Кудрявцев Сергей
Заумник в Царьграде

От автора

Эта книга возникла из чрезвычайно разросшегося научного доклада, тема которого стала складываться довольно давно – ещё когда я начал составлять том избранных работ Ильи Зданевича, вышедший в издательстве «Гилея» в 2008 году. В обширном издании, подготовленном вместе с французским исследователем Режисом Гейро, я взял на себя и функцию комментатора основной, «константинопольской» части романа «Философия», пытаясь прояснить исторические обстоятельства и разные детали, определяя реальные основания сюжетных линий и прообразы главных персонажей, разбирая авторские записи и пометы на оборотах листов рукописи. Тогда, конечно, появились ошибки, неточности, «белые пятна», части из которых теперь удалось избежать, но многие наверняка живут и в данном тексте, противопоставляя моему стремлению быть в изложении фактов и в построении выводов предельно точным известную долю неопределённости.

Надо сказать, что тот толстый оранжевый том оказался, если не брать в расчёт не доведённый до конца проект пятитомного издания сочинений писателя и поэта, пока единственной попыткой представить его творчество в не столь раздробленном виде, как это чаще всего получается. Правда, в книгу не попали вещи ранние, футуристические и «всёческие», и поздние, сонеты и десятистишия, но всё это было издано потом, в той же «Гилее». Получается так, что в научных трудах и в восприятии многих читателей этот парадоксальный новатор, проживший довольно долгую жизнь, главная часть которой была отдана очень цельной творческой работе, чаще всего существует в виде дискретного автора, то есть нескольких разных Зданевичей, разделённых временами и странами (Россия, Грузия, Франция), делами (теоретик нового искусства, поэт и прозаик, книжный дизайнер и издатель) и даже именами (Зданевич и Ильязд). У нас наиболее привычными и чаще исследуемыми до недавнего времени оставались Зданевич «дореволюционный», опубликовавший первую монографию о Н. Гончаровой и М. Ларионове, а также познакомивший публику с работами Нико Пиросмани, и «тифлисский», напечатавший в столице Грузии в 1918–1920 годах почти весь свой заумный и типографический театр. После выставки французских издательских работ Ильязда, впервые прошедшей в Москве в минувшем году, книжная сторона деятельности мастера, затмевающая в остальном мире прочие его идеи и открытия, стала актуализироваться и в России, вызвав восторг у образованных зрителей. Но «за бортом» репрезентации неизбежно остались его проза и поэзия, которые так и продолжают находиться в ведении узкого круга литературоведов и филологов. И последних это, кажется, вполне устраивает. Хотя понятно, что встреча всех Зданевичей вместе и их разговор с читателями без посредников – вопрос времени.

Можно подумать, что тема «Зданевич в Константинополе», обозначенная в названии книги, демонстрирует то же намерение обособить какого-то одного, своего Зданевича – скажем, Илью-заде, как писатель называет героя и самого себя в некоторых местах «Философии». Но действительной задачей исследования, которая, признаюсь, стала окончательно проясняться лишь в процессе работы, является, наобо рот, попытка увидеть «непрерывного» Зданевича, взглянув на короткий период его жизни в этом городе как на своего рода границу, обнаруживающую, как и всякие границы, разломы и промежутки, часто именно то, что связывает или когда-то связывало между собой разделённые части.

Я от всей души благодарю хранителя рукописного фонда И.М. Зданевича в Марселе Франсуа Мере за помощь в получении из архива документов и нужных изобразительных материалов. Моя большая признательность – давнему коллеге и товарищу Режису Гейро, который не только давал все необходимые консультации биографического характера, а также прислал список докладов Зданевича по византинистике и некоторые использованные в работе тексты, но и посоветовал из текста выступления на конференции сделать книгу. Мои всегдашние благодарности – Марии Лепиловой, выполнившей несколько необходимых для книги переводов с разных языков. Эта работа вряд ли была бы написана и издана, если бы не постоянная поддержка моей жены, Нади Гутовой, которая и была её первым читателем.

Белград, 11 февраля 2016

Центральный фрагмент карты Константинополя. 1903

Вступление

Покинув независимую Грузию в последние месяцы 1920 года, Илья Зданевич прибыл в оккупированную странами Антанты столицу Османской империи, где находился почти до конца 1921 года. Оттуда на пароходе, идущем в Марсель, он отправился во Францию и прожил там оставшиеся полвека.

Приводя биографические сведения о нём, весь период его жизни между Тифлисом и Парижем чаще всего вмещают в одну короткую фразу: «Провёл год в Константинополе в ожидании французской визы». Действительно, многие бежавшие из России в те времена, покидая страну через её южные границы, попадали в этот «перевалочный пункт», откуда потом происходило их рассеяние по Европе и даже начинался путь в Америку¹. Довольно чужой для русских беженцев древний город воспринимался ими как временное убежище, и весь смысл житья там для большинства из них заключался в выборе дальнейшего пути следования и в ожидании необходимых документов.

Но было ли это так для Зданевича? Есть яркий соблазн всё-таки увязать путешествие писателя в этот город на границе Европы и Азии с теми антизападническими настроениями в искусстве, которые были свойственны многим русским новаторам – с тем «путём на Восток», который ещё в 1913 году провозгласила близкая соратница Зданевича Наталья Гончарова², или с «паломничеством на Восток», как он сам выразился в докладе о художнице, наконец, с его собственными футуристическими речами о Востоке как о единственной ценности в сегодняшнем искусстве³. В этой связи надо, конечно, вспомнить совершившего путешествие в Константинополь и Тегеран футуриста Василия Каменского с его «железобетонной поэмой» «Константинополь», персидскими мотивами и стихами, включающими квазивосточную заумную лексику⁴; Михаила Ларионова, очень стремившегося в Турцию и начавшего писать турецкую жизнь исключительно по своему представлению⁵; друга Зданевича Михаила Ле-Дантю с его чрезвычайным интересом к персидским миниатюрам и к грузинскому примитиву; журнал «Бескровное убийство» с «восточными» выпусками; в конце концов, Велимира Хлебникова с его гилянской эпопеей и персидским поэтическим циклом 1921 года⁶. В этом перечне окажется и Алексей Кручёных, служивший почти два года (1916–1918) на территории Восточной Турции и именно там сочинивший лучшие образцы своей «супрематической» зауми и визуальной поэзии⁷.

Для Зданевича, который в известном докладе «О футуризме» заявил: «Россия – Азия, мы – передовая стража Востока»⁸, этот путь никогда не означал поиска неожиданных, экзотических или омолаживающих решений. Для него, русского литератора и наполовину грузина, родившегося и долго жившего в Тифлисе (Тбилиси) – азиатском городе, находящемся в соседнем с Турцией, Азербайджаном, Ираном регионе Российской империи – это, по сути, всегда был путь к себе домой.

Афиша доклада Зданевича «О Наталии Гончаровой». 31 марта 1914

До отъезда в Константинополь он уже не раз побывал в Турции, где работал в качестве военного корреспондента на Кавказском фронте Первой мировой войны и исследовал местности, на которых сохранились древние христианские храмы. При всей любви к Востоку как к своему дому Зданевич, давний корреспондент Ф.Т. Маринетти и пропагандист италь янского футуризма, сторонник прогресса, сочинитель упорядоченной поэтической зауми и создатель новаторской шрифтовой типографики, стремится за новыми идеями и с новыми идеями на Запад, где вскоре, как известно, присоединится к дадаистам. Он оказался в главном городе Византии и Турции не с исследовательскими или художественными целями, а с изначальным намерением побыстрее добраться до Европы, – намерением, по всей вероятности, редко его весь этот год оставлявшим.

