А. В. Блюм
Русские писатели о цензуре и цензорах
От Радищева до наших дней: 1790–1990: Опыт комментированной антологии

© А. В. Блюм, составление, комментарии, 2022

«Оружье свободных людей – свободное слово!»
(Вступительная статья)

Герой романа В. В. Набокова «Дар», alter ego автора, поэт Федор Годунов-Чердынцев размышляет: «В России цензурное ведомство возникло раньше литературы; всегда чувствовалось его роковое старшинство: так и подмывало по нему щелкнуть»[1].

Этот парадокс находит неожиданное подтверждение в одном древнерусском источнике. И действительно: если считать, что первый русский литературный памятник – «Слово о полку Игореве» – появился в конце XII в., то за сто лет до него вышел первый в России список запрещенных к чтению книг. Он вошел во вторую известную нам (после «Остромирова Евангелия») русскую рукописную книгу – «Изборник Святослава» (1073) – в любопытнейшее сочинение под названием «Богословьца от словес». «Чтобы не прельститься ложными книгами, – говорилось в нем, – ведь от этого бывают многие безумныя заблуждения – прими этот мой избранный любочисленник повествовательных книг. <…> Тем самым имеешь всё, что же кроме того, то не в их числе». Автор, очевидно, следовал завету библейского мудреца Екклесиаста, предупреждавшего: «Слова мудрых – как иглы и как вбитые гвозди, и составители их – от единого пастыря. А что сверх этого, сын мой, того берегись» (Книга Екклесиаста, или Проповедника, 12: 11–12). В сочинении помещен перечень сорока двух книг полезных, «истинных», а затем двадцати четырех «ложных», «богоотметных», «сокровенных» – в основном апокрифов. Чтение таких книг почиталось большим грехом. Устрашающие угрозы на сей счет содержит «Кириллова книга» (1644). «Еретические», «отреченные» книги «…отводят от Бога и приводят бесам в пагубу», а посему «потворствующие» такому чтению «отцы духовнии… да извергнутся сана и с прочими еретики да будут прокляты…» В древнерусских источниках мы находим и другие тексты, свидетельствующие о попытках установить контроль над чтением книг и предостеречь читателя «от соблазна». Католическая церковь, впрочем, не уступала в этом смысле православной: под названием «Index Librorum prohibitorum» («Индекс запрещенных книг») почти 400 лет (с 1559 по 1948 г.) время от времени выходил в свет перечень произведений, осужденных Ватиканом и запрещенных к изданию, распространению и чтению.

С появлением русского книгопечатания в середине XVI в., учитывая тот факт, что затем на протяжении двух веков типографии находились исключительно в руках государства, сколько-нибудь точных и определенных законов и правил в области печатного слова и наблюдения за ним не существовало. Отдельные эпизоды связаны с борьбой церковных властей с «неправлеными» книгами в эпоху раскола во 2-й половине XVII в. Позднее власти и церковь заботились преимущественно об «истинности» богословских сочинений. Впрочем, до Петра Первого, несмотря на то что печатный станок возник в Московском государстве почти за полтора века до его царствования, нужды особой в цензуре не было: рукописная книга вообще с трудом поддавалась контролю; печатная же, выходившая на Государевом Печатном дворе, ограничивалась, за малыми исключениями, церковными потребностями и всецело находилась в руках правительства. В «Духовном регламенте», вышедшем при Петре I (1721), предусматривался контроль со стороны особого «Коллегиума», который должен был рассмотреть, «нет ли какового противного в письме оном прегрешения, учению православному противного», – первый опыт выборочной превентивной цензуры в России. Издания Российской Академии наук, начавшие выходить с 1728 г., подвергались рассмотрению в самой академии, но известно несколько случаев вмешательства Св. Синода в содержание выпускаемых ею книг.

Собственно цензура в более или менее точном значении этого слова введена лишь в 1783 г., когда, по велению Екатерины, был издан «Указ о вольных (т. е. частных. – А. Б.) типографиях», – с одновременным установлением обязательного предварительного просмотра представленных к печати рукописей «управами благочиния», то есть полицейскими учреждениями (см. подробнее во вступительной статье к первому разделу). И вот что примечательно: почти сразу же, через 7 лет, появляется первая гневная филиппика в адрес «несмысленных урядников благочиния», которые могут «величайший в просвещении сделать вред и на многие лета остановку в шествии разума…» (глава «Торжок» из «Путешествия…» Радищева – см. далее). С тех пор началась неустанная борьба русских писателей за священное право – право свободы слова и творчества. Понятно, что прежде всего они уделяли большое внимание изображению цензоров и обличению их действий, что и неудивительно. В оппозиции «художник и власть» цензор для них – первая фигура, встречающаяся на пути проникновения их слова к печатному станку, а следовательно – к читателю, причем фигура, как правило, не столько зловещая, сколько смешная. Писатели не склонны демонизировать ее, полагая, что лучший способ борьбы с цензурой – высмеивание тех «аргусов», кто хотел бы «теченье жизни заткнуть своей дрянною пробкой» (А. К. Толстой). Цензоры – постоянная мишень для сатирических стрел множества русских писателей. Благожелательно настроенный к писателям А. В. Никитенко так говорит о «горестной» и двусмысленной участи цензора в своем знаменитом «Дневнике» (1834 г., 8 января): «Надо соединить три несоединимых вещи: удовлетворить требованию правительства, требованиям писателей и требованиям своего собственного внутреннего чувства. Цензор считается естественным врагом писателей – в сущности, это и не ошибка»[2]. Заметим, что сам факт служения писателей в цензурном ведомстве первоначально, в отличие от позднейших времен, не считался чем-то зазорным в глазах общества. Поэты, причем крупнейшие, избрали своим поприщем службу в Комитете цензуры иностранной. Как вспоминал современник, «состав комитета иностранной цензуры блистал известными именами. Председатель комитета был А. Н. Майков, цензорами – Я. П. Полонский, в то время романист граф Салиас (Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир (1840–1908), писатель, самое известное произведение – роман «Пугачевщина». – А. Б.), А. С. Любовников, известный своими переводами с иностранных языков»[3]. Добавим к этому имя Ф. И. Тютчева, многолетнего председателя этого комитета. В «русской цензуре» работали долгие годы С. Т. Аксаков, И. А. Гончаров и другие литераторы. Некоторые из них (Тютчев, Майков, Полонский) «отрефлектировали» такую службу в собственном творчестве.

Современный автор, приведя слова анонимного автора статьи из «Русского вестника» за 1906 г., заявившего, что «современному русскому человеку <…> трудно, почти невозможно понять это совместительство свободного литературного труда со службой, так или иначе направленной к ограничению свободного слова», дает далее вполне логичное объяснение этому феномену[4].

* * *

Наша антология – первый опыт публикации более или менее полного свода произведений русских писателей, в котором отразилась двухвековая непрестанная борьба за свободу слова и творчества. В нее вошло свыше 150 произведений, начиная с упоминавшейся уже главы «Торжок» и заканчивая текстами современных писателей. Собранные и публикуемые тексты относятся к различным литературным жанрам: стихотворные послания цензорам, эпиграммы, басни, пародии, драматические сценки, рассказы, очерки, воспоминания, эссе, открытые письма-протесты против цензурного произвола и т. д. Многие из них не увидели по вполне понятным причинам свет при жизни авторов, а некоторые вообще сохранились лишь в архивах. К великому сожалению, автор-составитель не смог по разным причинам включить в сборник эпистолярное наследие русских писателей, в котором интересующая нас тема отражена с большой полнотой. Редкий русский писатель не касался в своих письмах этого животрепещущего вопроса, затрагивающего сами основы его творчества: таких писем сотни, если не тысячи. Включение их в сборник (и особенно – комментирование) вызвало бы увеличение его объема в несколько раз. Исключений из этого правила немного: см. отрывки из писем в комментариях к произведениям Пушкина и Вяземского. По той же причине не вошли в сборник отрывки из дневников и записных книжек, если не считать фрагментов из «Дневника» Корнея Чуковского.

Весьма заманчиво было бы также включить в антологию обширные записки писателей, целиком посвященные цензурной теме, написанные частично «по долгу службы» (П. А. Вяземский, В. Ф. Одоевский), а иногда и «по велению сердца» (Фаддей Булгарин). Однако впоследствии пришлось отказаться от этой идеи: во-первых, в силу их, как правило, специфического, официального характера, а, во-вторых, опять-таки в связи с большим объемом таких записок (порою до 50–60 страниц). Автором первой такой записки, поданной по начальству в 1826 г. под названием «О цензуре в России и о книгопечатании вообще», стал редактор популярной газеты «Северная пчела» Ф. В. Булгарин, тесно сотрудничавший с III отделением на протяжении многих лет[5]. Он позволяет себе даже легкую критику, приводя нашумевшие абсурдистские примеры, почерпнутые, судя по всему, из замечаний цензора Красовского (см. далее) на полях рукописи элегии поэта Олина: о запрещении слов «Небо», «Небеса», «Ангельский взгляд» и т. д. «Вместо того, – замечает он, – чтобы смотреть на дух произведения, привязываются к одним словам и фразам». Заинтересованный, как журналист и редактор, в своем праве обсуждать политические вопросы, он очень недоволен запрещением после разгрома восстания декабристов касаться политики: «Вместо того чтобы запрещать писать противу правительства, цензура запрещает писать о правительстве и в пользу оного. Повторяю, все это происходит от того, что у нас смотрят не на дух сочинения, но на одни слова и фразы, и тот, кто искусными перифразами может избежать в сочинении запрещенных цензурою слов, часто заставляет ее пропускать непозволительные вещи. Напротив того, всякое чистое, благоразумное суждение и повествование о благодетельных мерах правительства строго запрещено»[6]. Булгарин предлагает ряд мер по усовершенствованию цензурного надзора, в частности такую оригинальную, как обязать исполнять эту должность академиков и профессоров (последние и без того, согласно Уставу 1804 г., исполняли такую должность), поскольку они, на взгляд Булгарина, мало занимаются наблюдением за печатью и преподавательской работой.

П. А. Вяземский весной 1848 г. подал в правительство «Записку о цензуре», в которой предлагал ему издавать правительственную газету или журнал, но, в то же время, выступал за известный простор «…для выражения мыслей и для распространения общественных вопросов»[7].

В. Ф. Одоевский, сам принимавший по службе активное участие в цензуре иностранных книг, начиная с 1827 г. оставил ряд сочинений по этому вопросу[8]. Он находил, в частности, что «полицейская цензура» лишь «прикрывает язву», достигая тем самым обратного результата. По его мнению, высказанному в статье «О мерах против заграничной русской печати», «время для одних чисто запретительных мер прошло»; хотя он и резко выступает против «герценовской пропаганды» из Лондона, считает все-таки, что нездоровый интерес к заграничной эмигрантской печати может быть устранен и отчасти компенсирован не полицейскими мерами, а публикацией книг и статей, опровергающих в открытой полемике идеи, враждебные, как он полагал, русскому обществу.

Близкую позицию занимал Ф. И. Тютчев, многолетний председатель Комитета цензуры иностранной, отдавший службе в нем четверть века из своей 70-летней жизни. Еще в середине 1840-х гг. он предлагал наладить систему русской печатной контрпропаганды за рубежом, подготовил для III отделения – с просьбой передать царю – особую записку, но из этого замысла ничего тогда не вышло. Им же составлена в 1857 г. обширная «Записка о цензуре», предназначенная кн. А. М. Горчакову (также для передачи царю), не раз привлекавшая внимание исследователей[9].

В ней он подытоживает итог своих многолетних наблюдений, занимая позицию, близкую к карамзинской и отчасти пушкинской (в 30-е годы). Тютчев считал, что «…печать не есть принадлежность какого-либо класса людей, какой-нибудь клики, в печати могут высказываться и высказываются мнения лиц, принадлежащих к различным общественным средам. <…> в интересах Верховной власти следует не стеснять печати в этом отношении, а напротив, давать ей всевозможные льготы, пока она остается в пределах, обозначенных самим правительством, то есть пока не обращается в зловредный памфлет». Постоянно боровшийся с цензурой в качестве редактора популярного журнала «Библиотека для чтения» журналист, писатель и крупный востоковед Осип Иванович Сенковский (1800–1858) оставил трактат о цензуре в эпоху Николая I. По понятным причинам напечатать его удалось лишь посмертно (газета «Современность». 1880. № 342–346) под названием «Посмертные записки 1857 г.». Он пишет в нем, в частности: «Предупредительная цензура – в самом деле ужасная мера. Если немного выступить из круга предубеждений, на которых быт ее основан, и хладнокровно взглянуть на ее разрушительные действия, то нельзя не изумиться, как она доныне допускается в странах, которые уже более ста лет уничтожили у себя судебную пытку… Цензура, уничтожая всякий разбор внутренних, государственных и общественных фактов, событий, теорий, обращает все действия чиновников и начальств в тайну, не для общества – общество все знает, – а для тех, которые стоят вне и выше общества. <…> Предупредительная цензура, раздражая всех своими истязаниями, озлобляя придирками, ожесточая злобными или невежественными толкованиями слов, выражений, мыслей, ничего, однако, не останавливает… Для безмятежного сохранения своих окладов наши цензора, если им прикажут не пропускать ничего о стеариновых свечах, скроют от сведения высшей власти и самое солнце… О действиях цензора каждый писатель должен иметь право напечатать свое мнение без его согласия…

Это сделает цензоров осторожными, отнимет у них охоту – к придиркам, к притеснениям, к произволу, к бесстыдным и безнаказанным насилиям отвратительного невежества, ко всему длинному списку цензорских грехов; а общество и министерство будут по крайней мере знать с достоверностью, каковы у нас цензора <…>». Читатель, возможно, обратит внимание на одну особенность нашей антологии. На первый взгляд, выглядит странным и даже парадоксальным то обстоятельство, что выпады и протесты писателей против цензурного засилья почти исчезают в те периоды, когда оно, засилье, приобретает наиболее зловещие черты. Так, например, почти отсутствуют тексты такого рода, созданные в годы царствования Николая I, в «эпоху мрачного семилетия» (1848–1855 гг.) в особенности, или в 30-е годы ХХ в., в годы Большого террора. И, напротив, в большом количестве такие произведения охотно создаются в годы относительного либерализма – например, в александровскую эпоху («Дней Александровых прекрасное начало…», по Пушкину) или в «относительно вегетарианские» (по Ахматовой) годы нэпа. И дело не столько в том (хотя и в том тоже), что такие тексты не имели шанса увидеть свет в подцензурной печати… По-видимому, писатели подсознательно (или сознательно) понимали, насколько бессмысленны выпады против цензуры, призывы к ее «улучшению», апелляции к «просвещенным» цензорам (как это делал Пушкин – см. «Второе послание цензору») в тоталитарном, не оставлявшем никаких надежд мире. Симптоматично, что в такие времена выпады против цензурного террора почти исчезают даже в дневниках и письмах – из понятного, впрочем, опасения, что они станут известны «компетентным органам»: достаточно сравнить первый и второй тома бесценного дневника К. Чуковского – соответственно за 1901–1929 и 1930–1969 гг.

Если в первом томе мы встретим частые и весьма саркастические характеристики ленинградских цензоров эпохи нэпа, то во втором, в записях 30—40-х годов, такие выпады практически исчезают. Даже рассказы о трагических моментах его собственной «цензурной биографии» обрываются на полуслове выразительным многоточием… Однако в записях, относящихся к эпохе «оттепели», вновь возникает цензурная тема. Исключение из указанного выше правила – «Дневник» историка русской литературы, либерального профессора и одновременно многолетнего цензора Санкт-Петербургского цензурного комитета Александра Васильевича Никитенко, который он вел до конца жизни – с 1826 по 1877 г. В нем, в первом томе в особенности, запечатлены самые мрачные стороны литературной и общественной жизни. Знавший «кухню» изнутри, он оставил богатейший материал по истории цензуры в России XIX в. Ужас навеяло на него учреждение в 1848 г. сверхцензурного «Комитета 2-го апреля» (см. о нем далее): «События на западе вызвали страшный переполох на Сандвичевых островах. Варварство торжествует там свою дикую победу над умом человеческим, который перестал мыслить, над образованием…»[10]

Под «Сандвичевыми островами» автор, разумеется, подразумевает Россию. Вообще, надо сказать, в целях обмана цензуры писатели часто прибегали к такому приему. Одна из первых драматических сценок (1805 г.) – «разговор сочинителя с цензором» (жанр, часто встречающийся в русской литературе) – выдана И. П. Пниным за «перевод с манжурского» (так!). Публикуя в 1823 г. басню П. А. Вяземского «Цензор», издатель журнала «Славянин» без ведома автора на всякий случай снабдил публикацию подписью «С франц<узского>. К. В-ий». В. С. Курочкин в начале 60-х годов читал устно в кругу своих друзей сатирическое стихотворение «Над цензурою, друзья…» под видом «перевода из Беранже» и т. д. (подробнее об этом см. примечания к текстам).

* * *

Голоса в защиту свободы слова не умолкали никогда: в беспросветные времена такую задачу брали на себя писатели-эмигранты – Герцен в Лондоне в XIX в., писатели Русского зарубежья в ХХ-м – В. В. Набоков, Р. Б. Гуль и другие. Тем не менее, более чем столетняя борьба за свободу печати и литературного творчества, приведшая к резкому ослаблению цензурного гнета в начале ХХ в. и даже полному освобождению от него в период между февралем и октябрем 1917 г., закончилась полнейшим провалом и поражением.

К чести русской интеллигенции, бо́льшая часть ее сразу же после октябрьского переворота поняла и осознала суть трагического перелома и предсказала страшные его последствия для страны. Особенно интеллигенция пишущая, которая первая почувствовала неимоверную, небывалую тяжесть свинцовой плиты наступившего цензурного террора, если не считать некоторой ее части, оправдывающей его «существующими обстоятельствами» и даже считавшей его лишь наказанием «за грехи отцов» и «вину» их перед народом. Инерция свободы, завоеванной многолетней драматической борьбой русских писателей за свои права, была так велика, что первоначально писатели «не стеснялись» отстаивать свои права, резко протестуя против засилья охранительных инстанций. Для защиты этих прав требовалось мужество и бесстрашие Дон-Кихота, хотя надежды на «исправление», «смягчение» цензурного режима выглядели порой немного наивными. В то время защита внутренней свободы – той «тайной свободы», о которой писал в 1921 г. Александр Блок в последнем своем стихотворении, – стала священным долгом каждого уважающего себя литератора. Порой их охватывало чувство безнадежности, особенно в связи с кардинальным изменением читательского сознания, отсутствием поддержки аудитории. У Корнея Чуковского в дневниковой записи 16 января 1925 г. вырвались горькие фразы: «Замечательнее всего то, что свободы печати хотят теперь не читатели, а только кучка никому не интересных писателей. А читателю даже удобнее, чтобы ему не говорили правды. И не только удобнее, но, может быть, выгодно. Так что непонятно, из-за чего мы бьемся, из-за чьих интересов»[11].

Протесты писателей против цензурного гнета – вовсе не бунт на коленях, с кляпом во рту, что время от времени наблюдалось в оттепельные времена. Нет, это было сознательное сопротивление внутренне свободных еще людей, осознанное противостояние режиму оскорбленного и униженного художника; столкновение творца с его антиподом – приставленным к нему чиновником. Вечная ситуация – «художник и власть» – была в советских условиях гибельной для писателей, но в их борьбе за свободу слова, в их противостоянии таилась надежда, что не все еще убито в личности писателя, что есть еще надежда на возрождение свободного творчества…

* * *

Тема нашей антологии дважды, по крайней мере, привлекала уже внимание исследователей. Касались они, правда, лишь поэтического наследия XIX в., запечатлевшего образ цензора. Первым обратился к этой теме критик А. Г. Горнфельд (1867–1941) в статье «Защита слова в русской лирике», вошедшей в содержательный сборник «В защиту слова» (СПб., 1905. С. 205–216). Автор другой содержательной статьи – «Образ цензоров в русской поэзии XIX века» – справедливо замечает: «Степень изученности темы цензуры и образа цензора в поэзии явно недостаточна. Думается, что исследование стихотворного наследия, связанного с конкретными историческими и литературными событиями XIX столетия, принесло бы немалую пользу для понимания и сегодняшних проблем»[12].

Это положение, добавим, относится не только к поэзии, но и к другим литературным жанрам и другим историческим эпохам[13]. Представленная антология – попытка в какой-то мере восполнить указанный пробел, хотя составитель ее прекрасно понимает, что и она не охватывает все без исключения тексты русских писателей, посвященные столь обширной и важной теме. Он будет благодарен всем читателям, сообщившим о более или менее существенных пробелах в настоящем издании.

Часть I
Эпоха императорской цензуры

Дореформенная Россия
(конец XVIII – первая половина XIX в.)

Впервые отношение к свободе слова и печати сформулировано в «Наказе» Екатерины II (которая сама, между прочим, была писательницей), выдержанном в духе идей французского Просвещения: «Запрещаются в самодержавных государствах сочинения очень язвительные: но оные делаются предлогом, подлежащим градскому чиноправлению, а не преступлением; и весьма беречься надобно изыскания о сем далече распространять, представляя себе ту опасность, что умы почувствуют притеснение и угнетение: а сие ничего иного не произведет, как невежество, опровергнет дарования разума человеческого и охоту писать отнимет»[14].

Конечно, сказано это было напоказ, скорее для Вольтера и других великих французов, с которыми она вела тогда активную переписку. Тем не менее на первых порах, в 60—70-е годы, началась некоторая «секуляризация» печатного слова: разрешены к изданию некоторые частные журналы, немцам-книгоиздателям дозволено было завести в Петербурге частные типографии.

Наконец, в 1783 г. ею издан «Указ о вольных типографиях», положивший начало частному книгоиздательскому делу в России. Одновременно была введена обязательная предварительная цензура, возложенная на управы благочиния, то есть полицейские учреждения. Указ предписывал наблюдать, чтоб «ничего в книгах противного законам Божеским и гражданским, или же к явным соблазнам клонящегося, не было; чего ради от Управы благочиния отдаваемые в печать книги свидетельствовать и ежели что в них противное Нашему предписанию явится, запрещать; а в случае самовольного напечатывания таковых соблазнительных книг, не только книги конфисковать, но и о виновных в подобном самовольном издании недозволенных книг сообщать куда надлежит, дабы оныя за преступление законно наказаны были». Невежественные полицейские чиновники, «урядники благочиния», которых так гневно обличал Радищев (см. ниже главу «Торжок»), в то время все же формально относилось к просмотру рукописей. Сама «крамольная» его книга вышла «с дозволения управы благочиния». Хотя сам автор был наказан ссылкой в Тобольскую губернию, дозволивший его книгу петербургский полицмейстер Никита Рылеев был прощен императрицей «по причине его глупости и ветрености».

Ситуация резко меняется начиная с конца 80-х годов, когда на печать и литераторов обрушивается град репрессий, что вызвано, конечно, событиями Великой Французской революции, опасением, что «французская зараза» проникнет в Россию. Как известно, к смертной казни были первоначально осуждены крупнейший издатель-просветитель России Н. И. Новиков и А. Н. Радищев за издание в 1790 г. своего знаменитого «Путешествия из Петербурга в Москву», почти полностью сожженного (заметим, что подавляющую часть тиража сжег сам автор, опасаясь за свою судьбу).

Хотя Павел и «простил» Новикова и Радищева (очевидно, в пику своей покойной матушке), к печатному слову он относился крайне подозрительно: оставил в силе предсмертное распоряжение Екатерины, которым она отменила свой прежний указ 1783 г. о «вольных типографиях»; все пять лет его царствования они так и простояли опечатанными. Более того, 4 июля 1797 г. он выпускает указ, по которому цензура всех книг переходила в руки высшего правительства: «Государь Император высочайше повелеть соизволил: книги, цензурою признаваемые недозволенными, представлять на рассмотрение Совета (Его Величества)». На таможнях была устроена строжайшая цензура иностранных книг, журналов и газет: одно время им было предписано не пропускать ни одного иностранного издания, хотя бы оно содержало панегирик Павлу.

«Дней Александровых прекрасное начало» было многообещающим и внушало надежды. Решив управлять «по закону и сердцу Августейшей Бабки», Александр отменил запрещение ввозить иностранные книги, велел «распечатать» вольные типографии. В 1804 г. принят первый, относительно либеральный «Устав о цензуре», обещана «разумная свобода книгопечатания». Наблюдение в предварительном порядке передано университетам, при которых созданы цензурные комитеты в Петербурге, Москве и других университетских городах. Теперь вместо полуграмотных «урядников благочиния» цензуровать книги должны были профессора университетов. Однако на практике довольно либеральные статьи и параграфы устава применялись и трактовались весьма своевольно, что привело к запрещению ряда книг (см. далее – И. П. Пнин). Уже в 1811 г. над университетскими комитетами была поставлена сверхцензура «министерства полиции». Появление в конце 10-х – начале 20-х годов ряда эпиграмм и посланий цензору (в том числе Пушкина) вызвано усилением цензурного гнета, погромами, учиненными обскурантом М. Л. Магницким в Петербургском и Казанском университетах. Полностью стал игнорироваться один из важнейших параграфов устава 1804 г. (параграф 21), предписывавший цензору «удаляться всякого пристрастного толкования сочинений» и толковать сомнительные места «выгоднейшим для сочинителя образом». «Благоразумная цензура, – говорил Магницкий на заседании ученого комитета при Главном правлении училищ, – соединенная с утверждением народного воспитания по вере, есть единый оплот бездне, затопляющей Европу неверием и развратом»[15].

В русской литературе выведен целый ряд персонажей, принадлежавших к цензурному ведомству и «прославившихся» своими подвигами на избранном поприще. В своем неизбывном рвении цензоры всех времен постоянно рождали анекдоты, и знание их, как видно из некрасовского отрывка (см. далее «Прекрасная партия»), всегда входило в «джентльменский набор» более или менее образованного российского читателя. Особенно доставалось А. И Красовскому (см. Перечень цензоров), ставшему буквально фольклорным героем – символом цензурного идиотизма. Он, что называется, благодаря ряду эпизодов «попал в анекдот», приобрел устойчивую репутацию «человека с дикими понятиями, фанатика и вместе лицемера, всю жизнь, сколько мог, гасившего просвещение»[16].

П. А. Вяземский, столкнувшись с его придирками, писал в письме А. И. Тургеневу 7 декабря 1822 г.: «Жаль мне, что я не в Петербурге: право, ударил бы Красовского в щеку… До́лжно бить цензоров до того, что никто за миллионы и за Андреевские (ленты. – А. Б.) не пойдет в цензора»[17].

