей вселенной, заставив даже в этой критической ситуации возмутиться такому вот вызову его нормальности.

– Ну, в смысле, может, раненый, я не знаю!

И он растаял где-то во тьме за моей спиной. Я нацепил советский противогаз и побежал вперёд, мысленно проклиная дурные сейфы, расставленные в проходе в шахматном порядке. Добрался до лестницы. Сверху массово, но надо отметить, без какой бы то ни было истерики спускались ополченцы.

– Наверху есть кто? Помощь нужна? – я говорил очень громко, но через противогаз меня слышали плохо.

– Вверх! Вверх! Срочно! – ответил мне кто-то.

– Там, – я сдвинул резину противогаза с лица, – помощь нужна?

– Там… Там нужно, шобы с противогазом были, тушили!

И я зашагал вверх по лестнице, двигаясь против уже разреженного течения людей. С улицы вовсю светило ехидное солнце, отражая мутные лучи, отфильтрованные запылённым стеклом в кровавых пятнах. Лестница была залита кровью. Алый след тянулся откуда-то сверху, с четвёртого этажа. Стоял шум, гомон, люди громко обсуждали что-то, но я не вникал. Остановился на площадке между этажами и спросил проходивших мимо ребят:

– Наверху есть ещё кто-то? Раненые есть наверху?

– Не знаю!

– Не зна… – голос второго утонул где-то в нескольких метрах подо мной.

Я снова побежал. Поднявшись на четвёртый этаж, закричал:

– Пацаны! Где?

– Да вот они, вот…

– Я не з…

Голоса звучали со всех сторон. Взволнованные, испуганные, спокойные. Я вошёл в пылающее ярко-оранжевым огнём помещение. В прошлом это был актовый зал УВД, а сейчас – самая большая во всём здании спальная комната ополченцев. Навскидку я бы предположил, что здесь могло запросто поместиться больше тридцати человек. Справа в стене зияла огромная дыра, больше похожая на рану, в которую зловеще заползал ветер, раздувающий пламя. Пыль, взвившаяся в воздух и причудливо кружащая под потолком, принимала в себя лучи, прорывающиеся внутрь сквозь изрешечённую крышу. Это создавало эффект разверзшихся небес и лившегося на грешную землю эдемского света. Я подбежал к пробоине в стене и посмотрел вниз: уже ставший для меня привычным пейзаж был грубыми, но основательными мазками перекрашен в бурый цвет.

– Пацаны! – я кричал это огню, – раненые есть тут? Голос подайте! Есть кто живой?

Самозабвенно, на чём свет стоит, крыл пилотов, украинскую армию и всех, кто попадал в моё поле дежурной ненависти. Скорее за то, что мне было совсем не страшно. Война! Где ты, война моя? Почему даже здесь, среди плавленого бетона, паники и ужаса, ты не даёшь мне почувствовать себя? Я метался по пылающему пространству, искал огнетушители, перекидывался рублеными фразами с остальными ребятами, которые пытались победить бушующее инферно. Камера истово билась о мою грудь, выхватывая случайные эпизоды выжившего из ума утра. Я требовал подать давление на пожарный рукав, остервенело дыша через противогаз воздухом, который казался жидким.

– Зачем снимать? – огорошила меня вопросом какая-то девушка, стоявшая возле лестницы, когда я кричал кому-то внизу, чтобы увеличили давление воды.

– Я с этой целью здесь нахожусь, – как-то машинально отмахнулся я.

– Я понимаю, но лица не снимайте, не надо, – она, как-то умудрялась думать об этом, стоя на забрызганном кровью полу в горящем здании.

Я побежал вниз по лестнице. По кровавому следу. На втором этаже было много народа. Вторая ракета, как оказалось, попала прямиком в оружейную. Самая заселённая комната и оружейка – отличный выбор целей, отметил я про себя. В комнате толпились солдаты. Кто-то искал телефон, кто-то собирал патроны, рассыпавшиеся по полу, кто-то держал в руках несколько автоматов. По счастливой случайности гранаты не взорвались. Окна были вырваны с мясом из развороченной бетонной стены, а на полу валялся кусок батареи, скрученный в спираль ДНК. Филина нигде не было видно. За спиной раздался голос:

– Все выходим, выходим!

– На первый этаж бежим! – подхватил кто-то другой.

И мы побежали. Быстро. Стремительно. Кажется, снова была объявлена воздушная тревога. Или что-то другое случилось – я тогда не знал и просто бежал вместе со всеми, сняв, наконец, надоевший противогаз. На простыне, возле выхода во внутренний дворик, лежал парень. Лужа крови больше не расползалась по полу: какая-то девушка умело боролась за его жизнь и побеждала. Бедренная артерия его была вспорота и, видимо, это он оставил за собой тёмно-бордовый след, когда его спускали вниз, под защиту прочных несущих стен. Бинты были пропитаны кровью и перекисью водорода. Рядом на коленях стоял Славик и помогал накладывать повязки. Не смотря на то, что рассвет уже почти перерос в световой день, здесь все ещё было очень темно. Я сунул Славику свой фонарик – больше ничем помочь раненому я просто не мог. Мы сидели вдоль стен, когда парня положили на носилки и понесли на улицу к ожидавшей его карете скорой помощи.

– Где, бля, трёхсотый, сука!? – Юра, тот самый безбашенный водитель семёрки, с которым я выезжал на задержание в самом начале, потерял голос и теперь просто хрипел.

– Четвёртый этаж, большой зал наш! Который – зал актовый, – кто-то ответил ему из темноты.

– Да шо ты, это, там один только. Заваленный, – раздался ещё один голос.

– Один, да, – отозвался первый.

– Мы его не нашли! Не нашли его! – громко возразил я.

– Ну, пожарники сказали, он там! – первый голос настаивал на своём.

Поток голосов завихрялся вокруг меня.

– Сейчас, воздух отменят – сбегаем, – сказал я, – а то нас там тоже накроет.

– Скажите им, что горит третий этаж, правое крыло, – это был новый голос.

– Третий этаж, правое крыло? – я не знал об этом.

– Да, горит там…

– А где у нас пожарники? – и, не дождавшись ответа и отбоя тревоги, я побежал их искать.

Никто не отзывался. Я закричал куда-то вверх, и на мгновение наступила какая-то нездоровая тишина. На лестнице никого не было, когда я поднимался на четвёртый этаж. Там работали двое или трое мужчин, и я рассказал им про новый очаг пожара.

Я снова натянул на лицо резиновую маску и двинулся вглубь залитой алым солнечным маревом комнаты. Раненых здесь не было. Был один погибший; он лежал под обломками стены. Вокруг валялись матрасы, какие-то доски, тряпки и книжки, а у этого парня не было половины головы. Выкрученная рука торчала из-под завала. Первая смерть, которую показала мне эта война. Я хотел её прочувствовать. Прожить эту смерть до конца, до последнего вздоха, заглянуть к ней в архив. Чтобы как-то, пусть рвано, не складно и плохо попытаться её написать для других. Неуклюже матерясь, я всячески демонстрировал сочувствие и сострадание.

Небо вновь сотряслось взрывами, но кто-то крикнул, что это стреляют наши. Видимо, самолёты зашли на второй круг для новой атаки. Сквозь шум, уже спустившись вниз, я услышал рёв Большого. Он перекрывал голоса и разрывы. «Воздух, бля!» – кричал он. И снова, это снова случилось: из относительной безопасности первого этажа нужно было бежать в зелёнку. Я вышел из бурлящего здания и остановился, прижавшись к стене, справа от выхода. Мимо меня прошёл перебинтованный парень, которого я немного знал. Его посекло осколками, но, судя по тому, что он передвигался самостоятельно, не было ничего серьёзного.

«Короткими перебежками! Раненного пропустить! Короткими перебежками уходим в зелёнку!» – раскаты рыка Большого снова заглушили голоса войны, беспорядочно звучащие, казалось, отовсюду. «Без паники!». Люди шли и шли мимо, а я вновь говорил что-то, но никто не слышал меня. Завывала сирена пожарной машины, наперебой звучали разные команды, а люди шли. Я думал о том, что сегодня ничего не поменялось: что вчера, что позавчера, что сейчас – всё одно. Неопытная война сегодня училась держать в руках оружие, останавливать кровь, спасая кому-то жизнь, ломать бетонные стены и литься эдемским светом через изрешеченную крышу. Выбежав на проезжую часть, я рассматривал нашу базу через призму объектива камеры. Батарейка почти села. По крыше прогуливался одинокий солдат, держащий в боевом положении голодный до самолётов ПЗРК. Сделанный из баннерной ткани флаг республики переливался на солнце и пульсировал на ветру. Батарейка села.

Я курил, стоя под елью возле большого рекламного щита, на котором был изображён товарищ Сталин, как центральная фигура типового антифашистского сюжета. Рядом стоял Монах и тоже курил. Мы молчали. Но тут я заметил, как возле крепостной стены остановился командирский Ланос.

– Так, дружище, извиняй, я побежал.

Я нутром почуял, что намечается что-то интересное. Когда я оказался возле машины, из ворот выбежал Майор, а за ним – Таня. За рулём сидел Большой.

– Командир, разрешите с вами! – я потряс камерой, не уточняя, что она разряжена.

– Разрешаю.

И я прыгнул в машину. Завыла сирена, Дима втопил педаль в пол. Я до конца ещё не понимал, что происходит, но сидел с чрезвычайно умным видом, превратившись в слух.

– Командир, куда?

– На Веровку.

– Понял.

– Сушка в ту сторону куда-то упала.

Ага! Значит, всё-таки, сбили, подумал я, доставая планшет, где ещё была жива батарейка. Я надеялся хотя бы в невысоком качестве заснять вожделенную охоту на катапультировавшегося пилота. Мы неслись по городу, жившему своей жизнью, несмотря на утреннее нападение. Вырвавшись из его объятий и на одном дыхании пролетев одноэтажный квартал, машина остановилась. Солнце уже вовсю поливало землю ультрафиолетом. Комбат с Димой торопливо вылезли из Ланоса, и к ним тут же подбежал командир Веровского блокпоста. После короткого разговора выяснилось, что с траекторией падения самолёта мы немного ошиблись, и нужно ехать на Майорский пост. Прогремел ёмкий матюк, и мужики бегом бросились обратно к машине. Димка крутанул её практически на месте, и мы, поднимая пыль и визжа покрышками, рванули по дороге в сторону города. Через какое-то время мотор начал чихать.