В конце своего затянувшегося пребывания в Константинополе он написал отцу в Тифлис, что провёл там «бесплодно потерянный год». И потом:

«Можно ли дальше жить здесь – в этом проходном дворе, а не городе…»⁹ Но обращает на себя внимание другое письмо, где говорится об обстоятельствах, позволяющих нам предположить, что это путешествие всё же было особенным. Вдова Ле-Дантю Ольга Лешкова летом 1924 года сообщила Зданевичу:

До меня дошли слухи <…> о Ваших константинопольских похождениях. Похождения были настолько зданевичьи, и по существу, и по стилю, что интерпретация передатчика вне подозрений. Из них и из Вашего письма ясно, что и Вы тоже кой-что пережили…¹⁰

И вот что Зданевич написал ещё через пять лет, в начале своей автобиографической повести, подроб но рассказывающей о его турецких приключениях:

Если не считать происшествия, свидетелем какового я нечаянно оказался в Константинополе, странствия эти никакого не заслуживают внимания¹¹.

Незавершённая повесть 1929 года «Письма Моргану Филипсу Прайсу» состоит из пяти писем-глав, сохранившихся в разных вариантах. В её основе находится, по крайней мере, три действительных письма, отправленных Ильяздом в том же году его другу английскому журналисту и политическому деятелю, с которым он вместе собирал материалы для репортажей с Кавказского фронта Первой мировой войны¹². Потому можно полагать, что многие описанные в книге события имели место на самом деле.

Следом за ней писатель подготовил рукопись романа из 20 глав «Философия» (1930), сюжет которого тоже посвящён Константинополю и развивает замысел повести¹³. И хотя действие этого авантюрного романа постепенно всё больше отклоняется от линии автобиографии Ильязда и смещает, как нам кажется, истинные мотивы героя, именно этот не обычный текст лучше всего передаёт разные смыслы константинопольского «происшествия», какими они были для самого писателя.

Страница из авторской машинописи «Писем к Моргану Филипсу Прайсу». 1929

Попытаемся разобраться, что Зданевич делал в течение этого времени в Стамбуле-Константинополе – в какой обстановке находился, где жил, где работал и как отдыхал, чем ещё занимался и что там произошло. Отчасти восстановить события или понять намерения героя помогут как оба его художественных текста, информации и оценкам которых мы будем иногда и с осторожностью следовать, так и другие его записи и разные документы, дополняющие событийную канву и открывающие неизвестные прежде факты. Эти материалы также прольют некоторый свет на источники литературных сюжетов, на прототипы их героев и на мотивы поступков самого Зданевича.

Ахмет Хусейн оглы из Ошка, проводник Зданевича в Отха. Южный берег озера Тортум-гель. 1917

I. Лазы, гюрджи и переселенческий вопрос

Как вспоминал Зданевич, в 1915 году он побывал в северо-восточной части Турции, в расположенном в высоких горах Эрзуруме, а также в Трабзоне – древнем понтийском Трапезунде, сохранившем великолепные византийские постройки¹⁴. Но более вероятно, что это случилось позднее, весной 1916 года, когда эти местности были оккупированы воюющей с турками русской армией, и он оказался там, будучи командирован как военный корреспондент петроградской кадетской газеты «Речь»¹⁵. В 1915–1916 годах он напечатал в «Речи», а также в её тифлисском филиале, буржуазно-националистической «Закавказской речи», письма в редакцию и статьи, написанные в защиту военнопленных мусульман и народностей, населяющих приграничные районы, занятые русскими войсками¹⁶. В статье «Лазы и переселенческий вопрос», опубликованной в 1915 году, Зданевич писал:

Не будь переселенческой политики, которой мы на Кавказе придерживаемся с XVIII столетия, не было бы и того гордиева узла, который завязали здесь <…>. Если лазы уйдут из Лазистана¹⁷ и не вернутся на родину, мы потеряем культурн<ую>, стойкую силу, которой у нас так мало и которая нам так необходима¹⁸.

Наверное, известны не все его газетные статьи этого времени, часть из которых выходила под псевдонимами. Главный герой романа «Философия», Ильязд, зимой 1920/21 годов в Константинополе встречает лодочника-лаза, которому говорит:

Я рад видеть лазов, я люблю лазов, во время войны я в английских газетах и в русских писал в защиту лазов, и за это мне русские отказали в сотрудничестве. Я знаю, что нет народа поэтичнее вас. У вас, у тех, которые ещё говорят по-лазски, нет письменности, и, однако, вы сочиняете поэмы в десятки строк, которые держатся на одной рифме, и на одной ножке ваши столы. Я тебе уже говорил, что я друг лазов и гюрджи, я рад буду видеть всех лазов, каких ты знаешь. Я долгое время подписывался в газетах Мживане, ты не знаешь этого слова, но те, кто говорят, так называют птичку, которая сидит на шарманке и вытаскивает билетики с предсказаниями¹⁹.

В «Письмах Моргану Филипсу Прайсу» писатель разражается признаниями в ненависти к Империи, «безобразнейшему чудовищу», которому он желал в те годы всяческого поражения в войне. Он сообщает другу, с которым подписал письмо-манифест о защите мирного турецкого населения от действий российских властей:

…я достаточно насмотрелся русского порядка на окраинах, насильственного обрусения, грабежей, захвата земель, науськивания <одной> народности на другую, нагаек, расстрелов и виселиц, убожества, близорукости и неисправимого хамства. Вы припоминаете, вероятно, наши разговоры о русском поведении в Лазистане и сообщное письмо в Manchester Guardian²⁰? Чем и объясняется, что я работал с грузинскими националистами, чья газета в 16 году была одиноким пристанищем для врагов отечества. Простите за некоторое фанфаронство, но мне льстило, <что> мои статьи по международной политике неизменно искажались цензурой или газета выходила со страницами, наполовину белыми…²¹

В революционном феврале 1917 года Зданевич, недавний студент юридического факультета Петроградского университета, стал сотрудником канцелярии Временного правительства, в это же время он выступал как активный противник государственной, партийной или академической опеки над искусством и автор идеи Учредительного собора по вопросу устроения художественной жизни страны. Он был организатором и автором устава ассоциации «Свобода искусству», предложенной взамен Министерства искусств, создававшегося властями без ориентации на художественное большинство. На митинге в Михайловском дворце в Петрограде 12 (25) марта он призывал:

Боритесь же с монополией государства в искусстве вместе с художественными империалистами, с попытками воскресить восемнадцатый век, учредить ведомство для давления на Россию, боритесь за самоуправление областей и художественный демократизм <…>. Объединяйтесь, опрокинем уготовленный нам порядок²².

Уже в мае 1917 года Зданевич вернулся в Тифлис, что Р. Гейро связывает с неудачей, постигшей его в конкурентной борьбе за утверждение своей линии в политике по вопросам искусства²³. Однако сам писатель пояснял, что «покинул революцию ради архитектуры», получив из Тифлиса приглашение от местного археологического общества, и надеялся лишь на кратковременное отсутствие в Петрограде, «считая Октябрь далёким более, чем он был на деле»²⁴.

В июле Зданевич действительно отправился в путешествие по северо-восточным провинциям Турции («турецкой Грузии», именуемой Западным Гюрджистаном или просто Гюрджистаном), которые к тому моменту оказались в тылу российской армии. Это была экспедиция, организованная историком и археологом Эквтиме Такайшвили для поисков раннехристианских храмов, построенных грузинскими мастерами, и оставшихся в этих районах следов грузинской культуры и языка. Группа начала свой маршрут в древнем армянском городе Карс и отправилась к бассейну реки Чорох, передвигаясь сперва по конной железной дороге, потом на автомобиле, на ослах и пешком, вглубь горной страны. Зданевич сделал множество записей, фотографий, чертежей и зарисовок, обмеров церквей и останков строений, но и разговаривал с местными жителями, убеждая их в необходимости государственного самоопределения этих областей²⁵. Кроме инженера и иеромонаха в группу вошли люди искусства – художник Ладо Гудиашвили, актёр, сценарист и режиссёр, впоследствии один из создателей кино-сталинианы Михаил Чиаурели, а также театральный художник и грузинский культурный деятель Дмитрий Шеварднадзе.

Зданевич в экспедиции по Западному Гюрджистану. 1917

Исследование описано в книге Такайшвили «Археологическая экспедиция 1917-го года в южные провинции Грузии», которая вышла в советском Тбилиси спустя три с лишним десятилетия и уже после смерти грузинского академика²⁶. Значительная часть чертежей, рисунков и фотографий, помещённых в книге, выполнена Зданевичем, хотя его имя, как и имя репрессированного в 1930-е годы Д. Шеварднадзе, в книге не названо, он там указан просто как некий «архитектор-любитель».