Его имя стало нарицательным, синонимом цензорской тупости. В 1823 г. он запретил для публикации в журнале «Сын Отечества» «Романс с французского» А. Константинова. Издатель журнала Н. И. Греч предполагал напечатать его в номере, выход которого приходился на дни великого поста. Красовский советовал: «Сии стихи приличнее будет напечатать в номерах 18 или 19-м “Сына Отечества”. Теперь сыны и дщери церкви молят Бога, с земными поклонами, чтобы Он дал им дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви (совсем другой, нежели какова победившая француза-рыцаря). Надеюсь, что и почтенный сочинитель прекрасных стихов не осудит цензора за совет, который дается от простоты и чистого усердия к нему и его читателям». Но более всего его «прославили» замечания на полях рукописи стихотворения «Стансов к Элизе» поэта Валентина Николаевича Олина (1790–1841), вольно переведенные из поэмы Вальтера Скотта «Замок Литтелькельт»: в 1822 г. он запретил их публикацию за «безнравственность» и «как противные духу христианства». Вот лишь некоторые перлы Красовского: 1) «Улыбку уст твоих небесную ловить…». Красовский: «Слишком сильно сказано; женщина недостойна того, чтобы улыбку ее назвать небесною». 2) «И поняла, чего душа моя искала». Красовский: «Надобно объяснить, чего именно, ибо здесь дело идет о душе». 3) «Что в мненьи мне людей? Один твой нежный взгляд дороже для меня вниманья всей вселенной». Красовский: «Сильно сказано; к тому ж во вселенной есть и цари, и законные власти, вниманием которых дорожить должно». 4) «О, как бы я желал пустынных стран в тиши, Безвестный близ тебя к блаженству приучаться». Красовский: «Таких мыслей никогда рассевать не до́лжно; это значит, что автор не хочет продолжать своей службы государю для того только, чтобы всегда быть со своею любовницею; сверх сего к блаженству можно только приучаться близ Евангелия, а не близ женщины». 5) «У ног твоих порой для песней лиру строить…». Красовский: «Слишком грешно и унизительно для христианина сидеть у ног женщины». 6) «И на груди твоей главу мою покоить…» Красовский: «Стих чрезвычайно сладострастный!», и т. д. Несчастный Олин пробовал, было, опротестовать это решение, подав жалобу на С.-Петербургский цензурный комитет, приложив замечания Красовского, но она была отвергнута, доводы Красовского признаны были вполне «законными», поскольку «чтение “Стансов к Элизе” могло бы возбудить в читателях, особенно молодых, нечистые чувствования, которые, как известно, запрещаются седьмою заповедью… Такое чтение должно произвести большой соблазн, особенно в страстную неделю, в которую автор уже сии коротенькие стихи хотел распустить по получении позволения цензуры на напечатание их…»[18]

Красовский стал со временем удобной мишенью не только для современников; он удостоился и посмертной славы, его имя встречается и в произведениях второй половины XIX – начала ХХ вв. Более того, о нем вспомнили даже в конце ХХ в.: Юрий Нагибин в рассказе «Страдания цензора Красовского» (Юность. 1988. № 4), В. Пикуль в очерке «Полезнее всего запретить…» (Пикуль В. С. Исторические миниатюры. Т. I. М., 1991. С. 411–420). Вместе с тем, как считает современный автор, «забылись добрые и важные его дела», которыми он занимался, будучи деятельным сотрудником Императорской публичной библиотеки на протяжение 30-летия (1813–1844)[19].

* * *

«Моровой полосой» назвал эпоху Николая I А. И. Герцен, основавший впервые в России вольную типографию, независимую от цензуры; понятно, за ее пределами – в Лондоне в 1853 г.

Напуганный восстанием 14 декабря, сопровождавшим его вступление на престол, Николай все свое 30-летнее царствование с глубоким подозрением, переходящим в ненависть, относился к печатному слову и его деятелям. Одно из первых его распоряжений касалось пересмотра прежнего цензурного устава 1804 г., показавшегося ему чересчур либеральным. В начале 1825 г. он отдает распоряжение «О скорейшем приведении и окончании дел об устройстве цензуры». Дело было поручено адмиралу А. С. Шишкову, министру народного просвещения и поэту, ярому стороннику архаики и противнику «карамзинистов». Кстати, он был ненавистником всех иностранных слов в русском языке: именно ему приписываются анекдотические предложения заменить галоши – мокроступами, кий – шаропихом и т. п. К июню 1826 г. он сочинил цензурный устав, который в обществе тотчас же получил название «чугунного»: он не оставлял вообще никаких надежд[20].

10 июня 1826 г. новый цензурный устав был «высочайше» утвержден, что означало не только пресечение выпуска в свет сколько-нибудь «вольных» сочинений, но и прямое правительственное вторжение в намерения авторов и сам литературный процесс. Адмирал перестарался: к счастью, устав показался чересчур жестоким не только верноподданному окружению Николая, выражавшему сомнение в его эффективности, но и самому государю. В ноябре того же года он соглашается на пересмотр устава. Исследователь замечает по этому поводу: «В стране, где все было регламентировано до последней запятой, произошло неслыханное: явочным порядком комитет приступил к пересмотру устава»[21].

На практике «шишковский» устав так и не вошел в действие, хотя, понятно, действия цензуры были ужесточены. К 1828 г. разработан был новый устав, в котором пересмотрены и несколько смягчены статьи и параграфы предыдущего, хотя он и остался очень жестким. Но еще бо́льшую роль, чем статьи устава, играли негласные, в том числе «Высочайшие» распоряжения, проводимые через III отделение во главе с А. Х. Бенкендорфом. Цензурным уставом 1828 г. создаются Главное управление цензуры при Министерстве народного просвещения и сеть подчинявшихся ему местных цензурных комитетов. За действиями цензуры наблюдали III отделение и сам император. В 30-е годы закрывается ряд журналов («Московский телеграф» Н. А. Полевого, «Телескоп» Н. И. Надеждина за публикацию знаменитого «Философического письма» П. Я. Чаадаева), конфискован и уничтожен ряд книг. Окончательно печать и литература были терроризированы в 1848 г. в связи с прокатившейся по странам Западной Европы волной революционных выступлений и подавлением Николаем восстания в Венгрии. Началась «эпоха цензурного террора», или «мрачного семилетия»: такие названия она получила в позднейшей литературе. В то время было создано тайное ведомство, доселе невиданное и настолько тайное, что оно даже не имело имени, и называлось по дате своего учреждения «Комитетом 2 апреля 1848 г.» или, по имени первого своего руководителя, графа Бутурлина, «Бутурлинским комитетом». Главная его цель заключалась в том, чтобы держать в постоянном страхе самих цензоров, ибо каждая из пропущенных ими книг, журналов и газет должна была проходить повторную цензуру, или сверхцензуру. Такая практика была заимствована позднее большевиками, когда последующую, репрессивную цензуру стали осуществлять органы тайной политической полиции (да и вообще мы найдем здесь массу перекличек – см. 2-й раздел). Даже официальный историограф николаевского царствования вынужден был задать такой вопрос: «Спрашивается: каким образом могла существовать при таких условиях какая бы то ни было печать? Кончилось тем, что даже государь получил, по неведению комитета, так сказать, выговор от этого учреждения (имеется в виду случай, когда одна газетная заметка об уличном происшествии, лично одобренная предварительно самим императором, не была пропущена в печать комитетом. – А. Б.)»[22].

Другой благонамеренный автор, сам служивший в это время цензором, профессор А. В. Никитенко, оставил в упоминавшемся уже замечательном «Дневнике» массу свидетельств о превосходящих всякую фантазию цензурных анекдотах. «Действия цензуры, – записывает он 25 февраля 1853 г., – превосходят всякое вероятие. Чего этим хотят достигнуть? Остановить деятельность мысли? Но ведь это все равно что велеть реке плыть обратно. Вот из тысячи фактов самые свежие. Цензор Ахматов остановил печатание арифметики, потому что между цифрами какой-то задачи помещен ряд точек. Он подозревает здесь какой-то умысел составителя арифметики. Цензор Елагин не пропустил в одной географической статье места, где говорится, что в Сибири ездят на собаках. Он мотивировал свое запрещение необходимостью, чтобы это известие предварительно получило подтверждение со стороны министерства внутренних дел… Цензора все свои нелепости сваливают на негласный комитет (“2-го апреля…” – А. Б.), ссылаясь на него как на пугало, которое грозит наказанием за каждое напечатанное слово». Говоря об учреждении еще одного цензурного учреждения, он подводит количественный итог российским ведомствам, приставленным к литературе: «Итак, вот сколько ныне у нас цензур: общая при министерстве народного просвещения, главное управление цензуры, верховный негласный комитет, духовная цензура, военная, цензура при министерстве иностранных дел, театральная при министерстве императорского двора, газетная при почтовом департаменте, цензура при 3-м отделении собственной его величества канцелярии и новая, педагогическая. Итого: десять цензурных ведомств. Если сосчитать всех лиц, заведующих цензурою, их окажется больше, чем книг, печатаемых в течение года. Я ошибся: больше. Если цензура по части сочинений юридических при 2-м отделении собственной канцелярии и цензура иностранных книг, – всего двенадцать». И сразу же после такого перечисления у него вырывается вопль души: «Общество быстро погружается в варварство: спасай, кто может, свою душу»[23].

А. Н. Радищев
Путешествие из Петербурга в Москву
(глава «Торжок»)

Здесь, на почтовом дворе, встречен я был человеком, отправляющимся в Петербург на скитание прошения. Сие состояло в снискании дозволения завести в сем городе свободное книгопечатание. Я ему говорил, что на сие дозволения не нужно, ибо свобода на то дана всем. Но он хотел свободы в ценсуре, и вот его о том размышлении.

Типографии у нас всем иметь дозволено, и время то прошло, в которое боялися поступаться оным дозволением частным людям; и для того, что в вольных типографиях ложные могут печатаны быть пропуски, удерживались от общего добра и полезного установления. Теперь свободно иметь всякому орудия печатания, но то, что печатать можно, состоит под опекою. Ценсура сделана нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного. Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, отчего нередко бывают кривые ноги; где есть опекуны, следует, что есть малолетные, незрелые разумы, которые собою править не могут. Если же всегда пребудут няньки и опекуны, то ребенок долго ходить будет на помочах и совершенный на возрасте будет каляка. Недоросль будет всегда Митрофанушка, без дядьки не ступит, без опекуна не может править своим наследием. Таковы бывают везде следствия обыкновенной ценсуры, и чем она строже, тем следствия ее пагубнее. Послушаем Гердера[24].

«Наилучший способ поощрять доброе есть непрепятствие, дозволение, свобода в помышлениях. Розыск вреден в царстве науки: он сгущает воздух и запирает дыхание. Книга, проходящая десять ценсур прежде, нежели достигнет света, не есть книга, но поделка святой инквизиции; часто изуродованной, сеченной батожьем с кляпом во рту узник, а раб всегда…

В областях истины, в царстве мысли и духа не может никакая земная власть давать решений и не должна; не может того правительство, менее еще его ценсор, в клобуке ли он или с темляком[25]. В царстве истины он не судия, но ответчик, как и сочинитель. Исправление может только совершиться просвещением; без главы и мозга не шевельнется ни рука, ни нога… Чем государство основательнее в своих правилах, чем стройнее, светлее и тверже оно само в себе, тем менее может оно позыбнуться и стрястися от дуновения каждого мнения, от каждой насмешки разъяренного писателя; тем более благоволит оно в свободе мыслей и в свободе писаний, от нее под конец прибыль, конечно, будет истине. Губители бывают подозрительны; тайные злодеи робки. Явной муж, творяй правду и твердый в правилах своих, допустит о себе глагол всякий. Хождает он во дни на пользу себе строит клевету своих злодеев. Откупы в помышлениях вредны…[26] Правитель государства да будет беспристрастен во мнениях, абы мог объяти мнения всех и оные в государстве своем дозволять, просвещать и наклонять к общему добру: оттого-то истинно великие государи толь редки».

Правительство, дознав полезность книгопечатания, оное дозволило всем; но, паче еще дознав, что запрещение в мыслях утщетит благое намерение вольности книгопечатания, поручило ценсуру или присмотр за изданиями управе благочиния. Долг же ее в отношении сего может быть только тот, чтобы воспрещать продажу язвительных сочинений. Но и сия ценсура есть лишняя. Один несмысленный урядник благочиния может величайший в просвещении сделать вред и на многие лета остановку в шествии разума: запретит полезное изобретение, новую мысль и всех лишит великого. Пример в малости. В управу благочиния принесен для утверждения перевод романа. Переводчик, следуя автору, говоря о любви, назвал ее лукавым богом. Мундирной ценсор, исполненный духа благоговения, сие выражение почернил, говоря: «неприлично божество называть лукавым». Кто чего не разумеет, тот в то да не мешается. Если хочешь благорастворенного воздуха, удали от себя коптильню; если хочешь света, удали затмевание; если хочешь, чтобы дитя не было застенчиво, то выгони лозу из училища. В доме, где плети и батожье в моде, там служители пьяницы, воры и того еще хуже[27].

Пускай печатают все, кому что на ум ни взойдет. Кто себя найдет в печати обиженным, тому да дастся суд по форме. Я говорю не смехом. Слова не всегда суть деяния, размышлении же не преступлении. Се правила Наказа о новом уложении. Но брань на словах и в печати всегда брань. В законе никого бранить не велено, и всякому свобода есть жаловаться. Но если кто про кого скажет правду, бранью ли то почитать, того в законе нет. Какой вред может быть, если книги в печати будут без клейма полицейского? Не токмо не может быть вреда, но польза; польза от первого до последнего, от малого до великого, от царя до последнейшего гражданина. Обыкновенные правила ценсуры суть: почеркивать, марать, не дозволять, драть, жечь все то, что противно естественной религии и откровению, все то, что противно правлению, всякая личность, противное благонравию, устройству и тишине общей.

Рассмотрим сие подробно. Если безумец в мечтании своем, не токмо в сердце, но громким гласом речет: «несть бога», в устах всех безумных раздается громкое и поспешное эхо: «несть бога, несть бога»[28]. Но что ж из того? Эхо – звук; ударит в воздух, позыбнет его и исчезнет. На разуме редко оставит черту, и то слабую; на сердце же никогда. Бог всегда пребудет Бог, ощущаем и неверующим в него. Но если думаешь, что хулением всевышний оскорбится, – урядник ли благочиния может быть за него истец? Всесильный звонящему в трещотку или биющему в набат доверия не даст. Возгнушается метатель грома и молнии, ему же все стихии повинуются, возгнушается колеблящий сердца из-за пределов вселенныя дать мстити за себя и самому царю, мечтающему быти его на земли преемником, – Кто ж может быть судиею в обиде отца предвечного? – Тот его обижает, кто мнит: возможет судити о его обиде. Тот даст ответ пред ним. Отступники откровенной религии[29] более доселе в России делали вреда, нежели непризнаватели бытия божия, афеисты. Таковых у нас мало, ибо мало у нас еще думают о метафизике.

Афеист заблуждает в метафизике, а раскольник в трех пальцах. Раскольниками называем мы всех россиян, отступающих в чем-либо от общего учения греческия церкви. Их в России много, и для того служение им дозволяется. Но для чего не дозволять всякому заблуждению быть явному? Явнее оно будет – скорее сокрушится. Гонении делали мучеников; жестокость была подпорою самого христианского закона. Действия расколов суть иногда вредны. Воспрети их. Проповедаются они примером. Уничтожь пример. От печатной книги раскольник не бросится в огонь, но от ухищренного примера. Запрещать дурачество есть то же, что его поощрять. Дай ему волю; всяк увидит, что глупо и что умно. Что запрещено, того и хочется. Мы все Евины дети.

Но, запрещая вольное книгопечатание, робкие правительства не богохуления боятся, но боятся сами иметь порицателей. Кто в часы безумия не щадит бога, тот в часы памяти и рассудка не пощадит незаконной власти. Не бояйся громов всесильного смеется висилице. Для того-то вольность мыслей правительствам страшна. До внутренности потрясенный вольнодумец прострет дерзкую, но мощную и незыбкую руку к истукану власти, сорвет ее личину и покров и обнажит ее состав. Всяк узрит бренные его ноги, всяк возвратит к себе данную им ему подпору, сила возвратится к источнику, истукан падет. Но если власть не на тумане мнений восседает, если престол ее на искренности любви общего блага возник, – не утвердится ли паче, когда основание его будет явно, не возлюбится ли любящий искренно? Взаимность есть чувствование природы, и стремление сие почило в естестве. Прочному и твердому зданию довольно его собственного основания: в опорах и контрфорсах ему нужды нет. Если позыбнется оно от ветхости, тогда только побочные тверди ему нужны. Правительство да будет истинно, вожди его нелицемерны; тогда все плевелы, тогда все изблевании смрадность свою возвратят на извергателя их; а истина пребудет всегда чиста и беловидна. Кто возмущает словом (да назовем так в угодность власти все твердые размышления, на истине основанные, власти противные), есть такой же безумец, как и хулу глаголя на Бога. Буде власть шествует стезею, ей назначенной, то не возмутится от пустого звука клеветы, яко же господь сил не тревожится хуление! Но горе ей, если в жадности своей ломит правду. Тогда и едина мысль твердости ее тревожит; глагол истины ее сокрушит, деяние мужества ее развеет.

Личность, но язвительная личность, есть обида. Личность в истине столь же дозволительна, как и самая истина. Если ослепленный судия судит в неправду и защитник невинности издаст в свет его коварный приговор, если он покажет его ухищрение и неправду, то будет сие личность, но дозволенная; если он его назовет судиею наемным, ложным, глупым, – есть личность, но дозволить можно. Если же называть его станет наименованиями смрадными и бранными словами поносить, как на рынках употребительно, то сие есть личность, но язвительная и недозволенная. Но не правительства дело вступаться за судию, хотя он поносился и в правом деле. Не судия да будет в том истец, но оскорбленное лице. Судия же пред светом и пред поставившим его судиею да оправдается едиными делами[30]. Тако долженствует судить о личности. Она наказания достойна, но в печатании более пользы устроит, а вреда мало. Когда все будет в порядке, когда решения будут в законе, когда закон основан будет на истине и заклеплется удручение, тогда разве, тогда личность может сделать разврат. Скажем нечто о благонравии и сколько слова ему вредят.

Сочинения любострастные, исполненные похотливыми начертаниями, дышущие развратом, коего все листы и строки стрекательною наготою зияют, вредны для юношей и незрелых чувств. Распламеняя воспаленное воображение, тревожа спящие чувства и возбуждая покоящееся сердце, безвременную наводят возмужалость, обманывая юные чувства в твердости их и заготовляя им дряхлость. Таковые сочинения могут быть вредны; но не они разврату корень. Если, читая их, юноши пристрастятся к крайнему услаждению любовной страсти, то не могли бы того произвести в действие, не бы были торгующие своею красотою.

В России таковых сочинений в печати еще нет, а на каждой улице в обеих столицах видим раскрашенных любовниц. Действие более развратит, нежели слово и пример паче всего. Скитающиеся любовницы, отдающие сердца свои с публичного торга наддателю, тысячу юношей заразят язвою и все будущее потомство тысящи сея; но книга не давала еще болезни. И так ценсура да останется на торговых девок, до произведений же, развратного хотя разума, ей дела нет. Заключу сим: ценсура печатаемого принадлежит обществу, оно даст сочинителю венец или употребит листы на обвертки.

Равно как ободрение феатральному сочинению дает публика, а не директор феатра, так и выпускаемому в мир сочинению ценсор ни славы не даст, ни бесславия. Завеса поднялась, взоры всех устремились к действованию; нравится – плещут, не нравится – стучат и свищут. Оставь глупое на волю суждения общего: оно тысящу найдет ценсоров. Наистрожайшая полиция не возможет так запретить дряни мыслей, как негодующая на нее публика. Один раз им воньмут, потом умрут они и не воскреснут вовеки. Но если мы признали бесполезность ценсуры или паче ее вред в царстве науки, то познаем обширную и беспредельную пользу вольности печатания. Доказательства сему, кажется, не нужны. Если свободно всякому мыслить и мысли свои объявлять всем беспрекословно, то естественно, что все, что будет придумано, изобретено, то будет известно; великое будет велико, истина не затмится. Не дерзнут правители народов удалиться от стези правды и убоятся, ибо пути их, злость и ухищрение обнажатся. Вострепещет судия, подписывая неправедный приговор, и его раздерет. Устыдится власть имеющий употреблять ее на удовлетворение только своих прихотей. Тайный грабеж назовется грабежом, прикрытое убийство – убийством. Убоятся все злые строгого взора истины. Спокойствие будет действительное, ибо заквасу в нем не будет. Ныне поверхность только гладка, но ил, на дне лежащий, мутится и тмит прозрачность вод.

Прощаяся со мною, порицатель ценсуры дал мне небольшую тетрадку. Если, читатель, ты нескучлив, то читай, что перед тобою лежит. Если же бы случилось, что ты сам принадлежишь к ценсурному комитету, то загни лист и скачи мимо.

Печатается по тексту: Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность / Изд. подготовил А. В. Западов. СПб.: Наука, 1992. (Литературные памятники.) Впервые: отдельное издание. СПб., 1790.

Александр Николаевич Радищев (1749–1802) – писатель, публицист.

Радищев напечатал «Путешествие…» в собственной типографии. До нашего времени дошло не более 14 экземпляров; остальные были конфискованы и уничтожены (сводку материалов см.: Западов А. В. История создания «Путешествия из Петербурга в Москву» и «Вольности» // Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность. С. 475–623). По словам секретаря императрицы А. В. Храповицкого, Екатерина II «…сказывать изволила, что он бунтовщик, хуже Пугачева». Приговор к смертной казни заменен был 10 годами ссылки в сибирский острог Илим Тобольской губернии.

Публикуемая глава «Торжок» – первое в отечественной литературе сочинение, содержащее острую критику правительственных законов о цензуре и действий управ благочиния, на которые возложен был предварительный контроль над всеми произведениями, готовящимися к печати (см. об этом во вступит. заметке к настоящему разделу). Гневная филиппика писателя заканчивается «Кратким повествованием о происхождении ценсуры» (оно опущено в нашем издании), историко-публицистическим трактатом, первым опять-таки в нашей литературе опытом исследования истории цензуры. Хотя и направлен он преимущественно против древних жрецов и католического духовенства, – выступить с развернутой критикой русской церковной цензуры писатель все-таки не решился – в трактате отчетливо просматриваются российские аллюзии. Так, приводя текст буллы папы Александра VI (1501), предписавшей сжечь «все печатные книги, в которых что-либо содержится противное кафолическому исповеданию», Радищев восклицает: «О! Вы, ценсуру учреждающие, вспомните, что можете сравниться с папою Александром VI». Завершается трактат невыполненным (если не считать публикуемого текста) обещанием: «Что в России с ценсурою происходило, узнаете в другом месте», и такой юмористической концовкой: «А теперь, не производя ценсуры над почтовыми лошадьми, я поспешно отправился в путь». По мнению исследователя, «…в работе над историческим очерком о цензуре Радищев изучил множество источников и, в конечном счете, создал такой очерк истории цензуры, который обилием фактического материала превосходит соответствующие статьи “Энциклопедии” Дидро, “Словаря” Бейля и других справочных изданий XVIIXVIII вв.» (Западов А. В. Указ. соч. С. 663).

Г. Р. Державин
На птичку

Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит бедняжка вместо свисту;
А ей твердят: Пой, птичка, пой!

1792 или 1793

Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 196. Впервые: альманах «Памятник отечественных муз» (СПб., 1827. С. 107). Относится к периоду пребывания Державина статс-секретарем Екатерины II. Близко познакомившись с нравами двора, поэт «…не мог и не хотел писать больше од в честь “владычицы киргизской”, то есть в духе “Фелицы”» (с. 407). Это четверостишие можно понять и в более широком контексте – в качестве характеристики угнетенного положения любого подневольного творца.

И. П. Пнин
Сочинитель и ценсор
(Перевод с манжурского)

Письмо к издателю.

Милостивый государь!

На сих днях нечаянно попалась мне в руки старинная манжурская рукопись. Между многими мелкими в ней сочинениями нашел я одно весьма любопытное по своей надписи: «Сочинитель и Ценсор»… Немедленно перевел оное, и сообщаю вам, милостивый государь мой, сей перевод с просьбою поместить его в вашем журнале.

Сочинитель

Я имею, государь мой, сочинение, которое желаю напечатать.

Ценсор

Его должно впредь рассмотреть. А под каким оно названием?

Сочинитель

«Истина», государь мой.

Ценсор

«Истина». О! ее должно рассмотреть. И строго рассмотреть.

Сочинитель

Вы, мне кажется, излишний берете на себя труд. Рассматривать истину? Что это значит? Я вам скажу, государь мой, что она существует уже несколько тысяч лет. Божественный Кун (Конфуций) начертал оную в премудрых своих законах. Так говорит он: «Смертные! Любите друг друга, не отнимайте ничего друг от друга, храните справедливость друг к другу, ибо она есть основание общежития, душа порядка, следовательно, необходима для вашего благополучия». Вот содержание сего сочинения.

Ценсор

«Не отнимайте ничего друг от друга, храните справедливость друг к другу»!.. Государь мой, сочинение ваше непременно рассмотреть должно. (С живостью.) Покажите мне его скорее.

Сочинитель

Вот оно.

Ценсор

(Развертывая тетрадь и пробегая глазами листы.) Да… ну…

это еще можно… и это позволить можно… Но этого никак пропустить нельзя (указывает на место в книге).

Сочинитель

Для чего же, смею спросить?

Ценсор

Для того, что я не позволяю, и, следовательно, это непозволительно.

Сочинитель

Да разве вы больше, г. ценсор, имеете права не позволить печатать мою «Истину», нежели я предлагать оную?

Ценсор

Конечно, потому что я отвечаю за нее.

Сочинитель

Как? Вы должны отвечать за мою книгу? А разве сам я не могу отвечать за мою «Истину»? Вы присваиваете себе, государь мой, совсем не принадлежащее вам право. Вы не можете отвечать ни за образ мыслей моих, ни за дела мои. Я уже не дитя и не имею нужды в дядьке.

Ценсор

Но вы можете заблуждаться.

Сочинитель

А вы, г. цензор, не можете заблуждаться?

Ценсор

Нет, ибо я знаю, что до́лжно и чего не до́лжно позволить.

Сочинитель

А нам разве знать это запрещается? Разве это какая-нибудь

тайна?

Я очень хорошо знаю, что я делаю.

Ценсор

Если вы согласитесь (показывая на книгу) выбросить сии места, то вы можете книгу вашу издать в свет.

Сочинитель

Вы, отнимая душу у моей «Истины», лишая всех ее красот, хотите, чтобы я согласился в угождение вам обезобразить ее, сделать ее нелепою? Нет, г. ценсор, ваше требование бесчеловечно; виноват ли я, что истина моя вам не нравится и вы не понимаете ее?

Ценсор

Не всякая «Истина» должна быть напечатана.

Сочинитель

Почему же? Познание истины ведет к благополучию. Лишать человека сего познания, значит препятствовать ему в его благополучии, значит лишать его способов сделаться счастливым. Если можно не позволить одну «Истину», то до́лжно не позволить никакой, ибо истины между собою составляют непрерывную цепь. Исключить из них одну – значит отнять из цепи звено и ее разрушить. Притом же истинно великий муж не опасается слушать истину, не требует, чтобы ему слепо верили, но желает, чтоб его понимали.

Ценсор

Я вам говорю, государь мой, что книга ваша, без моего засвидетельствования, есть и будет ничто, потому что без оного не может быть напечатана.

Сочинитель

Г. ценсор! Позвольте сказать вам, что «Истина» моя стоила мне величайших трудов; я не щадил для нее моего здоровья, просиживал для нее дни и ночи: словом, книга есть моя собственность. А стеснять собственность, как говорит премудрый Кун, никогда не до́лжно, ибо через сие нарушается справедливость и порядок. Впрочем, вернее засвидетельствование ваше можно назвать незначащим, ибо опыт показывает, что оно нисколько не обеспечивает ни книги, ни сочинителя. Притом, г. ценсор, вы изъясняетесь слишком непозволительно.

Ценсор (гордо)

Я говорю с вами, как ценсор с сочинителем.

Сочинитель (с благородным чувством)

А я говорю с вами, как гражданин с гражданином.

Ценсор

Какая дерзость!

Сочинитель

О, Кун, благодетельный Кун! Если бы ты услышал разговор мой, если бы видел, как исполняют твои законы; если бы ты видел, как наблюдают справедливость. Если бы ты видел, как споспешествуют в твоих божественных намерениях, тогда бы… тогда бы справедливый гнев твой… Но прощайте, г. ценсор, я так заговорился, что потерял уже охоту печатать свою книгу. Знайте, однако ж, что «Истина» моя пребудет неизменно в сердце моем, исполненном любви к человечеству и которое не имеет нужды ни в каких свидетельствах, кроме собственной моей совести.