– Что такое?

– Да осколок, видимо, что-то там повредил, блядь! – Большой безуспешно насиловал педаль газа – автомобиль терял скорость.

Теперь мы двигались не быстрее сорока километров в час, что злило комбата до какого-то невиданного мной до сих пор предела. Он постоянно с кем-то говорил по телефону, связываясь со всеми блокпостами по очереди. Минут за тридцать доползли до Майорского блока. Там нас уже ждала шестёрка, приготовленная на смену подраненному Ланосу. Ребята, нёсшие службу на этом отдалённом посту, живо жестикулируя и размахивая руками, подтверждали, что видели, как самолёт падал куда-то в сторону Артёмовска. Это была, как я узнал уже потом, нейтральная территория, но мы всё равно без колебаний рванули вперёд. Майор взвёл свой автомат. С обеих сторон мелькала беспросветная зелень, а когда она закончилась, мы начали всматриваться в безликие поля, то тут, то там утыканные одинокими постройками. Серного столба дыма, который должен был указывать на место падения истребителя, видно не было. Мы около часа петляли по лабиринтам дорожной сети, останавливались, чтобы пообщаться с местными жителями, постоянно держали на связи десятки людей и до боли измозолили глаза о бескрайние пейзажи, накрытые куполом чистейшего неба, но всё было напрасно: самолёт как сквозь землю провалился.

Дорога была перекрыта змейкой из автомобильных покрышек. Над укреплениями из мешков с песком развевался российский флаг. На Майорском блокпосту, кстати, названному не в честь нашего комбата, а соответственно названию ближайшего посёлка – Майорска, нас встретил высокий заспанный мужчина с автоматом.

– Не нашли? – он обратился к вышедшему из машины Большому.

– Да чёрт его разберёт, куда он делся, – Дима был зол и раздосадован.

– Глянь – мы тут замотали патрубок… – он повёл Большого к стоявшему на обочине Ланосу.

Мы тоже вылезли из шестёрки. Я закурил и обратился к Тане:

– Вот, я, как только жахнуло, сразу начал снимать. Не знаю, что получилось – не смотрел ещё. Батарейка дохлая, сейчас глянуть не получится. На компьютер переброшу – вместе посмотрим, хорошо? Кадры, должно быть, просто бомба!

– Конечно, конечно, я зайду, как ты закончишь переписывать.

– Ну и надо подумать, как будем распространять. Это уже не бытовуха с беженцами – это гораздо круче. У нас есть выходы на российские СМИ?

– Ой, я не знаю. Надо будет поспрашивать. Хотя бы на youtube сперва выложим, а там разберёмся, хорошо?

– Ну ладно, дело ваше. Но такой материал просто так в стол убирать нельзя.

– Поехали! – Большой окликнул нас, приглашая перебираться в подлатанный Шевроле.

Подходя к машине, я увидел, что капот был грубо вспорот в двух местах. Сантиметров по семь отверстия и правда больше всего походили на следы попадания шальных осколков.

Ланос пополз в сторону города. Зазвонил телефон комбата.

– Взяли?! – Майор явно испытывал разочарование напополам с радостью от этого известия. – Ага, ага, добро!

Из этого разговора я понял лишь, что более расторопная группа поиска из другого подразделения умудрилась нас обставить, и что мы всё-таки шли по ложному следу.

У стены по-прежнему стоял настоящий шухер. Пожарные машины ещё не уехали, ополченцы в броуновском движении циркулировали туда-сюда, у входа стояло несколько машин без номерных знаков, перекрашенных в защитные цвета с помощью аэрозольных баллончиков.

Поднявшись к себе, я первым делом поставил камеру на зарядку. Дрожащими от нетерпения руками даже не сразу сумел извлечь из неё карту памяти. Пока загружался компьютер, я поставил чайник, открыл окно и закурил. Как только на дисплее проступили обои рабочего стола, я щёлкнул на иконку браузера и тут же вставил флэшку в кард-ридер. Связи не было. Да что ж такое! Неужели кабель перебит? Связь именно сейчас была необходима как воздух, ведь такие материалы – это продукт скоропортящийся. Я запустил копирование видео на жёсткий диск и достал планшетный компьютер, прикурив от дотлевающего окурка новую сигарету. Мобильная связь, как всегда отвратительная, всё-таки была. Первым делом я написал небольшую заметку на нашей новостной страничке:

«Сегодня, в 4:20 утра (символично, правда?) фашистская хунта нанесла авиаудар по базе Народного ополчения ДНР в бывш. УВД г. Горловка. В результате подлой атаки погиб один доброволец. Шестеро получили ранения и находятся в больнице. В здании начался пожар. Он был быстро потушен ополченцами и прибывшим на место пожарным расчётом. Один из двух самолётов, которые совершили этот акт террора, был сбит бойцами ополчения. Убийца, называющий себя лётчиком, будет пойман. Официально обращаемся к жителям города: Горловка живёт спокойной жизнью, пусть так продолжается и дальше. Не давайте террористам того, чего они хотят.

Не давайте им почуять ваш страх. Не бойтесь врага, мы встретим его достойно.

Фашист! Если ты читаешь это, то знай – тебе не победить народ! Никогда!

Полный отчёт будет позже».

Уронив в дымящуюся кипятком кружку пакетик чая, я включил уже успевшую к этому времени скопироваться на винчестер запись. Слышать свой голос со стороны – всегда необычно. На экране мелькал огонь, камера прыгала и дёргалась. Очень многие превосходные моменты, к моему глубочайшему сожалению, были, как оказалось, проглочены беспощадным полумраком этого утра.

Я сделал маленький глоток. Горячий чай обжёг язык.

Своё сообщение для Неё я начал словами: «Нас разбомбили. Все хорошо, я жив, здоров, не ранен, работаю над материалом». Я понимал, что новость о сегодняшнем инциденте не скоро доберётся до моего города: подумаешь, врезали по какой-то Горловке. Ерунда в сравнении с аэропортом Донецка или Славянском. Но в эти секунды мне срочно нужно было поговорить с Ней. Несмотря на шум и кипение людей за дверью, я был абсолютно, космически один в эти минуты. Но каждый раз Она оказывалась рядом. И каждый раз я находил в себе силы двигаться дальше. Наш разговор был кратким и ёмким. Успокаивать Её было не нужно: Она была из тех женщин, которые часто и много плачут по пустякам, но когда происходит что-то действительно из ряда вон выходящее, способны вести себя собранно и разумно. Большего мне было и не нужно. Допив чай и прикурив очередную сигарету, я вышел из комнаты, взяв с собой уже успевшую чуть подзарядиться камеру.

Первым делом я поднялся на четвёртый этаж. В бетонного цвета хаосе понуро копались ополченцы, видимо, в поисках каких-то своих вещей, брошенных при срочной эвакуации. Пыль всё никак не оседала, подбрасываемая к потолку завывающим в ранах здания ветром. Я фотографировал развалины, дыры в стенах и потолке. У дальней стены стоял невысокий, совсем молодой парнишка и о чём-то рассказывал Старому, рисуя руками в воздухе. Я подошёл ближе, но диалог уже завершился. Старый выглядел невероятно подавленным, но – это было отличительной чертой его личности – увидев меня, искренне и тепло улыбнулся:

– Как ты, братик?

– Да в порядке всё. Вот, материал готовим для общественности, так сказать. В этот раз я хочу шума.

– Ну, так ты это, с Шуриком вот пообщайся – он как раз на дежурстве был. Видел многое.

– Правда? – я был очень обрадован.

– Ну конечно, он тебе всё расскажет. Ну, давай, – зазвучали первые ноты его рингтона – песни «Моя любовь» группы «Би-2», и замкомбата вытащил из кармана сотовый телефон, уже шагая в сторону выхода.

Я подошёл к пацанёнку и поздоровался.

– Привет. Старый сказал, что ты видел, как всё происходило. Расскажешь на камеру?

– Ну… – он замялся, – а лицо можно не показывать?

– Давай вот как поступим, – с этими словами я снял свою серую панамку и отдал ему, – ты на глаза сдвинь, а я ракурс такой возьму, что ничего видно не будет, добро?

– Ну, если так, то я согласен, – парень оживился. Было видно, что он не прочь рассказать о пережитом на камеру.

И я включил запись. Он рассказывал про то, как самолёты заходили в атаку; что их было два, один прикрывал другой, и он сбросил «фаеры», как называли тепловые ракеты, сбивающие с толку системы теплового наведения, которые применялись в подавляющем большинстве моделей противовоздушных ракет; как ребята успели вовремя подать тревогу, чем, видимо, спасли много жизней. Мы подошли к пробоине, потом я показал крупным планом осколки кассет. Закончили же мы интервью словами: «Наше дело – правое!».

Я забрал у смущённого бойца панамку, искренне его поблагодарил, угостил сигареткой и отправился к лестнице. Поднявшись наверх, на крышу, я ненадолго замер, закрыл глаза, подставив лицо ветру. Запах городского лета ласкал ноздри. Гулял по крыше, любуясь примитивными пейзажами промышленного шахтёрского городка. Вдалеке, среди бушующего зелёного моря, сияли отражённым полуденным солнцем купола. Надо использовать этот архетип. Кадр. Ещё кадр. Через дыры в крыше был виден актовый зал. Потянувшись и громко зевнув, расправив руки до хруста в плечах, я спустился к себе в кабинет. Интернета по-прежнему не было. Зашла Таня. Мы вместе пересмотрели запись.

– Это очень сильно у тебя получилось. Не страшно было?

– Страшно то, что нет сети. Кабель перебило, видимо. Я не могу это выложить.

– Так на втором этаже есть же интернет.

– А где там?