В повести Зданевич будет так описывать эти месяцы:

Я посетил страну, воспоминание о которой мне будет светить весь век. Была ли где-то война или нет, нам не было до неё дела. Слонялись в горах, без конвоя, безоружные, не зная почти языка, не среди враждебного населения, а редчайших друзей, пользуясь баснословным гостеприимством. Нас не только кормили, отказываясь от денег, но изобретали особые блюда, по мнению наших хозяев, напоминавшие русские, чтобы мы скучали по Северу менее; не только нам позволяли работать в церквах, обращённых в мечети, и сотрудничали, но и просили не торопиться, так как пребывание наше среди этих горцев было якобы одним для них удовольствием; не только не жаловались на трудные времена, о коих мы спрашивали, но всячески старались их отрицать. И после четырёх месяцев мы впервые остались без обеда и крова, когда, перевалив через пограничные хребты, воротились в район матерной ругани, на родину²⁷.

Отделившись от экспедиции, Зданевич поднялся с проводниками на гору Качкар (ок. 3937 м), господствующую вершину Понтийских гор. О своём восхождении он оставил подробный отчёт, сохранившийся как глава XII его дневника «Западный Гюрджистан. Итоги и дни путешествия И.М. Зданевича в 1917 году», прочий текст которого нам неизвестен. После множества разговоров с гюрджи, хемшинами и лазами в записях Зданевича среди деталей увиденного вновь появляются строки о губительной российской политике на окраинах:

…русские ничуть и не пытались использовать или культивировать наличные русофильские течения. Наоборот, в течение войны русская политика, согласно её врождённым порокам, делала промах за промахом и всё, чтобы эти течения заглушить или, по крайней мере, игнорировать. Поведение русских войск в Лазистане и Гюрджистане и особенно действия тыловой администрации в этом направлении <…> способны вызвать только удивление и не политиков одних, но, думаю, и населения. Разумеется, революция может привести к упразднению той системы, которая называется русской окраинной колониальной политикой – лозунги «самоопределения и отказа от аннексий, как следствия первого», может, первые ласточки. Но для этой перемены потребуется такая встряска, что ни о каком империалистическом движении на юг не может быть и речи…²⁸

Асур Ибрагим оглу, мулла из Хахула. Фотография из экспедиции по Западному Гюрджистану. 1917

И.М. Зданевич. Церковь в Ишхане, восточный фасад.

Иллюстрация из книги Э. Такайшвили «Археологическая экспедиция 1917-го года в южные провинции Грузии» (Тбилиси, 1952)

В 1927 году в Париже Ильязд напишет и безуспешно попытается издать в СССР роман «Восхищение», где действие происходит в маленькой горной стране, живущей в окружении «подлой империи»²⁹.

Благодарственное письмо Зданевичу от «Помощи на Ближнем Востоке». Перевод на русский. 27 июля 1920

II. Дорога на Запад

Вернувшись в Тифлис в конце октября 1917 года, Зданевич на ближайшие три года остался в Грузии, которая вскоре станет независимым демократическим государством. В её столицу стекались многие из тех, кто бежал от большевиков, там осели петроградские и московские художники и писатели, а оказавшиеся у власти меньшевики решили поощрять развитие искусств. Провинциальный Тифлис тогда даже стали сравнивать с Парижем³⁰. Соратник Зданевича, поэт и впоследствии театральный режиссёр Игорь Терентьев в октябре 1919-го в письме одному своему другу написал такие строки:

Если бы я начал рассказывать тебе по порядку всё, что за последние три года я устраиваю в Тифлисе, у меня не хватило бы ни памяти, ни времени для этого описания. Имеются в Тифлисе определённые графоманы, которые днём и ночью пишут историю превращения Тифлиса в Париж³¹.

Это время Зданевича мы знаем как время новых скандалов и ярких диспутов об искусстве; «Синдиката футуристов» и «41°» – поэтических групп, в создании которых он принял самое активное участие; артистических кафе «Химериони», «Ладья аргонавтов» и «Фантастического кабачка», собиравших литературный Тифлис; журналов Ars, «Орион», «Феникс», «Куранты»; наконец, как время, когда были изданы четыре его заумные драмы³². Сам же Зданевич более чем через десятилетие вспоминал об этом так:

Что я делал? Работал над документами, вывезенными из Турции, чертил разрезы и планы осмотренных мною церквей, читал в кругу друзей об искусстве и для сих же друзей издавал книги на особом заумном языке (точно и без того мы недостаточно были оторваны от действительности), зарабатывал, торгуя мукой и керосином, побывал наборщиком, барменом и играл на бирже³³.

Начальные страницы заумной драмы Зданевича «асЁл напракАт».

Коллективный сборник «Софии Георгиевне Мельниковой Фантастический кабачок» (Тифлис, 1919)

Телеграмма С.Г. Мельниковой Зданевичу в Батум. 20 мая 1920

С февраля по июнь 1919 года Зданевич также работал в Британской железнодорожной миссии в Тифлисе в качестве переводчика³⁴. А с конца года служил в Тифлисе и в Батуме в Счётном отделе Железнодорожного департамента американской благотворительной организации «Помощь на Ближнем Востоке» (Near East Relief, сокращённо N.E.R.), созданной в 1915 году для помощи пострадавшим от турецкого геноцида армянам. И вот что он пишет в своей повести:

…я продолжал жить под гнётом виденных зрелищ в мире мёртвых идей, в захудалом Тифлисе, вдали от центров, где решались судьбы человечества. <…> Когда же в Тифлисе дышать стало нечем и дорога на Запад приоткрылась, я вернулся к мечтаниям ранней юности уехать в Париж, карта которого висела в детстве у меня над кроватью, о котором я столько слышал от отца, где живут знаменитые писатели и художники, на бульварах сидят усачи, хмелея от абсента, а дамы умело приподымают хвост, показывая чулки, и где меня ждут неведомые успехи и беспричинная слава³⁵.

Реклама изданий группы «41°» в книге Зданевича «згА Якабы» (Тифлис, 1920)

Летом 1920 года Зданевич получил от N.E.R. ряд благодарственных и рекомендательных писем. Среди них есть письмо американскому консулу в Тифлисе Чарльзу К. Мозеру³⁶, с которым в этом году познакомился и Терентьев³⁷. Там, в частности, можно прочесть следующее:

Он хорошо образованный молодой человек и желает покинуть Кавказ ради той страны, в которой он мог бы продолжить свою работу и больше не терять времени. У него в Париже родственники³⁸, и он хотел бы отправиться туда, чтобы скорее с ними воссоединиться. Любая помощь ему будет принята с признательностью. Он не является ни большевиком, ни сторонником Деникина.

5 октября 1920 года Зданевич, гражданин Грузинской демократической республики³⁹, подал заявление в Комиссию искусств при Учредительном собрании Грузии, в котором попросил помочь ему выехать во Францию. Вот его полный текст:

Настоящим заявлением я прошу Комиссию искусств оказать мне содействие в поездке во Францию для продолжения моего художественного воспитания и образования. Развитие современных художественных идей делает необходимым широкий обмен для всякого новаторского и реформирующего направления. Независимо от политических перемен, Франция и Париж продолжают играть роль мирового центра искусства со времени Второй Империи, и связь с ними для всех иностранных культурных ячеек представляется неизбежной. Та доблестная быстрота, с какой французские художественные умы восстановили по окончании войны темп искусства и шагнули вперёд, несмотря на общий упадок артистизма в мире, ещё более возвысили эту доминирующую роль Парижа.