1805

Пнин И. П. Сочинения / Подготовка к печати и комментарии В. Н. Орлова. М., 1934. С. 165–168. Впервые: Журнал Российской словесности, издаваемый Николаем Брусиловым. 1805. Ч. 3. № 12. С. 161–168. Иван Петрович Пнин (1773–1805) – поэт, публицист, один из идеологов русского Просвещения, в последний год жизни – президент Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Пнин не дождался публикации этой сценки: он умер 29 сентября 1805 г., а номер журнала вышел, по-видимому, в декабре. Издатель «Журнала Российской словесности» Н. П. Брусилов снабдил посмертную публикацию примечанием, напоминающим краткий некролог: «Вот одно из последних сочинений любезного человека, которого смерть похитила рано и не дала ему оправдать на деле ту любовь к Отечеству, которая пылала в его сердце. Счастлив тот, кто и за гробом может быть любим!» Сценка приведена с некоторыми пропусками и искажениями также в кн. А. М. Скабичевского (см. список сокращений, с. 102) и в книге В. Я. Богучарского «Из прошлого русского общества» (СПб., 1904. С. 285–287). Последний так комментирует эту сценку: «Знаменательно, что диалог Пнина появился в печати с разрешения той же цензуры и мог несколько смягчить гнев божественного Куна. Какие вулканы должны были иначе клокотать в груди Куна, если бы он узнал, что через много-много лет после появления в печати статьи Пнина сидел над рукописями авторов сделанный в 1841 г., невзирая на поразительное невежество, почетным членом отделения русского языка и словесности при Академии наук знаменитый цензор Красовский и делал на рукописях свои замечания вроде следующего, приобретшего историческую известность…» (далее он приводит уже цитировавшееся во вступительной заметке к разделу замечание Красовского на полях рукописи стихотворения о том, что к «…блаженству можно только приучаться близ Евангелия, а не близ женщины» (с. 287)).

Основной труд Пнина – «Опыт о просвещении относительно к России» (1804), изданный с таким эпиграфом: «Блаженны те государства и те страны, где гражданин, имея свободу мыслить, может безбоязненно сообщать истины, заключающие в себе благо общества». Антикрепостническая направленность этого труда привела к изъятию из книжных лавок нераспроданной части тиража и запрещению в 1805 г. попытки Пнина переиздать его. Автор не случайно выдает эту сценку за перевод «с манжурского» (так! – А. Б.). Мы встречаемся с довольно распространенным аллюзионным приемом, применявшимся русскими литераторами с целью обвода цензуры (см. далее у Некрасова: «Переносится действие в Пизу – И спасен многотомный роман!»). Помимо того, автор иронизирует по поводу заключения Петербургского цензурного комитета, запретившего переиздание его труда под таким, в частности, предлогом: процитировав слова автора – «Насильство и невежество, составляя характер правления Турции, не имя ничего для себя священного, губят взаимно граждан, не разбирая жертв», – цензор Г. М. Яценков заметил: «Хочу верить, что эту мрачную картину автор списал с Турции, а не с России, как то иному легко показаться может». Его выводы сводились к тому, что «…сочинение г-на Пнина всемерно удалять должно от напечатания», поскольку автор «…своими рассуждениями о рабстве и наших крестьянах, дерзкими выпадами против помещиков… разгорячению умов и воспалению страстей темного класса людей способствовать может» (Пнин И. П. Сочинения. С. 268). Пнин попробовал было отстоять свой труд, послав в Главное правление училищ протест, но безуспешно. Между прочим, в нем есть такие слова: «…сочинитель обязан истины, им предусматриваемые, представлять так, как он находит их. Он должен в сем случае последовать искусному живописцу, коего картина тем совершеннее, чем краски, им употребляемые, соответственнее предметам, им изображаемым».

Несомненно, что, не сумев отстоять свой труд, Пнин, с одной стороны, в замаскированной форме выступил против предварительной цензуры, введенной уставом 1804 г., а с другой – высмеял потуги цензора на исключительное владение «Истиной». Несомненно, инцидент с запрещением «Опыта просвещения…» и переписка Пнина с цензурным ведомством послужили толчком к созданию этого памфлета. Позднее жанр драматических сценок, героями которых являются автор и цензор, использован А. Е. Измайловым и В. С. Курочкиным (см. далее).

В. А. Жуковский
Из «Протокола двадцатого арзамасского заседания»

<…> Стадо загнавши, воткнул Асмодей на вилы Шишкова,
Отдал честь Арзамасу и начал китайские тени
Членам показывать. В первом явленьи предстала
С кипой журналов Политика, рот зажимая Ценсуре,
Старой кокетке, которую тощий гофмейстер Яценко
Вежливо под руку вел, нестерпимый Дух издавая <…>

1817

Жуковский В. А. Стихотворения. Л., 1956. С. 208. При жизни автора не печаталось. Впервые: Русский архив. 1868. № 4–5. С. 829–838 (по сообщению П. А. Вяземского).

Тема заседания и поэтического «протокола» литературного общества «Арзамас» – необходимость основания собственного журнала.

Упомянут литературный враг «Арзамаса» – адмирал А. С. Шишков (1754–1841), поэт, возглавлявший тогда литературное общество «Беседа любителей русского слова», впоследствии – министр народного просвещения, автор упоминавшегося уже «шишковского», или «чугунного», цензурного устава 1826 г. Под именем Асмодея выведен член «Арзамаса» П. А. Вяземский. Яценко (точнее, Г. М. Яценков) служил с 1804 по 1820 г. в С.-Петербургском цензурном комитете, с 1815 по 1820 г. издавал журнал «Дух журналов», выходивший с подзаголовком «Собрание всего, что есть лучшего и любопытнейшего во всех других журналах по части истории, политики, государственного хозяйства, литературы, разных искусств, сельского домоводства и проч.». Название журнала и обыгрывает Жуковский.

Е. С. Сонина осторожно называет «Протокол…» «…одним из первых стихотворений, в котором появляется конкретная цензорская фигура…» (см.: Сонина Е. С. С. 37). По-видимому, так оно и есть, поскольку в более ранних текстах русских писателей имена цензоров не названы.

М. А. Дмитриев
Разговор цензора с приятелем-стихотворцем

Не пропущу стиха, и ты бранишь неправо:
             Я не о двух ведь головах!» —
– «Я знаю, друг, ты не двуглавый,
И век не быть тебе в орлах!
Друг-цензор, пропусти безгрешные стихи!
Где встретится в них мысль, где встретится в них сила —
Сквозь пальцы пропусти, как Феб твои грехи,
Как самого тебя природа пропустила».

1830

Русская эпиграмма. С. 358. Впервые: Русский архив. 1872. № 10. Стлб. 1983–1984.

Михаил Александрович Дмитриев (1796–1866) – поэт, критик, мемуарист.

П. А. Вяземский

Цензор
Басня

Когда Красовского отпряли парки годы,
Того Красовского, который в жизни сам
Был паркою ума, и мыслей, и свободы,
Побрел он на покой к Нелепости во храм.
«Кто ты? – кричат ему привратники святыни.
– Яви, чем заслужил признательность богини?
Твой чин? Твой формуляр? Занятья?
                                                        Мастерство?»
– «Я при Голицыне был цензор», – молвил он.
И вдруг пред ним чета кладет земной поклон,
И двери растворились сами!

1823

Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1958. С. 161. Впервые: Славянин. 1830. № 1. С. 42.

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878) – поэт, литературный критик, один из ближайших друзей Пушкина. В течение трех лет (1855–1858) занимал пост товарища министра народного просвещения и одновременно члена Главного управления цензуры.

Издатель журнала «Славянин» А. Ф. Воейков, убоявшись, видимо, цензурных репрессий, снабдил публикацию подписью «С франц<узского>. К. В-ий». Кроме того, вместо Красовского он поставил «Ларобине», вместо Голицына – «Г. Е.», сопроводив примечанием: «Генерал-полицмейстер парижский, славный невежеством, но еще более ханжеством». Несмотря на такую мистификацию, за публикацию стихотворения «Цензор» Воейков оказался на гауптвахте. О министре народного просвещения кн. А. Н. Голицыне см. Перечень цензоров.

О публикации басни Вяземский писал: «Это примечание и имя Ларобине рукоделие Воейкова. У меня было Красовский и князь Голицын. Впрочем, стихи были напечатаны совершенно без моего ведома и ценсорства» (Вяземский П. А. Указ. соч. С. 448). Имя цензора Красовского (см. о нем Перечень цензоров) в исключительно негативном контексте не раз встречается в переписке и записках Вяземского. Так, по поводу пушкинских «Братьев-разбойников» он пишет: «Я благодарил его и за то, что он не отнимает у нас, бедных заключенных, надежду плавать и с кандалами на ногах. Я пробую, сколько могу, но все же ныряю ко дну. Дело в том, что их было двое, а мне остается одному уплывать на островок рассудка, вопреки погоне Красовского со товарищи». По поводу цензоров Красовского и Бирукова он записывает: «Уж лучше без обиняков объявить мне именное повеление (как в том уверили однажды Василия Львовича <Пушкина>) не держать у себя бумаги, чернил и дать расписку, что навсегда отказываюсь от грамоты… А что делать из каждой странички моей государственное дело, которое должно проходить через все инстанции, право, ни на что не похоже» (Там же. С. 449).

Из «Старой записной книжки»

На приятельских и военных попойках Денис Давыдов, встречаясь с графом Шуваловым, предлагал ему всегда тост в память Ломоносова и с бокалом в руке говорил:

Напрасно о вещах те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов.

Он же рассказывал, что у него был приятель и сослуживец, большой охотник до чтения, но книг особенного рода. Бывало, зайдет он к нему и просит, нет ли чего почитать. Давыдов даст ему первую книжку, которая попадется под руку. – «А что, это запрещенная книга?» – спросит он. – «Нет, я купил ее здесь, в книжной лавке». – «Ну, так лучше я обожду, когда получишь запрещенную». Однажды приходит он с взволнованным и торжественным лицом. – «Что за книгу я прочел теперь, – говорит он, – просто чудо!» – «А какое название?» – «Мудреное, не упомню». – «Имя автора?» – «Также забыл». – «Да о чем она толкует?» – «Обо всем, так наповал всё и всех ругает. Превосходная книга!» Из-за этого потребителя бесцензурного товара так и выглядывает толпа читателей. Кто не встречал их? Хороша ли, дурна контрабанда, им до того дела нет. Главное обольщение их контрабанда сама по себе.

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. Т. 8. СПб., 1883. См. также: Вяземский П. А. Старая записная книжка / Ред. и примеч. Л. Я. Гинзбург. Л., 1929.

Все уже было под Солнцем… В недавние, так называемые «застойные» годы, подобные персонажи встречались на каждом шагу: их интересовал только «сам-» или «тамиздат» – независимо от качества. Тогда же был популярен анекдот о бабушке, переписывавшей «Войну и мир» для внучки-школьницы, поскольку та никаких книг, напечатанных советскими издательствами, не признает, читая один «самиздат».

Об эволюции взглядов Вяземского на цензуру см. в примечаниях к стихотворению В. С. Курочкина «Явление гласности».

Из письма Н. П. Гилярову-Платонову

<…> Образ понятий ваших о цензуре и чувства и правила, коими хотите руководствоваться, служат лучшим ручательством и залогом в правильном исполнении ваших обязанностей. Впрочем, непредвидимых случаев предвидеть нельзя. Тут, как и везде и во всем, надобно на Бога надеяться и самому не плошать. Если бы дело от меня зависело, то весь цензурный устав и все инструкции цензорам заключались бы в трех словах: благоразумие, добросовестность, сметливость. Все цензурные уставы хороши и плохи. Всего не придумаешь, от всего не убережешься. Самый подробный устав все-таки имеет лазейки, через которые неблагонамеренность может прокрасться. Все зависит от людей, как от цензоров, так и тех, которые имеют право с них взыскивать. Цензоры не судьи, а присяжные, с той только разницей, что они вместе с тем люди ответственные.

Бог вам в помощь! Надеюсь, что все пойдет хорошо. Но будьте осторожны. Литературный народ в Москве очень добросовестен и в глубине своей души благонамерен. Я этому верен вполне. Но он вовсе не практический, пишет часто без оглядки и без догадки. В Москве цензор должен быть сметлив за себя и за писателя. <…>

1856

Из бумаг Н. П. Гилярова-Платонова // Русский архив. 1889. № 10. С. 264.

Из предисловия к публикации: «Н. П. Гиляров-Платонов, после назначения его цензором, чему много способствовал тогдашний товарищ министра народного просвещения кн. Вяземский, написал ему благодарственное письмо, в котором откровенно изложил свои взгляды на цензурный устав. Вяземский ответил ему».

П. А. Вяземский в 1855 г. назначен товарищем (то есть заместителем) министра народного просвещения, в ведение которого входило руководство цензурой. О Н. П. Гилярове-Платонове см. Перечень цензоров.

А. А. Дельвиг
Петербургским цензорам

Перед вами нуль Тимковский!
В вашей славе он погас;
Вы по совести поповской,
Цензируя, жмете нас.
         Славьтесь, Бируков, Красовский![31]
         Вам дивится даже князь![32]
Член тюремный[33] и Библейский
Цензор, мистик и срамец,
Он с душонкою еврейской,
Наш гонитель, князя льстец.
         Славься, славься, дух лакейский,
         Славься, доблестный подлец!
Вас и дух святый робеет;
Он, как мы, у вас в когтях;
Появиться он не смеет
Даже в Глинкиных стихах[34].
         Вот как семя злое зреет!
         Вот как все у нас в тисках!
Ни угрозою, ни лаской,
Видно, вас не уломать;
Олин[35] и Григорий Спасский[36]
Подозренья в вас родят.
         Славьтесь цензорской указкой!
         Таски вам не миновать.

Между 1821 и 1824

Дельвиг А. А. Полн. собр. стихотворений. Л., 1959. С. 161–162. Впервые: Русский архив. 1871. № 7–8. С. 101.

Явное подражание «полонезу» Г. Р. Державина 1791 г., исполнявшемуся на музыку Козловского:

Гром победы раздавайся!
Веселися, храбрый росс!
Звучной силой украшайся:
Магомета ты потрес!
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!

По-видимому, в кругу друзей Дельвига исполнялось на тот же мотив.

А. Ф. Воейков
Из сатиры «Дом сумасшедших»

<…> Полн неистовой отваги
Доморощенный Омар[37]
Книги драл, бросал бумаги
В печку на пылавший жар <…>

Ба! Зачем здесь князь Патнирский[38],
Крокодил, а с виду тих!
Это что? «Устав Алжирский
О печатании книг»!

Вкруг него кнуты, батоги
И Трусовский[39] ноздри рвать!
Я, скорей – давай Бог ноги!
Здесь не место рассуждать! <…>

Поэты 1790–1810 годов / Вступ. ст. и сост. Ю. М. Лотмана. Л., 1971. См. также: Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX века / Сост. В. Орлов. М.; Л.: Academia, 1931. С. 512–514. Впервые: Сборник, изданный студентами С.-Петербургского университета. Вып. 1. СПб., 1857. Затем сатира издана за рубежом (Лейпциг, 1858).

Александр Федорович Воейков (1778–1839) – поэт, журналист, издатель, автор сатирической поэмы (точнее, галереи язвительных злободневных эпиграмм) «Дом сумасшедших», создававшейся им в течение более 20 лет (с 1815 по 1838 г.). В «Дом сумасшедших» «посажены» Воейковым чуть ли не все известные писатели, а также реакционные чиновники, особенно те, кто был причастен к преследованию литературы. Сатира дополнялась Воейковым и распространялась в рукописи на протяжении десятилетий. Полная реконструкция текста (с дополнениями и вариантами) произведена Ю. М. Лотманом в упомянутой выше книге. В одном из вариантов вместо строки «Крокодил, а с виду тих!» фигурировала более резкая – «Как палач умов здесь тих!».

А. Е. Измайлов

***

«О, цензор! О, злодей!
Не пропустил элегии моей».
– «Как? Почему» – «Да говорит, что в ней
Находит смысл двоякий.
Но ты читал ее; ты, братец, сам поэт;
Скажи: двусмысленна ль?» – «Вот вздор, да скажет
            всякий,
Что в ней и просто смысла нет».

1821

Русская эпиграмма. С. 237. Впервые: Благонамеренный. 1822. № 1. С. 40.

Александр Ефимович Измайлов (1779–1831) – поэт-сатирик, баснописец, журналист. С 1818 по 1826 г. издавал и редактировал журнал «Благонамеренный», в котором печатались А. А. Дельвиг, Е. А. Баратынский, В. К. Кюхельбекер и другие поэты, но чаще всего сам издатель.

Ценсор и сочинитель

Сочинитель

На рассмотренье принес я сочиненье.

Ценсор

Садитесь, сделайте-с, прошу вас одолженье.

А как-с заглавие, позвольте вас спросить?

Сочинитель

О Разуме.

Ценсор

Никак не можно пропустить.

О Разуме! Нельзя-с: оно умно, прекрасно,

Но разум пропускать ей-Богу! нам опасно.

Сочинитель

Извольте наперед с вниманием прочесть.

Ценсор

Пожалуйте-с (берет рукопись), вот здесь,

И карандашик есть,

Чтоб замечать места – с нас взыскивают строго.

(Читает)

Позвольте-с мне у вас здесь вымарать немного.

Невежда судия? За что-с судей бранить?

Нельзя ли-с право как-нибудь переменить?

Подумайте-с.

Сочинитель Тут нет противного Уставу.

Ценсор

Конечно-с, только мне невежда не по нраву.

Сочинитель

Позвольте лучше вы надменный судия.

Ценсор

Что ж выйдет из того? Сумбур, галиматья!

Ну-с, очень хорошо, покамест я оставлю,

А только-с чуточку карандашом поставлю.

(Читает далее)

Прекрасно пишете… у вас слог очень чист…

Что это? Нет-с, нельзя! Безумный журналист!

Тут-с личность, пропустить не можно, воля ваша!

Сочинитель

Помилуйте…

Ценсор

Да нет-с, велит так должность наша.

Сочинитель

Клянусь, что личности тут нету никакой.

Ценсор

Быть может, журналист и сыщется такой.

Сочинитель

Так что ж!

Ценсор

Так-с очень может статься,

Что будет иметь сим обижаться.

Сочинитель

Пусть обижается, а мне что до того?

Ценсор

Ей-Богу! Обижать не должно никого.

Достанете вражду через такую вольность.

А лучше сохранить во всем благопристойность.

Сочинитель

Врагами дураков иметь я не боюсь

И наставлений брать от вас не соглашусь.

Ценсор

Я право-с так сказал, меня вы извините.

Я уважаю вас.

Сочинитель

И я.

Ценсор

Перемените

Из дружбы хоть ко мне.

Сочинитель

Вам хочется шутить.

Ценсор

Без этого никак не можно пропустить.

Сочинитель

Скажите, почему?

Ценсор

Да пропустить опасно.

Сочинитель

Я вижу, что писал я целый год напрасно.

Пожалуйте мою мне рукопись назад.

Ценсор

Я, право, пропустить ее охотно рад,

Мне очень нравится, но сами посудите…

Вы так упрямитесь, поправить не хотите…

Ну! Что замечу я, так выкиньте то вы.

Сочинитель Что ж будет за урод без рук и головы?

Ценсор

Есть новый у меня один роман французский —

Жанлис, не то Радклиф. Не худо бы на русский

Перевести его. Я вам сейчас сыщу.

Сочинитель

(кланяется и уходит)

Не беспокойтеся.

Ценсор

(вослед ему)

Я всё там пропущу.

1811

Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX века / Сост. В. Орлов. М.; Л.: Aсademia, 1931. С. 462–466. Впервые: Измайлов А. Е. Сочинения. Т. 1. СПб., 1849. С. 244–247.

Это вторая в отечественной литературе сценка, в которой выведены цензор и автор (см. ранее: И. П. Пнин; далее публикуется такая же сценка В. С. Курочкина). Отношения между ними показаны еще достаточно патриархально. В дальнейшем автор, как правило, был полностью отторжен от непосредственных контактов с цензором.

А. С. Пушкин

***

Когда б писать ты начал сдуру,
Тогда б, наверно, ты пролез,
Сквозь нашу тесную цензуру,
Как внидешь в царствие небес.

1820

При жизни не печаталось. Впервые: Русский архив. 1865. № 121. Стлб. 1529.

* * *

Тимковский царствовал – и все твердили вслух,
Что в свете не найдешь ослов подобных двух.
Явился Бируков, за ним вослед Красовский:
Ну право, их умней покойный был Тимковский!

1824

При жизни эпиграмма не печаталась. Впервые опубликована в берлинском издании «Стихотворений» Пушкина (1861). Упомянутые цензоры – постоянные мишени пушкинских эпиграмм и посланий (см. выше и Перечень цензоров). Тимковский умер в 1837 г.; Пушкин имеет в виду, что он занимал должность цензора до 1821 г.

Послание цензору

Угрюмый сторож Муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.
Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью ложной,
Цензуру поносить хулой неосторожной;
Что нужно Лондону, то рано для Москвы[40],
У нас писатели, я знаю, каковы;
Их мыслей не теснит цензурная расправа,
И чистая душа перед тобою права.

Во-первых, искренно я признаюсь тебе,
Нередко о твоей жалею я судьбе:
Людской бессмыслицы присяжный толкователь,
Хвостова[41], Буниной[42] единственный читатель,
Ты вечно разбирать обязан за грехи
То прозу глупую, то глупые стихи.
Российских авторов нелегкое встревожит:
Кто английский роман с французского преложит,
Кто оду сочинит, потея да кряхтя,
Другой трагедию напишет нам шутя —
До них нам дела нет; а ты читай, бесися,
Зевай, сто раз засни – а после подпишися.

Так, цензор мученик; порой захочет он
Ум чтеньем освежить; Руссо, Вольтер, Бюффон[43],
Державин, Карамзин манят его желанье,
А должен посвятить бесплодное вниманье
На бредни новые какого-то враля,
Которому досуг петь рощи да поля,
Да, связь утратя в них, ищи ее с начала,
Или вымарывай из тощего журнала
Насмешки грубые и площадную брань,
Учтивых остряков затейливую дань.

Но цензор гражданин, и сан его священный:
Он должен ум иметь прямой и просвещенный;
Он сердцем почитать привык алтарь и трон;
Но мнений не теснит и разум терпит он.
Блюститель тишины, приличия и нравов,
Не преступает сам начертанных уставов,
Закону преданный, отечество любя,
Принять ответственность умеет на себя;
Полезной Истине пути не заграждает,
Живой поэзии резвиться не мешает.
Он друг писателю, пред знатью не труслив,
Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.

А ты, глупец и трус, что делаешь ты с нами?
Где должно б умствовать, ты хлопаешь глазами[44];
Не понимая нас, мараешь и дерешь;
Ты черным белое по прихоти зовешь;
Сатиру пасквилем, поэзию развратом,
Глас правды мятежом, Куницына[45] Маратом.
Решил, а там поди, хоть на тебя проси.
Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видим книг доселе?
И если говорить задумают о деле,
То, славу русскую и здравый ум любя,
Сам государь велит печатать без тебя[46].
Остались нам стихи: поэмы, триолеты,
Баллады, басенки, элегии, куплеты,
Досугов и любви невинные мечты,
Воображения минутные цветы.
О варвар! кто из нас, владельцев русской лиры,
Не проклинал твоей губительной секиры?
Докучным евнухом ты бродишь между муз;
Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус,
Ни слог певца Пиров[47], столь чистый, благородный —
Ничто не трогает души твоей холодной.
На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд.
Подозревая всё, во всем ты видишь яд.
Оставь, пожалуй, труд, нимало не похвальный:
Парнас не монастырь и не гарем печальный,
И право никогда искусный коновал
Излишней пылкости Пегаса не лишал.
Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы —
Осмеивать закон, правительство иль нравы,
Тот не подвергнется взысканью твоему;
Тот не знаком тебе, мы знаем почему —
И рукопись его, не погибая в Лете,
Без подписи твоей разгуливает в свете.
Барков[48] шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал[49],
И Пушкина стихи в печати не бывали[50];
Что нужды? их и так иные прочитали.
Но ты свое несешь, и в наш премудрый век
Едва ли Шаликов[51] не вредный человек.
Зачем себя и нас терзаешь без причины?
Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины?[52]
Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем
Свой долг, свои права, пойдешь иным путем.
В глазах монархини сатирик превосходный[53]
Невежество казнил в комедии народной,
Хоть в узкой голове придворного глупца
Кутейкин[54] и Христос два равные лица.
Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры
Их горделивые разоблачал кумиры;
Хемницер[55] истину с улыбкой говорил,
Наперсник Душеньки[56] двусмысленно шутил,
Киприду иногда являл без покрывала —
И никому из них цензура не мешала.
Ты что-то хмуришься; признайся, в наши дни
С тобой не так легко б разделались они?
Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало:
Дней Александровых прекрасное начало[57].
Проведай, что в те дни произвела печать.
На поприще ума нельзя нам отступать.
Старинной глупости мы праведно стыдимся,
Ужели к тем годам мы снова обратимся,
Когда никто не смел отечество назвать[58],
И в рабстве ползали и люди и печать?
Нет, нет! оно прошло, губительное время,
Когда невежества несла Россия бремя.
Где славный Карамзин снискал себе венец,
Там цензором уже не может быть глупец…
Исправься ж: будь умней и примирися с нами.
«Всё правда, – скажешь ты, – не стану спорить с вами:
Но можно ль цензору по совести судить?
Я должен то того, то этого щадить.
Конечно, вам смешно – а я нередко плачу,
Читаю да крещусь, мараю наудачу —
На всё есть мода, вкус; бывало, например,
У нас в большой чести Бентам[59], Руссо, Вольтер,
А нынче и Миллот[60] попался в наши сети.
Я бедный человек; к тому ж жена и дети…»

Жена и дети, друг, поверь – большое зло:
От них всё скверное у нас произошло.
Но делать нечего; так если невозможно
Тебе скорей домой убраться осторожно,
И службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря[61].

1822

При жизни автора, как и другие публикуемые далее произведения, не печаталось и распространялось в многочисленных списках. Впервые опубликовано в «Собрании сочинений» Пушкина, подготовленном П. В. Анненковым (СПб., 1857). Учитывая цензурные требования, напечатано под названием «Первое послание к Аристарху», причем с исключением ряда стихов и слов «глупец и трус». В полном виде впервые напечатано в 1858 г.

в Лондоне в герценовской «Полярной звезде».

«Послание… направлено против цензора А. С. Бирукова, по выражению Пушкина – “трусливого дурака”, отличавшегося излишней боязливостью и строгостью, “соединенной с неразумением силы языка”» (Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 2. М., 1926. С. 30). Адресат этого памфлета все же шире. Бируков, так же как и Красовский, воспринимались в литературной среде скорее как фигуры собирательные, их имена фигурировали как нарицательные для обозначения трусливого и глупого цензора.

Письма Пушкина друзьям из ссылки наполнены вопросами: «Верно не лезет сквозь цензуру?», «Не запретила ли цензура?» и т. п. Пушкина особенно раздражала «целомудренность» российской цензуры, граничившая с крайним пуританизмом. В том же 1822 г. в сказке «Царь Никита и сорок его дочерей» он задавал себе такой вопрос:

Как бы это изъяснить,
Чтоб совсем не рассердить
Богомольной важной дуры,
Слишком чопорной цензуры?

10 октября 1824 г. он пишет Вяземскому из Михайловского: «Я было и целую панихиду затеял, да скучно писать про себя – или справляясь в уме с таблицей умножения глупости Бирукова, разделенного на Красовского». Бируков («гонитель давний мой») придирчиво отнеся к тексту «Кавказского пленника» (1821), потребовав в числе прочего замены выражения «небесный пламень».