– Да везде. Знаешь, сходи в двести пятую комнату, там должен быть местный газетчик, Эдуард Павлович зовут. У него сможешь спокойно всё выложить в интернет. Только сперва надо будет снять во дворе осколки ракет, ребята собрали.

– Это запросто, спасибо!

Допив уже остывший чай, я спускался вниз по лестнице. Мимо меня то и дело проходили люди в нетипичной для нашего подразделения экипировке: отличные разгрузки, туго набитые амуницией и увешанные гранатами, дорогие боевые шлемы, стрелковые очки и новенькие импортные радиостанции. Видимо, приехали из центрального горловского штаба, где находились подразделения таинственного Беса.

Во внутреннем дворе, прямо возле выхода, лежала груда металла. Куски ракет: осколки двигательных и поражающих элементов с нанесёнными маркировками. На плацу собрали, наверное, весь наш личный состав. Но меня всё происходящее опять не касалось, ведь я был занят другим делом. Никто мне не мешал, и на том спасибо. Но я всё-таки, засняв короткий ролик с обломками и повреждениями здания, встал чуть поодаль и стал наблюдать за происходящим.

Бойцы замерли непривычно ровными рядами. Лица были серьёзные, никто не хихикал, никто не прятал в кулачок дымящиеся сигареты. Напротив, ровно по центру плаца, стоял, держа руки за спиной, невысокий, какой-то малахольный даже, мужчина лет пятидесяти пяти. Высокая армейская феска с козырьком, простая камуфляжная футболка и обычные штаны – но взгляд… Не пронзительный, не гипнотический, не стальной. Я бы его охарактеризовал избитым словосочетанием «леденящий душу». Мужик стоял молча. Непропорционально большие, как мне показалось тогда, аккуратно подстриженные усы слегка дёргались. Было видно, что он напряжён. Майор орал на какого-то несчастного жутким матом. Большой басом требовал немедленного расстрела, а Бес просто стоял. От этого человека исходила аура силы. В его присутствии было сразу понятно – он главный. Я впервые увидел его вживую, но многое о нём слышал. Например, то, что когда он пришёл к власти в городе, а иначе, как приходом к власти, это назвать было нельзя, его бойцы объявили жёсткую войну наркоторговцам. Со слов своих товарищей я узнал, что за две недели в Горловке не осталось наркотиков. В принципе. Калёным железом выжигались с тела серого депрессивного городка любые проявления этого безусловного зла. И вообще воцарился порядок, которого раньше тут не видел никто. Разумеется, рассказывали и о перегибах, отжимах бизнесов и прочих ужасах передела власти, но в целом население Игоря Безлера поддерживало безусловно. Говорили, что он лично разработал и провёл огромное количество военных операций ополчения по всей территории мятежных республик, и что его бойцы никогда не знали поражений. Собственно, именно его, Беса, подразделения и являлись основной боевой силой Горловки. Наш же батальон занимался только и исключительно блокпостами. Ну и работой по поддержанию правопорядка, если требовалось.

– Арестовать, бля! – Майор сорвался на хрип.

– Твари ебаные! Да они бухали полночи! – Большой не отставал от командира в шельмовании провинившихся.

– На подвал! – комбат пылал несдерживаемой ненавистью.

Жуткая брань, как я понял, относилась к командиру расчёта ПЗРК, дежурившего этой ночью. Я ни у кого ничего не спрашивал. И все моё представление о событиях той ночи зиждется исключительно на бесконечном разнообразии слухов. Но я восстановил для себя примерно следующую картину: наши зенитчики пили и проворонили самолёты, а потерь избежать удалось потому, что дозорные вовремя подняли тревогу и потому, что первый удар пришёлся по оружейке, а не по казармам. Раз самолёт всё-таки удалось сбить, значит либо он зашёл на второй круг и подставился, либо работали не наши, а безлеровские ПВОшники. Вот какого-то парня, грубо подгоняя, повели в здание. Видимо это был старший расчёта. Сухой закон властвовал неумолимо, и что с этим парнем случилось дальше, я не знаю.

И вот все стоят по стойке смирно, немного успокоившийся комбат что-то говорит, а в ответ откуда-то из второй шеренги бойцов звучит мерзкий такой, гнусавый голосишко:

– Пошёл нахуй!

Наступила гробовая тишина. Бес по-прежнему молчал. Через несколько секунд фразу повторили. Тем же самым омерзительным голосом. То ли шок, то ли какое-то нечеловеческое спокойствие, которое вдруг нахлынуло на командиров, заняв место утренних треволнений, заставило Майора просто продолжать свою речь, не заостряя внимания на невообразимой суицидальной выходке.

Я же отправился обратно в здание, поднялся на второй этаж и постучал в дверь комнаты номер двести пять.

– Да-да, войдите!

– Добрый день, Эдуард! Я работаю в… вернее, я – отдел пропаганды нашего батальона, – начал я, войдя в прохладный кабинет, скрытый от зноя еловыми ветвями за окном.

– Здравствуйте. И чем я могу вам помочь?

– У меня в кабинете кабель перебило сетевой, могу я вас попросить предоставить мне доступ в интернет? Я очень хороший материал сделал, его нужно смонтировать и выложить, а у меня даже и видеоредактора нет.

– Ну, вы можете скачать программу у меня, а потом работать уже у себя, потому что мне пора уходить. Срочное дело. Попозже, через часика полтора, заходите. Тогда и загрузите в интернет.

– Спасибо вам большое. Тогда вот на эту флэшку мне программу закачайте…

Он аккуратно взял у меня маленькую чёрную карту памяти и подключил к своему компьютеру.

– Хотите чаю выпить? – лениво водя мышкой по столу, не глядя на меня, спросил он.

– Нет, вы знаете, я тоже спешу. Много дел.

– А что вы наснимали-то хоть? – Эдуард, который был уже опытным, хотя и местечковым журналистом, с напускным равнодушием посмотрел на меня.

– О, так самое пекло и наснимал. Хотите глянуть? – я присел на свободный стул и стёр со лба пот рукавом.

Мне вдруг захотелось похвастаться перед коллегой своим успехом.

– Пожалуй, давайте попозже. Мне, правда, пора. О, записалось уже. Возьмите.

Он вернул мне флэшку, и мы пожали друг другу руки.

– Ну, тогда до встречи! – я уже стоял в дверях.

Он кивнул и улыбнулся мне на прощание.

Видеомонтаж никогда не был моим коньком. Но примерно за два часа я сумел склеить более или менее удобоваримый и хронологически верный ролик. Поставив видео на обработку, которая должна была, по расчётам программы, занять не менее сорока пяти минут, я пошёл в столовую. Есть хотелось просто жутко. За столами сидели всё те же хорошо экипированные суровые бойцы Безлера. У стен стояли какие-то футуристические калашниковы, явно не 74-й серии, укутанные бутафорскими листьями снайперские винтовки Драгунова и, кажется, даже, один винторез. Я чувствовал себя неуютно среди этих своих-но-чужих бойцов. Завидовал им. Но эту зависть компенсировал страх смерти, риск встречи с которой у них был несравнимо выше моего. На планшете коротко мигала зелёная лампочка, оповещая меня о новом входящем сообщении. Какой-то парень, который представился администратором новостного горловского сайта, очень хотел поснимать внутри УВД. Я согласился провести его внутрь и показать все интересные моменты взамен на его содействие в продвижении нашей батальонной страницы в социальной сети. Мы договорились встретиться через полчаса у входа на территорию. Вернувшись к себе, я ещё некоторое время ждал, пока видеоролик будет готов. И вот я уже спешил вниз, на второй этаж, в комнату номер двести пять.

В кабинете, помимо Эдуарда, был ещё какой-то мужчина. В двух словах я бы охарактеризовал его как человека с прошлым. Когда мы вышли покурить в коридор, он представился:

– Владимир. Я координатор от ДНР по Горловке.

Пожал мне руку, я представился в ответ.

– У вас очень… интересное прошлое, не так ли? – я вёл себя достаточно нагло и он, видимо, это оценил.

– Интересное, – кратко, ёмко, без тени стыда, но и без налёта гордости согласился Владимир, медленно кивая головой и всматриваясь в меня.

– Знаете, раз вы представляете республику, давайте я с вами посоветуюсь. Когда только прилетело, я начал видео снимать. Вот нарезал, смонтировал, сейчас будем в сеть выливать. Моё непосредственное руководство материал устраивает. Давайте с вами вместе бегло проглядим, может быть имеет смысл что-то доработать или убрать. Там ужасно много матерщины.

Мы докурили и зашли в кабинет. Просмотрев первые пять минут ролика, Владимир одобрительно закивал. Он был взрослым мужиком ещё из поколения афганцев, явно имел отношение к криминалу. Улыбка на его лице готова была вмиг уступить место ярости. Выживший в мясорубке девяностых и ставший уважаемым человеком в республике, он производил сильное впечатление.

– Знаешь, а надо оставить. Всё как есть. Правда в чистом виде. Эдакая правда-матка. Мы сейчас с Палычем моё обращение записали. Его нужно добавить куда-то в начало ролика и смело можно выкидывать в интернет. Республика одобряет. Вот ещё что. Нужно пойти по городу погулять. Поснимать мирную жизнь, деток малых, женщин, машины, улицы, всё что угодно. Смысл – показать, что мы не боимся, что нас не запугать и наш город будет дальше жить своей жизнью. Не в службу, а в дружбу, сделаешь?

– Ладно, тогда, давайте я в город, а Эдуард с вашей речью поработает. И ещё парни, местные журналисты, просились ко мне в гости – поснимать руины. Они уже, наверное, подошли. Как вы думаете, сколько времени займёт монтаж вашего обращения?

– Сколько? – Владимир перевёл взгляд на полного, невысокого и лысоватого Эдуарда, который деловито водил по столу мышкой.

– Да не больше сорока минут.

– Отлично! Значит, всё успею сделать и вернусь вовремя!