Между тем, не имея возможности съездить за границу в мои студенческие годы (1911–1916) и вернувшись в Грузию в 1917 году, я, потеряв всякую связь с художественными центрами, как и всякий мастер-новатор, обречён, в условиях безвыездной жизни в Грузии, на медленное нивелирование и распад, ибо отказ Грузии от культурной ориентировки на Север и недостаточная ещё связь с Западом делает крайне ничтожным пока этот приток художественных идей. Оттого поездка во Францию стала вопросом моего артистического существования. Но я поэт. Нигде же не записано, что и поэтам надо учиться. С другой стороны, моя принадлежность к русской школе не давала мне права рассчитывать на материальное содействие Правительства. Я должен был надеяться на себя. После двухлетней службы в поисках заработка я убедился, что надежда эта на прочный материальный базис тщетна. Поэтому я уезжаю в Европу с крайне скудными средствами на европейский масштаб и, чтобы облегчить возникающие трудности, обращаюсь к Вам за помощью.

Я прошу: 1) санкционировать мою поездку от имени Комиссии и выдать мне соответствующие бумаги, 2) ходатайствовать перед французской миссией о визировании моего паспорта, 3) обратиться к грузинским представителям в Париже с просьбой принять меры к подысканию для меня какой-нибудь работы и какого-либо заработка – это мне особенно важно, 4) снабдить письмами к представителям по пути – в Константинополе и Риме, 5) ходатайствовать о продаже мне валюты из Государственного банка. Примите заранее мою признательность и благодарность⁴⁰.

Почтовые карточки с видами Тифлиса. Нач. XX в.

Есть ещё один интересный неопубликованный документ – это заявление, поданное Зданевичем в том же месяце на имя Министра народного просвещения Грузии с просьбой разрешить к вывозу различные футуристические книги:

Выезжая в Париж, прошу не отказать разрешить вывезти следующие футуристические книги моего сочинения и издания 41°:

⁴¹Машинопись, АЗ. Дата не указана, в канцелярии Министерства документу присвоен № 1447.

Этот целый чемодан книжной продукции тифлисских заумников (точнее, всего 285 единиц) Зданевич должен был довезти до Парижа, где все эти издания были необходимы для саморекламы и пропаганды достижений тифлисской школы. Поэтому их придётся хранить ещё год – в романе книги упоминаются как лежащие на полу его комнаты в Константинополе⁴¹. Осенью следующего года Зданевич напишет оттуда Н. Гончаровой в Париж: «У меня ничего нет, кроме зубной щётки и чемодана, набитого моими книгами»⁴².

Герой романа «Философия» Ильязд садится в Батуме на пароход, отходящий в Турцию, октябрьской ночью⁴³. Но в одном из вариантов первого письма Прайсу Зданевич пишет, что покинул Грузию позднее:

В ноябре двадцатого года я распродал часть своих вещей, купил пароходный билет четвёртого класса и вместе с возвращавшимися в Константинополь военнопленными и рогатым скотом покинул Батум. Через неделю я был в Константинополе…⁴⁴

Стоит скорее поверить последнему свидетельству: отъезд писателя в ноябре подтверждается записью на обороте рукописи романа, где в качестве вероятной даты появления Ильязда в Константинополе указано 15 ноября, а также рассказами, и в повести, и в романе, о встрече на константинопольском рейде с военнослужащими Русской армии генерала П.Н. Врангеля, которые прибывали туда в течение нескольких дней в середине ноября 1920 года.

Впоследствии Зданевич не раз подчёркивал, что его отъезд не был вызван никакими политическими мотивами и не был бегством от большевиков, которые к тому моменту ещё не захватили Грузинскую республику. Например, в «Философии» есть фрагмент, где главный герой не хочет, чтобы его называли беженцем⁴⁵. В статье «Русскому футуризму 50 лет», написанной в мае 1962 года в виде письма к бывшему итальянскому футуристу Арденго Соф-фичи, Ильязд настаивал, что он покинул Петроград до октября 1917-го, а Тифлис – до февраля 1921-го, то есть до момента, когда войска советской России заняли территорию независимой Грузии⁴⁶. По версии романа «Философия», у его главного героя вообще созревает план бегства в Турцию – для того, чтобы добиться освобождения его любимого Гюрджистана⁴⁷. Это, скорее всего, вымысел, который никакими действиями ни героя романа, ни реального Зданевича не подтверждается. И хотя цели его поездки в документах, которые мы привели, изложены вполне ясно, можно предположить, что там указаны не все её настоящие причины – в особенности, зная, что в те же годы под предлогом учёбы или временной работы за границей писатели, художники, учёные нередко навсегда покидали советскую Россию.

В январе 1920 года страны Антанты – Англия, Франция и Италия – признали независимое грузинское государство де-факто, а в мае де-юре её признала советская Россия, но обстановка в стране и в её столице начала меняться только в худшую сторону. После установления в апреле советской власти в Азербайджане Грузия была объявлена на военном положении и было сообщено о всеобщей мобилизации. 3 мая в Тифлисе большевики подняли мятеж, вскоре, впрочем, подавленный силами армии. Но по договору с РСФСР, подписанному уже через несколько дней, республике было вменено в обязанность прекратить давать убежище врагам новой России и немедленно разоружать, а также интернировать в концентрационные лагеря все оппозиционные России политические силы, претендующие на смену в ней власти. При этом в секретном дополнении к договору Грузия гарантировала полную легализацию работы большевистских организаций. В апреле 1920 года советская власть была установлена и на Северном Кавказе, в июне – на севере Ирана, в сентябре – в разграбленной Бухаре, а в ноябре падёт правительство дашнаков в Армении, и красными будет взят Крым.

Советские настроения распространялись и в литературной среде. Это хорошо демонстрирует ве сёлый эпизод, рассказанный в дневнике Веры Судейкиной и относящийся к вечеру в «Фантастическом кабачке» и выступлению на нём Василия Каменского:

«Если он опять начнёт читать “Цувамму”, я уйду», – раздаётся голос Ильи Зданевича, и я замечаю, что он слегка пьян. Но Василий Каменский говорит сначала о России, о советской России, об «ало-шёлковом расцвете понизовой революции», об успехе, который он имел там, о своём «Стеньке Разине», не сходящем со сцены тридцати театров и так далее, приблизительно то, что он говорил на ужине «Голубых Рогов». Илья Зданевич не давал ему покою, и, несмотря на усилия окружающих предупредить скандал, <у него> ежеминутно вылетали вместе со смехом злобно-насмешливые слова: «сосуны советской власти», «идиоты, воображающие себя футуристами», и когда Василий Васильевич после речи начал читать «Цувамму», свист, крики, хохот той части публики, которая слышала остроты Зданевича и радовалась скандалу, заставили его остановиться и с обиженно-беспомощным лицом заявить, что если: «Илья Зданевич, который, очевидно, пьян, не умолкнет, то… и так далее»⁴⁸.

Вскоре в одной из газет появилось ругательное письмо художника В.И. Джорджадзе с именами В. Камен ского, С. Городецкого и С. Судейкина и с такими словами: «Много непризнанных футуристических талантов нашло радушный приют в столице Грузии и навязывают нам свой большевистский взгляд на искусство»⁴⁹. В сентябре 1919 года в Тифлис приехал поэт Рюрик Ивнев, который прочитал там лекции «20 месяцев в Советской России» и «Ленин и Россия»⁵⁰. Зданевич выступил на банкете, устроенном в его честь группой «41°», и пожелал, чтобы этот банкет послужил «почвой для обмена мнениями о взаимоотношениях советской и несоветской поэзии»⁵¹, почувствовав, как представляется, суть грядущих тенденций в культуре.

Ещё в 1919 году начали разъезжаться в разные стороны те, кто недавно составлял литературно-художественное ядро этого «фантастического города». Ближайший соратник Зданевича Алексей Кручёных, работавший конторщиком на постройке железной дороги, попал в июле под сокращение⁵² и вскоре оставил Тифлис. В Баку, где ненадолго возникла поэтическая «русская колония», он продолжил издавать книги под маркой «41°». Туда же перебрались поэты Татьяна Вечорка, Юрий Деген, Александр Порошин, Сергей Городецкий и др. Осенью 1919-го на учёбу во Францию уехали художники Ладо Гудиашвили и Давид Какабадзе. Художники Савелий Сорин и Сергей Судейкин с женой вначале совершили поездку в Баку, но вернулись назад и в мае 1920 года отплыли в Марсель. В 1920-м же переехал в родной Харьков искусствовед-медиевист и художник Дмитрий Гордеев, составивший вместе с Ю. Дегеном и Б. Корнеевым альманах поэтов «Фантастический кабачок» (1918), опубликовавший статью о деятельности Кручёных в Тифлисе (1918), а также помогавший Такайшвили в составлении русской версии каталога выставки древнегрузинской архитектуры по результатам той самой экспедиции 1917 года (1920). Режиссёр и драматург Николай Евреинов и поэт-футурист Василий Каменский осенью того же года переехали из Тифлиса в Сухум, а затем отправились в РСФСР.