Поручив в 1823 г. Вяземскому издать «Кавказского пленника» по возможности без цензурных искажений, он пишет 14 октября из Одессы в Москву:

«Не много радостных ей дней
Судьба на долю ниспослала.

Зарезала меня цензура! Я не властен сказать, я не должен сказать, я не смею сказать ей дней в конце стиха. Ночей, ночей – ради Христа, ночей Судьба на долю ей послала. То ли дело. Ночей, ибо днем она с ним не видалась – смотри поэму. И чем же ночь неблагопристойнее дня? Которые из 24 часов именно противну духу нашей цензуры?..» «Имябоязнь» и «словобоязнь», столь присущие логократическим режимам, где царствуют одни только «слова, слова, слова…», очень хорошо были знакомы поэту. Посылая свои «бессарабские бредни», среди них послание «К Овидию», он пишет Бестужеву: «Предвижу препятствия в напечатании стихов к Овидию, но старушку можно и до́лжно обмануть, ибо она очень глупа – по-видимому, ее настращали моим именем; не называйте меня, а поднесите ей мои стихи под именем кого вам угодно (например, услужливого Плетнева или какого-нибудь нежного путешественника, скитающегося по Тавриде), повторяю вам, она ужасно бестолкова, но, впрочем, довольно сговорчива. Главное дело в том, чтоб имя мое до нее не дошло, и всё будет слажено». Уловка вполне удалась: Бестужев напечатал «К Овидию» в «Полярной звезде» на 1823 г. без подписи, поставив вместо нее две звездочки.

Второе послание цензору

На скользком поприще Т<имковского>[62] наследник!
Позволь обнять себя, мой прежний собеседник.
Недавно, тяжкою цензурой притеснен,
Последних, жалких прав без милости лишен,
Со всею братией гонимый совокупно,
Я, вспыхнув, говорил тебе немного крупно,
Потешил дерзости бранчивую свербежь —
Но извини меня: мне было невтерпеж.
Теперь в моей глуши журналы раздирая
И бедной братии стишонки разбирая
(Теперь же мне читать охота и досуг),
Обрадовался я, по ним заметя вдруг
В тебе я правила, и мыслей образ новый!
Ура! ты заслужил венок себе лавровый
И твердостью души, и смелостью ума.
Как изумилася поэзия сама,
Когда ты разрешил по милости чудесной
Заветные слова божественный, небесный[63],
И ими назвалась (для рифмы) красота,
Не оскорбляя тем уж Господа Христа!
Но что же вдруг тебя, скажи, переменило
И нрава твоего кичливость усмирило?
Свои послания хоть очень я люблю,
Хоть знаю, что прочел ты жалобу мою,
Но, подразнив тебя, я переменой сею
Приятно изумлен; гордиться не посмею.
Отнесся я к тебе по долгу моему;
Но мне ль исправить вас? Нет, ведаю, кому
Сей важной новостью обязана Россия.
Обдумав наконец намеренья благие,
Министра честного наш добрый царь избрал,
Шишков наук уже правленье восприял.
Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,
Он славен славою двенадцатого года;
Один в толпе вельмож он русских муз любил,
Их, незамеченных, созвал, соединил;
Осиротелого венца Екатерины
От хлада наших дней укрыл он лавр единый[64].
Он с нами сетовал, когда святой отец[65],
Омара[66] да Гали прияв за образец,
В угодность господу, себе во утешенье,
Усердно задушить старался просвещенье.
Благочестивая, смиренная душа
Карала чистых муз, спасая Бантыша[67],
И помогал ему Магницкий[68] благородный,
Муж твердый в правилах, душою превосходный,
И даже бедный мой Кавелин-дурачок[69],
Креститель Галича[70], Магницкого дьячок.
И вот, за все грехи, в чьи пакостные руки
Вы были вверены, печальные науки!
Цензура! вот кому подвластна ты была!

Но полно: мрачная година протекла,
И ярче уж горит светильник просвещенья.
Я с переменою несчастного правленья
Отставки цензоров, признаться, ожидал,
Но сам не зная как, ты видно устоял.
Итак, я поспешил приятелей поздравить,
А между тем совет на память им оставить.
Будь строг, но будь умен. Не просят у тебя,
Чтоб, все законные преграды истребя,
Всё мыслить, говорить, печатать безопасно
Ты нашим господам позволил самовластно.
Права свои храни по долгу своему.
Но скромной истине, но мирному уму
И даже глупости невинной и довольной
Не заграждай пути заставой своевольной.
И если ты в плодах досужного пера
Порою не найдешь великого добра,
Когда не видишь в них безумного разврата,
Престолов, алтарей и нравов супостата,
То, славы автору желая от души,
Махни, мой друг, рукой и смело подпиши.

1824

Впервые некоторые варианты опубликованы В. Е. Якушкиным в «Русской старине» (1884. Июль. С. 8). Как и первое «Послание к цензору», обращено к А. С. Бирукову, о котором говорится во вступительных стихах (Я, вспыхнув, говорил тебе немного крупно). Хотя его деятельность Пушкин и называл «самовластной расправой трусливого дурака», тем не менее это послание довольно существенно меняет тональность: от резких инвектив – к своего рода «уговариванию», созданию образа «идеального» цензора. Очевидно, «Послание» вызвано надеждой, возлагавшейся Пушкиным на нового министра народного просвещения адмирала А. С. Шишкова (Министра честного нам добрый царь избрал), сменившего на этом посту в 1824 г. ханжу и лицемера кн. А. Н. Голицына. «Онегин печатается, – с удовлетворением писал Пушкин Вяземскому из Михайловского 25 января 1825 г., – брат и Плетнев смотрят за изданием; не ожидал я, чтоб он протерся сквозь цензуру – честь и слава Шишкову!». Надежды, однако, не оправдались: после подавления восстания декабристов Шишков составил новый и такой жестокий цензурный устав, что он тотчас же получил название «чугунного» (см. вступит. заметку к настоящему разделу).

Эпиграмма

Журналами обиженный жестоко,
Зоил Пахом печалился глубоко;
На цензора вот подал он донос;
Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.
Иная брань конечно неприличность,
Нельзя писать: Такой-то де старик,
Козел в очках, плюгавый клеветник,
И зол, и подл: всё это будет личность.
Но можете печатать, например,
Что господин парнасский старовер,
(В своих статьях), бессмыслицы оратор,
Отменно вял, отменно скучноват,
Тяжеловат и даже глуповат;
Тут не лицо, а только литератор.

1829

Впервые: Московский вестник. 1829. № 7.

Обстоятельства, вызвавшие создание этой эпиграммы, указаны самим Пушкиным в «Отрывке из литературной летописи». Речь идет о жалобе М. Т. Каченовского на цензора М. Н. Глинку, разрешившего № 20 «Московского телеграфа» за 1828 г., в котором он нашел «клевету и личность». Каченовскому в жалобе было отказано.

Путешествие из Москвы в Петербург

О цензуре

Располажась обедать в славном трактире Пожарского, я прочел статью под заглавием Торжок. В ней дело идет о свободе книгопечатанья; любопытно видеть о сем предмете рассуждение человека, вполне разрешившего сам себе сию свободу, напечатав в собственной типографии книгу, в которой дерзость мыслей и выражений выходит изо всех пределов. Один из французских публицистов[71] остроумным софизмом захотел доказать безрассудность цензуры. Если, говорит он, способность говорить была бы новейшим изобретением, то нет сомнения, что правительства не замедлили б установить цензуру и на язык: издали бы известные правила, и два человека, чтоб поговорить между собою о погоде, должны были бы получить предварительное на то позволение.

Конечно: если бы слово не было общей принадлежностию всего человеческого рода, а только миллионной части оного, – то правительства необходимо должны были бы ограничить законами права мощного сословия людей говорящих. Но грамота не есть естественная способность, дарованная Богом всему человечеству, как язык или зрение. Человек безграмотный не есть урод и не находится вне вечных законов природы. И между грамотеями не все равно обладают возможностию и самою способностию писать книги или журнальные статьи. Печатный лист обходится около 35 рублей; бумага также чего-нибудь да стоит.

Следственно печать доступна не всякому. (Не говорю уже о таланте еtс.) Писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения. Очевидно, что аристокрация самая мощная, самая опасная – есть аристокрация людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристокрация породы и богатства в сравнении с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно.

Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом. «Мы в том и не спорим, – говорят противники цензуры. – Но книги, как и граждане, ответствуют за себя. Есть законы для тех и для других. К чему же предварительная цензура? Пускай книга сначала выйдет из типографии, и тогда, если найдете ее преступною, вы можете ее ловить, хватать и казнить, а сочинителя или издателя присудить к заключению и к положенному штрафу».

Но мысль уже стала гражданином, уже ответствует за себя, как скоро она родилась и выразилась. Разве речь и рукопись не подлежат закону? Всякое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придет, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона. Действие человека мгновенно и одно (isolé); действие книги множественно и повсеместно. Законы противу злоупотреблений книгопечатания не достигают цели закона; не предупреждают зла, редко его пресекая. Одна цензура может исполнить то и другое.

Из отрывков черновой редакции

После слов «выходит изо всех пределов»:

Приступая к рассмотрению сей статьи, долгом почитаю сказать, что я убежден в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось.

После слов «типографического снаряда»:

Взгляните на нынешнюю Францию. Людовик Филипп, воцарившийся милостию свободного книгопечатания, принужден уже обуздывать сию свободу, несмотря на отчаянные крики оппозиции.

Глава оканчивалась (после слов «овладеть вами совершенно»):

Сказав откровенно и по чистой совести мнение мое о свободе книгопечатания, столь же откровенно буду говорить и о цензуре.

Высший присутственный приказ в государстве есть тот, который ведает дела ума человеческого. Устав, коим судии должны руководствоваться, должен быть священ и непреложен. Книги, являющиеся перед его судом, должны быть приняты не как извозчик, пришедший за нумером, дающим ему право из платы рыскать по городу, но с уважением и снисходительностию. Цензор есть важное лицо в государстве, сан его имеет нечто священное. Место сие должен занимать гражданин честный и нравственный, известный уже своим умом и познаниями, а не первый коллежский асессор, который, по свидетельству формуляра, учился в университете. Рассмотрев книгу и дав оной права гражданства, он уже за нее отвечает, ибо слишком было бы жестоко подвергать двойной и тройной ответственности писателя, честно[72] соблюдающего узаконенные правила, под предлогом злоумышления, бог ведает какого. Но и цензора не должно запугивать, придираясь к нему за мелочи, неумышленно пропущенные им, и делать из него уже не стража государственного благоденствия, но грубого буточника, поставленного на перекрестке с тем, чтоб не пропускать народа за веревку. Большая часть писателей руководствуется двумя сильными пружинами, одна другой противодействующими: тщеславием и корыстолюбием. Если запретительною системою будете вы мешать словесности в его торговой промышленности, то она предастся в глухую рукописную оппозицию, всегда заманчивую, и успехами тщеславия легко утешится о денежных убытках. Земская цензурная управа тщательно должна быть отделена от духовной, как было доныне в России. Цензор духовного звания не может иногда без явного неприличия позволить то, что в светском писателе не подлежит ни малейшей укоризне. Например, божба, призвание имени божия всуе, шутки над грехами еtс. Что было бы верхом неприличия в книге феологической, то разве лицемер или глупец может осудить в комедии или в романе.

Нравственность (как и религия) должна быть уважаема писателем. Безнравственные книги суть те, которые потрясают первые основания гражданского общества, те, которые проповедуют разврат, рассевают личную клевету, или кои целию имеют распаление чувственности приапическими изображениями. Тут необходим в цензоре здравый ум и чувство приличия, ибо решение его зависит от сих двух качеств. Не должен он забывать, что большая часть мыслей не подлежит ответственности, как те дела человеческие, которые закон оставляет каждому на произвол его совести. Было время (слава Богу, оно уже прошло и, вероятно, уже не возвратится), что наши писатели были преданы на произвол цензуры самой бессмысленной: некоторые из тогдашних решений могут показаться выдумкой и клеветою. Например, какой-то стихотворец говорил о небесных глазах своей любезной. Цензор велел ему, вопреки просодии, поставить вместо небесных – голубые, ибо слово небо приемлется иногда в смысле высшего промысла! В славной балладе Жуковского назначается свидание накануне Иванова дня; цензор нашел, что в такой великий праздник грешить неприлично, и никак не желал пропустить баллады Вальтер-Скотта. Некто критиковал трагедию Сумарокова; цензор вымарал всю статью и написал на поле: Переменить, соображаясь со мнением публики. Ода Похвала Вакха была запрещена, потому что пьянство запрещено божескими и человеческими законами. – Спрашивается, каков был цензор и каково было писателям.

Радищев в статье своей поместил Краткое историческое повествование о происхождении цензуры. Если бы вся книга была так написана, как этот отрывок, то, вероятно, она бы не навлекла грозы на автора. В сей статье Радищев говорит, что цензура была в первый раз установлена инквизицией. Радищев не знал, что новейшее судопроизводство основано во всей Европе по образу судопроизводства инквизиционного (пытка, разумеется, в сторону). Инквизиция была потребностию века. То, что в ней отвратительно, есть необходимое следствие нравов и духа времени. История ее мало известна и ожидает еще беспристрастного исследователя.

К этой же главе относится запись:

Увидя разбойника, заносящего нож на свою жертву, ужели вы будете спокойно ждать совершения убийства, чтоб быть вправе судить преступника!

1833–1835

Беловая редакция рукописи, не озаглавленной в автографе, опубликована в посмертном «Собрании сочинений» Пушкина (1841. Т. XI. C. 5—54). В издании сочинений под редакцией П. В. Анненкова получила в 1855 г. условное название «Мысли на дороге», под которым печаталось до 1933 г. Затем получила новый, столь же условный заголовок «Путешествие из Москвы в Петербург».

Накануне и после великих реформ
(Вторая половина XIX в.)

По воцарении Александра II общество снова вздохнуло с облегчением: началась подготовка крестьянской реформы. В 1855 г. «Бутурлинский комитет» упраздняется; позднее начинается подготовка нового цензурного законодательства, для чего создается ряд комиссий, действовавших крайне медлительно. Журналистике, наконец, дозволено было касаться политических вопросов, в том числе самого злободневного – освобождения крестьян от крепостной зависимости. В условиях отсутствия каких бы то ни было политических свобод и даже признаков парламентаризма печать, также же как и художественная литература, стали единственными отдушинами для выражения общественного мнения. В печати стало мелькать слово «гласность»: это словечко стало в большой моде, как и спустя 130 лет, когда оно возродилось в годы «перестройки и гласности».

Некоторое смягчение полицейского надзора все же позволило деятелям радикальной и либеральной печати весьма остро критиковать существующие порядки. Объявленную – как всегда сверху – «гласность» общество воспринимало с оглядкой, что позволило Салтыкову-Щедрину весьма скептически оценить это явление, заметив в «Сатирах в прозе»: «Гласность в настоящее время составляет ту милую болячку сердца, о которой все говорят дрожащим от волнения голосом, но вместе с тем заметно перекосивши рыло в сторону».

Цензура стала либеральней, хотя и по-прежнему непредсказуемой. Все же писателям и журналистам впервые дозволялось, хотя и в скромных пределах, обсуждать проблемы, связанные со свободой слова и печати. В 1862 г. наблюдение за печатью передается в ведение Министерства внутренних дел, создается особая комиссия под председательством Д. А. Оболенского для пересмотра и разработки нового устава.

6 апреля 1865 г. вышел высочайший именной указ «О даровании некоторых облегчений и удобств отечественной печати»; тогда же утверждены «Временные правила о цензуре и печати», которые, время от времени дополняемые, тем не менее, просуществовали 40 лет – до 1906 г. Тогда же при Министерстве внутренних дел создается верховное цензурное ведомство – Главное управление по делам печати, действовавшее до марта 1917 г. По новым правилам впервые освобождалась от предварительной цензуры некоторая часть печатной продукции в зависимости от ее, так сказать, физического веса: оригинальные сочинения объемом свыше 10 печатных листов и переводные – свыше 20-ти. Для отдельных изданий, освобожденных от превентивного контроля, предусматривалось, «в случае нарушения в книге законов», преследование исключительно по суду. Однако после ряда оправдательных приговоров правительство взяло обратно эту уступку – в 1872 г. появился закон, по которому судьба «особенно вредных книг» решалась уже не судом, а в чисто административном порядке – «Комитетом 4-х министров». В 1865–1905 гг. конфисковано и уничтожено 218 книг[73].

Что же до повременной печати – журналов и газет, то их судьба зависела от воли Главного управления по делам печати, которое, во-первых, могло разрешить или запретить издание нового органа прессы, а во-вторых, решить, будет ли оно освобождено от предварительной цензуры или нет. От нее освобождались преимущественно солидные ежемесячники, выходившие в обеих столицах. Взамен этого, «в случае замеченного в них вредного направления», для таких журналов устанавливалось так называемое «правило трех предостережений»: получив их, издание приостанавливалось на срок до 6 месяцев, даже в середине года, что вызывало недовольство подписчиков, не знавших об этом правиле. Окончательное прекращение следовало по соглашению с первым департаментом Сената. Так навсегда погибли лучшие журналы того времени: «Современник», «Отечественные записки» и ряд других периодических изданий (около 30). Были тогда свои приливы и отливы, как, например, ужесточение действий цензуры в «эпоху безвременья» 80-х годов[74]. Но, во всяком случае, литераторам позволено было критиковать и даже высмеивать саму цензуру и цензоров. Большая часть публикуемых далее эпиграмм и пародий увидели все-таки свет при жизни авторов. Понятно, что наиболее резко критиковал и обличал российскую цензуру А. И. Герцен, от «всевидящего ока» которой была освобождена продукция основанной им в Лондоне «Вольной русской типографии».

А. И. Герцен

Вольное русское книгопечатание в Лондоне
Братьям на Руси

Отчего мы молчим?

Неужели нам нечего сказать?

Или неужели мы молчим оттого, что мы не смеем говорить?

Дома нет места свободной русской речи, она может раздаваться инде, если только ее время пришло.

Я знаю, как вам тягостно молчать, чего вам стоит скрывать всякое чувство, всякую мысль, всякий порыв.

Открытая, вольная речь – великое дело; без вольной речи – нет вольного человека. Недаром за нее люди дают жизнь, оставляют отечество, бросают достояние. Скрывается только слабое, боящееся, незрелое. «Молчание – знак согласия», – оно явно выражает отречение, безнадежность, склонение головы, сознанную безвыходность.

Открытое слово – торжественное признание, переход в действие. Время печатать по-русски вне России, кажется нам, пришло. Ошибаемся мы или нет – это покажете вы.

Я первый снимаю с себя вериги чужого языка и снова принимаюсь за родную речь.

Охота говорить с чужими проходит. Мы им рассказали как могли о Руси и мире славянском; что можно было сделать – сделано.

Но для кого печатать по-русски за границею, как могут расходиться в России запрещенные книги?

Если мы все будем сидеть сложа руки и довольствоваться бесплодным ропотом и благородным негодованием, если мы будем благоразумно отступать от всякой опасности и, встретив препятствие, останавливаться, не делая опыта ни перешагнуть, ни обойти, тогда долго не придут еще для России светлые дни.

Ничего не делается само собою, без усилий и воли, без жертв и труда. Воля людская, воля одного твердого человека – страшно велика. Спросите, как делают наши польские братья, сгнетенные больше вас. В продолжение двадцати лет разве они не рассылают по Польше все, что хотят, минуя цепи жандармов и сети доносчиков?

И теперь, верные своей великой хоругви, на которой было написано: «За нашу и вашу вольность», – они протягивают вам руку; они вам облегчают три четверти труда, остальное можете вы сделать сами.

Польское демократическое товарищество в Лондоне, в знак его братского соединения с вольными людьми русскими, предлагает вам свои средства для доставления книг в Россию и рукописей от вас сюда. Ваше дело найти и вступить в сношение.

Присылайте что хотите, все писанное в духе свободы будет напечатано, от научных и фактических статей по части статистики и истории до романов, повестей и стихотворений.

Мы готовы даже печатать безденежно.

Если у вас нет ничего готового, своего, пришлите ходящие по рукам запрещенные стихотворения Пушкина, Рылеева, Лермонтова, Полежаева, Печерина и др.

Приглашение наше столько же относится к панславистам, как ко всем свободомыслящим русским. От них мы имеем еще больше права ждать, потому что они исключительно занимаются Русью и славянскими народами.

Дверь вам открыта. Хотите ли вы ею воспользоваться или нет – это останется на вашей совести.

Если мы не получим ничего из России – это будет не наша вина. Если вам покой дороже свободной речи – молчите.

Но я не верю этому – до сих пор никто ничего не печатал по-русски за границею, потому что не было свободной типографии.

С первого мая 1853 типография будет открыта. Пока, в ожидании, в надежде получить от вас что-нибудь, я буду печатать свои рукописи.

Еще в 1849 году я думал начать в Париже печатание русских книг[75]; но, гонимый из страны в страну, преследуемый рядом страшных бедствий, я не мог исполнить моего предприятия. К тому же я был увлечен; много времени, сердца, жизни и средств принес я на жертву западному делу. Теперь я себя в нем чувствую лишним. Быть вашим органом, вашей свободной, бесцензурной речью – вся моя цель. Не столько нового, своего хочу я вам рассказывать, сколько воспользоваться моим положением для того, чтоб вашим невысказанным мыслям, вашим затаенным стремлениям дать гласность, передать их братьям и друзьям, потерянным в немой дали русского царства. Будем вместе искать и средств и разрешений, для того чтоб грозные события, собирающиеся на Западе, не застали нас врасплох или спящими. Вы любили некогда мои писания. То, что я теперь скажу, не так юно и не так согрето тем светлым и радостным огнем и той ясной верою в близкое будущее, которые прорывались сквозь цензурную решетку. Целая жизнь погребена между тем временем и настоящим; но за утрату многого искусившаяся мысль стала зрелее, мало верований осталось, но оставшиеся прочны.

Встретьте же меня, как друзья юности встречают воина, возвращающегося из службы, состаревшегося, израненного, но который честно сохранил свое знамя и в плену, и на чужбине – и с прежней беспредельной любовью подает вам руку на старый союз наш во имя русской и польской свободы.

Лондон, 21 февраля 1853

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. XII. М.: Академия наук СССР, 1957. С. 62–64. Впервые появилось в виде литографированной листовки в 1853 году и стало объявлением об открытии Вольной типографии в Лондоне, основанной Герценом в содружестве с польскими эмигрантами.

Как известно, Герцен стал в 1848 г. одним из русских «невозвращенцев», решив посвятить все свои силы и способности борьбе за свободное, не зависимое от цензуры русское слово. Типография печатала запрещенную в России литературу, тайно провозимую затем на территорию Российской империи. В ней печатались альманахи и сборники «Полярная звезда», «Голоса из России», газета «Колокол» и множество других изданий. Среди них – сборник «Русская потаенная литература XIX столетия» (1861), «Записки декабристов» (1862–1863), роман самого Герцена «Былое и думы», запрещенные в России стихотворения Пушкина, Лермонтова, Рылеева, Полежаева и других поэтов. Типография действовала до 1872 г., но пик ее деятельности приходится на десятилетие 1853–1863 гг. О Герцене – создателе вольной типографии существует большая литература. См., например: Десятилетие вольной русской типографии в Лондоне. Сборник ее первых листов, сост. Л. Чернецким. Лондон, 1863 (факсимильное воспроизведение: М.; Л., 1935); Эйдельман Н. Я. Свободное слово Герцена, М., 2003 (в книгу вошли известные работы автора: «Герцен против самодержавия», «Тайные корреспонденты “Полярной звезды”» и др.)

Объявление о «Полярной звезде»
1855

Да здравствует разум!

А. С. Пушкин

Полярная звезда скрылась за тучами николаевского царствования. Николай прошел, и «Полярная звезда» является снова, в день нашей Великой пятницы, в тот день, в который пять виселиц сделались для нас пятью распятиями.

Русское периодическое издание, выходящее без ценсуры, исключительно посвященное вопросу русского освобождения и распространению в России свободного образа мыслей, принимает это название, чтоб показать непрерывность предания, преемственность труда, внутреннюю связь и кровное родство. Россия сильно потрясена последними событиями. Что бы ни было, она не может возвратиться к застою; мысль будет деятельнее, новые вопросы возникнут – неужели и они должны затеряться, заглохнуть? Мы не думаем. Казенная Россия имеет язык и находит защитников даже в Лондоне. А юная Россия, Россия будущего и надежд, не имеет ни одного органа.

Мы предлагаем его ей. <…>

<…> Из России потянуло весенним воздухом. Мы и прежде не сомневались в народе русском, все написанное и сказанное нами с 1849 года свидетельствует об этом. Основание типографии еще больше свидетельствует. Вопрос шел о времени, он разрешился в нашу пользу.

Только не следует ошибаться в одном: обстоятельства – многое, но не все. Без личного участия, без воли, без труда – ничего не делается вполне. В этом-то и состоит все величие человеческого деяния истории. Он творит ее, и исполнение ее судеб зависит от его верховной воли. Чем обстоятельства лучше, тем страшнее ответственность перед собой и перед потомством.

Мы призываем к труду. Это не много, но физиологически важно; мы сделали первый шаг, мы раскрыли калитку – идти ваше дело!..

Первый том «Полярной звезды» выйдет двадцать шестого июля (7 августа), второй – к Новому году.

Мы не хотим открывать подписки прежде декабря месяца; для подписки нам необходимо знать, будут ли нам посылать статьи, будем ли мы поддержаны из России? Тогда только мы и будем в возможности определить, три или четыре тома можем мы издавать в год[76].

План наш чрезвычайно прост. Мы желали бы иметь в каждой части одну общую статью (философия революции, социализм), одну историческую или статистическую статью о России или о мире славянском; разбор какого-нибудь замечательного сочинения и одну оригинальную литературную статью; далее идет смесь, письма, хроника и пр.

«Полярная звезда» должна быть – и это одно из самых горячих желаний наших – убежищем всех рукописей, тонущих в императорской ценсуре, всех, изувеченных ею. Мы в третий раз обращаемся с просьбой ко всем грамотным в России доставлять нам списки Пушкина, Лермонтова и др., ходящие по рукам, известные всем («Ода на Свободу», «Кинжал», «Деревня», пропуски из «Онегина», из «Демона», «Гавриилиада», «Торжество смерти», «Поликрат Самосский»…).

Рукописи погибнут наконец – их надобно закрепить печатью. Первый том наш богат. Писатель необыкновенного таланта и резкой диалектики прислал нам, только что разнесся слух о «Полярной звезде», превосходную статью под заглавием «Что такое государство?» Мы перечитывали ее десять раз, удивляясь смелости и глубине революционной логики автора. Другой аноним прислал нам «Переписку Белинского с Гоголем». Переписку эту мы знали прежде от самого Белинского, она наделала некоторый шум в 1847 году. Во всяком случае, нет никакой нескромности ее напечатать, она прошла через столько рук, даже полицейских, что, печатая ее, мы, собственно, печатаем известное. Белинский и Гоголь не существуют более. Белинский и Гоголь принадлежат русской истории; полемика между ними слишком важный документ, чтоб не обнародовать его из малодушной деликатности.

С этими двумя статьями наш первый том обеспечен. Мы печатаем в нем, сверх того, отрывки из «Былое и думы», разбор книги Мишле «La Renaissance» и tutti frutti – смеси.

25 марта (6 апреля) 1855

Герцен А. И. Собр. соч. Т. XII. М., 1957. С. 269–271.

1853–1863

Десять лет тому назад, в конце февраля, было разослано объявление об открытии в Лондоне Вольной русской типографии.