Махнув рукой, я выбежал в коридор. С серьёзным видом пройдя КПП и заметив двух неуверенно стоявших у стены молодых ребят, жестом пригласил их следовать за мной. Впервые я почувствовал себя настоящей частью ополчения, когда коротко бросил дежурившим на входе «Они со мной» и, не вдаваясь в подробности, прошёл во дворик. Волшебное чувство – причастность. Интуитивное общение, взаимная идентификация в качестве «своего». Скольких война завлекла этим чувством? Думать об этом не было времени. Мы поднялись в разбомбленный актовый зал. Пыль улеглась, самые упорные угольки перестали сочиться струйками дыма.

– Нда…

– Вы снимайте, снимайте. Вот сюда прилетело, – я указал рукой на пробоину, и тут же обратил их внимание на потолок, – вот здесь следы от кассеты. Уже подтверждено, что они кассетой врезали. Осколки все собрали, лежат во дворе. Идёмте на крышу, там красиво!

– Хорошо, – несколько заторможенно ответил один из ребят.

Высокий и худощавый брюнет явно не понимал моего отношения к происходящему. Он выдерживал какой-то торжественно-печальный тон и мои простые определения его заметно коробили. Но эту свою мысль я тоже решил додумать потом. Сейчас нужно было оперативно провести экскурсию и вернуться к своей работе. Совсем забыл про вылазку в город! Время поджимало.

– И ещё, мужики. Давайте поступим по-джентельменски. Не выкидывайте в сеть этот материал раньше меня. Моя работа ещё не совсем закончена. Мне нужно съездить в город. Через час я напишу, когда всё будет готово. И тогда выкладывайте свой материал, хорошо?

– Ну, не вопрос… – в воздухе буквально запахло разочарованием. Но я был непреклонен.

Ударив по рукам, мы попрощались. Я не стал сопровождать парней до выхода – не маленькие, сами разберутся. Мне предстояла вылазка в город. Заскочив в столовую, и наполнив флягу холодной водой, я выбежал во двор.

– А вы, да, снимали внутри пожар?

– Да, – я обернулся на голос. Его обладателем был мужчина с чёрными короткими волосами, в рубашке без рукавов.

– Меня Евгений зовут. Комбат сказал, что у вас материал интересный есть. На меня вышли с московских «Вестей» – хотят сделать сюжет про сегодняшнее.

– Замечательно. Как с ними связаться?

– Девушку Татьяна зовут, я ей отправлю ваш номер телефона, и она сама позвонит. А то, я боюсь, вам дороговато будет.

– Воистину! – я выбросил окурок в переполненную урну. – Скажите, а вы сейчас в город не едете?

– Еду.

– Подкиньте до новой церкви, пожалуйста.

Мы ехали по живому городу. Вечерело. Машина остановилась напротив храма, всё ещё хранившего полноценный дневной свет. Женя отправил кому-то мой номер телефона, и мы попрощались. Взмыленный, уставший, в потной футболке и мятом кителе, с растрёпанными войной волосами и висящей на шее уставшей камерой, я шёл по вечернему городку.

С этого дня я буду всем громко говорить: «Я – горловский!». И, чёрт побери, это звучало гордо! Давно не спал и, как всегда это со мной бывает, у меня открылось второе восприятие: я чётче видел мир, чутче слышал людей, чаще дышал и чище мыслил. Запоздалая свадьба гуляла в парке возле церкви. Мизансцена была как нельзя кстати, но камера предательски издохла на первом же кадре. «Епископ греческий и константинопольский!» – экзотически выругался я вслух, доставая планшет. О качестве фотографий пришлось забыть. Но мне уже было, если честно, все равно. Побродив немного по городу и нащёлкав несколько унылых, однотипных натюрмортов мирной жизни, я поймал такси и за несколько минут долетел до базы.

Эдуард Павлович уже закончил монтаж и явно пребывал в нетерпении. Когда я вошёл, он был занят пролистыванием ленты новостей в обратном порядке.

– Ну, наконец-то!

– Извиняйте, задержался немного.

– Садитесь, доделывайте.

Я устроился в его удобном кресле с высокой спинкой и, достав из планшета карту памяти, скопировал последние штрихи нашего ролика на компьютер. Через десять минут видеозапись появилась в сети. Мы выложили её синхронно: он на своём канале в youtube, а я, сидя за соседним стареньким компьютером с пузатым монитором, – на новостной странице «Витязей». Получился достаточно длинный, но вполне содержательный материал. Сразу же следом в сеть отправились несколько байт информации, дающие отмашку тем двум парням.

– Эдуард, я уже вообще не соображаю, что происходит. Спасибо за содействие, всего вам доброго, родина не забудет, рад был знакомству, пойду к себе отдыхать.

Он улыбнулся, понимающе кивнул, пожал протянутую мной руку и тоже засобирался домой. Стоило мне закрыть дверь в его кабинет, как планшетник в кармане завибрировал и издал звук, отдалённо похожий на старинный телефонный звонок. На дисплее отобразился российский номер телефона.

– Алло.

– Здравствуйте! Меня зовут Татьяна, я работаю на телевидении, в программе «Вести».

– Да-да-да, мне передали уже, что вы позвоните, – я тоже представился и очень разволновался, – скажите, чем я могу вам помочь?

– У вас есть видеозаписи сегодняшнего инцидента?

– Так точно, из самой преисподней.

– А я могу получить эти записи? В принципе, вы можете рассчитывать на гонорар.

– Знаете, всё находится в свободном доступе в интернете. Пожалуйста, берите, пользуйтесь.

– Закройте, пожалуйста, публичный доступ к этому видео! Хотя бы на пару часов!

– Так, давайте найдём компромисс. У меня там аудитория, прости господи, человек сто пятьдесят. Я просто пока не буду распространять дальше. Идёт? Насчёт гонорара давайте так: этот материал используйте, как вам нравится, а вот на будущее, если ещё что-то интересное получится снять, то мы к этому разговору вернёмся.

– Хорошо. Как вас найти в интернете?

Я продиктовал адрес своей страницы, попрощался и нажал на сброс.

Поднявшись к себе, я застал мужиков за тем, как они выносили из нашей комнаты всё, что только можно было унести.

– Ой! А что здесь творится? Грабите? – я шутливо поднял руки вверх.

– Поэт, давай уже собирайся. Мы твои вещи трогать не стали. И давай оперативнее, и так мы последние остались, – Киса как раз отключал от сети телевизор.

– Так что происходит-то?

– Переезжаем мы, неужели не видно? – с двумя пулемётами за спиной и большой коробкой в руках Монах показался мне очень маленьким, но в то же время достаточно грозным.

– Куда ещё?

– Увидишь. Собирайся.

Я устало осел на стул возле тумбочки. Неспешно выкурив какую-то совершенно отвратительную сигарету, принялся собираться. Это не заняло много времени. И вот я с рюкзаком и большой коробкой в руках спускаюсь по лестнице уже ставшего мне родным здания горловского УВД.

Во внутреннем дворике нас ожидал небольшой микроавтобус. Киса деловито копался в вещах, проверяя, не забыл ли он чего.

– Мужики, мне надо к себе сбегать. Минут на десять. В кабинете куча всего осталась!

– Ну, давай, давай, давай. Только не задерживайся!

В последний раз взбежав по лестнице на третий этаж, я толкнул дверь своего кабинета. Сгребая со стола всю мелочёвку в чёрный полиэтиленовый пакет, я не заметил, как в комнату вошёл Славик:

– Шо, сваливаем?

– А ты? Остаёшься, что ли?

– Та не, я тож переезжаю. Компьютер забрать надо.

– Да, думаю, пригодится в хозяйстве, – я как-то об этом не подумал, считая его собственностью милиции. Но какая, к черту, собственность милиции? Война!

– Давай я системник возьму, а ты монитор. А провода вот в пакет можно сложить.

Через десять минут мы тряслись в микроавтобусе, за рулём которого сидел брат Монаха, а за окном медленно плыл остывающий после длинного, раскалённого дня тихий промышленный городок. В портале планшета мигали сообщения от Татьяны – в вечернем выпуске должны будут появиться мои кадры. Я сейчас же зашёл на страницу нашего батальона и дал отмашку максимально распространять сегодняшнюю новость. Мы повернули с центральной улицы куда-то вправо. Потом ещё раз. Вокруг были деревья, одноэтажные домики – от совсем простеньких деревенских до вполне убедительных коттеджей. Перед нами выросли высокие металлические ворота. День с трудом пробивался последними лучами сквозь густые кроны леса.

Первое, что я увидел, выйдя из машины, – высокая, метров двадцати пяти, металлическая вышка. Она росла прямо в центре обнесённой невысокой, местами с трещинами и пробоинами, – но какая уж есть, – стеной территории нашей новой базы, на выпуклой, округлой, поросшей травой, кустами и деревцами поляне. Прямо под ней, если верить словам Монаха, было бомбоубежище. Мы стояли возле вытянутого двухэтажного корпуса, который вырастал из стены слева от ворот, до угла заменял её, а дальше выпускал из себя стену, уходящую в глубь окружавшего нас леса. В здании уже вовсю шли работы по переустройству городского пункта гражданской обороны в воинскую часть. Справа от ворот до самого конца базы тянулись хозяйственные блоки, тоже вписанные в стену, перемежаясь с ней в неравномерном порядке. По левую же руку серыми коробками возвышались гаражи, которые, пожалуй, могли бы укрыть от посторонних глаз по два танка каждый. Огромный мохнатый пёс метался по двору, явно обалдев от количества людей и суматохи, совершенно не свойственной этому тихому месту. Он не пытался лаять на людей в форме. Наверное, хотел бы залаять на то, что вынудило их нарушить его привычный образ жизни. Но её здесь не было. Война сейчас, скорее всего, бежала по полосе препятствий с автоматом за спиной, или подтягивалась на турнике под громкие окрики жирного прапорщика.

Ко мне подошёл Джонни. Мы очень мало с ним общались, несмотря на то что оба были россиянами. Он был молод, не старше двадцати трёх лет. Коротко стриженый, чуть смуглый. Чёрные глаза под густыми бровями, разделёнными римской переносицей, смотрели то вопросительно, то въедливо, то весело. Он был жилистый, чуть выше среднего роста.

– Как ты?