Титульный лист издания поэмы В. Каменского «Цувамма» (Тифлис, 1920)

Зданевич как участник революционных событий в художественной жизни России и поэт левого направления, поддерживаемого там в эти годы, тоже был вправе думать, что его ждёт столичный успех. Однако «вместо того, чтобы ехать на север, в Москву, в Москву»⁵³, он будет бежать за увлекательными делами и за долгожданной славой в противоположную сторону. Представляется, что в его решении выбраться на Запад была и немалая доля желания скрыться от перемен, стремительно приближавшихся к Грузии с Севера. Новая власть, как мы знаем, поначалу приспособит футуризм и другие передовые школы к своим задачам, а затем заставит их замолчать, сохранив лишь в виде декорации – да и та в конце концов будет запрещена.

Красная армия в центре Тифлиса. Февраль 1921

На Головинском проспекте в Тифлисе в первые дни советизации Грузии. Февраль—март 1921

Перемены очень скоро начнут приносить беды и гибель друзьям, коллегам Зданевича и его родным. Сразу после оккупации Грузии, весной 1921 года, был арестован и заключён в Метехский замок брат близкой подруги Зданевича Саломеи Андрониковой и знакомый участников «41°» – офицер, театральный режиссёр и актёр, поэт, прозаик Яссе Андроников (после новых арестов и тюрем расстрелян в 1937 году); в 1923 году в советском Баку был расстрелян Ю. Деген (по некоторым сведениям, тогда же погиб и А. Порошин); в 1931-м арестовали и отправили в лагерь И. Терентьева (расстрелян в 1937 году); в 1932-м или 1933-м арестовали и в 1934-м осудили к лагерному сроку Д. Гор деева; в 1937-м были казнены Д. Шеварднадзе и поэты «Голубых Рогов» Тициан Табидзе и Паоло Яшвили; в 1937-м арестовали и в 1938-м расстреляли Константина Большакова, поэта-футуриста из ларионовского круга; в 1939-м после нескольких лет, проведённых в советских тюрьмах, умер возвратившийся на родину парижский друг и соратник Зданевича искусствовед и публицист Сергей Ромов; в 1949-м был осуждён на пятнадцать лет лагерей старший брат писателя художник Кирилл Зданевич; в 1952 году под домашний арест был заключён (и вскоре умер) почти 90-летний археолог Э. Такайшвили, за несколько лет до этого добровольно вернувшийся из Франции. Перечень, конечно, далеко не полный.

Этот ключевой для судьбы Зданевича момент выбора пути позволяет нам по достоинству оценить его склонность к тревожным предчувствиям и пророчествам, что вполне согласуется с тем псевдонимом – именем птички, вытаскивающей билетики с предсказаниями, – который он использовал для газетных статей, с его последующим интересом к каббале и астрологии, а также с вниманием к игре человеческой судьбой, ясно показанной в «Философии». Но большевики, наверное, представляли для него тогда всего лишь ещё один лик того «безобразнейшего чудовища», которым он считал царскую Россию, хотя, возможно, и не столь однозначно отвратительный.

Путеводитель по Константинополю Дж. Коркмасова и М. Скаковской (Константинополь, 1919)

III. Русский в Константинополе

Нижняя палуба, на которой Зданевич переправлялся через Чёрное море, была набита человеческими телами до такой степени,

…что совершавшие службу матросы, пересекая её, ходили просто по людям, которые только в том случае выражали некоторое неудовольство, если матросские ноги попирали по недосмотру чьё-либо лицо. Но жутким было вовсе не то, что мы лежали вплотную, не располагая почти никакой свободой, а что, за исключением меня и ещё одного-двух неудачников, лежачими были военнопленные турки, два с лишним года странствовавшие между Сибирью, где вымерзали они в лагерях, и Батумом, где окончательно износившимся, изъеденным чахоткой и покрытым язвами и вошью больным уделили наш «Арго»⁵⁴.

Не исключено, что на судне писатель действительно познакомился и много беседовал с бывшим военнопленным турком, фигурирующим в повести под именем Мусы Саида и прозвищем Белобрысого, а в романе – под именами Алемдара, Изедин-бея, Мумтаз-бея, Белоусова и даже Синейшины, имени, возникшего из прозвища павлина в ранней редакции хлебниковского «Зверинца». Этот таинственный персонаж без трёх пальцев на руке, о котором Зданевич рассказал Виктору Шкловскому, впервые появился в раннем варианте повести «Zoo, или Письма не о любви» (1923)⁵⁵. В прозе Зданевича синеглазый и светлобородый турок, являющийся непременным антагонистом главного героя, возникает раньше всех прочих и, как настоящий бес, обнаруживает своё присутствие вновь и вновь в разных главах, оказываясь и зятем главного имама мечети Айя София, и эмиссаром альтернативного правительства Мустафы Кемаля, заседающего в Ангоре (Анкаре), и офицером турецкой контрразведки, в кругу беженцев выдающим себя за русского.

Турок. Фотография лейтенанта Э. Дж. Хорна. 1923

Пароход Зданевича, следующий через Трабзон, вошёл в Босфор в середине ноября 1920 года, как раз в те дни, когда туда начали приходить суда с остатками разбитой в Крыму врангелевской армии и с гражданскими беженцами. Крымские порты в общей сложности покинули 126 судов, на которых, по разным оценкам, было от 136 до 160 тысяч человек – количество, сопоставимое с численностью белых офицеров, солдат и казаков, представителей дворянства и духовенства, казнённых в красном Крыму в период с ноября 1920-го по апрель 1921 года⁵⁶.

Солдаты на перегруженных кораблях находились в ужасающих условиях. Зданевич и в повести, и в романе примерно одинаково описывает свои впечатления:

…при виде тех палуб мне показался постыдным мой ропот на давку и недостаток удобств у нас, обилие вшей и калек. Каким просторным казался теперь наш класс! Мы лежали вплотную, но лежали, когда хотели, и могли кое-как двигаться, на судах напротив солдаты стояли, но так, что если бы один из них пожелал лечь, или сесть, или повернуться хотя бы, он бы не смог, точно людей этих привязали верёвками бортов к мачтам и так оставили на произвол судьбы умирать от голода и удушения. Мы проходили уже так близко, что я различал выражения лиц, хотел отвернуться, чтобы не видеть, но не мог, не мог и опустить век и должен был в ужасе присматриваться к пытаемым, которые уже простояли немало дней, и те между ними, которые умерли, продолжали разделять общество не сумевших ещё умереть соседей. Некоторые, перевесившись через борт и уронив голову и руки, точно петрушка, продолжали время от времени вздрагивать. Другие, выставив подбородки, показывали нам жирные и лиловые языки. Но большинство просто стояло вытянувшись, как в строю, и равнодушно глядело. Я не понимал, каким образом зрелище невероятной сей пытки оставляет моря голубыми и небо безоблачным⁵⁷.

Вскоре часть военных была переправлена на полуостров Галлиполи, на остров Лемнос и в другие лагеря, но прочие остались в Константинополе.