В мае месяце вышел первый отпечатанный в ней лист[77], и с тех пор станок русский работал не останавливаясь.

Тяжелое время было тогда: Россия словно вымерла, целые месяцы проходили, и не было в журналах ни слова об ней; изредка появлялась весть о смерти какого-нибудь дряхлого сановника, о благополучном разрешении от бремени какой-нибудь великой княгини… еще реже доходил до Лондона сдавленный стон, от которого сердце сжималось и ломилась грудь; частных писем почти вовсе не было, страх приостановил все связи…

В Европе было иначе, но не лучше. Наступало пятилетие после 1848 года – и ни малейшей полоски света… темная, холодная ночь облегала со всех сторон…

С средой, в которую я был заброшен, я становился все далее.

Невольная сила влекла меня домой. Были минуты, в которые я раскаивался, что отрезал себе пути возвращения, – возвращения в эту Сибирь, в этот острог, перед которым шагал двадцать восьмой год, в своих ботфортах, свирепый часовой со «свинцовыми пулями» вместо глаз, с назад бегущим малайским лбом и звериными челюстями, выдающимися вперед! Как омуты и глубокие воды тянут человека темной ночью в неизвестную глубь – тянуло меня в Россию.

Нет, казалось мне, столько сил не могут быть задавлены так глупо, иссякнуть так нелепо… И мне представлялись живее и живее народ, печально сторонящийся и чуждый всему, что делается, и гордая кучка, полная доблести и отваги, декабристов, и восторженно юношеский круг наш, и московская жизнь после ссылки. Передо мной носились знакомые образы и виды: луга, леса, черные избы на белом снегу, черты лиц, звуки песен, и… и я верил в близкую будущность России, верил, когда все сомневались, когда не было никакого оправдания вере.

Может, я верил оттого, что не был сам тогда в России и не испытывал на себе оскорбительного прикосновения кнута и Николая, может, и от другого, но я крепко держался за мое верование, чувствуя, что когда я и его выпущу из рук, у меня ничего не останется.

Русским станком я возвращался домой, около него должна была образоваться русская атмосфера… могло ли быть, чтоб никто не откликнулся на это первое vivos voco?[78]

Но «жив человек» на самом деле не торопился отвечать.

Весть о том, что мы печатаем по-русски в Лондоне, – испугала. Свободное слово сконфузило и обдало ужасом не только дальних, но и близких людей, оно было слишком резко для уха, привыкнувшего к шепоту и молчанию; бесцензурная речь производила боль, казалась неосторожностью, чуть не доносом… Многие советовали остановиться и ничего не печатать; один близкий человек за этим приезжал в Лондон[79]. Это было тяжело. На это я не готовился. «Не они, откликнутся другие!» – и я шел своей дорогой, без малейшего привета, без теплого слова, т. е. без теплого слова из России; в Лондоне был человек, который понял иначе смысл нашего станка, – один из благороднейших представителей польского изгнания. Преждевременно состарившийся, болезненный Станислав Ворцель встрепенулся при вести о русской типографии, он помогал мне делать заказы, рассчитывал число букв, устроивал станок в польской типографии. Я помню, как он взял у меня со стола первый корректурный лист и, долго рассматривая его, сказал мне, глубоко тронутый: «Боже мой! Боже мой! До чего я дожил, вольная русская типография в Лондоне! Сколько дурных воспоминаний последнего времени стирает с моей души этот клочок бумаги, замаранный голландской сажей!»

Угасая, святой старик видел успех типографии и перед смертью благословил еще раз наш труд своей умирающей рукой.

Этот первый лист, о котором идет речь, был обращен к «русскому дворянству» и напоминал ему, что пора освобождать крестьян, и притом с землею – или быть беде. Второй был о Польше[80].

Крестьянское дело и польский вопрос сами собой легли в основу русской пропаганды. И вот с тех-то пор, любезный Чернецкий, мы десятый год печатаем с вами без устали и отдыха и имеем уже порядочную биографию нашего станка и порядочный ворох книг… Дайте вашу руку на новое десятилетие и не сердитесь, что я повторяю всенародно то, что я вам сто раз говорил наедине. Помощь, которую вы мне сделали упорной, неусыпной, всегдашней работой, страшно мне облегчила весь труд. Братская вам благодарность за это, в лице вашем польская помощь и участие в нашем деле не перемежались… Спасибо вам!.. …И тем больше спасибо вам, что начала наши были темны и бедны. Три года мы печатали, не только не продав ни одного экземпляра, но не имея возможности почти ни одного экземпляра послать в Россию, кроме первых летучих листов, отправленных Ворцелем и его друзьями в Варшаву, – все печатанное нами лежало у нас на руках или в книжных подвалах благочестивого Paternoster row.

Мы не уныли с вами… и печатали себе да печатали.

Книгопродавец с Berner street[81] как-то прислал купить на 10 ш<иллингов> «Крещеной собственности», я это принял за успех, подарил его мальчику шиллинг на водку и с несколько буржуазной радостью отложил в особое место этот первый гафсоврен[82], выработанный русской типографией.

Сбыт в деле пропаганды так же важен, как и во всяком другом. Даже простой, материальный труд нельзя делать с любовью, зная, что он делается напрасно. Заставьте лучших в мире актеров играть в пустой зале – они будут играть прескверно.

Консистории, знающие по обязанности своего сана тонкость нравственных пыток, приговаривают попов за воровство, пьянство и другие светские слабости толочь воду.

Но не все же мы толкли воду с вами, Чернецкий, – пришел праздник и на нашей улице.

Он начался торжественно.

Утром 4 марта я вхожу по обыкновению часов в восемь в свой кабинет, развертываю «Теймс»[83], читаю, читаю десять раз и не понимаю, не смею понять грамматический смысл слов, поставленных в заглавие телеграфической новости: «The death of the emperor of Russia»[84].

He помня себя, бросился я с «Теймсом» в руке в столовую, я искал детей, домашних, чтоб сообщить им великую новость, и со слезами искренней радости на глазах подал им газету… Несколько лет свалилось у меня с плеч долой, я это чувствовал.

Остаться дома было невозможно. Тогда в Ричмонде жил Энгельсон, я наскоро оделся и хотел идти к нему, но он предупредил меня и был уже в передней, мы бросились друг другу на шею и не могли ничего сказать, кроме слов: «Ну, наконец-то он умер!» Энгельсон по своему обыкновению прыгал, перецеловал всех в доме, пел, плясал, и мы еще не успели прийти в себя, как вдруг карета остановилась у моего подъезда и кто-то неистово дернул колокольчик: трое поляков прискакали из Лондона в Твикнем, не дожидаясь поезда железной дороги, меня поздравить.

Я велел подать шампанского, никто не думал о том, что все это было часов в одиннадцать утра или ранее. Потом без всякой нужды мы поехали все в Лондон. На улицах, на бирже, в трактирах только и речи было о смерти Николая, я не видал ни одного человека, который бы не дышал легче, узнавши, что это бельмо снято с глаза человечества, и не радовался бы, что этот тяжелый тиран в ботфортах, наконец, зачислен по химии.

В воскресенье дом мой был полон с утра: французские, польские рефюжье[85], немцы, итальянцы, даже английские знакомые приходили, уходили с сияющим лицом, день был ясный, теплый, после обеда мы вышли в сад. На берегу Темзы играли мальчишки, я подозвал их к решетке и, сказав им, что мы празднуем смерть их и нашего врага, бросил им на пиво и конфеты целую горсть мелкого серебра. «Уре! Уре! – кричали мальчишки. – Impernikel is dead! Impernikel is dead!»[86] Гости стали им тоже бросать сикспенсы и трипенсы, мальчишки принесли элю, пирогов, кексов, привели шарманку и принялись плясать. После этого, пока я жил в Твикнеме, мальчишки всякий раз, когда встречали меня на улице, снимали шапку и кричали: «Impernikel is dead! Уре!»

Смерть Николая удесятерила надежды и силы. Я тотчас написал напечатанное потом письмо к императору Александру и решился издавать «Полярную звезду». «“Да здравствует разум!” – невольно сорвалось с языка в начале программы. – Полярная звезда скрылась за тучами николаевского царствования. Николай прошел, и “Полярная звезда” явится снова в день нашей Великой пятницы, в тот день, в который пять виселиц сделались для нас пятью распятиями». Начало царствования Александра II было светлой полосой.

Вся Россия легче вздохнула, приподняла голову и, будь воля, прокричала бы от всей души с твикнемскими мальчишками: «Impernikel is dead! Hourray!»

Под влиянием весенней оттепели и на наш станок в Лондоне взглянули ласковее. Наконец-то нас заметили. «Полярная звезда» требовалась десятками экземпляров, а в России ее продавали по баснословным ценам от 15 до 20 руб. с<еребром>. Знамя «Полярной звезды», требования, поставленные ею, совпадали с желанием всего народа русского, оттого они и нашли сочувствие. И когда, обращаясь к только что воцарившемуся государю, я повторял ему: «Дайте свободу русскому слову, уму нашему тесно в цензурных колодках; дайте волю и землю крестьянам и смойте с нас позорное пятно крепостного состояния; дайте нам открытый суд и уничтожьте канцелярскую тайну судеб наших!» – когда я прибавлял к этим простым требованиям: «Торопитесь притом, чтоб спасти народ от крови!», я чувствовал, я знал, что это вовсе не мое личное мнение, а мысль, которая тогда носилась в русском воздухе и волновала каждый ум, каждое сердце; ум и сердце царя и крепостного крестьянина, молодого офицера, вышедшего из корпуса, и студента, какого бы он университета ни был. Как бы ни понимали вопрос и с какой бы стороны его ни брали, все видели, что петровское самодержавие совершило свои судьбы, что оно достигло предела, после которого надобно или правительству переродиться, или народу погибнуть. Если были исключения, то это только в корыстных кружках нажившихся негодяев или на сонных вершинах выжившего из ума барства.

Полпрограммы нашей исполнено самим государем. Но – русский в этом человек – он остановился на введении и изобрел переходное время, тормоз постепенности – и думал, что все сделано.

С той же откровенностью, с которой русский станок в Лондоне обращался в 1855 году к государю, обратился он спустя несколько лет к народу и говорил своим читателям: «Вы видите, правительство признало справедливость наших требований, но исполнить признанного не умеет, оно не может выбиться из рутинной колеи казарменного порядка и бюрократической формы. Оно дошло до конца своего разуменья и пятится, и дает в сторону, и само путается в каком-то прошнурованном и приведенном в канцелярский порядок хаосе… Оно теряет голову, делает жестокости, делает ошибки, явным образом боится… Страх, соединенный с властью, вызывает озлобленный отпор, – отпор без уваженья, без обдуманности. Отсюда один шаг до восстания.

От правительства больше собственного сознания правоты того, что требуют, ждать нечего. Дело переходит в ваши руки, не будьте вялы и неспособны, как оно, пусть выборные всего народа разберут дело и обсудят, что чиноположить и как предотвратить кровавый взрыв негодования и досады»[87].

Нет, живая связь между Россией и ее небольшой ведетой[88], самые ругательства борзых и гончих публицистов второй руки и Третьего отделенья, которыми охотятся на нас карлы просвещенья[89] и roues[90] внутренних дел, еще больше удостоверяют нас, что станок наш не отчуждился от России. Возвратимся к нему. Требование на «Полярную звезду» почти совсем не распространялось на прежде напечатанные книги. Только «Тюрьма и ссылка» кой-как расходилась, да маленькие брошюрки, вроде «Крещеной собственности» и «Юмора». В мае месяце 1856 года вышла вторая книжка «Полярной звезды», она разошлась, увлекая за собой все остальное. Вся масса книг тронулась. В начале 1857 г. не было больше в типографии ничего печатного, и Трюбнер предпринял на свой счет вторые издания всего напечатанного нами[91][92].

Работы было столько, что небольшой станок наш не мог удовлетворять требованиям, и в 1858 один из наших товарищей-изгнанников, Зенон Свентославский, открыл при своей типографии русское отделение. В нем началось печатание трюбнеровских изданий. С половины 1857 года издержки типографии стали покрываться, к концу 1858 был небольшой избыток, и около того же времени открылись две или три русские типографии в Германии. Наш станок чувствовал себя дедом. Время опыта, искуса нашего станка прошло, время слабых бесплодных усилий и безучастия со стороны России миновало. В начале 1857 года Огарев предложил издавать «Колокол». 1 июля 1857 г. вышел его первый лист. С изданием «Колокола» начинается второй возраст нашего станка. <…>

Герцен А. И. Собр. соч. Т. XVII. С. 74–81. Впервые статья, подводящая итоги десятилетней работы типографии, напечатана в качестве предисловия к сборнику: Десятилетие Вольной русской типографии в Лондоне. Сборник ее первых листов, составленный и изданный Л. Чернецким. Лондон, 1863. (Л. Чернецкий – польский эмигрант, заведующий Вольной русской типографией Герцена.)

Из «Былого и дум»

<…> Весной 1856 приехал Огарев, год спустя (1 июля 1857) вышел первый лист «Колокола». Без довольно близкой периодичности нет настоящей связи между органом и средой. Книга остается, журнал исчезает, но книга остается в библиотеке, а журнал исчезает в мозгу читателя и до того усвоивается им повторениями, что кажется ему его собственной мыслию. Если же читатель начнет забывать ее, новый лист журнала, никогда не боящийся повторений, подскажет и подновит ее.

Действительно, влияние «Колокола» в один год далеко переросло «Полярную звезду». «Колокол» в России был принят ответом на потребность органа, не искаженного ценсурой. Горячо приветствовало нас молодое поколение; были письма, от которых слезы навертывались на глазах… Но и не одно молодое поколение поддержало нас…

«“Колокол” – власть», – говорил мне в Лондоне, horribile dictu[93], Катков и прибавил, что он у Ростовцева лежит на столе для справок по крестьянскому вопросу… И прежде его повторяли то же и Т<ургенев>, и А<ксаков>, и С<амарин>, и К<авелин>, генералы из либералов, либералы из статских советников, придворные дамы с жаждой прогресса и флигель-адъютанты с литературой; сам В. П.[94], постоянный, как подсолнечник, в своем поклонении всякой силе, умильно смотрел на «Колокол», как будто он был начинен трюфлями… <…>

Во дворце «Колокол» получил свое гражданство еще прежде. По статьям его государь велел пересмотреть дело «стрелка Кочубея», подстрелившего своего управляющего. Императрица плакала над письмом к ней о воспитании ее детей, и говорят, что сам отважный статс-секретарь Б<утко>в припадке заносчивой самостоятельности повторял, что он ничего не боится, «жалуйтесь государю, делайте что хотите, пожалуй, пишите себе в “Колокол” – мне все равно». Какой-то офицер, обойденный в повышении, серьезно просил нас напечатать об этом с особенным внушением государю. Анекдот Щепкина с Гедеоновым передан мною в другом месте, – таких анекдотов мог бы я рассказать десяток…

…Горчаков с удивлением показывал напечатанный в «Колоколе» отчет о тайном заседании Государственного совета по крестьянскому делу. «Кто же, – говорил он, – мог сообщить им так верно подробности, как не кто-нибудь из присутствовавших?» Совет обеспокоился и как-то между «Бутковым и государем» келейно потолковал, как бы унять «Колокол». Бескорыстный Муравьев советовал подкупить меня; жираф в андреевской ленте, Панин, предпочитал сманить на службу. Горчаков, игравший между этими «мертвыми душами» роль Мижуева[95], усомнился в моей продажности и спросил Панина:

– Какое же место вы предложите ему? – Помощника статс-секретаря.

– Ну, в помощники статс-секретаря он не пойдет, – отвечал Горчаков[96], и судьбы ««Колокола» были предоставлены воле Божией.

А воля Божия ясно обнаружилась в ливне писем и корреспонденций из всех частей России. Всякий писал, что попало: один – чтобы сорвать сердце, другой – чтобы себя уверить, что он опасный человек… но были письма, писанные в порыве негодования, страстные крики и обличение ежедневных мерзостей.

Такие письма выкупали десятки «упражнений <…>

Герцен А. И. Собр. соч. Т. ХI. М., 1957. С. 300–302.

В нашей книге представлена лишь небольшая часть текстов Герцена, затрагивающих проблему свободы слова. Ею пронизаны роман «Былое и думы», знаменитая книга «О развитии революционных идей в России»; множество статей и заметок, посвященных репрессиям печатного слова в России, систематически публиковалось в «Колоколе» и других изданиях.

А. И. Герцен и Н. П. Огарев
Предисловие <к «Колоколу»>

Россия тягостно молчала,
Как изумленное дитя,
Когда, неистово гнетя,
Одна рука ее сжимала;
Но тот, который что есть сил
Ребенка мощного давил,
Он с тупоумием капрала
Не знал, что перед ним лежало,
И мысль его не поняла,
Какая есть в ребенке сила:
Рука – ее не задушила,
Сама с натуги замерла.

В годину мрака и печали,
Как люди русские молчали,
Глас вопиющего в пустыне
Один раздался на чужбине;
Звучал на почве не родной —
Не ради прихоти пустой,
Не потому, что из боязни
Он укрывался бы от казни;
А потому, что здесь язык
К свободомыслию привык
И не касалася окова
До человеческого слова.

Привета с родины далекой
Дождался голос одинокой,
Теперь юней, сильнее он…
Звучит, раскачиваясь, звон,
И он гудеть не перестанет,
Пока – спугнув ночные сны —
Из колыбельной тишины
Россия бодро не воспрянет
И крепко на ноги не станет,
И – непорывисто смела —
Начнет торжественно и стройно,
С сознаньем доблести спокойной,
Звонить во все колокола.

«Полярная звезда» выходит слишком редко, мы не имеем средств издавать ее чаще. Между тем события в России несутся быстро, их надобно ловить на лету, обсуживать тотчас. Для этого мы предпринимаем новое повременное издание. Не определяя сроков выхода, мы постараемся ежемесячно издавать один лист, иногда два, под заглавием «Колокол».

О направлении говорить нечего; оно то же, которое в «Полярной звезде», то же, которое проходит неизменно через всю нашу жизнь. Везде, во всем, всегда быть со стороны воли – против насилия, со стороны разума – против предрассудков, со стороны науки – против изуверства, со стороны развивающихся народов – против отстающих правительств. Таковы общие догматы наши.

В отношении к России мы хотим страстно, со всею горячностью любви, со всей силой последнего верования, – чтоб с нее спали наконец ненужные старые свивальники, мешающие могучему развитию ее. Для этого мы теперь, как в 1855 году[97], считаем первым необходимым, неотлагательным шагом:

ОСВОБОЖДЕНИЕ СЛОВА ОТ ЦЕНСУРЫ!

ОСВОБОЖДЕНИЕ КРЕСТЬЯН ОТ ПОМЕЩИКОВ!

ОСВОБОЖДЕНИЕ ПОДАТНОГО СОСТОЯНИЯ ОТ ПОБОЕВ!

Не ограничиваясь, впрочем, этими вопросами, Колокол, посвященный исключительно русским интересам, будет звонить, чем бы ни был затронут, – нелепым указом или глупым гонением раскольников, воровством сановников или невежеством сената. Смешное и преступное, злонамеренное и невежественное – все идет под Колокол. А потому обращаемся ко всем соотечественникам, делящим нашу любовь к России, и просим их не только слушать наш Колокол, но и самим звонить в него!

Появление нового русского органа, служащего дополнением к «Полярной звезде», не есть дело случайное и зависящее от одного личного произвола, а ответ на потребность; мы должны его издавать. <…>

1857

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. XIII. М.: Академия наук СССР, 1958. С. 7–8. Впервые: Колокол. 1857. 19 июня. Стихотворение написано Н. П. Огаревым. См.: Вольная русская поэзия XVIII–XIX вв. Т. 2. Л., 1988. С. 45.

«Колокол» – первая русская революционная газета – стал выходить в качестве «прибавочных листов» к «Полярной звезде» в 1857 г. Издавался А. И. Герценом и Н. П. Огаревым сначала в Лондоне, а потом (с 1865 года) в Женеве. Издание прекратилось в 1867 г., всего вышло 245 номеров. В 1960–1964 гг. осуществлено факсимильное воспроизведение газеты.

Н. П огарев
Предисловие [к сборнику «Русская потаенная литература». Лондон, 1861]

Прежде всего мы должны извиниться в недостатках этого издания. Неполнота и ошибочность рукописей, затруднительность получать книги из России – не раз ставили нас в невозможность исправить, что казалось ложным для уха и смысла, и вовлекали к печатанию уже напечатанного в России. Последнее, конечно, неисправимо, зато и неважно; но первое заставляет нас просить наших почтенных библиофилов присылать нам поправки и пополнять пропуски, доставлять – насколько возможно – сведения о годах, когда какое стихотворение было написано, по какому поводу, с каким участием или равнодушием бывало принимаемо публикою. Подобные сведения помогли бы нам, со временем, дать нашему сборнику настоящее значение, объяснить впечатления общественной жизни на пишущих, проследить связь истории с личной деятельностью, состояние самого общества, его образ мыслей и настроение, силу и бессилие, ход его падений и возникновений, указать разом на общность его движения и на отдельные попытки мелких и крупных деятелей. Наступило время пополнить литературу процензурованную литературой потаенной, представить современникам и сохранить для потомства ту общественную мысль, которая прокладывала себе дорогу, как гамлетовский подземный крот, и являлась негаданно то тут, то там, постоянно напоминая о своем присутствии и призывая к делу. В подземной литературе отыщется та живая струя, которая давала направление и всей белодневной, правительством терпимой литературе, так что только в их совокупности ясным следом начертится историческое движение русской мысли и русских стремлений. Конечно, в задачу должен бы входить не только стихотворный отдел, но и проза. Но прозу собрать гораздо труднее, чем кажется. Она разбросана в мемуарах и частных письмах, известных только немногим и тщательней скрываемых, чем стихи, из боязни слишком определенно подвернуться под долгую лапу жандарма. Проза научная, недоступная пониманию цензора, вероятно, представляет немного пропусков, и потому рукописи редко сохранялись; отдел повестей, не пропущенных цензурой, также не может быть обширен; но записки и письма…

дело великое. Проследить – как к общему делу относились таланты всех размеров, кто и как принимал участие, как известный взгляд на вещи, общая скорбь и общая надежда отзывались в даровитых писателях, как заставляли хвататься за перо и менее даровитых, но сердцем чистых людей и как вынуждали подать голос и таких, которые, в сущности, не были люди, общему делу преданные, но подчинялись веянию, бывшему в воздухе, – это задача, достойная разработки. Если наши библиофилы помогут нам когда-нибудь напечатать, за наше столетие, сборник записок и писем наших известных и неизвестных деятелей, живых и мертвых, эти пропадающие отрывки из жизни многих людей, которым ничто человеческое не было чуждо, ярко восстановили бы историю нашего развития; наше столетие для нас так же важно, как XVIII столетие для Франции, и имеет с ним бесконечно много общего, о чем мы еще поговорим, хотя и не в этом предисловии. Но, покуда у нас нет средств добраться до прозаической потаенной литературы, мы начинаем наш сборник с стихотворного отдела и попытаемся проследить наше гражданское движение в стихотворной литературе. <…> Пробуждение людей из дремоты, необходимость сказать свое слово совпадает у нас с двумя резкими историческими, кровавыми эпохами, с двумя нашествиями Европы на Россию, с войною против старшего Наполеона и с войной против младшего Наполеона. Как скоро война кончается, тотчас усиленно поднимается гражданский вопрос. То ли люди, опомнившись, спрашивают друг у друга: из-за чего же мы дрались? Неужто из-за царя, нас в три погибели гнущего, из-за порядка вещей, в среде которого дышать нельзя? Или, успокоившись от потери крови и достояний, люди просто хотят получше устроить свою жизнь? Или общественная мысль, медленно копившаяся в мирное время, прорвала себе исход, при судорожном сотрясении войны, и требует удовлетворения? Или все вместе?.. Как бы то ни было – никогда столько не писали и прозы и стихов, вне цензуры, как в десятилетие после 1815 и после 1854 года. <…> После неудавшейся попытки 14 декабря, под постоянно возрастающим нажимом власти, личные силы мало-помалу притихали. С 25-го года до 50-х годов не только цензура усиливается, но и потаенная литература высказывается реже и реже, никогда не смолкая совершенно.

<…> В сороковых годах протест критики против существующего порядка вещей и художественный протест против пошлости и недобросовестности обыденной жизни пробивают себе дорогу сквозь цензуру и, снова и еще упорнее сгнетаемые, – умирают с Белинским и заживо хоронятся с Гоголем. <…>

В конце тридцатых и в начале сороковых годов смолкает потаенная литература, или – что еще хуже – рукописи не расходятся. Их прячут со страха те, у которых они есть, чтоб не попасться понапрасну; а те, у которых их нет, – не требуют их. Публика настолько боится общественного движения, что всякую крохотную выходку крохотного либерализма считает за геройство. <…>

Дело Петрашевского напомнило о необходимости тайных обществ там, где явные общества не дозволены. Рукописи, которые целое десятилетие или почти не являлись, или притаились так, что все равно, если б их и не было, – рукописи вдруг стали ходить по рукам, размножаясь до создания целой подземной литературы, обращающей в ничто все усилия цензуры. Дело было слишком практическое, слишком критически практическое, чтоб начаться с свободного голоса поэзии. Песня не имела места; работа молотка и циркуля не давала ни покоя, ни вдохновения для песни. От этого потаенная литература пятидесятых годов началась с политико-критических статей. И как же они распространялись с крымской войны! не менее чем потаенные стихотворения двадцатых годов. Стих стал примыкать к потаенной публицистике немного позже и неверным шагом. Действительно поэтических талантов не являлось. Но количество стихотворений умножалось и с поднятия крестьянского вопроса стало все больше и больше приспособляться к делу. <…>

Всюду чувствуется, что теория сама по себе только в книге жить нe может, а также обличения частностей, при сохранении общего мертвящего склада, не помогут. Чувствуется, что слово покончило свою задачу; пора приступить к делу. <…>

1861

Огарев Н. П. Избранные произведения: В 2 т. Т. 2. М.: Гослитиздат, 1956. С. 450–452. Впервые: Русская потаенная литература XIX века. Лондон, 1861.

В сборнике удалось обнародовать многие запрещаемые в России тексты: ряд стихотворений А. С. Пушкина («К Чаадаеву», «Кинжал», «Во глубине сибирских руд…», «Вольность» и др.), его поэму «Гавриилиаду», эпиграммы; ряд стихотворений М. Ю. Лермонтова, поэтов-декабристов К. Ф. Рылеева, А. А. Бестужева, В. К. Кюхельбекера, А. И. Одоевского и других.

К. С. Аксаков
Свободное слово

Ты – чудо из Божьих чудес,
Ты – мысли светильник и пламя,
Ты – луч нам на землю с небес,
Ты нам человечества знамя!
Ты гонишь невежества ложь,
Ты вечною жизнию ново,
Ты к свету, ты к правде ведешь,
Свободное слово!

Лишь духу власть духа дана, —
В животной же силе нет прока.
Для истины – гибель она,
Спасенье – для лжи и порока;
Враждует ли с ложью – равно
Живит его жизнию новой…
Неправде опасно одно —
Свободное слово.

Ограды властям – никогда
Не зижди на рабстве народа!
Где рабство – там бунт и беда:
Защита от бунта – свобода.
Раб в бунте опасней зверей,
На нож он меняет оковы…
Оружье свободных людей —
Свободное слово!

О слово, дар Бога святой!..
Кто слово, дар божеский, свяжет,
Тот путь человеку иной —
Путь рабства преступный укажет
На козни, на вредную речь;
В тебе ж исцеленье готово,
О духа единственный меч —
Свободное слово!