– Отлично, не поверишь. Такого наснимал! У тебя как со связью? У меня вообще беда-биде. Сможем видео посмотреть?

– Ну, вроде да, я смотрю ютуб, всё нормально. А что?

– Так сегодня в «Вестях» сюжет будет, где мои кадры использованы!

– О, а во сколько?

– Так… Ну, в вечерних «Вестях», – я поймал себя на мысли, что не уточнил эту информацию у Тани.

– Да ладно, посмотрим, конечно, не вопрос. Давай, к нам в комнату заезжай.

– А Монах с Кисой куда?

– Киса теперь заместо Филина – оружейник. Вот сейчас они оружейку как раз оборудуют. Он там и жить будет. А Монах… Вроде где-то на втором этаже. Давай, не грузись, вместе будем жить.

– Что с Филином? Жив? – Я не больно-то знал Филина, но спросить было надо.

– Да, но его посекло осколками и рука, кажется, сломана. В больнице. Так что пока без него.

– Хорошо, показывай дорогу.

Я надел рюкзак и взял в руки коробку с пакетом. Компьютер уже успел куда-то деться. Мы вошли внутрь. Пол из длинных советских досок скрипел под нашими тяжёлыми ботинками. Коридор увёл нас направо, и Джонни остановился напротив третьей по счёту от входа двери. По старинке выкрашенные наполовину стены упирались в потолок своей побелённой частью. Простые плафоны преломляли и даже прятали мягкий, домашний электрический свет лампочек. Комната, разделённая на две, пара советских кабинетных столов, шкаф, стулья – всё было как обычно на этой войне. На полу уже были разложены матрасы, но в комнате был только вечерний полумрак, разбавленный суетой и армейской неприхотливостью уклада.

– Короче, смотри: закрываем дверь на ключ, ключ сдаём в оружейку. Ну, мало ли.

– Принял. Ты куда сейчас?

– Жрать хочу. Посмотрим, что там с кухней делается.

– Хорошо, я тебя догоню.

И я остался один. Сняв с шеи камень фотоаппарата в чехле и положив его на стол, я присел на матрас и закрыл глаза. Спать не хотелось вовсе, просто нужно было немного отдохнуть.

Народное ополчение Донбасса. Это волшебное словосочетание неоновыми буквами светилось во тьме моего уставшего сознания. В этот вечер я ощутил, что настало время подвести первый итог. Сколько всего я видел в новостях, в интернете, в газетах. Героически вставшие на защиту своей земли от взбесившегося Майдана люди представали глянцевыми, непобедимыми, непогрешимыми. Но в первую очередь они были людьми. В ополчение приходили разные люди: искатели приключений, патриоты, правдолюбы, отчаявшиеся, защитники своих домов и семей, оппортунисты, солдаты, политические и религиозные фанатики. Коммунисты, монархисты, демократы и люди совершенно непонятных взглядов – все были здесь и все сплотились вокруг общего дела. Моя микроскопическая война лежала сейчас на стекле объективов видеокамер, которые, в отличие от беспристрастного микроскопа, иногда показывали совсем не полную картину. В контексте борьбы суперсистем она была закономерной, логичной и находилась в самом центре глобальной линии фронта. Пульсация полотна истории ощущалась здесь как нигде в другой точке земного шара. Во мне стремительно осыпались обломки школьных о ней представлений. Мирная жизнь, оказывается, никуда не девается: всё так же идут в школы дети, всё так же ползут ранним утром по истерзанным дорогам грузовики с надписью «Хлеб». А в каждом отдельном человеке продолжают работать его личные приоритеты: жизнь, семья, безопасность, достаток, уважение и далее, далее, далее. Главное для войны – поставить эти приоритеты под угрозу, грамотно показать эту угрозу и обязательно предложить общедоступный путь к её устранению. Так всегда работала и, уверен, всегда будет работать военная пропаганда. Первое её правило – отрицать саму себя, представляясь монопольной владелицей и глашатаем правды. А между тем правды давным-давно уже не существует. Она навсегда похоронена в тысячелетней летописи бесконечных войн. Ни одну из них в обозримом учебниками истории или углеродным анализом прошлом не начал кто-то конкретный. Она началась очень и очень давно, и просто никогда не заканчивалась. Война является всего лишь одним из проявлений беспристрастной, жестокой и дикой жизни. Подобно тому как река обрывается водопадом и снова становится рекой, чтобы однажды встретиться со всеми другими реками в мировом океане, война течёт по телу планеты бесконечной алой змеёй, шипя и стремясь укусить себя за хвост. Она не имеет правых, не имеет виноватых. Их просто нет и не может быть, потому что понятия вины не существует в природе. Это всего лишь часть того самого общественного договора. Борьбу систем можно маскировать как угодно. Ввиду ограниченности продолжительности человеческой жизни таким как я приходится закрывать глаза на эти глубинные, вековые, сложные для восприятия вещи. Нам нужно выдумывать пугала, создавать их, обязательно показывать всему миру и обвинять во всех смертных грехах, призывая людей на борьбу с ними. У них не должно быть никаких человеческих качеств, у этих фашистов, врагов, нелюдей. Они должны быть полностью, до основания расчеловечены и поданы на жидкокристаллическом блюде средств массовой деформации. Когда каждый отдельный человек принимает в сердце понимание того, что нужно взять в руки оружие и защищаться, толпа становится армией, а армия становится непобедимой. Моей профессией было как раз находить нужные слова для обрамления этой угрозы. И меня терзало вымышленное чувство вины за то, что я физически не могу взять за грудки каждого отдельного человека, будь то украинец, русский, американец, француз, немец или китаец, и вдолбить в его голову понимание того, почему мы сейчас держим в руках оружие. Не лозунгами и не плакатами. Я хотел, чтобы каждый из моих братьев, которых, как известно, не выбирают, твёрдо понимал, во имя чего на самом деле он будет умирать и убивать. Чтобы каждый проникся понимаем отсутствия виновных и плохих, справедливости и правоты, чтобы с хладнокровием палача и смирением приговорённого шёл на эту войну бороться не за правду, а за ту систему, в которой ему выпало жить. Я, наверное, никогда не смогу точно сформулировать для себя, почему же я, оставив любимую женщину, сбежал на эту войну в поисках своих собственных ответов.

«Не спать!» – мысленно шикнул я на себя, с усилием открывая глаза.

Вышел в коридор, закрыл за собой дверь на ключ и направился в оружейку. Киса был полностью поглощён переделыванием бывшего гардероба под хранение оружия. Ему помогали двое бойцов. Закуток, отделённый от внешнего мира метровой высоты перегородкой, продолженной к потолку фанерой, идеально отвечал новым требованиям: быстрый доступ к оружию, удобное расположение на пути к выходу, возможность подбежать к нему со всех сторон. Наш новый оружейник, засучив рукава, выпиливал из брусков подставки под автоматы и параллельно раздавал указания. Что уж говорить, человек попал в свою стихию. Стандартные железные вешалки на шарнирах, движущиеся влево-вправо, какие всегда ставили в старых школьных раздевалках, были сняты и убраны. А металлоконструкцию мужики решили оставить и немного доработать. Справа стояли шкафы и вечные советские сейфы, а у левой стены закутка расположилась аккуратно заправленная койка.

– Давай я у тебя ключ оставлю, если что – пацанам отдашь, хорошо?

– Не вопрос, Поэт. Ты на ужин? – он повесил ключ на гвоздик.

– Да, наверное, схожу. А ты?

– Да куда там! Дел тут – сам видишь. К двенадцати закончить надо, проверять будут.

Я вышел на улицу. Слева от входа росло несколько административных елей. Между ними была натянута верёвка для сушки белья, на которой кто-то уже умудрился развесить выстиранные носки. В сторонке, ещё глубже в тени деревьев, мужики смастерили скамейку и организовали курилку, поставив посредине заплёванное металлическое ведро. Я пошёл в другую сторону. В дальнем правом углу базы, возле душевых и склада, расположился между лип и дубов обеденный стол. От асфальтовой дорожки, бегущей вдоль стены, к нему тянулась тропинка, выложенная на скорую руку кирпичами. Джонни с аппетитом уплетал борщ. На столе стояла коробка с хлебом и пара тарелок с нарезанной колбасой, сыром и овощами. Хаотично разложенные на клеёнке упаковки майонеза, горчицы, соуса и хреновины переходили из рук в руки.

Возле стола поставили палатку, в которой разместилась полевая кухня: две газовые плитки, красный баллон с пропаном и три стола с посудой, всевозможными продуктами, досками для нарезки хлеба, мяса и овощей, бутылочками, скляночками, мисочками и банкой с ложками-вилками. Огромная кастрюля борща, величественно возвышавшаяся на одной плитке и целиком её подчинившая, безусловно, была в этот вечер в центре всеобщего внимания. Две девушки, хозяйничавшие там, резали хлеб, контролировали поток ополченцев, что-то солили, перчили, пробовали и были для нас настоящими королевами. Взяв чистую тарелку, я налил себе супа и вернулся за стол.

– Вроде бы уже через десять минут начало. Попробуй сайт «Вестей» открыть.

– Я пробовал, не получается что-то! – Джонни забавно говорил с набитым ртом.

– Да ну нафиг? Почему?

– Не знаю я, такое впечатление, что сам сайт лежит, – он проглотил, наконец, тщательно прожёванный бутерброд с колбасой.

– Быть такого не может, – я очень хотел посмотреть этот выпуск.

– Ну, не знаю, что делать. Бля, проклятье какое-то!

Мы были за столом не одни, прямо напротив нас сидел светловолосый сероглазый парень и скромно ел борщ.

– Кстати, вы же с Серёгой не знакомы? – Джонни повернулся ко мне.

– Нет. Но я много кого не знаю здесь. Не общительный я.

– Так познакомься. Он с Ростова. Так же как и мы сюда приехал – через тех же людей. Местные Студентом его прозвали.

– О, а ты давно здесь? – я представился и пожал парню руку через стол.

– Да нет, пару дней. Мы же виделись с тобой, я дежурил на третьем этаже позавчера.