Зданевич оказался не только в умирающей столице умирающей Османской империи (через три года возникнет Турецкая республика со столицей в Анкаре), но и в не совсем турецком городе. Константинополь в тот момент официально состоял ещё из двух половинок, разделённых бухтой Золотой Рог – старого византийского, а затем мусульманского города, и основанного венецианцами и генуэзцами христианского поселения, превратившегося в деловую и коммерческую часть города, где разместились также европейские посольства. С конца 1918 года он (вместе с частями турецких территорий, прилегающих с обеих сторон к проливам) был оккупирован союзными державами, странами Антанты, установившими свою военную администрацию и поделившими его на зоны ответственности. После прихода в России к власти большевиков окрестности города, Принцевы острова в Мраморном море, застроенные европейцами районы Галата и Пера и даже мусульманская часть города постепенно заполнялись выходцами из разных регионов бывшей империи. Кроме того, в Константинополе появились армянские беженцы, и там всегда жило много греков, цыган и евреев. Американская писательница и журналистка Солита Солано, побывавшая в эти дни в Константинополе, составила о нём подробный очерк для журнала The National Geographic Magazine. Там она, в частности, пишет:

Нескончаемый поток разноязычных народов стремится через Золотой Рог: русские беженцы в пижамах, заправленных в брюки, ставшие слишком просторными; армянские и греческие торговцы и беженцы; британские, французские и итальянские сухопутные и морские офицеры; американские моряки; китайские, японские и персидские купцы; последние вышедшие из моды евнухи; дервиши в коричневых одеяниях и остроконечных колпаках; критяне в мешковатых штанах и вышитых жилетах; греческие священники в чёрных камилавках, с которых ниспадают шифоновые покрывала того же цвета; хамалы (носильщики) с целыми штабелями мебели на своих плечах; арабы в жёлтых бурнусах; искалеченные и больные бродяги; магометанские священнослужители в ярко-розовых или зелёных халатах; чернокожие солдаты в красных фесках и поясах; гиды евреи; американцы, сотрудники гуманитарных миссий; гвардейцы из Индии, в своих закрученных тюрбанах и алых накидках; случайная цыганка в шароварах; левантийские лавочники; албанские крестьяне в расшитых белых гетрах; гавайцы, филиппинцы, несколько барабанщиков из «захолустья к западу от Чикаго» – все они целый день перемещаются туда-сюда⁵⁸.

Посадка военнослужащих Русской армии на британские суда. Крым, ноябрь 1920

Высадка русских военнослужащих на острове Лемнос. Январь—март 1921

Настроения, которые, по всей вероятности, испытывали многие российские беженцы, прибывавшие в константинопольскую бухту, можно было бы охарактеризовать строками из воспоминаний бывшего киевского студента:

Увидел сказочный Царьград. Византия, Олег, его «щит на вратах», православие, крестовые походы, Палеолог, 1453 год, турки, младотурки, Кемаль-паша… Перед глазами раскинулся Золотой Рог. Глаза ищут Святую Софию⁵⁹.

А эти слова в декабре 1920 года записал в своём дневнике бежавший из Одессы политик и публицист Василий Шульгин:

В летописях 1920 год будет отмечен как год мирного завоевания Константинополя русскими.

Твой щит на вратах Цареграда…

Щит этот во образе бесчисленных русских вывесок, плакатов, афиш, объявлений… Эти щиты – эмблема мирного завоевания – проникли во все переулки этого чудовищного хаоса, именуемого столицей Турции, и удивительно к нему подошли⁶⁰.

Константинополь. Цыганский район Сулукуле

За византийскими стенами города. Нач. XX в.

Британский военный контингент на построении в Галате. Январь 1919

Много находилось тех, кто переселился в Константинополь ещё раньше, в 1919 году, потом с «деникинской» эмиграцией весны 1920 года, другая же часть беженцев прибывала и после, в том числе из республик советского Закавказья (небольшая русская колония обосновалась там ещё до революции 1917 года⁶¹). Среди этих разных групп были и близкие друзья Зданевича – поэты Борис Поплавский и Игорь Терентьев.

Поплавский, поэт и художник, в Париже называвший себя учеником Зданевича, переезжал туда дважды – в первый раз он эвакуировался с отцом из Ялты весной 1919 года, а вторично – в 1920-м, после Новороссийска, Екатеринодара и Ростова-на-Дону. Известно, что они поселились на находившемся в зоне ответственности англичан острове Принкипо (тур. Буюкада), самом большом из Принцевых островов, куда в конце двадцатых поместят высланного из СССР Льва Троцкого; потом они жили в константинопольском квартале Бешикташ. Поплавский написал там цикл сонетов «Константинополь», а также стихотворения «Пера» и «Бишик-Таш»⁶². Уже в мае 1921 года Борис и Юлиан Поплавские отправились в Париж. До сих пор точно не установлено, познакомились ли Зданевич и Борис Поплавский в Париже или ещё в Константинополе. В «константинопольской» части дневника Поплавского имя И. Зданевича не встречается, оно появляется лишь на его «парижских» страницах, относящихся, очевидно, к весне 1922 года⁶³.

На соседнем с Принкипо острове Халки (тур. Хейбелиада), находившемся под контролем французской военной администрации, в 1921 году жила семья (родители и две сестры) Терентьева. По всей видимости, в Константинополе или в одном из лагерей беженцев неподалёку находился и его младший брат Владимир, служивший во врангелевской армии и эвакуировавшийся из Крыма. Сам поэт, намеревавшийся перебраться в Париж, прибыл в Константинополь из советской Грузии вместе с Кириллом Зданевичем⁶⁴ в декабре 1921 года, то есть уже после отъезда Ильи во Францию. Встретившись с родными, он прожил там около восьми месяцев и, не имея достаточных средств для жизни и для переезда в Европу с женой и маленькой дочерью, ожидавшими его в Грузии, вернулся обратно⁶⁵. Однако, по его словам, в Константинополе он организовал отделение «41°», куда привлёк своего брата и литератора Юрия Терапиано⁶⁶. Именно пребывание в Константинополе послужило основанием для предъявленных Терентьеву в 1930-е годы обвинений в контрреволюционной и шпионской деятельности, стоивших ему вначале нескольких лет заключения в лагере, а потом и жизни.

Примерно в то же время в Константинополе ожидали французской визы художники-авангардисты Сергей (Серж) Поляков, Павел Челищев, Лазарь Воловик, Андрей Ланской и Алексей Грищенко. Известно, что там также одно время жил художник и поэт-эгофутурист Лев Зак (Хрисанф). Вполне может быть, что эти строки Шульгин в 1921 году написал о ком-то из них:

За «сумасшедшим углом» русский продаёт акварели… Как много оказалось среди русских хорошо рисующих… Но почти все с выкрутасами – «ищут новых путей»…⁶⁷

Вид с о. Принкипо на о. Халки. 1890-е

С некоторыми из этих художников Ильязд будет встречаться и сотрудничать в Париже. Воловик и Ланской стали членами группы «Через», сформированной в 1923 году Ильяздом, Виктором Бартом и Сергеем Ромовым. Тогда же Воловик сделал куклы персонажей для представления заумной драмы Ильязда «асЁл напракАт», репродукция одной из его живописных работ помещена в последнем номере художественно-литературной хроники С. Ромова «Удар» (август 1923), – журнала, вёрстку которого делал Ильязд.

В том же году, что и Зданевич, в городе обосновались философ-мистик Георгий Гурджиев, открывший рядом с площадью Тюнель, в районе Пера, Институт гармонического развития человека, и его ученик Пётр Успенский, который вскоре расстался с учителем и переехал на Принкипо. Посещение сеанса Гурджиева в Константинополе подробно описано в мемуарах Шульгина⁶⁸.

Членом гурджиевского института, открытого незадолго до этого в Тифлисе, был Кирилл Зданевич, сделавший в 1919 году портрет философа. В апреле 1921 года Кирилл написал брату письмо, где спрашивал о Гурджиеве⁶⁹. Им также интересовался Терентьев – в газете «41°», выпущенной в Тифлисе в июле 1919 года, опубликована статья поэта «Вечер Жанны Матинион и Гюрджиева» с позитивной оценкой его метода, а три года спустя поэт спрашивал у Зданевича о судьбе философа в письме в Париж⁷⁰. В архиве Ильязда хранится конверт от чьего-то письма, отправленного Гурджиеву в декабре 1920 года из Франции на адрес его института в Константинополе, на котором карандашом сделана приписка, что это письмо «для Ильи Зданевича». Там же находятся и два письма 1924 года от П. Успенского, который, очевидно, познакомился с Ильяздом в Константинополе и встречался с ним во время своих приездов в Париж⁷¹.