1854

Вольная русская поэзия XVIII–XIX вв. Л., 1988. С. 460. Впервые: Русская потаенная литература XIX столетия. Лондон, 1861. В России: Русь. 1880. 15 ноября. Стихотворение распространялось в списках. Прочитано К. С. Аксаковым 16 января 1855 г. на торжественном ужине в день 100-летнего юбилея Московского университета.

Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860) – старший сын С. Т. Аксакова, публицист, поэт, критик, один из крупнейших идеологов славянофильства.

Н. А. Некрасов

Прекрасная партия

<…> Уж ей врала про женихов
Услужливая няня.
Немало ей писал стихов
Кузен какой-то Ваня.
Мамаша повторяла ей:
«Уж ты давно невеста».
Но в сердце береглось у ней
Незанятое место.
Девичий сон еще был тих
И крепок благотворно,
А между тем давно жених
К ней сватался упорно…
То был гвардейский офицер,
Воитель черноокий.
Блистал он светскостью манер
И лоб имел высокий;
Был очень тонкого ума,
Воспитан превосходно,
Читал Фудраса[98] и Дюма
И мыслил благородно;
Хоть книги редко покупал,
Но чтил литературу
И даже анекдоты знал
Про русскую цензуру.
В Шекспире признавал талант
За личность Дездемоны
И строго осуждал Жорж Санд,
Что носит панталоны[99] <…>

1852

Этот и другие тексты Некрасова печатаются по: Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Т. 1–4. Л., 1981–1982. Впервые: Библиотека для чтения. 1856. № 10. С. 203.

На Майкова (1855 года)

Давно ли воспевал он прелести свободы?
А вот уж цензором… начальством одобрен,
Стал академиком и сочиняет оды,
А наставительный все не кидает тон.
Неистово браня несчастную Европу,
Дойдет ли до того в развитии своем,
Что станет лобызать он Дубельтову[100] <….>
И гордо миру сам поведает о том.

1855

Впервые: Гин М. Н. А. Некрасов – литературный критик. Петрозаводск, 1957. С. 106.

Столь резкая эпиграмма вызвана переходом поэта А. Н. Майкова (1821–1897) на охранительные позиции в начале 50-х годов, тогда как в 40-х в его творчестве чувствовались вольнолюбивые мотивы (поэма «Человек» и др.). Он даже привлекался по делу петрашевцев и на короткое время был арестован, до 1855 г. состоял под негласным надзором, хотя в дальнейшем это не имело для него никаких последствий. В 1853 г. был избран членом-корреспондентом Академии наук по разряду русского языка и словесности (академиком, по словам Некрасова). В самом начале 1855 г. вышла его стихотворная книжка «1854-й год», в которой Майков осудил европейские идеи свободы, равенства и братства» и чуть ли не обожествил Николая I, что и повлекло острую критику в демократической печати. О Майкове-цензоре см. далее (А. Н. Майков).

Н. Ф. Крузе

В печальной стороне, где родились мы с вами,
Где все разумное подавлено тисками,
Где все безмозглое отмечено звездами,
Где силен лишь обман, —
В стране бесправия, невежества и дичи —
Не часто говорить приходится нам спичи
          В честь доблестных граждан.

Прими простой привет, боец неустрашимый!
Луч света трепетный, сомнительный, чуть зримый,
Внезапно вспыхнувший над родиной любимой,
Ты не дал погасить, – ты объявил войну
Слугам не родины, а царского семейства,
Науку мудрую придворного лакейства
          Изведавших одну.

Впервые чрез тебя до бедного народа
Дошли великие слова:
Наука, истина, отечество, свобода,
Гражданские права.
Вступила родина на новую дорогу.
Господь! Ее храни и укрепляй,
Отдай нам труд, борьбу, тревогу,
          Ей счастие отдай.

1858

Впервые: Знакомые: Альбом Семевского. СПб., 1888.

О Николае Федоровиче фон Крузе см. Перечень цензоров. Стихотворение Некрасова – редчайший случай панегирика цензору, славившемуся своей терпимостью и либерализмом. Написано оно по следующему поводу. Н. Ф. Крузе в 1858 г. был внесен московским генерал-губернатором графом Закревским в секретный «Список подозрительных лиц», представленный шефу жандармов, в котором он был охарактеризован как «корреспондент Герцена, готовый на все и жаждущий переворотов» (Лемке М. К. Эпоха цензурных реформ. СПб., 1904. С. 8). Это, конечно, преувеличение, но тем не менее по распоряжению Александра II Крузе был уволен из Московского цензурного комитета «за недостаточно строгое исполнение своих служебных обязанностей». Впервые в истории писатели решили заступиться за гонимого цензора: от имени 59 литераторов, среди которых были Некрасов, Чернышевский, Салтыков-Щедрин, Тургенев, Гончаров и др., ему поднесен был адрес, а на квартире Некрасова состоялось чествование Крузе, на котором и было прочитано это стихотворное послание.

За два года до этого события, 29 марта 1856 г., Некрасов как редактор «Современника» послал петербургскому цензору В. Н. Бекетову письмо, в котором пробовал отстоять имя Белинского, упомянутое в четвертой статье «Очерков гоголевского периода русской литературы» Чернышевского, предназначенной для апрельской книжки журнала за 1856 г. Имя Белинского было под запретом, и Чернышевский ранее вынужден был говорить о нем иносказательно, называя его то «рыцарем без имени», то «автором статей о Пушкине». Интересно, что Некрасов ссылается на «прецедент»: «…у кого достанет духу подымать гонение за доброе слово о человеке, уже лежащем в земле, особенно в теперешнее время? Что же Вас вдруг смутило?

Цензор фон Крузе в Москве пропустил сочинения Кольцова с биографией, писанной Белинским и подписанной его именем. <…> Будьте друг, лучше запретите мою “Княгиню”, запретите десять моих стихотворений кряду, даю честное слово: жаловаться не стану даже про себя». Несмотря на такие мольбы, цензор все-таки не разрешил упомянуть имя Белинского в статье. Появляется оно открыто лишь в июльской книжке «Современника». О Н. Ф. Крузе см. также: Н. Ф. Щербина, Н. П. Жандр.

О погоде
Часть первая
(отрывок)

<…>– Ну, а много видал сочинителей? —
«День считай – не дойдешь до конца,
Чай, и счет потерял в литераторах!
Коих помню – пожалуй, скажу.
При царице, при трех императорах
К ним ходил… при четвертом хожу:
Знал Булгарина, Греча, Сенковского,
У Воейкова долго служил,
В Шепелевском[101] сыпал у Жуковского
И у Пушкина в Царском гостил.
Походил я к Василью Андреичу[102],
Да гроша от него не видал,
Не чета Александру Сергеичу —
Тот частенько на водку давал.
Да зато попрекал все цензурою:
Если красные встретит кресты[103],
Так и пустит в тебя корректурою:
          Убирайся, мол, ты!
Глядя, как человек убивается,
Раз я молвил: сойдет-де и так! —
Это кровь, говорит, проливается, —
Кровь моя – ты дурак!..» <…>

1859

Впервые: Современник. 1865. № 1. С. 310.

Диалог с рассыльным Минаем, разносившем корректуры писателям и редакциям журналов на протяжении десятков лет. Он же изображен в стихотворении «Рассыльный», начинающем цикл «Песни о свободном слове» (см. далее).

В. И. Асташеву

Посылаю поклон Веньямину.
На письмо твое должен сказать:
Не за картами гну теперь спину,
Как изволите вы полагать.
Отказавшись от милой цензуры[104],
Погубил я досуги свои, —
Сам читаю теперь корректуры
И мараю чужие статьи!
Побежал бы, как школьник из класса,
Я к тебе, позабывши журнал,
Но не знаю свободного часа
С той поры, как свободу узнал!..

Пусть цензуру мы сильно ругали,
Но при ней мы спокойно так спали,
На охоте бывать успевали
И немало в картишки играли!..
А теперь не такая пора:
Одолела пиита забота,
Позабыл я, что значит игра,
Позабыл я, что значит охота! —
Потому что Валуев[105] сердит;
Потому что закон о печати
Запрещеньем журналу грозит,
Если слово обронишь некстати!

Впрочем, в пятницу буду я рад
До Любани с тобой прокатиться:
Глухари уж поют, говорят,
Да и вальдшнепу поволочиться,
Полагаю, приходит черед…
Сговоримся, – и завтра в поход!

Так и чудится: вальдшнеп уж тянет,
Величаво крылом шевеля,
А известно – как вальдшнеп потянет,
Так потянет и нас в лес, в поля!..

7 апреля 1866

Впервые: Русская старина. 1913. № 2. С. 463–465.

Ответное послание генерал-лейтенанту В. И. Асташеву (1837–1889), не заставшему поэта дома и оставившему свои стихи.

Газетная
(отрывок)

<…> А другой? среди праздных местечек,
Под огромным газетным листом,
Видишь, тощий сидит человечек
С озабоченным, бледным лицом,
Весь исполнен тревогою страстной,
По движеньям похож на лису,
Стар и глух; и в руках его красный
Карандаш и очки на носу.
В оны годы служил он в цензуре
И доныне привычку сберег
Всё, что прежде черкал в корректуре,
Отмечать: выправляет он слог,
С мысли автора краски стирает.
Вот он тихо промолвил: «шалишь!»
Глаз его под очками играет,
Как у кошки, заметившей мышь;
Карандаш за привычное дело
Принялся… «А позвольте узнать
(Он болтун – говорите с ним смело),
Что изволили вы отыскать?»

– Ужасаюсь, читая журналы!
Где я? где? Цепенеет мой ум!
Что ни строчка – скандалы, скандалы!
Вот взгляните – мой собственный кум
Обличен! Моралист-проповедник,
Цыц!.. Умолкни, журнальная тварь!..
Он действительный статский советник,
Этот чин даровал ему царь!
Мало им, что они Маколея
И Гизота в печать провели,
Кровопийцу Прудона, злодея
Тьера[106] выше небес вознесли,
К государственной росписи смеют
Прикасаться нечистой рукой!
Будет время – пожнут, что посеют!
(Старец грозно качнул головой.)
А свобода, а земство, а гласность!
(Крикнул он и очки уронил):
Вот где бедствие! вот где опасность
Государству… Не так я служил!

О чинах, о свободе, о взятках
Я словечка в печать не пускал.
К сожаленью, при новых порядках
Председатель отставку мне дал;
На начальство роптать не дерзаю
(Не умею – и этим горжусь),
Но убей меня, если я знаю,
Отчего я теперь не гожусь?
Служба всю мою жизнь поглощала,
Иногда до того я вникал,
Что во сне благодать осеняла,
И, вскочив, – я черкал и черкал!
К сочинению ключ понемногу,
К тайной цели его подберешь,
Сходишь в церковь, помолишься богу,
И опять троекратно прочтешь:
Взвешен, пойман на каждом словечке,
Сочинитель дрожал предо мной, —
Повертится, как муха на свечке,
И уйдет тихомолком домой
Рад-радехонек: если тетрадку
Я, похерив, ему возвращу,
А то, если б пустить по порядку…
Но всего говорить не хочу!
Занимаясь семь лет этим дельцем,
Не напрасно я брал свой оклад
(Тут сравнил он себя с земледельцем,
Рвущим сорные травы из гряд).
Например, Вальтер Скотт или Купер —
Их на веру иной пропускал,
Но и в них открывал я канупер[107]
(Так он вредную мысль называл).

Но зато, если дельны и строги
Мысли – кто их в печать проводил?
Я вам мысль, что «большие налоги
Любит русский народ», пропустил,
Я статью отстоял в комитете,
Что реформы раненько вводить,
Что крестьяне – опасные дети,
Что их грамоте рано учить!
Кто, чтоб нам микроскопы купили,
С представленьем к министру вошел?
А то раз цензора пропустили
Вместо северный, скверный орел!
Только буква… Шутите вы буквой!
Автор прав, чего цензор смотрел? —

Освежившись холодною клюквой,
Он прибавил: – А что я терпел!
Не один оскорбленный писатель
Письма бранные мне посылал
И грозился… (да шутишь, приятель!
Меры я надлежащие брал).
Мне мерещились авторов тени,
Третьей ночью еще Фейербах
Мне приснился – был рот его в пене,
Он держал свою шляпу в зубах,
А в руке суковатую палку…
Мне одна романистка чуть-чуть
В маскараде… но бабу-нахалку
Удержали… да, труден наш путь!
Ни родства, ни знакомства, ни дружбы
Совесть цензора знать не должна,
Долг, во-первых, – обязанность службы!
Во-вторых, сударь: дети, жена!
И притом я себя так прославил,
Что свихнись я – дугой бы навряд
Место новое мне предоставил,
Зависть общий порок, говорят! —

Тут взглянул мне в лицо старичина:
Ужас, что ли, на нем он прочел,
Я не знаю, какая причина,
Только речь он помягче повел:
– Так храня целомудрие прессы,
Не всегда был, однако, я строг.
Если б знали вы, как интересы
Я писателей бедных берег!
Да! меня не коснутся упреки,
Что я платы за труд их лишал.
Оставлял я страницы и строки,
Только вредную мысль исключал.
Если ты написал: «равнодушно
Губернатора встретил народ»,
Исключу я три буквы: «ра – душно»
Выйдет… что же? три буквы не в счет!
Если скажешь: «в дворянских именьях
Нищета ежегодно растет», —
«Речь идет о сардинских владеньях» —
Поясню – и статейка пройдет!
Точно так: если страстную Лизу
Соблазнит русокудрый Иван,
Переносится действие в Пизу —
И спасен многотомный роман!
Незаметные эти поправки
Так изменят и мысли, и слог,
Что потом не подточишь булавки!
Да, я авторов много берег!
Сам я в бедности тяжкой родился,
Сам имею детей, я не зверь!
Дети! дети! (старик омрачился).
Воздух, что ли, такой уж теперь —
Утешения в собственном сыне
Не имею… Кто б мог ожидать?
Никакого почтенья к святыне!
Спорю, спорю! не раз и ругать
Принимался, а втайне-то плачешь.
Я однажды ему пригрозил:
«Что ты бесишься? что ты чудачишь?
В нигилисты ты, что ли, вступил?»
– Нигилист – это глупое слово, —
Говорит, – но когда ты под ним
Разумел человека прямого,
Кто не любит живиться чужим,
Кто работает, истины ищет,
Не без пользы старается жить,
Прямо в нос негодяя освищет,
А при случае рад и побить —
Так пожалуй – зови нигилистом,
Отчего и не так! – Каково?
Что прикажете с этим артистом?
Я в студенты хотел бы его,
Чтобы чин получил… но едва ли…
– Что чины? – говорит, – ерунда!
Там таких дураков насажали,
Что их слушать не стоит труда,
Там я даром убью только время. —
И прибавил еще сгоряча
(Каково современное племя?):
Там мне скажут: ты сын палача! —
Тут невольно я голос возвысил,
«Стой, глупец! – я ему закричал, —
Я на службе себя не унизил,
Добросовестно долг исполнял!»
– Добросовестность милое слово, —
Возразил он, – но с нею подчас… —
«Что, мой друг? говори – это ново!»
Сильный спор завязался у нас;
Всю нелепость свою понемногу
Обнаружил он ясно тогда;
Между прочим, сказал: «Слава богу,
Что чиновник у нас не всегда
Добросовестен»… – Вот как!.. За что же
Возрождается в сыне моем,
Что всю жизнь истреблял я? о боже!.. —
Старец скорбно поникнул челом.
«Хорошо ли, служа, корректуры
Вы скрывали от ваших детей? —
Я с участьем сказал: – без цензуры
Начитался он, видно, статей?» —
И! как можно!.. —
Тут нас перервали.
Старец снова газету берет…

1865

Впервые: Современник. 1865. № 8. С. 504–514. Действие происходит в читальне Английского клуба. Некрасов воспользовался правилами 6 апреля 1865 г., освободившими его журнал от предварительной цензуры, и тотчас же опубликовал в нем острую сатиру на цензора. Вскоре «Современник» получил официальное предостережение: он будет закрыт, если не изменит своего направления. Одним из поводов и стала публикация стихотворения «Газетная», хотя и напечатанного с некоторыми изъятиями. В докладе цензора о 8-й и 9-й книжках журнала за 1865 г. говорилось, что в стихотворении «Газетная» «…изображено в оскорбительном виде существующее и, следовательно, сохраняемое силою закона звание цензора» (Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 2. Л., 1981. С. 410). В апреле 1866 г. «Современник» был закрыт навсегда. В полном виде «Газетную» удалось опубликовать только в 1873 г., когда вышел сборник «Стихотворений» Некрасова, – потому, быть может, что публикацию стихотворения предваряет ироническое предисловие: «Само собой разумеется, лицо цензора, представленное в этой сатире, – вымышленное и, так сказать, исключительное в ряду тех почтенных личностей, которые, к счастью русской литературы, постоянно составляли большинство в ведомстве, державшем до 1865 года в своих руках судьбы всей русской прессы».

Песни о свободном слове

I
Рассыльный

Люди бегут, суетятся,
Мертвых везут на погост…
Еду кой с кем повидаться
Чрез Николаевский мост.

Пот отирая обильный
С голого лба, стороной —
Вижу – плетется рассыльный,
Старец угрюмый, седой.

С дедушкой этим, Минаем,
Я уж лет тридцать знаком:
Оба мы хлеб добываем
Литературным трудом.

(Молод я прибыл в столицу,
Вирши в редакцию свез, —
Первую эту страницу
Он мне в наборе принес!)

Оба судьбой мы похожи,
Если пошире глядеть:
Век свой мы лезли из кожи,
Чтобы в цензуру поспеть;

Цензор в спокойствии нашем
Равную ролю играл, —
Раньше, бывало, мы ляжем,
Если статью подписал;

Если ж сказал: «запрещаю!»
Вновь я садился писать,
Вновь приходилось Минаю
Бегать к нему, поджидать.

Эти волнения были
Сходны в итоге вполне:
Ноги ему подкосили,
Нервы расстроили мне.

Кто поплатился дороже,
Время уж скоро решит,
Впрочем, я вдвое моложе.
Он уж непрочен на вид,

Длинный и тощий, как остов,
Но стариковски пригож… —
Эй! на Васильевский остров
К цензору, что ли, идешь? —

«Баста ходить по цензуре!
Ослобонилась печать,
Авторы наши в натуре
Стали статейки пущать[108].

К ним да к редактору ныне
Только и носим статьи…
Словно повысились в чине,
Ожили детки мои!

Каждый теперича кроток,
Ну да и нам-то расчет:
На восемь гривен подметок
Меньше износится в год!..»

II
Наборщики

Чей это гимн суровый
Доносит к нам зефир?
То армии свинцовой
Смиренный командир —

Наборщик распевает
У пыльного станка,
Меж тем как набирает
Проворная рука:

– Рабочему порядок
В труде всего важней,
И лишний рубль не сладок,
Когда не спишь ночей!

Работы доотвалу,
Хоть не ходи домой.
Тетрадь оригиналу[109]
Еще несут… ой, ой!

Тетрадь толстенька в стане,
В неделю не набрать.
Но не гордись заране,
Премудрая тетрадь!

Не похудей в цензуре!
Ужо мы наберем,
Оттиснем в корректуре
И к цензору пошлем.

Вот он тебя читает,
Надев свои очки;
Отечески марает —
Словечко, полстроки!

Но недостало силы.
Вдруг руки разошлись,
И красные чернилы
Потоком полились.

Живого нет местечка!
И только на строке
Торчит кой-где словечко,
Как муха в молоке.

Угрюмый и сердитый
Редактор этот сброд,
Как армии разбитой
Остатки, подберет;

На ниточку нанижет,
Кой-как сплотит опять
И нам приказ напишет:
«Исправив, вновь послать».

Набор мы рассыпаем
Зачеркнутых столбцов
И литеры бросаем,
Как в ямы мертвецов,

По кассам! Вновь в порядке
Лежат одна к одной.
Потерян ключ к загадке,
Что выражал их строй!

Так остается тайной,
Каков и где тот плод,
Который вихрь случайный
С деревьев в бурю рвет.

(Что, какова заметка?
Недурен оборот?
Случается нередко
У нас лихой народ.

Наборщики бывают
Философы порой:
Не всё же набирают
Они сумбур пустой.

Встречаются статейки,
Встречаются умы —
Полезные идейки
Усваиваем мы…)

Уж в новой корректуре
Статья невелика,
Глядишь – опять в цензуре
Погладят ей бока.

Вот, наконец, и сверстка!
Но что с тобой, тетрадь?
Ты менее наперстка
Являешься в печать!

А то еще бывает,
Сам автор прибежит,
Посмотрит, повздыхает
Да всю и порешит!

Нам все равны статейки,
Печатай, разбирай, —
Три четверти копейки
За строчку нам отдай!

Но не равны заботы.
Чтоб время наверстать,
Мы слепнем от работы…
Хотите ли писать?

Мы вам дадим сюжеты:
Войдите-ка в полночь
В наборную газеты —
Кромешный ад точь-в-точь!

Наборщик безответный
Красив, как трубочист…
Кто выдумал газетный
Бесчеловечный лист?

Хоть целый свет обрыщешь,
И в самых рудниках
Тошней труда не сыщешь —
Мы вечно на ногах;

От частой недосыпки,
От пыли, от свинца
Мы все здоровьем хлипки,
Все зелены с лица;

В работе беспорядок
Нам сокращает век.
И лишний рубль несладок,
Как болен человек…

Но вот свобода слова
Негаданно пришла,
Не так уж бестолково,
Авось, пойдут дела!

Хор
Поклон тебе, свобода!
Тра-ла, ла-ла, ла-ла!
С рабочего народа
Ты тяготу сняла!..

III
Поэт

Друзья, возрадуйтесь! – простор!
(Давай скорей бутылок!)
Теперь бы петь… Но стал я хвор!
А прежде был я пылок.
И был подвижен я, как челн
(Зачем на пробке плесень?..),
И как у моря звучных волн,
У лиры было песен.
Но жизнь была так коротка
Для песен этой лиры, —
От типографского станка
До цензорской квартиры!

IV
Литераторы

Три друга обнялись при встрече,
Входя в какой-то магазин.
«Теперь пойдут иные речи!» —
Заметил весело один. —

Теперь нас ждут простор и слава!
Другой восторженно сказал,
А третий посмотрел лукаво
И головою покачал![110]

V
Фельетонная букашка

Я – фельетонная букашка,
Ищу посильного труда.
Я, как ходячая бумажка,
Поистрепался, господа,

Но лишь давайте мне сюжеты,
Увидите – хорош мой слог.
Сначала я писал куплеты,
Состряпал несколько эклог,

Но скоро я стихи оставил,
Поняв, что лучший на земле
Тот род, который так прославил
Булгарин в «Северной пчеле».

Я говорю о фельетоне…
Статейки я писать могу
В великосветском, модном тоне,
И будут хороши, не лгу.

Из жизни здешней и московской
Черты охотно я беру.
Знаком вам господин Пановский?[111]
Мы с ним похожи по перу.

Известен я в литературе…
Угодно ль вам меня нанять?
Умел писать я при цензуре,
Так мудрено ль теперь писать?

Признаться, я попал невольно
В литературную семью.
Ох! было время – вспомнить больно!
Дрожишь, бывало, за статью.

Мою любимую идейку,
Что в Петербурге климат плох,
И ту не в каждую статейку
Вставлять я без боязни мог.

Однажды написал я сдуру,
Что видел на мосту дыру.
Переполошил всю цензуру,
Таскали даже ко двору!

Ну! дали мне головомойку,
С полгода поджимал я хвост.
С тех пор не езжу через Мойку
И не гляжу на этот мост![112]

Я надоел вам? извините!
Но старых ран коснулся я…
И вдруг… кто думать мог?.. скажите!
Горька была вся жизнь моя,

Но, претерпев судьбы удары,
Под старость счастье я узнал:
Курил на улицах сигары[113]
И без цензуры сочинял!

VI
Публика

1

Ай да свободная пресса!
Мало вам было хлопот?
Юное чадо прогресса
Рвется, брыкается, бьет,
Как забежавший из степи
Конь, незнакомый с уздой,
Или сорвавшийся с цепи
Зверь нелюдимый, лесной…
Боже! пошли нам терпенье!
Или цензура воспрянь!
Всюду одно осужденье,
Всюду нахальная брань!
В цивилизованном классе
Будто растленье одно,
Бедность безмерная в массе
(Где же берут на вино?),
В каждом нажиться старанье,
В каждом продажная честь,
Только под шубой бараньей
Сердце хорошее есть!
Ох, этот автор злодейский!
Тоже хитрит иногда,
Думает лестью лакейской
Нас усыпить, господа!
Мы не хотим поцелуев,
Но и ругни не хотим…
Что ж это смотрит Валуев[114],
Как этот автор терпим?
Слышали? Всё лишь подобье,
Всё у нас маска и ложь,
Глупость, разврат, узколобье…
Кто же умен и хорош?
Кто же всегда одинаков?
Истине друг и родня?
Ясно – премудрый Аксаков,
Автор премудрого «Дня»![115]
Пусть он таков, но за что же
Надоедает он всем?..
Чем это кончится, боже!
Чем это кончится, чем?
Ай да свободная пресса!
Мало вам было хлопот?
Юное чадо прогресса
Рвется, брыкается, бьет,
Как забежавший из степи
Конь, незнакомый с уздой,
Или сорвавшийся с цепи
Зверь нелюдимый, лесной…

2

Нынче, журналы читая,
Просто не веришь глазам,
Слышали – новость какая?
Мы же должны мужикам!
Экой герой-сочинитель!
Экой вещун-богатырь!
Верно ли только, учитель,
Вывел ты эту цифирь?[116]
Если ее ты докажешь,
Дай уж нам кстати совет:
Чем расплатиться прикажешь?
Суммы такой у нас нет!
Нет ничего, кроме модных,
Но пустоватых голов,
Кроме желудков голодных
И неоплатных долгов,
Кроме усов, бакенбардов
Да «как-нибудь» да «авось»…
Шутка ли! шесть миллиардов!
Смилуйся! что-нибудь сбрось!
Друг! ты стоишь на рогоже,
Но говоришь ты с ковра…
Чем это кончится, боже!..
Грешен, не жду я добра…
Ай да свободная пресса!
Мало вам было хлопот?
Юное чадо прогресса
Рвется, брыкается, бьет,
Как забежавший из степи
Конь, незнакомый с уздой,
Или сорвавшийся с цепи
Зверь нелюдимый, лесной…

3

Мало, что в сфере публичной
Трогают всякий предмет,
Жизни касаются личной!
Просто спасения нет!
Если за добрым обедом
Выпил ты лишний бокал
И, поругавшись с соседом,
Громкое слово сказал,
Не говорю уж – подрался
(Редко друг друга мы бьем),
Хоть бы ты тут же обнялся
С этим случайным врагом, —
Завтра ж в газетах напишут!
Господи! что за скоты!
Как они знают всё, слышат!..
Что потом сделаешь ты?
Ежели скажешь: «вы лжете!» —
Он очевидцев найдет,
Если дуэлью пугнете,
Он вас судом припугнет.
Просто – не стало свободы,
Чести нельзя защитить…
Эх! эти новые моды!
Впрочем, есть средство: побить.
Но ведь, пожалуй, по роже
Съездит и он между тем.
Чем это кончится, боже!..
Чем это кончится, чем?..
Ай да свободная пресса!
Мало вам было хлопот?
Юное чадо прогресса
Рвется, брыкается, бьет,
Как забежавший из степи
Конь, незнакомый с уздой,
Или сорвавшийся с цепи
Зверь нелюдимый, лесной…

4

Все пошатнулось… О, где ты,
Время без бурь и тревог?..
В бога не верят газеты
И отрицают поэты
Пользу железных дорог!
Дыбом становится волос,
Чем наводнилась печать, —
Даже умеренный «Голос»
Начал не в меру кричать;
Ни одного элемента
Не пропустил, не задев,
Он положеньем Ташкента
Разволновался, как лев[117];
Бдит он над западным краем,
Он о России болит,
С ожесточеньем и лаем
Он обо всем говорит!
Он изнывает в тревогах,
Точно ли вышел запрет:
Чтоб на железных дорогах
Не продавали газет?
Что – на дорогах железных!
Остановить бы везде.
Меньше бы трат бесполезных!
И без того мы в нужде.
Жизнь ежедневно дороже,
Деньги трудней между тем.
Чем это кончится, боже!..
Чем это кончится, чем?
Ай да свободная пресса!
Мало вам было хлопот?
Юное чадо прогресса
Рвется, брыкается, бьет,
Как забежавший из степи
Конь, незнакомый с уздой,
Или сорвавшийся с цепи
Зверь нелюдимый, лесной…
Право, конец бы таковский,
И не велика печаль!
Только газеты московской
Было б, признаться, нам жаль,
Впрочем… как пристально взвесить,
Так и ее – что жалеть!
Уж начала куролесить,
Может совсем ошалеть.
Прежде лишь мелкий чиновник
Был твоей жертвой, печать,
Если ж военный полковник —
Стой! ни полслова! молчать!
Но от чиновников быстро
Дело дошло до тузов,
Даже коснулся министра
Неустрашимый Катков[118].
Тронуто там у него же
Много забористых тем…
Чем это кончится, боже!
Чем это кончится, чем?..
Ай да свободная пресса!
Мало вам было хлопот?
Юное чадо прогресса
Рвется, брыкается, бьет,
Как забежавший из степи
Конь, незнакомый с уздой,
Или сорвавшийся с цепи
Зверь нелюдимый, лесной…

VIII
Пропала книга!