– Ну, прости, я плохо запоминаю людей. Не помню тебя, если честно.

– Ну, ладно.

– А ты где был, когда прилетело по нам? – я посмотрел на него дружелюбно.

– Так в актовом зале и был.

– А почему тот пацан-то не убежал? Все же убежали, а вот он – нет.

– Ну, там темно было… Я не…

– Ооо… – вмешался в разговор Джонни, – там история вообще закачаешься! Этот чувак пришёл к нам в пятницу, тринадцатого. Позывной выбрал себе интересный – «Двухсотый». Отдежурил на этаже одну ночь, лёг спать, и единственный не проснулся от первого взрыва. Вот и не верь теперь во всякое.

– Ндааа… – протянул я. – Я до конца в этой истории не разобрался, но, когда только ёбнуло и я там снимал, он под завалами лежал. Как будто бы правда не просыпался. Половины головы не было. Не сказать, что прям вот жуткое зрелище, но приятного мало.

Мы замолчали. Я достал флягу и допил воду, оставшуюся ещё с той поездки к храму со Славиком. В результате мы так и не смогли посмотреть сегодняшние новости, и я был очень этим опечален. Ночь наконец придавила незаметно для меня затихший городок. Застрекотали цикады, засвистели соловьи. Над столом горела одинокая лампочка, выхватывая нас из обступающей со всех сторон темноты. В казармы я шёл один: ребята куда-то разбрелись. В курилке заметил Большого с его женой Ольгой и ещё нескольких человек. Подошёл к ним.

– Видели уже новости? В интернете полная версия.

– Да, вообще супер! – Большой был явно очень доволен увиденным.

– И по «Вестям» показывали, и по «Лайф-Ньюсу». Но там кусками. А в интернете я целиком, да, посмотрела, – Оля говорила взволнованно.

– Какой-такой «Лайф?» – нахмурился я. – Не помню, чтобы я общался с ними. Спиздили просто, сто в гору. Хотя плевать уже.

– Только знаешь, есть один нюанс нехороший, – продолжила Оля.

– В чём дело?

– Ну, там, на видео, когда ты осколки снимал, было слышно как Дима орал на тех идиотов. Ну в ролике, в смысле, слышен его голос, что те ночью пили. Нехорошо это. Не должен у нас никто пить, понимаешь? Можно как-то вырезать?

– Нет, сейчас уже ничего не сделать. Я по своим каналам в таком уж виде распространил. Поздно. Но знаете, давайте мы как-нибудь это спишем на укропов, что ли.

– Как ты это сделаешь?

– Слабенько, конечно, но… Попробуем сделать так: пилота взяли? Взяли. Вот мы и напишем заметочку, что лётчик был пьян. И что ты это и имел ввиду, когда говорил про «бухали полночи», – закончил я, поворачиваясь к Большому.

– Ха! Ну, если больше ничего нельзя сделать, то давай хотя бы так.

– А мне нравится идея. Так и поступим, хорошо? – его жена явно ещё не отошла от всех треволнений и говорила очень возбужденно. – Дим, я поехала, давай, до завтра!

Она обняла мужа, села в машину и завела двигатель. Я сощурился от острого света фар.

– Ладно, я почивать отбываю, счастливо! – я пожал Большому руку и отправился в казарму.

– Поэт! Зацени, как тебе? – на пути в нашу комнату я проходил мимо оружейки, и Киса меня окликнул.

– Что, закончили?

– А ты как думал? Гляди! – и он открыл дверь в свою обитель. В центре комнаты шалашиком стояли автоматы, упираясь в только что выпиленное деревянное основание старой вешалки.

– Ну, вы красавцы! А надёжно стоят-то?

– Обижаешь, всё по высшему разряду. Вот сюда вешаем сумки с БК, – он любовно водил рукой, показывая свою работу, – здесь – запчасти, наборы для чистки, всякие разные патроны и прочая мелочёвка, а здесь у меня чайник. Хочешь, кстати, чаю?

– Нет, дружище, спасибо, конечно, но я спать.

Глава 4 из 13 возможных

Всё вокруг меня казалось неясным, будто я смотрел сквозь мутное стекло, замазанное бежевой зыбкой тишиной, впитывающей эхо. Два ноутбука, серых, тихо мерцают DOS'om. У одного из них не работает клавиатура, что и явилось причиной покупки второго. Следующий кадр – кукла стоит на улице. Небольшая, сантиметров тридцать. Мужского пола. Кудрявый, светловолосый, мерзкий. И я понимаю: надо быстро его убить. Как угодно, любой ценой, любым способом. Я хватаю его и несу показать другим солдатам. И не то чтобы мне не верят. Верят. Но не так, как мне нужно, чтобы поверили. Один из них стреляет ему в голову из автомата. Кукла отлетает куда-то в кусты. И вроде бы всё в порядке, но страх уже перебрался в меня. Я точно знаю, что ничего не кончено. Играю с солдатами в футбол. Стою на воротах, и у меня получается хорошо. Потом темнота. Я снова в комнате, где те же серые ноутбуки. Пью вино, только не с солдатами, а с поэтами из своего города. Они говорят со мной. Я отвечаю им. Смеёмся. Среди них – Руст и Макс. Комната заполнена густым табачным дымом. Пахнет только что купленным планшетным компьютером. Одинокая камера видеонаблюдения в углу, под потолком, мигает бесчувственным красным глазом и ведёт запись. Беру оружие и выхожу за дверь. С кем-то из солдат мы идём по кварталу моего нового родного города. Я знаю солдата. Он тоже был в УВД. Кажется, его называют Белый. Светит солнце. Мы заворачиваем за угол одного из домов, и на балконах девятиэтажки я вижу высохшие трупы людей. Они висят на бельевых верёвках в измученных позах, скрючившись и ссохшись до состояния, которого можно достичь, если разлагаться целую осень. Они похожи на тряпки. Кто-то падает и сухим ударом, встречает асфальт с островками густой травы. Стукается о планету телом, в котором нет соков. Человеческий дождь редко, но ясно капает с дома. Хлуп, шлёп, пух, шлёп, туф, туф, туф. Мы понимаем, что это, наверное, солнце придумало какую-то новую радиацию и прыгаем в тень, под защиту стены. Прямо перед нами стоит пожилой мужчина. Худой, высохший, но живой. В сером костюме и с бородой. На солнце. Вот он начинает ссыхаться прямо у меня на глазах. Приходит мысль, что это не солнце. Или что оно берёт только пожилых. Рядом стоит темнокожая девочка лет шестнадцати. Я не хочу её защищать, но ей и не нужно – с ней ничего не случится.

– Тебе не поверят, потому, что Нарофт Зельт – это город только для одного человека, – говорит мне Белый.

– Что? – я смотрю на него и не понимаю, что он несёт.

– Я – сумма всех вас, поэтому я такой, какой я есть.

Белый пропал. Он, словно бы, растворился в пространстве, превращаясь в белый шум, как в телевизоре.

Помехи рассеялись.

Вижу, как солдаты собирают трупы. На бельевых верёвках никого не осталось – дождь кончился. Только на паре балконов ещё прячутся за решётками ограждений сухие обезжизненные тела. Я понимаю, что надо искать куклу. Срочно. Бегу к дому, который вот, в трёх шагах, и на балконах которого я увидел тела, висящие на бельевых верёвках, подобно тряпкам. Начинаю искать в траве куклу, в то время как солдаты собирают тела. Нахожу её. Дырки в голове больше нет. Я не знаю, какая именно угроза исходит от неё. Говорю всем, что это она – причина. Возможно, что не этих смертей, но моей – точно. Мне верят, конечно. Но не так, как нужно, чтобы поверили. Отрезаю ей голову и расстреливаю тело из автомата. Кукла лежит на асфальте. Голова слишком осмысленно смотрит. Какое-то время медлю, но потом понимаю, что надо уничтожить полностью, чтобы совсем ничего не осталось, иначе страх больше никогда не выйдет из меня. Я как будто становлюсь размером с куклу и топчу ногами её отрезанную голову новенькими армейскими ботинками. Это сложно, череп очень крепкий. Череп, а не пластмассовый шарик. Ботинки вламываются в кожу, в волосы, в кость. Наконец голова лопается, и я вижу, что на асфальте лежит маленький человеческий мозг в осколках черепа, луже крови и ворохе скомканных волос. Я хватаю стоящего рядом солдата и говорю ему: «Смотри! Это настоящие мозги!» Он видит то же, что и я. Он верит. Он знает. Но я не вижу в его глазах страха. Совсем. А я-то знаю, что этот мозг необходимо разрушить. Беру тесак для разделки мяса и начинаю рубить его. Мозг податлив, он истекает какой-то дрянью. Вот весенний ручей подхватил лежащие на асфальте куски и повлёк их в канализацию. Ровные дольки мозга плывут на костяных скорлупках, как на лодочках. Вижу, как солдат смотрит им вслед и как он верит в то, что, да, я не сошёл с ума. Но не понимает.

– От меня останется труп, – говорит он мне.

– Да! – отчаянно киваю я, – но это – его, его труп! Мы должны уничтожить его.

Солдат исчезает так же, как до этого – Белый.