Конверт от письма в институт Гурджиева с пометой «для Ильи Зданевича». 15 декабря 1920

Солита Солано, которая, кстати, в 1930-е годы стала секретарём Гурджиева, в своём очерке для The National Geographic Magazine написала о константинопольских русских и поместила некоторые их фотографии. Вот небольшой отрывок из её текста:

…беженцы из России тут встречаются повсюду. Они торгуют цветами, куклами Кьюпи⁷², картинами маслом с пейзажами Константинополя, выпечкой и безделушками, книгами и газетами на русском языке. Спят они прямо на улицах или на ступенях мечетей. Они шатаются без дела, попрошайничают, работают, когда удаётся найти работу, а иногда и воют от голода.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В архиве И. Зданевича сохранились документы, свидетельствующие о его возможных планах переехать в США, см. Declaration of Alien about to Depart for the United States, бланк, заполненный Зданевичем, очевидно, осенью 1920 г. Архив И.М. Зданевича, Марсель (далее – АЗ).

Вернуться

2

См.: Гончарова Н.С. <Предисловие> // Выставка картин Наталии Сергеевны Гончаровой 1900–1913. М., 1913. С. 1.

Вернуться

3

См., напр.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. 1912–1914: В 2-х т. / Сост., подг. текстов и коммент. Е.В. Баснер, А.В. Крусанова, Г.А. Ма рушиной, общ. ред. А.В. Крусанова. Т. 1. Выступления, статьи, манифесты. М.: Гилея, 2014. С. 85–86, 139, 199 и др.

Вернуться

4

См., напр., стихотворение «Вавилон фонетики» или поэму «Цувамма» (1919, опубл. 1920), имеющую, по меньшей мере, две неизвестные вариации – «легенду» и «словопластическую феерию» (обе – РГАЛИ). В поэме есть такие строки: «Я в своих словотворческих играх / над Вселенной вспеваю Восток…», цит. по рукописи, находящейся в РГАЛИ (ф. 1497, ед. хр. 4, л. 46).

Вернуться

5

См.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. Т. 2. Статьи и письма. М.: Гилея, 2014. С. 19.

Вернуться

6

Появление Хлебникова в красной Гилянской республике (преобразованной в Персидскую социалистическую советскую республику) относится как раз ко времени жизни Зданевича в Константинополе, и примерно в те же месяцы угроза советского вторжения нависает и над Турцией.

Вернуться

7

См. также слова Кручёных о творчестве близкого к группе «41°» тифлисского поэта А.М. Чачикова (Чачикашвили), использовавшего восточную тематику и лексику: «И не суждено ли нашему поэту быть участником зарождающейся поэзии Востока на русском языке, передающей мёд пылающего края? Мёд зауми!», см.: Кручёных А. Предисловие / Чачиков А. Крепкий гром. М., 1919. С. 8. В этой связи вспомним и примыкавшего к группе учёного-ираниста и поэта Ю.Н. Марра, использовавшего в своей поэтической зауми арабскую письменность.

Вернуться

8

См.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. Т. 1. С. 84.

Вернуться

9

Письмо к М.А. Зданевичу от 22 сентября 1921 г., АЗ.

Вернуться

10

Письмо от 8 июля 1924 г. см. в: Письма О.И. Лешковой к И.М. Зданевичу / Предисл., публ. и примеч. М. Марцадури // Русский литературный авангард: Материалы и исследования / Под ред. М. Мар цадури, Д. Рицци и М. Евзлина. Тренто: Университет Тренто, 1990. С. 66. Упоминаемое здесь письмо Зданевича, вероятно, не сохранилось.

Вернуться

11

См.: Ильязд (Зданевич И.). Письма Моргану Филипсу Прайсу / Предисл. Р. Гейро. М.: Гилея, 2005. С. 49 (далее – Письма Прайсу).

Вернуться

12

Сообщено мне Р. Гейро.

Вернуться

13

Роман впервые опубликован в кн.: Зданевич И.М. Философия футуриста: Романы и заумные драмы / Предисл. Р. Гейро; подг. текста и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева; сост. и общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2008. С. 185–473 (далее – Философия). В его начальных главах имеется много прямых текстуальных заимствований из повести.

Вернуться

14

См.: Западный Гюрджистан. Итоги и дни путешествия И.М. Зданевича в 1917 году. Глава XII (Тетрадь I). Качкар // Georgica II. Materiali sulla Georgia Occidentale / A cura di L. Magarotto e G. Scarcia. Bologna: Il cavaliere azzurro, 1988. P. 45.

Вернуться

15

См.: Письма Прайсу. С. 59–60, 175–176 (коммент.).

Вернуться

16

О журналистской деятельности Зданевича в эти годы см.: Никольская Т. Илья Зданевич о распаде Российской империи // История и повествование: Сб. статей / Под ред. Г.В. Обатнина и П. Песонена. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 222–223.

Вернуться

17

Лазистан – черноморский регион между грузинским Батуми и турецким Трабзоном, бывшая часть Грузии, Колхидского царства, Византии и др.

Вернуться

18

См.: Закавказская речь. 1915. № 89. 8 мая.

Вернуться

19

См.: Философия. С. 304–305.

Вернуться

20

Речь идёт о совместном материале Зданевича и Прайса под названием “Moslem refugees in Asia Minor”, опубликованном в Manchester Guardian 8 июня 1916 г. Его полный текст в пер. с англ. см. в Приложениях к наст. изд.

Вернуться

21

См.: Письма Прайсу. С. 27.

Вернуться

22

См.: Из архивных материалов / Публ. и примеч. М. Марцадури // Русский литературный авангард: Материалы и исследования. С. 113.

Вернуться

23

См.: Гейро Р. Предисловие // Зданевич И. Парижачьи: Опись. М.: Гилея; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1994. С. 14.

Вернуться

24

См.: Письма Прайсу. С. 25–26.

Вернуться

25

См.: там же. С. 29.

Вернуться

26

См.: Такайшвили Е. Археологическая экспедиция 1917-го года в южные провинции Грузии. Тбилиси: АН ГССР, 1952 (книга фактически вышла в следующем году, она снабжена специальным предисловием редактора, написанным 26 февраля 1953 г., через 5 дней после смерти учёного). Путешествию также посвящены первое письмо повести и первая глава романа Зданевича, см.: Письма Прайсу. С. 25–47; Философия. С. 191–200; см. также: Zdanevič I. Una lettera a M. Philips Price / A cura di M. Marzaduri // Georgica II. P. 77–96.

Вернуться

27

См.: Письма Прайсу. С. 26.

Вернуться

28

См.: Западный Гюрджистан. С. 43.

Вернуться

29

См. его письмо к К. Зданевичу от 24 июня 1928 г., опубликованное в: Из архива Ильи Зданевича / Публ. и примеч. Р. Гейро // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 5. М.: Прогресс; Феникс, 1991. С. 149.

Вернуться

30

См., напр.: Клочковский Б. <Катанян В.А.>. История превращения Тифлиса в Париж // Искусство. 1919. № 2. 27 окт.

Вернуться

31

Письмо М.М. Карповичу от 27 октября 1919 г., см.: Терентьев И. Мои похороны: Стихи. Письма. Следственные показания. Документы / Сост. и подг. книги С. Кудрявцева. М.: Гилея, 1993. С. 24.

Вернуться

32

Подробнее об атмосфере в Тифлисе в эти годы см. в кн.: Никольская Т.Л. «Фантастический город»: Русская культурная жизнь в Тбилиси (1917–1921). М.: Пятая страна, 2000; также см.: L’Avanguardia a Tiflis / A cura di L. Magarotto, M. Marzaduri, G.P. Cesa. Venezia, 1982.

Вернуться

33

См.: Письма Прайсу. С. 48.

Вернуться

34

См. справку за № 136/А/36, выданную ему там 25 сентября 1919 г. Машинопись, АЗ.