1

Пропала книга! Уж была
Совсем готова – вдруг пропала!
Бог с ней, когда идее зла
Она потворствовать желала!
Читать маранье праздных дур
И дураков мы недосужны.
Не нужно нам плохих брошюр,
Нам нужен хлеб, нам деньги нужны!

Но, может быть, она была
Честна… а так резка, смела?
Две, три страницы роковые…
О, если так, ее мне жаль!
И, может быть, мою печаль
Со мной разделит вся Россия!

2

Уж напечатана – и нет!..
Не познакомимся мы с нею;
Девица в девятнадцать лет
Не замечтается над нею;
О ней не будут рассуждать
Ни дилетант, ни критик мрачный,
Студент не будет посыпать
Ее листов золой табачной.

Пропала! с ней и труд пропал,
Затрачен даром капитал,
Пропали хлопоты большие..
Мне очень жаль, мне очень жаль,
И, может быть, мою печаль
Со мной разделит вся Россия!

3

Прощай! горька судьба твоя,
Бедняжка! Как зима настанет,
За чайным столиком семья
Гурьбой читать тебя не станет.
Не занесешь ты новых дум
В глухие, темные селенья,
Где изнывает русский ум
Вдали от центров просвещенья!

О, если ты честна была,
Что за беда, что ты смела?
Так редки книги не пустые…
Мне очень жаль, мне очень жаль,
И, может быть, мою печаль
Со мной разделит вся Россия![119]

1865–1866

Цикл «Песни о свободном слове», название которого имело явно ироническую коннотацию, напечатан в «Современнике» (1866. № 4. Свисток. № 9. С. 5—20). Исключение составили два последние стихотворения этого цикла – «Осторожность» (оно опущено в нашей антологии, поскольку имеет отдаленное отношение к ее тематике) и «Пропала книга!» (Отечественные записки. 1868. № 3, 4), поскольку на 5-м номере за 1866 г. «Современник» прекратил свое существование.

Первое стихотворение цикла – «Рассыльный» – перекликается с помещенным выше отрывком из поэмы «О погоде», в которой также изображен рассыльный Минай.

Из автобиографии генерал-лейтенанта Федора Илларионовича Рудометова 2-го, уволенного в числе прочих в 1857 году

«Убил ты, точно, на веку
Сто сорок два медведя,
Но прочитал ли хоть строку
Ты в жизни, милый Федя?»

– О, нет! за множеством хлопот,
Разводов и парадов,
По милости игры, охот,
Балов и маскарадов
Я книги в руки не бирал,
Но близок с просвещеньем:
Я очень долго управлял
Учебным учрежденьем.
В те времена всего важней
Порядок был – до книг ли? —
Мы брили молодых людей
И, как баранов, стригли!
Зато студент не бунтовал,
Хоть был с осанкой хватской,
Тогда закон не разбирал—
Военный или статский:
Дабы соединить с умом
Проворство и сноровку,
Пофилософствуй, а потом
Иди на маршировку!..

Случилось также мне попасть
В начальники цензуры,
Конечно, не затем, чтоб красть,
Что взять с литературы?
А так, порядок водворять…
Довольно было писку;
Умел я разом сократить
Журнальную подписку.
Пятнадцать цензоров сменил
(Всё были либералы),
Лицеям, школам воспретил
Выписывать журналы.
«Не успокоюсь, не поправ
Писателей свирепость!
Узнайте мой ужасный нрав,
И мощь мою – и крепость!» —
Я восклицал. Я их застиг,
Как ураган в пустыне,
И гибли, гибли сотни книг,
Как мухи в керосине!
Мать не встречала прописей
Для дочери-девчонки,
И лопнули в пятнадцать дней
Все книжные лавчонки!..

Потом, когда обширный край
Мне вверили по праву,
Девиз: «Блюди – и усмиряй!»
Я оправдал на славу…
……………….

1863

Впервые: Современник. 1863. № 4. Свисток. № 9. С. 72.

По предположению комментаторов, Некрасов метит здесь в Михаила Николаевича Муравьева (1796–1866) – государственного деятеля, получившего за жестокое подавление польского восстания 1863 г. прозвище «Муравьев-вешатель», – хотя непосредственного отношения к цензурному ведомству он и не имел.

Журналист-руководитель

Ну… небесам благодаренье!
Свершен великий, трудный шаг!
Теперь общественное мненье
Сожму я крепко в свой кулак,
За мной пойдут, со мной сольются…
Ни слова о врагах моих!
Ни слова! Сами попадутся!
Ретивость их – погубит их![120]

1865

Впервые: Современник. 1866. № 3. С. 10. Под «журналистом-руководителем» подразумевается скорее всего М. Н. Катков (1818–1887), редактор консервативного журнала «Русский вестник». М. Е. Салтыков-Щедрин писал в статье «Наша общественная жизнь: «Меня не на шутку тревожит заявление М. Н. Каткова о том, что он ждет не дождется упразднения цензуры, чтобы поговорить с петербургскими журналами <…> на своей воле» (Современник. 1863. № 12. С. 241).

Н. А. Добролюбов
На карикатуры Степанова

Между дикарских глаз цензуры
Прошли твои карикатуры…
И на Руси святой один
Ты получил себе свободу
Представить русскому народу
В достойном виде царский чин.

1857

Русская эпиграмма. С. 478.

Эпиграмма предназначалась для публикации в «Свистке» – сатирическом приложении к журналу «Современник», но не была напечатана. В ней идет речь о художнике Н. А. Степанове (1807–1877), который в своем «Альбоме» (1855) поместил карикатуры на французов, англичан и турок, воевавших тогда с Россией (Севастопольская кампания). Некоторые карикатуры изображали французского императора Наполеона III, что и обыгрывает Добролюбов.

Н. Ф. Щербина

Молитва современных русских писателей

О ты, кто принял имя слова!
Мы просим твоего покрова:
Избави нас от похвалы
Позорной «Северной пчелы»[121]
И от цензуры Гончарова.

1858

Русская эпиграмма. С. 461. Впервые: Русская старина. 1872. № 1. С. 151.

Николай Федорович Щербина (1821–1869) – поэт, автор многочисленных эпиграмм.

Исследователи полагают, что эпиграмма вызвана тем, что И. А. Гончаров, служивший тогда в Санкт-Петербургском цензурном комитете (см. о нем Перечень цензоров), в 1857 г. потребовал изменить первое четверостишие в стихотворении Щербины «Поколению», поскольку в нем использованы для сравнения образы из Евангелия (Русская эпиграмма. С. 845).

Н. Ф. Крузе

Пугая стаю ястребиную,
С реки цензурной он слетел, —
Какую ж песню лебединую
За то на «Парусе» он спел!

1859

Русская старина. 1891. № 4. С. 44.

Московский цензор Н. Ф. Крузе был уволен от должности (см. ранее Н. А. Некрасов «Н. Ф. Крузе»). Поэт намекает на то, что Крузе, цензурируя еженедельную газету славянофильского направления «Парус», которую издавал и редактировал И. С. Аксаков, неизменно проявлял терпимость. «Лебединой песней» Крузе стала, как можно понять, пропущенная им для 2-го номера «Паруса» за 1859 г. статья М. П. Погодина «Прошедший год в русской истории», резко критиковавшая внешнюю политику правительства. Она и послужила причиной закрытия газеты и увольнения Н. Ф. Крузе.

Вопль Ф. И. Тютчева

В Главном управленье
Служба мне не манна…
В этом положенье
Жутко мне и странно.
Подписав решенье
В «предостереженье»
Мужу милой Анны,
Выйдешь как из ванны.

1867

Русская эпиграмма. С. 461.

По мнению комментаторов, Тютчев, «состоя с 1865 г. членом Главного управления по делам печати, вынужден был участвовать в цензурных репрессиях против газеты “Москва”, редактором которой был И. С. Аксаков, муж дочери Тютчева Анны» (Там же. С. 848). Однако Тютчев ведал только доступом в Россию зарубежных изданий, занимая пост председателя Комитета цензуры иностранной, и вряд ли имел отношение к указанным выше репрессиям.

Ф. И. Тютчев

***

Печати русской доброхоты,
Как всеми вами, господа,
Тошнит ее – но вот беда,
Что дело не дойдет до рвоты.

1868

Русская эпиграмма. С. 448. Впервые: Былое. 1922. № 19. С. 71.

Стихотворный вариант фразы из письма Тютчева брату от 13 апреля 1868 г., в котором он так говорил о чиновниках, приставленных к литературе: «Все они более или менее мерзавцы, и, глядя, на них, просто тошно, но беда наша та, что тошнота наша никогда не доходит до рвоты» (Урания: Тютчевский альманах. Л., 1928. С. 173). Считается, что эта эпиграмма вызвана систематическими цензурными преследованиями, которым подвергалась славянофильская газета И. С. Аксакова «Москва».

Ср. с опубликованным выше стихотворением Н. Ф. Щербины «Вопль Ф. И. Тютчева».

* * *

Веленью высшему покорны,
У Мысли стоя на часах —
Не очень были мы задорны,
Хотя и с штуцером в руках…
Мы им владели неохотно,
Грозили редко – и скорей,
Не арестантский – а почетный
Держали караул при ней…

186…

Это шутливое, в сущности, стихотворение, своего рода «автоэпиграмма» Тютчева, вызвало разноречивую оценку. Автор упоминавшейся уже статьи «Защита слова в русской лирике» Горнфельд, в духе либерально-народнической критики, писал о нем в 1905 г.: «Эта шуточная самозащита едва ли будет принята кем-либо всерьез: хорош почетный караул, который, стоя на границе, одних гостей пропускает, других задерживает и отправляет обратно восвояси. Как ни остроумен, как ни снисходителен такой караул, он наряжается – в противоположность почетному – не для “отдания почестей”. Это, по намерениям законодателя, именно арестантский караул – и делать из него, хотя бы на словах, караул почетный есть своеволие, едва ли достойное того, кто, в противоположность военному караульному, может отказаться от наряда, и берется стеречь чужую мысль по своей воле. Почетного же в этом карауле мало, – мало для обеих сторон. Мало почета даже для тех, кого не пропускают: какой почет быть жертвой силы?» (В защиту слова. СПб., 1905. С. 296). Другая интерпретация предложена Г. В. Жирковым (см. вступит. статью и прим. к ней).

М. Л. Михайлов
Недоразумение

Много у нас толковали в журналах о прессе свободной.
Публика так поняла: гни нас свободно под пресс!

1864 (?)

Русская эпиграмма. С. 480. Впервые: Михайлов М. Л. Полн. собр. соч. Л., 1934. С. 622.

Михаил Ларионович Михайлов (1829–1865) – поэт, переводчик, член редакции журнала «Современник». Приговорен к каторжным работам и пожизненной ссылке, умер в Сибири.

Н. П. Жандр
<П. И. Капнисту>

Мы в шестьдесят четвертом годе
В век золотой перенеслись;
То было ль видано в народе,
Чтоб автор с цензором слились?
А мы сошлись, сошлись, как братья,
И будем ими навсегда;
Притворного руки пожатья
Не будем ведать никогда.
Затем, что братья по искусству,
Равно мы девственны душой, —
Равно мы верим только чувству
И служим правде лишь одной!

1860-е годы

Капнист П. И. Сочинения. Т. I. М., 1901. С. CXVIII.

Николай Павлович Жандр (1818–1895) – литератор, переводчик, автор ряда дилетантских сочинений. Панегирик Петру Ивановичу Капнисту (1830–1898) – публицисту, драматургу, поэту, редактору «Правительственного вестника» и цензору Московского цензурного комитета. Капнист слыл одним из либеральнейших цензоров в эпоху подготовки реформы законодательства о печати в 60-е годы. См. о нем Перечень цензоров.

Это – второй (см. ранее стихи Некрасова и других авторов, адресованных Н. Ф. Крузе) и, кажется, последний случай посвящения стихотворения «либеральному», «умному» цензору.

В. С. Курочкин

***

Над цензурою, друзья,
Смейтесь, так же, как и я:
Ведь для мысли и для слова,
Откровенно говоря,
Нам не нужно никакого
Разрешения царя!

Если русский властелин
Сам не чужд кровавых пятен, —
Не пропустит Головнин
То, что вычеркнул Путятин[122].

Над цензурою, друзья,
Смейтесь, так же, как и я:
Ведь для мысли и для слова,
Откровенно говоря,
Нам не нужно никакого
Разрешения царя!

Монархическим чутьем
Сохранив в реформы веру,
Что напишем, то пошлем
Прямо в Лондон, к Искандеру[123].

Над цензурою, друзья,
Смейтесь, так же, как и я:
Ведь для мысли и для слова,
Откровенно говоря,
Нам не нужно никакого
Разрешения царя!

1861–1862

Курочкин В. С. Собрание стихотворений. М., 1947. С. 107. Впервые: Каторга и ссылка. 1927. № 5. С. 32.

Василий Степанович Курочкин (1831–1875) – поэт, переводчик, издатель и редактор самого популярного в 60—70-е годы сатирического журнала «Искра» (1859–1873). Поэт читал устно это стихотворение под видом «перевода из Беранже», но рефрен взят действительно из песни французского поэта «La censure».

Природа, вино и любовь
(Из былых времен)

Трагедия в трех действиях, без соблюдения трех единств, так как происходит в разное время, в разных комнатах и под влиянием различных страстей и побуждений.

ЛИЦА:

Поэт, Редактор, Цензор.

Действие I

Природа

Комната Поэта.

Поэт

(пишет и читает)

Пришла весна. Увы! Любовь
Не манит в тихие дубравы.
Нет, негодующая кровь
Зовет меня на бой кровавый!

Кабинет Редактора.

Редактор

(поправляет написанное Поэтом и читает)

Пришла весна. Опять любовь
Раскрыла тысячу объятий,
И я бы, кажется, готов
Расцеловать всех меньших братий.

Кабинет Ц е н з о р а.

Цензор

(поправляет написанное П о э т о м и поправленное Р е д а к т о р о м и читает)

Пришла весна. Но не любовь Меня влечет под сень дубравы, Не плоть, а дух! Я вижу вновь Творца во всем величьи славы.

(подписывает: «Одобрено цензурою»).

Действие II

Вино

Поэт

Люблю вино. В нем не топлю,
Подобно слабеньким натурам,
Скорбь гражданина – а коплю
Вражду к проклятым самодурам.

Редактор

(поправляет)

Люблю вино. Я в нем топлю
Свои гражданские стремленья,
И видит Бог, как я терплю
И как тяжел мой крест терпенья!

Цензор

(поправляет)

Люблю вино. Но как люблю?
Как сладкий мед, как скромный танец,
Пью рюмку в день и не терплю
Косматых нигилистов-пьяниц.

(подписывает).

Действие III

Любовь

Поэт

Люблю тебя. Любовь одна
Дает мне бодрость, дух и силу,
Чтоб, чашу зла испив до дна,
Непобежденным лечь в могилу.

Редактор

(поправляет)

Люблю тебя. Любовь к тебе
Ведет так сладко до могилы
В неравной роковой борьбе
Мои погубленные силы.

Цензор

(поправляет)

Люблю тебя. И не скорбя,
Подобно господам писакам,
Обязан век любить тебя,
Соединясь законным браком.

(подписывает).

Занавес падает. В печати появляется стихотворение: «Природа, вино и любовь», под которым красуется подпись П о э т а.

В журналах выходят рецензии, в которых говорится о вдохновении, непосредственном творчестве, смелости мысли, оригинальности оборотов речи и выражений, художественной целости и гражданских стремлениях автора.

1863

Курочкин В. С. Указ. соч. С. 183–185. Впервые опубликовано в журнале «Современность» (1868. № 2. С. 30–32) без подписи автора и под заглавием «О ценсуре». Курочкин предполагал напечатать «трагедию» в журнале «Искра» в 1863 г., но она была запрещена С.-Петербургским цензурным комитетом.

Явление гласности

О гласности болея и тоскуя
Почти пять лет,
К прискорбию, ее не нахожу я
В столбцах газет;
Не нахожу в полемике журнальной,
Хоть предо мной
И обличен в печати Н. квартальный,
М. становой.
Я гласности, я гласности желаю
В столбцах газет, —
Но формулы, как в алгебре, встречаю[124]:
Икс, Игрек, Зет <…>

Я гласности умеренной, здоровой
Желал душой.
И голосил в словесности банкетной,
Что гласность – свет.
Хоть на меня глядели уж приветно —
Икс, Игрек, Зет.

Но пробил час – и образ исполинский,
Мой идеал,
Как Истину когда-то Баратынский[125],
Я увидал.
В глухую ночь она ко мне явилась
В сияньи дня —
И кровь во мне с двух слов остановилась:
«Ты звал меня!»…
«Ты звал меня» – вонзилось в грудь, как жало,
И в тот же миг
Я в ужасе набросил покрывало
На светлый лик <…>

«Нет, я не твой! Я звал тебя с задором,
Но этот зов
Был, как десерт обеденный, набором
Красивых слов.
Оставь меня! Мы оба не созрели…
Нет! Дай мне срок.
Дай доползти к благополучной цели,
Дай, чтоб я мог,
Обзаведясь влияньем и мильоном,
Не трепетать —
Когда придешь, со свистом и трезвоном,
Меня карать».

1860

Курочкин В. С. Указ. соч. С. 46. Впервые: Искра. 1860. № 13. С. 144–145 (под заглавием «Предостережение»).

Я. П. Полонский

Из стихотворения «Я признаюсь…»

<…> Я вам призна́юсь, что знать не могу,
Что думает птица, когда на лугу
Холодный туман начинает бродить,
А солнце встает и не смеет светить.
Но знаю – ох, знаю, что мыслит поэт,
Когда для него гаснет солнечный свет.
Ведь я у цензуры слуга крепостной,
Так думает он – и холодной рукой
Сдавя свою голову, тихо поет,
Когда его музу цензура сечет <…>

1870-е годы

Полонский Я. П. Стихотворения. Л., 1954. С. 239. Впервые: Полонский Я. П. Стихотворения и поэмы., Л., 1935. При жизни автора не печаталось.

О поэте Якове Петровиче Полонском (1819–1998), долгие годы служившем в Комитете цензуры иностранной, см. Перечень цензоров. По словам его сослуживца Н. Г. Мардарьева, «в качестве цензора Яков Петрович был большим сторонником свободы обращения в русском обществе иностранной литературы. И его рапорты о прочитанных книгах очень редко кончались стереотипным заключением: “Ввиду этого я нахожу, что означенное сочинение следует запретить к обращению в России”. Такого же свободного взгляда держался он и в отношении выдачи запрещенных книг по прошениям» (Цензура в России. С. 203).

* * *

Давно известная всем дура
Неугомонная цензура
Кой-как питает нашу плоть…
Благослови ее Господь!

Е. С. Сонина (Сонина Е. С. С. 49–50) убедительно оспаривает установившуюся традицию, согласно которой это шутливое стихотворение приписывалось долгое время Ф. И. Тютчеву. Авторство установлено благодаря автографу стихотворения, подписанного Полонским (хранится в рукописном альбоме его сослуживца П. А. Вакара).

* * *

<…> Мы бились не за старые долги,
Не за барыню в фальшивых волосах;
Нет, – мы были бескорыстные враги.
Вольной мысли то владыка, то слуга,
Я сбирался беспощадным быть врагом,
Поражая беспощадного врага;
Но – тюрьма его прикрыла, как щитом.
Перед этою защитой я – пигмей.
Или вы не знаете, что мы
Легче веруем под музыку цепей
Всякой мысли, выходящей из тюрьмы?
Иль не знаете, что даже злая ложь
Облекается в сияние добра,
Если ей грозит насилья острый нож,
А мне сила неподкупного пера?
Я вчера еще перо мое точил,
Я вчера еще кипел и возражал;
А сегодня ум мой крылья опустил,
Потому что я боец, а не нахал.
Я краснел бы перед вами и собой
Если б узника да вздумал уличать.
Поневоле он замолк передо мной, —
И я должен поневоле замолчать.
Стала светом недосказанная ложь,
Недосказанная правда стала тьмой.
Что же делать? И кого теперь винить?
Господа! Во имя правды и добра, —
Не за счастье буду пить я, – буду пить
За свободу мне враждебного пера.

В защиту слова. СПб., 1905. С. 206–207. Тост, предложенный поэтом и цензором в последних трех строках стихотворения, отчетливо характеризует сложную позицию Полонского. В записке, составленной им в 1881 г., он так характеризует неустранимое, с его точки зрения, противоречие в действиях цензуры: «Печать не может быть ни подневольной, ни свободной в России – вот первое противоречие… Цензура вредна и цензура полезна – вот второе противоречие… На основании опыта прихожу к убеждению, что чем строже цензура, тем нецензурнее разговоры, и то, что не высказывается в печати, с пустым раздражением высказывается в домашнем быту… на чердаке и в салонах» (Сонина Е. С. С. 50).

А. Н. Майков

***

У Музы тяжкая рука
Вот Пушкин дураком лишь назвал дурака, —
Да так и умер с тем Красовский.
Какой тебе урок, Шидловский![126]

1870

Майков А. Н. Избранные произведения. Л., 1947. С. 619.

Аполлон Николаевич Майков (1821–1897) – поэт. С октября 1852 г. стал служить в Комитете цензуры иностранной – сначала младшим цензором, а с 1875 г. – председателем. Однажды он сказал «Мне ничего не надо; я и умереть хочу, как и Тютчев, в дорогом моему сердцу комитете» (Русские писатели. Т. 3. С. 455). О службе Майкова в цензуре см. воспоминания М. Л. Златковского в кн.: Комитет цензуры иностранной в Петербурге. С. 198–202.

* * *

<…> Но тут встает как демон злой
Муж с конской мордою, с улыбкою бесовской
И вислоухий, как осёл:
Сам Александр Иванович Красовский —
«Читай, читай! трудись! пошел! пошел!» —
И мысль моя под игом чуждых бредней!
Потом опять вопрос, и очень не последний:
Писать… но для чего? что пользы в том,
Что голос чувств и мыслей благородных
В стихах и вымыслах свободных
Послышится в стихе моем?
К чему? к чему? Ценсура не пропустит,
А не поймет, то новую беду
На голову несчастную напустит —
И в рудниках иди копать руду!
О, проклят будь зависимости демон! <…>

Майков А. Н. Указ. соч. С. 864. При жизни автора не публиковалось. Обнаружено в архиве Майкова составителями указанного выше сборника его произведений.

Парадокс в том, что Майков, сам исполнявший цензорские обязанности, жалуется на удушающе-мертвенную суть такой работы. Майков слыл довольно либеральным цензором. Тем не менее Некрасов в 1855 г. обратился к нему со стихотворением, одна строка которого говорит сама за себя: «Давно ли воспевал он прелести свободы?» (см. выше).

М. Е. Салтыков-Щедрин
Из высказываний о цензуре

[О гласности]

<…> Но вот и в третьем углу засели либералы, и в третьем углу ведется живая и многознаменательная беседа. – А что вы скажете о нашей дорогой новорожденной? ведь просто, батюшка, сердце не нарадуется! – говорит очень чистенький, с виду весьма похожий на мышиного жеребчика старичок, бойко поглядывая по сторонам и как бы заявляя всем и каждому: «Не смотрите, дескать, что наружность у нас тихонькая, и мы тоже не прочь войти в задор… Как же-с!» – Вы знаете, что на языке наших мышиных жеребчиков под именем «дорогой новорожденной» следует разуметь гласность и что гласность в настоящее время составляет ту милую болячку сердца, о которой все говорят дрожащими от радостного волнения голосами, но вместе с тем заметно перекосивши рыло на сторону. – Удивительно! – отвечает другой такой же бодренький, румяненький старичок, – мы вчера читаем с Петром Иванычем да только глаза себе протираем! – А помните ли, прежде-то! Получишь, бывало, книжку журнала: либо тебе «труфель» подносят, либо «Двумя словами о происхождении славян» потчуют… Просто, можно сказать, засоряющая зрение литература была!

Из цикла «Сатиры в прозе». Отрывки печатаются по изд.: Салтыков-

Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1965–1977. Т. 3. С. 404 (далее указываются только номер тома и страницы).

[Седьмая держава]

<…> Да, надо сознаться, что в наши дни пресса приобрела такое значение, которому равное представляет лишь Главное управление по делам книгопечатания[127]. Это две новые великие державы, которые народились на наших глазах и которые в равной мере украсили знаменитую меттерниховскую пентархию[128].

Возникли они одновременно, чего, впрочем, и следовало ожидать. Еще покойный Ансильон (а у нас Иван Петрович Шульгин) заметили, что одна великая держава непременно стремится нарушить политическое равновесие, а одновременно с нею другая великая держава непременно же стремится восстановить его.

Так точно и тут. Как только пресса обнаруживает стремление нарушить равновесие, так тотчас же Главное управление открывает по ней огонь из всех батарей. Как это ни грустно, но мы должны покоряться безропотно: во-первых, потому, что таков уж сам по себе неумолимый закон истории (по Ансельму), а во-вторых, и потому, что в противном случае нас ожидают предостережения, воспрещения розничной продажи, аресты, приостановки и проч. <…>

__________

<…> В недавнее время возникла шестая великая держава, называемая прессою. <…> Писания свои корреспонденты отправляют в газеты, но бабушка еще надвое сказала, увидят ли они свет, потому что существует еще седьмая великая держава, которая вообще смотрит на корреспондентов, как на лиц неблагонадежных, и допускает или прекращает их деятельность по усмотрению.

1877

Из циклов «Сатиры в прозе» и в «В среде умеренности и аккуратности, Отголоски, III (Тряпичкины-очевидцы)» (Т. 3. С. 212).

[Эзопов язык]

<…> А иносказательный рабий язык! А умение говорить между строками? <…> Рабий язык все-таки рабий язык, и ничего больше (1882. Письма к тетеньке: Т. 14. С. 402).

__________

Прежде хоть «рабьи речи» слышались, страстные «рабьи речи», иносказательные, понятные; нынче и «рабьих речей» не слыхать (1874. Помпадуры и помпадурши: Т. 8. С. 200).