Вот я иду по дороге куда-то домой, и, обернувшись, вижу маленькую, сантиметров тридцать, куклу, стоящую на асфальте и смотрящую на меня. Надо было сжигать, господи, надо было огнём! Срочно нужны какие-нибудь люди. Стреляю в неё, но не могу попасть. Кукла ничего не делает, просто стоит. Вижу милицейскую машину. Белая Тойота Приус, которая всегда припаркована перед УВД. Я делаю так, чтобы она остановилась. Очень боюсь отвернуться и выпустить куклу из поля зрения. Вот я уже в машине, требую увезти меня. Я – солдат. Мне верят и соглашаются. Мы едем быстро-быстро. Двое милиционеров сидят спереди, а я – сзади. Дёргано кручу головой, потому что знаю: он может появиться только внезапно. Пока я вижу какую-то область – он не появится – я мешаю ему появиться, просто видя. За нами едет старая машина. Жигули. Двойка. Синяя. Я говорю им, что кукла точно в ней. Они верят. Нет, без шуток – верят! Включают сирену, мигалку. Разворачиваются. Останавливают едущую за нами двойку. Выходят с оружием наизготовку. Та машина покорно ждёт их. И я остаюсь один. Попадаю в ту отвратительную ситуацию, когда надо кричать, но не получается. Просто не могу закричать. Понимаю, что пока мы стоим на месте, я в опасности. И что их нет в машине, что я – один. Одному быть нельзя просто ни в коем случае! Мерзкий скрежет дерева по дереву раздаётся прямо у меня над ухом. Бешено мечусь по тесному салону, закрывая все двери и надеясь на законы физики, которые не позволят ему пробраться внутрь просто так. Понимаю, что он идёт. Слышу музыку: кто-то из милиционеров забыл свой сотовый телефон в салоне. А потом я понимаю, что это я. Я вчера ночью забыл отключить будильник. И он с силой выхватывает меня прямо из милицейской машины.

Сон.

Распахнув глаза, я резко сделал глубокий вдох.

Таких нехороших и цепляющих за самые внутренности кошмаров я не видел уже минимум лет пятнадцать. Кто-то топтался в комнате, что-то передвигал, с кем-то разговаривал. Когда я пришёл в себя, то увидел, что прямо возле меня, зачем-то наклонившись к моей голове, сидел Джонни. У него было странное выражение лица. Оно рябило и он казался невероятно похожим на Белого и того, другого солдата из моего кошмара.

– Которые собираются в зельты, которые собираются в зельты, которые собираются в зельты, – бормотал Джонни.

– Что?! – я резко поднял голову.

– О, проснулся. Мы переезжаем! – он, словно, тоже вернулся в реальность.

– Переезд? Опять? – меня трясло, но я старательно контролировал каждую мышцу и, вроде бы, мне удалось скрыть это от него.

– В другую комнату. Там всё гораздо круче, не боись!

– Бааа-лин… – только и смог выдавить я.

Понуро взяв за лямку рюкзак и чуть не волоча его по полу, я пошёл за товарищем по коридору. Вокруг стоял раздражающий гомон. Образы нехорошего сна все ещё витали где-то на границе воспринимаемой реальности. Солнечный свет врывался в распахнутую входную дверь и отскакивал от свежевымытого пола в соответствии с законами оптики. Лучи отражались в моих зрачках и дарили мне способность видеть. Я зажмурился и снова открыл глаза. Едкое бежевое облако нехорошего сна отодвинулось от моих границ. Стало легче дышать. Мы зашли в комнату номер десять, которая располагалась прямо напротив выхода из корпуса. У правой стены лежали рядами четыре матраса, в углу был невысокий столик, а слева к стене прижимался высокий плоский шкаф. Рядом с ним валялся ещё один матрас.

– Так, здесь всё занято. Пойдём дальше, – Джонни жестом указал на спрятанную за шкафом дверь, ведущую во вторую комнату.

– Вот, здесь как раз место есть. Располагайся! А я пойду съем кого-нибудь.

– Бывай, – я отпустил лямки рюкзака, он, перекатившись, затих на полу.

Сквозь вертикальные жалюзи в комнату лился яркий свет. Бывший офис, который снимал в здании ГО какой-то частный предприниматель, теперь тоже стал частью войны. Директорский угловой стол стоял прямо у входа. За ним у стены – шкаф-стенка. Нужно принести свой матрас. У выхода столкнулся с Юрой.

– Привет. С нами теперь?

– Да, в дальней комнате. А кто там сейчас живёт?

– Старый, Кузьмич и Сват.

– О, Старый – это замечательно. А вот двух других чего-то не знаю.

– Кузьмич – седой такой, а Сват – на Газельке нашей ездит.

– А, тогда я и его видел. Остался Кузьмич. В общем, разберёмся.

Юра прошмыгнул в комнату и начал возиться с вещами, лежавшими на его матрасе. Он был невысокого роста, относительно молод, хронически небрит и обладал одной особенностью – вечно осипшим голосом. Я же, вернувшись с матрасом, приступил к обустройству своего спального места. В комнате на шкафу стоял музыкальный центр. Я перерыл все ящики в поисках дисков с музыкой и нашёл несколько. Среди них, помимо гнусной попсы и лагерного шансона, я, к глубочайшему своему удивлению, нашёл один с записями Лучано Паваротти. Через минуту комнату уже заполнял его тенор. Остальные диски я сложил в мешок и закинул подальше за шкаф, чтобы в случае возникновения у ребят вопросов в духе: «А есть чо современное?» я смело мог отвечать: «Нету и не надо. Просвещайтесь, пока я жив».

Окна выходили прямо на улицу: нужно было озаботиться светомаскировкой. Я вышел в коридор в поисках подходящих по размеру досок или чего-то в этом роде. Стены в холле были завешаны фанерными щитами с разными инструкциями на все чрезвычайные случаи жизни. Русский текст на них, оставшийся ещё со времён Союза, был криво заклеен листками с украинским переводом, что меня всерьёз раздражало. Мне резали глаз таблички на домах, вывески на магазинах, описания на продуктах питания. Принудительная украинизация, обо всех ужасах которой я много читал и слышал, проявлялась на каждом шагу. Парочкой таких вот щитов я и заставил окна, для верности заклеив щели чёрной плёнкой, которую взял у Кисы. Комната погрузилась в приятный полумрак. Я зажёг настольную лампу и почувствовал себя дома. На столе стоял мой фотоаппарат, заряжался планшетник, лежали какие-то документы, видимо, оставшиеся от прошлого владельца офиса. Нужно было теперь найти, куда Славик подевал компьютер, и уточнить у Майора, что тут с интернетом. Когда я выходил, в смежной комнате уже никого не было. Начальство разъехалось. Я вышел на солнечный асфальт, расстеленный перед нашим корпусом, и закурил. Славика тоже найти не удалось, и я решил исследовать бомбоубежище.

В него вело два входа, расположенных по разные стороны поляны. Меня увлекали вниз старые, искрошенные ступени. Достал из кармана фонарик. Плесень доедала глобальный замысел строителей светлого будущего. В конце лестницы была тяжеленная, килограмм под пятьсот, толстая металлическая дверь, намертво заржавевшая в открытом положении.

Я вошёл в холодную, величественную гробницу. Снова ступеньки. Кап. На потолке собиралась вода, и тишину иногда нарушали одинокие, едва различимые шлепки. Несмотря на июнь, царивший наверху, здесь было холодно. Фонарик шарил конусом электрического света по стенам и полу, высвечивая выходивший изо рта пар. Покрытые слоями времени и какой-то чёрной дряни кабельные линии вели меня вперёд. Слева был проход. Я заглянул туда и не сразу понял, что именно увидел: внизу в конце аккуратной металлической лестницы, состоявшей уже, казалось, только из ржавчины, на полу лежали они. Весь пол был засыпан похожими на кладку гигантских яиц черепами.

Присмотрелся. Противогазы. Десятки противогазов зачем-то были сброшены в этот проход. Я улыбнулся: зрелище заставило меня на мгновение испытать нечто, приближенное к страху.

Я шёл по длинному коридору к противоположному выходу. Справа была ещё одна могучая дверь, ведущая в самое сердце бомбоубежища. Перешагнул через порог и медленно пошёл дальше. Извилистый узкий коридор вдруг оборвался большой залой. Остановился, вглядываясь в подземную ночь. Было светло. Нет, никакие солнечные лучи досюда уже не могли добраться, и фонарик светил так же, как прежде. Дело было во мне: я ощущал себя наследником этой лучшей из стран, когда-либо существовавших на планете Земля, и физически испытывал искрящийся восторг. Командный пункт гражданской обороны города Горловка был таким, каким он и должен был быть: функциональным, надёжным, рассчитанным на долгие десятилетия. Текстолитовая пластина на дальней стене – изрисована шкалами уровня радиации, количества пострадавших и нуждающихся в срочной эвакуации. Также на неё была нанесена схематичная карта города с индикаторами. Технологии, применённые здесь, наверняка вызвали бы сочувственную улыбку у обладателей современных сотовых телефонов, но меня поразило до глубины души то, насколько продуманной и заботливой была эта система защиты людей. Покрытый толстым слоем пыли стол командира скрывался за разбитым стеклом в соседней комнате. Поломанные дисковые телефоны валялись на полу вперемешку с кусками проводов, документами и алюминиевыми банками из-под немецкого пива. Я бродил по чёрным коридорам Союза, и привитое мне с детства чувство стыда за свою страну отшелушивалось и опадало на холодный бетонный пол. Мне хотелось восторженно плакать, – настолько я ощущал величие и силу этого места. Заброшенного и загаженного, бессмертного и безвременного. Лестница уводила куда-то вниз, на заполненный мутной водой этаж. По слухам там имелись подземные туннели, соединяющие штаб с другими зданиями в городе, но вода преграждала путь. Противогазы больше не вызывали во мне никаких эмоций. Поднимался по ступенькам и жалел о том, что родился так поздно. Или нет. Нет, я не сожалел ни о чём.

Неожиданно опустился мягкий июньский вечер. Я лежал на своём матрасе и ковырялся в интернете, хватая каждый новостной блок, каждую статью и каждый комментарий к ней. Информационный вакуум, в котором я находился, не позволял мне воспринимать эту войну спокойно. В комнату вошёл Старый.

– Братик! Привет.

– Станислав Иванович, здравствуйте! Я с Вами жить буду, в общем.

– Да не выкай ты мне, ради бога!

– Ой, да неудобно как-то…

– Спать на потолке неудобно. И штаны через голову надевать, – он улыбнулся.

Старый принёс с собой пухлый чайник и включил его в розетку. Этот человек настолько покорил меня своим отношением, что я признал в нем своего истинного командира. Мы пили чай и разговаривали. Каждые пять минут наш разговор прерывался песней «Моя любовь», звучавшей из его телефона, и эта мелодия въедалась в моё подсознание. Он допил чай и присел около своей кровати. Перебирая одежду и принадлежности для бритья, Станислав Иванович создавал вокруг себя атмосферу дома. Его автомат был оснащён подствольным гранатомётом и пулемётным магазином на сорок пять патронов, на котором белыми буквами была выведена надпись: «Старому от Гюрзы». В этот момент мне захотелось, чтобы однажды у него появилась какая-то вещь, на которой было бы написано «Старому от Поэта».