Вернуться

35

См.: Письма Прайсу. С. 47–48.

Вернуться

36

Машинопись на англ. языке от 27 июля 1920 г., АЗ.

Вернуться

37

Жена Терентьева Наталья Карпович в 1920 г. писала о Мозере своему брату Михаилу в США: «…Он много и очень интересно говорил с Игорем о футуризме и нашёл, что Игорь “est très spirituel” <“очень духовный”, фр. – С. К.>. <…> Я хотела бы, чтобы Игорь поближе сошёлся с ним. Во-первых, он милый и очень интересный человек; во-вторых, он может помочь Игорю устроиться <…>. Надо во что бы то ни стало устроиться на заработок мне и Игорю. С помощью Мозера я надеюсь наконец получить место у Игоря тоже…» (см. неопубл. письмо к М.М. Карповичу, частный архив, США). Терентьев, очевидно, недолгое время работал в той же «Помощи на Ближнем Востоке» – правда, это было осенью 1919 г., т. е. ещё до появления Мозера в Тифлисе (см. неопубл. письмо М.В. Карповича к М.М. Карповичу, частный архив, США).

Вернуться

38

В Париже в то время жила Елена Можневская, сестра опекуна его матери Кирилла Можневского.

Вернуться

39

В Declaration of Alien about to Depart for the United States Зданевич указал, что имеет грузинское гражданство с 26 мая 1918 г. (т. е. с момента основания Грузинской демократической республики).

Вернуться

40

Машинопись, АЗ.

Вернуться

41

См.: Философия. С. 314.

Вернуться

42

Письмо датируется приблизительно, исходя из его содержания. Архив ГТГ. Тексты писем из этого архива сообщил мне А.В. Крусанов.

Вернуться

43

См.: Философия. С. 202.

Вернуться

44

См.: Zdanevič I. Una lettera a M. Philips Price. P. 95–96.

Вернуться

45

См.: Философия. С. 268.

Вернуться

46

См.: Зданевич И. Философия футуриста. С. 807–808.

Вернуться

47

См.: Философия. С. 201.

Вернуться

48

Описаны события 7 мая 1919 г., см.: Судейкина В. Дневник: Петроград. Крым. Тифлис. М.: Русский путь; Книжница, 2006. С. 373.

Вернуться

49

См.: там же. С. 380.

Вернуться

50

См.: Никольская Т.Л. «Фантастический город». С. 100, 129.

Вернуться

51

См.: там же. С. 100.

Вернуться

52

См.: Сухопаров С.М. Алексей Кручёных: Судьба будетлянина / Ред. и предисл. В. Казака. München: Otto Sagner, 1992. С. 103.

Вернуться

53

См.: Письма Прайсу. С. 49.

Вернуться

54

См.: там же. С. 56.

Вернуться

55

На этот факт мне указал Р. Гейро.

Вернуться

56

По данным, приведённым в недавнем исследовании белой эмиграции, это было от 117 до 170 тыс. человек, см.: Утургаури С. Белые русские на Босфоре. 1919–1929. М.: МБА, 2013. С. 49.

Вернуться

57

См.: Письма Прайсу. С. 77–78.

Вернуться

58

См.: Solano S. Constantinople today // The National Geographic Magazine. Vol. XLI: 6 (June 1922). P. 651. Пер. с англ. В. Садовского.

Вернуться

59

См.: Белое дело: Избранные произведения: В 16 кн. Кн. 13: Константинополь—Галлиполи / Сост., науч. ред. и комм. С.В. Карпенко. М.: РГГУ, 2003. С. 468–469.

Вернуться

60

См.: Шульгин В. Константинополь (из дневника 18/31 декабря) // Утургаури С. Белые русские на Босфоре. С. 323. В письме 1919 г. бывшего военнослужащего А.А. Гвоздинского, бежавшего из Одессы, можно прочитать: «И пусть турки уходят в <нрзб. 1 сл.>, откуда они пришли. Царь-Град, рано или поздно, будет всё-таки нашим», см.: Письма А.А. Гвоздинского Е.Л. Миллер (1918–1921) / Публ., вступ. ст. и коммент. О.Р. Демидовой // Минувшее: Исторический альманах. 18. М.; СПб.: Atheneum; Феникс, 1995. С. 441.

Вернуться

61

В начале XX в. Константинополь облюбовала русская социал-демократическая эмиграция. В турецких революционных событиях 1908–1909 гг. и в создании Османской социалистической партии участвовала супружеская пара – дочь ссыльного польского революционера Мария Скаковская (Скоковская) и социалист и анархист Джелал-эд-Дин Коркмасов. Они организовали пансион для русских политэмигрантов и создали интернациональную социал-демократическую группу, в которой недолгое время участвовал известный профессиональный революционер С.А. Тер-Петросян (Камо). В 1913 г. они выпустили русский путеводитель по городу, переизданный в 1919 г., см.: Путеводитель по Константинополю и его окрестностям / Сост. Д. Коркмас и М. Скаковская. 2-е изд., иллюстр. Константинополь: Л. Бабок и Сыновья, 1919. В 1921 г. Скаковская была завербована в советскую военную разведку, и с 1922 г. работала в резидентуре Разведывательного управления штаба РККА во Франции, а с 1924 г. – в Польше. Коркмасов после революции 1917 г. возглавлял высшие должности в советском Дагестане, в марте 1921 г. вместе с Г.В. Чичериным подписал Договор о дружбе и братстве с кемалистским правительством Турции. В 1920-е гг. выполнял также дипломатические и разведывательные поручения.

Вернуться

62

Эти стихи, кроме последнего, опубликованы в кн.: Поплавский Б. Собрание сочинений в 3 т. Т. 1. Стихотворения / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 425, 427–433.

Вернуться

63

См.: Поплавский Б. Собрание сочинений в 3 т. Т. 3. Статьи. Дневники. Письма / Сост., коммент., подг. текста А.Н. Богословского, Е. Ме негальдо. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 153–179 (опубл. с купюрами).

Вернуться

64

Это был уже по меньшей мере третий приезд Кирилла в Константинополь. Через него он ехал в Париж в октябре 1920 г. и так же возвращался в Тифлис в марте 1921 г., см.: Из архива Ильи Зданевича. С. 127. Из поездки с Терентьевым он вернулся в Грузию в марте 1922 г.

Вернуться

65

О жизни там И. Терентьева и его семьи см.: Следственное дело Игоря Терентьева / Публ. С.В. Кудрявцева; вступ. ст. и примеч. Н.А. Богомолова и С.В. Кудрявцева // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 18. М.; СПб.: Atheneum; Феникс, 1995. С. 544, 556–562 и др.; Терентьев И. Мои похороны. С. 28–32, 35–40; Терентьев И.Г. Письмо к И.М. Зданевичу от 8 августа 1922 г. // Терентьев И. Собрание сочинений / Сост., подг. текста, биогр. справка, вступ. статьи и коммент. М. Марцадури и Т. Никольской. Bologna: S. Francesco, 1988. С. 396.

Вернуться

66

См.: Терентьев И.Г. Письмо к И.М. Зданевичу от 8 августа 1922 г. С. 396.

Вернуться

67

См.: Шульгин В.В. 1921 год / Предисл. Е.А. Осмининой // Континент. № 114. 2002. С. 289.

Вернуться

68

См.: Шульгин В.В. 1921 год // Континент. № 117. 2003. С. 200–210.

Вернуться

69

См.: Из архива Ильи Зданевича. С. 126, 128.

Вернуться

70

См.: Терентьев И. Собрание сочинений. С. 397. Терентьев также писал о философе в 1919 г. в письме к М.М. Карповичу, см.: Теренть ев И. Мои похороны. С. 23.

Вернуться

71

Сообщено мне Р. Гейро.

Вернуться

72

Кьюпи (Kewpie, англ. – уменьш. от Купидона) – серия кукол, которые начали выпускаться с 1912 г. в Германии и стали в мире очень популярными. В их основе – образ обаятельного малыша, придуманный амер. писательницей и иллюстратором Роуз Сесил О’Нил.

Вернуться