– Иваныч, а когда на Веровку продукты повезём-то?

– Кузьмич, давай завтра. Сейчас уже поздно.

Я обернулся на голос. В комнату вошёл седой старик лет, наверное, семидесяти. Худой и морщинистый, он бы идеально смотрелся на какой-нибудь выцветшей фотографии. Моё удивление не будет иметь предела, когда я потом узнаю, что ему ещё нет и сорока пяти…

– Оп-ана. А ты кто такой? – он обратился ко мне. – Расстрелять?

– Есть расстреляться! – я сразу перешёл в наступление. – Журналист я ваш.

– Молодец! – Кузьмич усмехнулся и протянул мне руку.

В соседнюю комнату вошло несколько человек. Среди звучавших голосов я различил и голос Джонни.

– Кузьмич, на сегодня уже отбой. Я буду спать.

– Расстрелять! Саня, это ты?

В комнату вошёл крупный, круглолицый и бритоголовый парень лет тридцати.

– Я, я. О, чайник? Отлично. Привет, ты кто? – он перевёл взгляд на меня.

Я представился. Вновь закипевший чайник быстро обеспечил кипятком всех присутствующих. Я познакомился с остальными парнями из группы быстрого реагирования, которые теперь стали моими соседями. Круглолицего звали Добрый, его брата – кудрявого и улыбчивого парня – Мясник, а последнего – Владимир. Он показался мне застенчивым и робким. Среднего роста, полноватый, с пронзительными чёрными глазами, спрятанными под нависающим невысоким лбом, хранившим следы морщин.

Компьютер, как оказалось, стоял в кабинете Майора на втором этаже.

– Забирай тогда его к себе. Интернет надо будет провести. Кстати, разберись, что тут и как работает.

– Есть, товарищ Майор!

– Ой, да брось ты это уже, ей-богу! – он чуть заметно улыбнулся.

В мирной жизни я некоторое время работал в инженерной компании, и моих скромных знаний оказалось вполне достаточно, чтобы выполнять функции администратора небольшой сети, которую я построил в расположении части. Наша комната находилась достаточно далеко от центрального роутера, и мне пришлось изрядно помучиться с прокладкой кабеля. Мне помогал Киса, явно преследовавший свои интересы. И когда, наконец, всё было готово, и компьютер, бывший некогда собственностью Горловского УВД, отрапортовал о наличии сетевого подключения, я торжественно пообещал Кисе скачать хороший высокохудожественный фильм.

Обеденный стол теперь был укрыт от дождя и ветра полиэтиленом торговой палатки, и на нём поселился телевизор с DVD-плеером. По вечерам мужики собирались там, пили чай, ужинали и смотрели фильмы про войну. Я записывал свои мысли и наблюдения в виртуальный блокнот, который покорно появлялся по моему велению в типовом чёрном окошке в иное мировосприятие.

Запись первая

Сегодня хоронили парня, убитого кассетной бомбой. С утра я бродил по городу. Потом посмотрел на часы, поймал такси и поехал «куда-нибудь». По дороге набрал Джонни, уточнил адрес. Подъехали, сходу вытащил камеру. Процессия была довольно скромная: десяток ополченцев и где-то двадцать гражданских. Славик шёл впереди и нёс портрет. Тогда я впервые и увидел убитого. Простое, как будто вопрошающее выражение лица, большие голубые глаза. Удивлённые. Я сделал пару кадров. Подъехала ритуальная Газелька. Погрузились, поехали.

Я сел в автобус со всеми остальными. Кладбище. Тихое такое, знаете. Пустое. Это первый человек, оставленный здесь новой войной. Будут и другие. Ох, как же много их здесь будет. Так, что-то я раскровожадничался…

«Боже, куда я попал?» Опять этот вопрос. Мне, наверное, надо что-то с собой делать: самомнение просто зашкаливает. Не могу отделаться от ощущения, что я лучше, избраннее, и вообще – россиянин. Что у меня своё дело, своя война и своя смерть. И чего они все плачут? Ну, убили, ну и что, в конце концов?! Быстро умер – повезло. Во сне умер. Нас, может быть, заживо сварят или кожу сдерут. Говорят, тут такое делают с людьми…

Процессия двигалась медленно. Гроб несли сотрудники похоронного агентства. Шесть мрачных мужиков. Наши молчали. У меня было неловкое ощущение того, что я виноват. Виноват в том, что я не такой. Чёрт его разбери, почему. Столкновение со смертью всегда вызывало во мне интерес и желание прикоснуться, приблизиться к ней. Это – всего лишь очередной опыт моего знакомства с ней на пути в могилу и ничего более. Я не соболезновал. Не страдал. И не ненавидел себя за это. Захотелось вскочить на ближайший памятник и заорать: «Что вы делаете, люди?!..». И дальше – всё. Больше бы я не сказал им ничего. Во мне бурлили мысли, но я прогнал их прочь. Потом. Я выстрою их потом. Сейчас – могила, гроб и фотокамера.

Вглядывался в лица и не мог прочесть в них столь желанной лжи. Неужели – искренние переживания? Неловкое молчание – да. Но притворство, которое выдало бы в ком-то мою породу – нет. Гроб поставили на две специально для этих целей возимые табуретки. Многоразовые табуретки для гробов.

Женщины плакали, мужчины стояли молча. А я просто фотографировал.

С опаской глядя по сторонам, неумело имитировал поведение окружающих. Боялся выделиться. Так, наверное, вёл бы себя некрофил на похоронах юной девушки, на которую у него были виды. Осознавая своё больное пристрастие, он бы тоже всеми силами не выделялся из толпы, иногда бросая насторожённые взгляды на окружающих.

Вот пожилая женщина плачет над замотанной белыми бинтами головой молодого парня, лежащего в скромном деревянном ящике. Видимо, мать. Опять ничего не шелохнулось во мне, кроме страха, что меня раскусят. Гроб медленно полз вниз по могильной ординате. Его звали Денис. На деревянном лакированном кресте была простая табличка с именем и датами.

Привет, Денис. Ну, что ж ты так, в самом деле?..

Могилу закопали.

И сразу – до свидания, Денис.

Запись вторая

Джонни сегодня был таким же, каким и всегда. Мы с ним пошли в больницу к нашему оружейнику Филину, которого серьёзно ранило осколками во время бомбёжки. Я его не знаю. Филин и Филин. Но сходить было надо, да и сделать какой-никакой материал для нашего сайта не помешало бы. Знойное лето выжирало вдыхабельный воздух из атмосферы, тополиным пухом заметало всё вокруг. Зима, блин. Поднявшись на центральную улицу, которая фиг знает как называется, мы пошли куда-то, обсуждая баб. Да, наш Димон – большой охотник до женского полу, тут ничего не поделаешь. Юрка на эту тему постоянно что-то новое выдумывал. Но я не помню точно, да и не смешно будет это пересказывать. То ли дело – слышать, видеть мимику, жесты и реакцию главных действующих лиц. Мы были в лёгкой гражданской одежде. Представить страшно, с какой скоростью закипели бы носкари в тяжёлых берцах. Город приятно лоснился плавленым асфальтом, и мороженое таяло во рту, оставляя на языке привкус детства. Мы несли с собой большой мешок с продуктами. Бананы, яблоки, шоколад, сигареты и сок. Что ещё нужно для быстрого выздоровления? Больница – старое здание, советские деревянные окна. Вообще, Горловка – островок восьмидесятых. Джонни, пообщавшись с пожилой женщиной в окошке регистратуры, уверенно пошёл куда-то вглубь запутанных лабиринтов больничных коридоров. Я поспешил за ним.

Войдя в палату, увидел обычные больничные стены, выкрашенные в зелёный, простые койки и милую девчушку, сидевшую подле одной из кроватей. Филин был немного похож на реального филина. Совиные глаза, чуть крючковатый нос и отлежавшаяся причёска, стоявшая хохолком. Он был весь перебинтован, рука – в гипсе. Мы поздоровались, вручили ему гостинцы, и я попросил дать мне интервью. Блин, почему к моей камере не подключается микрофон, а? Сейчас опять же херня получится. Мой голос снова громко, а Филина будет еле слышно. Я попросил ребят выйти, чему Джонни был несказанно рад. Дочка Филина – чертовски симпатичная! Он мне заговорщически улыбнулся и чуть ли не за руку вытащил девчонку за собой.

Я подумал, что правильнее будет, если мой собеседник будет смотреть не в камеру, а куда-то вдаль, как бы показывая некое отрешённое состояние, словно воскрешая воспоминания о недавно пережитом кошмаре. Он рассказывал мне о своих ощущениях, о том, что видел и слышал в момент взрыва. О том, как его придавило батареей. Отметил, что лечат здесь не очень, потому что не хватает персонала, ведь народ бежит от войны. А вот в реанимации, по его словам, всё было значительно лучше, чем в общей палате. Мы закончили съёмку на том, что он пообещал Шоколадному Королю, как называли иногда новоиспечённого президента Украины, лично кое-что объяснить. Выйдя в коридор, я не без удовольствия прервал нежное воркование Джонни. Он так на меня посмотрел, что мне показалось, что прямо сейчас вот набросится и станет зубами грызть. Не без ехидства я потребовал немедленного отбытия на базу с целью срочного монтажа и выкладки интервью в интернет.

По дороге домой Джонни всерьёз советовался со мной, как лучше подбить клинья к этой прелестной юной особе. Я поинтересовался, насколько он серьёзно настроен. Когда тот сказал, что вполне серьёзно, я посоветовал пойти сперва к Филину и попросить руки его дочери. Мне показалось, что наш товарищ бы это оценил. Мой спутник сделал задумчивое лицо. Вернувшись на базу, мы отправились прямиком в столовую, где был уже почти готов прекрасный украинский борщ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.