__________

С одной стороны, появились аллегории, с другой – искусство понимать эти аллегории, искусство читать между строками. Создалась особенная, рабская манера писать, которая может быть названа езоповскою (1875. Неоконченные беседы: Т. 15. С. 185).

__________

<…> Помилуй, один езоповский язык чего стоит! <…>

Ежели в писаниях моих и обретается что-либо неясное, то никак уже не мысль, а разве только манера. Но и на это я могу сказать в свое оправдание следующее: моя манера писать есть манера рабья. Она состоит в том, что писатель, берясь за перо, не столько озабочен предметом предстоящей работы, сколько обдумыванием способов проведения его в среду читателей. Еще древний Езоп занимался таким обдумыванием, а за ним и множество других шло по его следам. Эта манера изложения, конечно, не весьма казиста, но она составляет оригинальную черту очень значительной части русского искусства, и я лично тут ровно не при чем. Иногда, впрочем, она и не безвыгодна, потому что, благодаря ее обязательности, писатель отыскивает такие пояснительные черты и краски, в которых, при прямом изложении предмета, не было бы надобности, но которые все-таки не без пользы врезываются в память читателя… Повторяю: это манера, несомненно, рабья, но при соответственном положении общества вполне естественная, и изобрел ее все-таки не я. А еще повторяю: оно нимало не затемняет моих намерений, а, напротив, делает их только общедоступными (1879. Круглый год: Т. 13. С. 465, 505).

__________

<…> ужели есть на свете обида более кровная, нежели нескончаемое езопство, до того вошедшее в обиход, что нередко сам езопствующий перестает сознавать себя Езопом? (1878. Похороны: Т. 12. С. 404).

__________

Везде люди настоящие слова говорят, а мы и поднесь на езоповых притчах сидим (1881. За рубежом: Т. 14. С. 164).

Эзопов язык, получивший свое название по имени древнегреческого баснописца Эзопа, жившего в VI в. до н. э., – язык иносказаний, аллюзий и аллегорий, созданный в целях обвода цензуры и рассчитанный на «понимающего» читателя. Это выражение введено и получило широкое распространение благодаря именно Щедрину.

Писатель, вынужденный сам постоянно пользоваться эзоповской манерой, судя по приведенным отрывкам, с ненавистью писал об этом способе выражения своих мыслей. Это, правда, позволяло добиться большого художественного эффекта его сатир, но не искупало и не заменяло достоинств «прямой речи». Об использовании эзоповских приемов в советское время см. далее фрагменты из повести Фазиля Искандера «Поэт» и комментарии к ним.

Козьма Прутков
Проект:
О введении единомыслия в России

(Этот черновой проект, написанный Козьмою Прутковым в 1859 г., был напечатан в журнале «Современник» лишь по смерти К. Пруткова, в 1863 г., кн. IV. В подлиннике, вверху его, находится надпись:

«Подать в один из торжественных дней, на усмотрение».)

Приступ. Наставить публику. Занеслась. – Молодость; науки; незрелость!.. Вздор!.. Убеждения. Неуважение мнения старших. Безначалие. «Собственное» мнение!.. Да разве может быть собственное мнение у людей, не удостоенных доверием начальства?! Откуда оно возьмется? На чем основано? – Если бы писатели знали что-либо, их призвали бы к службе. Кто не служит, значит: недостоин; стало быть, и слушать его нечего. – С этой стороны еще никто не колебал авторитета наших писателей: я – первый. (Напереть на то, что я – первый. Это может помочь карьере. Далее развить то же, но в других выражениях, сильнее и подробнее.) Тр а к т а т: Очевидный вред различия во взглядах и убеждениях. Вред несогласия во мнениях. «Аще царство на ся разделится»[129] и пр. – Всякому русскому дворянину свойственно желать не ошибаться; но, чтоб удовлетворить это желание, надо иметь материал для мнения. Где ж этот материал? – Единственным материалом может быть только мнение начальства. Иначе нет ручательства, что мнение безошибочно. Но как узнать мнение начальства? Нам скажут: оно видно из принимаемых мер. Это правда… Гм! нет! Это неправда!.. Правительство нередко таит свои цели из-за высших государственных соображений, недоступных пониманию большинства. Оно нередко достигает результата рядом косвенных мер, которые могут, по-видимому, противоречить одна другой, будто бы не иметь связи между собою. Но это лишь кажется! Они всегда взаимно соединены секретными шолнерами единой государственной идеи, единого государственного плана; и план этот поразил бы ум своею громадностью и своими последствиями! Он открывается в неотвратимых результатах истории. – Как же подданному знать мнение правительства, пока не наступила история? Как ему обсуждать правительственные мероприятия, не владея ключом их взаимной связи? – «Не по частям водочерпательницы, но по совокупности ее частей суди об ее достоинствах». Это я сказал еще в 1842 г. и доселе верю в справедливость этого замечания. Где подданному уразуметь все эти причины, поводы, соображения; разные виды, с одной стороны, и усмотрения, с другой?! Никогда не понять ему их, если само правительство не даст ему благодетельных указаний. В этом мы убеждаемся ежедневно, ежечасно, скажу: ежеминутно. Вот почему иные люди, даже вполне благонамеренные, сбиваются иногда злонамеренными толкованиями; у них нет сведений: какое мнение справедливо? Они не знают: какого мнения надо держаться? Не могу пройти молчанием… (Какое славное выражение! Надо чаще употреблять его; оно как бы доказывает обдуманность и даже что-то вроде великодушия.) – Не могу пройти молчанием, что многие признаны злонамеренными единственно потому, что им не было известно: какое мнение угодно высшему начальству? Положение этих людей невыразимо тягостное, даже смело скажу: невыносимое!

З а к л ю ч е н и е. На основании всего вышеизложенного и принимая во внимание: с одной стороны, необходимость, особенно в нашем пространном отечестве, установления единообразной точки зрения на все общественные потребности и мероприятия правительства; с другой же стороны – невозможность достижения сей цели без дарования подданным надежного руководства к составлению мнений – не скрою (опять отличное выражение! Непременно буду его употреблять почаще) – не скрою, что целесообразнейшим для сего средством было бы учреждение такого официального повременного издания, которое давало бы руководительные взгляды на каждый предмет. Этот правительственный орган, будучи поддержан достаточным, полицейским и административным, содействием властей, был бы для общественного мнения необходимою и надежною звездою, маяком, вехою. Пагубная наклонность человеческого разума обсуждать все происходящее на земном круге была бы обуздана и направлена к исключительному служению указанным целям и видам. Установилось бы одно господствующее мнение по всем событиям и вопросам. Можно бы даже противодействовать развивающейся наклонности возбуждать «вопросы» по делам общественной и государственной жизни; ибо к чему они ведут? Истинный патриот должен быть враг всех так называемых «вопросов»!

С учреждением такого руководительного правительственного издания даже злонамеренные люди, если б они дерзнули быть иногда несогласными с указанным «господствующим» мнением, естественно, будут остерегаться противоречить оному, дабы не подпасть подозрению и наказанию. Можно даже ручаться, что каждый, желая спокойствия своим детям и родственникам, будет и им внушать уважение к «господствующему» мнению; и, таким образом, благодетельные последствия предлагаемой меры отразятся не только на современниках, но даже на самом отдаленном потомстве.

Зная сердце человеческое и коренные свойства русской народности, могу с полным основанием поручиться за справедливость всех моих выводов. Но самым важным условием успеха будет выбор редактора для такого правительственного органа. Редактором должен быть человек, достойный во всех отношениях, известный своим усердием и своею преданностью, пользующийся славою литератора, несмотря на свое нахождение на правительственной службе, и готовый, для пользы правительства, пренебречь общественным мнением и уважением вследствие твердого убеждения в их полнейшей несостоятельности. Конечно, подобный человек заслуживал бы достаточное денежное вознаграждение и награды чинами и орденскими отличиями. Не смею предлагать себя для такой должности по свойственной мне скромности. Но я готов жертвовать собою до последнего издыхания для бескорыстной службы нашему общему престол-отечеству, если только это будет согласно с предначертаниями высшего начальства. Долговременная и беспорочная служба моя по министерству финансов, в Пробирной Палатке, дала бы мне, между прочим, возможность благоприятно разъяснять и разные финансовые вопросы, согласно с видами правительства. Разъяснения же эти бывают часто почти необходимы ввиду стеснительного положения финансов нашего дорогого отечества.

Повергая сей недостойный труд мой на снисходительное усмотрение высшего начальства, дерзаю льстить себя надеждою, что он не поставится мне в вину, служа несомненным выражением усердного желания преданного человека: принести посильную услугу столь высоко уважаемой им благонамеренности.

Козьма Прутков

1859 года (annus, i)

Примечание: В числе разных заметок на полях этого проекта находятся следующие, которые Козьма Прутков, вероятно, желал развить в особых проектах: 1) «Велеть всем редакторам частных печатных органов перепечатывать руководящие статьи из официального органа, дозволяя себе только их повторение и развитие», и 2) «Вменить в обязанность всем начальникам отдельных частей управления: неусыпно вести и постоянно сообщать в одно центральное учреждение списки всех лиц, служащих под их ведомством, с обозначением противу каждого: какие получает журналы и газеты. И не получающих официального органа, как не сочувствующих благодетельным указаниям начальства, отнюдь не повышать ни в должности, ни в чины и не удостоивать ни наград, ни командировок».

Вообще в портфелях покойного Козьмы Пруткова, на которых отпечатано золотыми буквами: «Сборник неоконченного (d’inachevé)», содержится весьма много любопытных документов, относящихся к его литературной и государственной деятельности. Может быть, из них еще будет что-либо извлечено для печати.

Козьма Прутков. Полн. собр. соч. / Вступит. ст., подготовка текста и примеч. Б. Я. Бухштаба. М., 1965. С. 151–156. Впервые: под названием «Проект» в составе публикации «Краткий некролог и два посмертные произведения К. П. Пруткова» в журнале «Свисток», № 9 (Современник. 1863. № 4). В. Жемчужников, готовивший «Проект» для «Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова» (СПб., 1884), значительно переработал этот текст, но он не вошел в него тогда по цензурным причинам. Опубликован в сборнике «Литературное наследство» (Т. 3. М., 1932).

Козьма Прутков – коллективный псевдоним А. К. Толстого и трех братьев Жемчужниковых, создавших вымышленный сатирический образ самодовольного поэта-чиновника.

Считается, что непосредственным поводом сочинения «Проекта…» стало основание в 1862 г. официозной газеты «Северная почта», издававшейся министерством внутренних дел (см. указ. выше изд., с. 444).

А. К. Толстой
Послание к М. Н. Лонгинову
О дарвинисме

Я враг всех так называемых вопросов.

Один из членов Государственного совета

Если у тебя есть фонтан, заткни его.

Козьма Прутков

Правда ль это, что я слышу?
Молвят овамо и семо[130]:
Огорчает очень Мишу
Будто Дарвина система?

Полно, Миша, ты не сетуй!
Без хвоста твоя ведь….,
Так тебе обиды нету
В том, что было до потопа.

Всход наук не в нашей власти,
Мы их зерна только сеем;
И Коперник ведь отчасти
Разошелся с Моиссеем <…>

Ты ж еврейское преданье
С видом нянюшки лелея,
Ты б уж должен в заседаньи
Запретить и Галилея.

Если ж ты допустишь здраво,
Что вольны в науке мненья, —
Твой контроль с какого права?
Был ли ты при сотвореньи?

Отчего ж не понемногу
Введены во бытиё мы?
Иль не хочешь ли уж богу
Ты предписывать приемы?

Способ, как творил создатель,
Что считал он боле кстати, —
Знать не может председатель
Комитета о печати.

Ограничивать так смело
Всесторонность божьей власти —
Ведь такое, Миша, дело
Пахнет ересью отчасти!

Ведь подобные примеры
Подавать – неосторожно,
И тебя за скудость веры
В Соловки сослать бы можно!

Да и в прошлом нет причины
Нам искать большого ранга,
И по мне шматина глины
Не знатней орангутанга.

Но на миг положим даже:
Дарвин глупость порет просто —
Ведь твое гоненье гаже
Всяких глупостей раз во сто!

Нигилистов, что ли, знамя,
Видишь ты в его системе?
Но святая сила с нами!
Что меж Дарвином и теми?

От скотов нас Дарвин хочет
До людской возвесть средины —
Нигилисты же хлопочут,
Чтоб мы сделались скотины.

В них не знамя, а прямое
Подтвержденье дарвинисма,
И сквозят в их жидком строе
Все симптомы атависма.

Грязны, неучи, бесстыдны,
Самомнительны и едки,
Эти люди очевидно
Норовят в свои же предки.

А что Дарвина идеи
В оба пола разубраны —
Это бармы[131] архирея
Вздели те же обезьяны.

Чем же Дарвин тут виновен?
Верь мне, гнев в себе утиша,
Из-за взбалмошных поповен
Не гони его ты, Миша!

И еще тебе одно я
Здесь прибавлю, многочтимый:
Не китайскою стеною
От людей отделены мы.

С Ломоносовым наука
Положив у нас зачаток,
Проникает к нам без стука
Мимо всех твоих рогаток.

Льет на мир потоки света
И, следя, как в тьме лазурной
Ходят Божии планеты
Без инструкции ценсурной,

Кажет нам, как та же сила,
Всё в иную плоть одета,
В область разума вступила,
Не спросясь у Комитета.

Брось же, Миша, устрашенья,
У науки нрав не робкий,
Не заткнешь ее теченья
Ты своей дрянною пробкой!

1872

Толстой А. К. Стихотворения. Царь Федор Иоаннович. Л., 1958. С. 358–361.

Лонгинов (см. Перечень цензоров) ответил Толстому и, что любопытно, также стихотворным посланием, в котором опровергал распространившиеся в обществе слухи о запрещении им основного труда Чарльза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора», впервые переведенного и изданного в России в 1865 г. Действительно, Л. М. Добровольский (см. Список сокращений) не подтверждает этого факта, хотя позднее книги, популяризирующие учение Дарвина, подвергались регулярным цензурным преследованиям. А. К. Толстой так отреагировал на послание Лонгинова:

«Он отрекается от преследования Дарвина. Тем лучше, но и прочего довольно» (Там же. С. 603).

Первый эпиграф взят также у Козьмы Пруткова.

А. Н. Апухтин

По поводу назначения М. Н. Лонгинова[132] управляющим по делам печати

Ниспослан некий вождь на пишущую братью,
Быв губернатором немного лет в Орле…
Актера я знавал
Он тоже был в Варле…[133]
Но управлять ему не довелось печатью.

1872

Русская эпиграмма. С. 527. Впервые: Нива. 1918. № 30. С. 469.

Алексей Николаевич Апухтин (1840–1893) – поэт.

Из стихотворения «Дилетант»

<…> Я не ищу похвал текущих
И не гонюсь за славой дня,
И Лонгинов веков грядущих
Пропустит, может быть, меня.
Зато и в списке негодяев
Не поместит меня педант:
Я не Булгарин, не Минаев…
Я, слава Богу, дилетант <…>

Начало 70-х годов

Апухтин А. Н. Полн. собр. стихотворений. Л., 1991. С. 201. Впервые: Нива. 1918. № 30.

Странным выглядит в этом контексте сопоставление имен Ф. В. Булгарина, негласного сотрудника III отделения в эпоху Николая I, и Д. Д. Минаева, сотрудника «Искры» и других демократических изданий 60—80-х годов. См. о нем далее.

А. М. Жемчужников

Нашей цензуре

Тебя уж нет!..[134] Рука твоя
Не подымается, чтоб херить[135], —
Но дух твой с нами, и нельзя
В его бессмертие не верить!..

1871

Русская эпиграмма. С. 521. Впервые напечатана в книге Жемчужникова «Стихотворения» (Т. 1. СПб., 1892. С. 79) в цикле «Эпитафии».

Алексей Михайлович Жемчужников (1821–1908) – поэт, один из создателей литературной маски Козьмы Пруткова.

О правде

Друзьям бесстыдным лжи – свет правды
Ненавистен. И вот они на мысль, искательницу истин.
Хотели б наложить молчания печать,
И с повелением – безропотно молчать!

1890

Первая публикация: там же, в цикле «Современные заметки».

Ф. Б. Миллер
<На В. В. Григорьева>

1

Все тайны монгольских наречий
Недаром открыты ему:
Усвоив монгольские речи,
Монголом он стал по уму.
Монгольской премудрости книгу
Он с целью благой изучил:
По ней он монгольскому игу
Цензурный устав подчинил.

2

Плуты, воры, самодуры!
Успокойтесь, отдохните
От бича литературы:
Вы отныне состоите
Под эгидою цензуры.

3

Плуты, воры, самодуры!
Блаженной памяти Красовский
Восстав из гроба, произнес:
«Цензурный комитет московский!
В тебя мой дух я перенес!
Прими ж мое ты наставленье:
Чтоб избежать невзгод и бед,
Марай сплеча без сожаленья,
За это замечаний нет!»

Вторая половина 70-х годов

Русская эпиграмма. С. 517. При жизни автора не печаталась.

Федор Богданович Миллер (1818–1881) – поэт, переводчик.

Адресат эпиграммы – В. В. Григорьев (см. Перечень цензоров), назначенный в 1874 г. начальником Главного управления по делам печати, до того был известен обществу как крупный востоковед, автор ряда книг по истории монголов, что и обыгрывается поэтом. О Красовском см. Перечень цензоров.

П. В. Шумахер
***

Какой я, Машенька, поэт?
Я нечто вроде певчей птицы.
Поэта мир – весь божий свет:
А русской музе тракту нет,
Везде заставы и границы.
И птице волю дал творец
Свободно петь на каждой ветке;
Я ж, верноподданный певец,
Свищу, как твой ручной скворец,
Народный гимн в цензурной клетке.

1880

Русская эпиграмма. С. 525. При жизни автора не печаталась.

Петр Васильевич Шумахер (1817–1891) – поэт, автор многих сатирических произведений на актуальные темы.

Д. Д. Минаев

Отголоски о цензуре

1

О, Зевс! Под тьмой родного крова
Ты дал нам множество даров,
Уничтожая их сурово,
Дал людям мысль при даре слова
И в то же время – цензоров!..

2

В кабинете цензора

Здесь над статьями совершают
Вдвойне убийственный обряд:
Как православных – их крестят
И как евреев – обрезают.

1881

Русская эпиграмма. С. 502.

Дмитрий Дмитриевич Минаев (1835–1889) – поэт-сатирик, сотрудник «Искры», «Будильника», «Осколков» и других сатирических журналов.

<На Е. М. Феоктистова>

О<стровски>й Ф<еок>тистову
На то рога и дал,
Чтоб ими он неистово
Писателей бодал.

1883

Русская эпиграмма. С. 504. При жизни поэта не публиковалась. Впервые: Русский библиофил. 1913. № 7. С. 86.

Современники узнали под этими сокращениями Евгения Михайловича Феоктистова (1829–1898), назначенного именно в 1883 г. начальником Главного управления по делам печати (подробнее о нем см. Перечень цензоров), и Михаила Николаевича Островского (1827–1901), министра государственных имуществ, который, по слухам, состоял в связи с женой Феоктистова.

Перед гробом М. Н. Лонгинова

Стяжав барковский ореол[136],
Поборник лжи и мрака,
В литературе раком шел
И умер сам от рака.

1875

Русская эпиграмма. С. 496. Впервые: Поэты «Искры». Т. 2. Л., 1987. С. 330.

О Лонгинове см. Перечень цензоров. Поэт намекает на то, что Лонгинов славился в своем кругу как «поэт не для дам», печатавший свои порнографические вирши за границей. Будущий начальник всей российской цензуры писал:

Стихи пишу я не для дам,
А только для….. и…
Стихи в цензуру не отдам,
А напечатаю в Карлсруэ.

М. Н. Л<онгино>ву

За что – никак не разберу я —
Ты лютым нашим стал врагом.
Ты издавал стихи в Карлсруэ,
Мы – их в России издаём <…>

Первая половина 1870-х годов

Поэты «Искры». Т. 2. С. 144.

Комментарий см. в предыдущем стихотворении.

В. Г. Короленко
Эпизод

<…> Это было в феврале 1886 года. Я приехал в Москву и поселился на месяц в «Московской гостинице» против Кремля. Я начинал свою литературную карьеру (или, вернее, возобновлял ее после ссылки) и приобрел много знакомств в московском литературном мире, в том числе – с редакцией «Русских ведомостей».

Подходила 25-я годовщина освобождения крестьян, и в литературных кругах этот юбилей возбуждал много оживленных толков. Юбилей оказался «опальным». Время было глухое, разгар реакции. Крестьянская реформа довольно откровенно признавалась в известных кругах роковой ошибкой. Смерть Александра II изображалась трагическим, но естественным результатом этой ошибки, и самая память «Освободителя» становилась как бы неблагонадежной. Говорили о том, что намерение одного из крупных городов поставить у себя памятник Александру II было признано «несвоевременным», и проект, уже составленный Микешиным, отклонен. Статьи Джаншиева и других сотрудников «Русских ведомостей» о великой реформе звучали как вызов торжествующей реакции. Ждали, что даже умеренные статьи, которые неизбежно должны были появиться 19-го февраля, навлекут репрессии, и гадали, какая степень одобрения освободительных реформ может считаться терпимой. В «Русских ведомостях» шли те же разговоры. Статьи, назначенные для юбилейного номера, обсуждались с особенным вниманием и осторожностью всей наличной редакцией.

В гостинице, где я остановился, каждое утро являлся газетчик с кипой газет, которые разносились по номерам. Я ложился и вставал поздно, и номер «Русских ведомостей» мне обыкновенно подсовывали под запертую еще дверь…

Утром 19-го февраля я с любопытством кинулся к двери, но газеты на обычном месте не оказалось.

Я позвонил и, когда явился коридорный, спросил у него, почему мне сегодня не подали газеты.

– Сегодня «Русские ведомости» не вышли-с, – сказал он и, понизив голос, прибавил: – Запрещены-с… Не угодно ли вот-с. И другим господам подаем эту-с…

Он подал номер какой-то московской газеты, кажется, это были «Новости дня». Я взглянул в нее, – о 19-м февраля не было ни одного слова.

Я оделся и поспешил в Чернышевский переулок. На лестнице, в конторе, в редакции было движение, точно в муравейнике.

У служащих лица были встревожены и печальны. Съезжались редакторы и товарищи-пайщики. При мне приехал В. Саблин, чрезвычайно взволнованный и красный. Было видно, что невыход номера для всех явился неожиданностью. Служащие не могли ничего определенного ответить на вопросы подписчиков, приходивших осведомиться о причине неполучения газеты… Во всяком случае, для Москвы это было событие, для Чернышевского переулка – катастрофа.

Мне удалось узнать в общих чертах, что именно случилось.

Номер был приготовлен, и в нем, конечно, была статья о великом юбилее. Выпускал этот номер Соболевский. Все это было сдано в набор, прокорректировано и частью сверстано, когда в типографию явился чиновник генерал-губернатора или инспектор типографий и от имени князя Долгорукова потребовал, чтобы московские газеты ничего не писали о 19-м февраля, о годовщине крестьянской реформы. Соболевский тотчас же поехал к генерал-губернатору.

Было уже очень поздно, и князя Долгорукова пришлось будить. На это долго не решались, но штатский господин, явившийся глубокой ночью, был так возбужден и требовал так твердо и настойчиво, что старого князя, наконец, подняли с постели.

У почтенного московского сатрапа были маленькие слабости.

Глубокий старик, – он имел претензию молодиться, красил волосы, фабрил усы; ему растягивали морщины и целым рядом искусственных мер придавали старому князю тот бравый вид, которым он щеголял на парадных приемах.

По характеру это был в сущности добродушный старик, и, может быть, будь на его месте другой человек, менее независимый и более подчинявшийся инспирациям Каткова и его партии, «Русским ведомостям» не пришлось бы создать такие прочные многолетние традиции литературного либерализма в Москве. Но все же это был, хотя и благодушный, но настоящий сатрап, от расположения духа которого зависела часто судьба человека, семьи, учреждения, газеты. Ему ничего не стоило без злобы, чисто стихийно раздавить человеческую жизнь, как ничего не стоило проявить и неожиданную милость… Совершенно понятно, что разбудить могущественную особу с теми «слабостями», о которых я говорил выше, заставить «его сиятельство» выйти в халате с ночным, непарадным лицом в приемную было чрезвычайно опасно, так как создавало самое неблагоприятное «расположение духа». И Соболевский очень рисковал, требуя этого свидания во что бы то ни стало. Товарищи Соболевского, работавшие с ним в то время, вспомнят, наверное, подробности этого знаменательного ночного разговора редактора с генералом-губернатором. Я теперь могу лишь в общих чертах по памяти восстановить то, что слышал в тот день и о чем говорила вся литературная и интеллигентная Москва.

Объяснение было довольно бурное. Долгоруков, хмурый и недовольный, подтвердил, что распоряжение исходит от него и должно быть исполнено. На требование «законных оснований» и указание на нравственную невозможность для печати замолчать юбилей крестьянской реформы Долгоруков ответил так, как обыкновенно отвечают сатрапы на разговоры о законе и нравственных невозможностях. Оба волновались. Редактор заявил, что не может выпустить газету без статей о реформе, Долгоруков ответил, что со статьями о реформе номер не будет выпущен из типографии, а невыпуск газеты он будет рассматривать как антиправительственную демонстрацию, и непременно ее закроет…

На том и расстались. Соболевский приехал в Чернышевский переулок поздней ночью, когда уже нельзя было созвать товарищей (телефонов тогда еще не было). Ему одному пришлось решать судьбу общего дела и выбирать между унизительным безмолвием в день великого юбилея или риском закрытия газеты. Он отдал распоряжение приостановить всю работу и, чрезвычайно взволнованный, уехал домой. Станки стали. Наборщики разошлись. Типография замерла.

Я был уже достаточно знаком с редакцией и ближайшими сотрудниками «Русских ведомостей», чтобы иметь право остаться в этой сутолоке и выждать, пока приедет Соболевский. Наконец, его выразительная фигура появилась на лестнице. Не знаю, спал ли он эту ночь, но теперь лицо его было спокойно и показалось мне чрезвычайно красивым. Он поднимался по лестнице, на верхней площадке которой ждали его, толпясь, служащие и некоторые товарищи, с таким видом, какой, должно быть, имеет английский премьер, который должен дать отчет в серьезном, непредвиденном конституцией и чрезвычайно ответственном шаге. Вскоре из толпы выделилась группа товарищей-редакторов, и за ними закрылась черная дверь редакторского кабинета. Там шли какие-то объяснения, от которых, – все это чувствовали, – зависела судьба газеты и личная судьба ее работников. Потом двери раскрылись, все разошлись по своим местам, редакторы отделов принялись за работу, и хорошо слаженная машина пошла в ход спокойно и уверенно, хотя никто не знал, выйдет ли завтра номер, над которым приходится работать сегодня. В этот день только и было разговоров в интеллигентной московской среде, что о безмолвном юбилее и «невыходе» «Русских ведомостей». Ни одна московская газета не обмолвилась ни словом об освобождении крестьян, как будто дата 19-е февраля 1861 г. никогда не существовала в русской истории. О ней приказано было забыть, и пресса, – голос общества, – покорно исполнила оскорбительное приказание. Невыход «Русских ведомостей» резко и выразительно подчеркнул картину. Теперь <…> уже трудно представить себе всю выразительность этой демонстрации молчания и то значение, которое приобретал при этих условиях факт «невыхода» «Русских ведомостей». В первое время говорили, что номер газеты был арестован за «резкую статью» по поводу юбилея, сравнивавшую время реформ с временами реакции. Потом стала известна настоящая причина, и из уст в уста переходил рассказ о ночном разговоре с Долгоруковым. Все понимали, что после этого разговора «невыход» газеты становился еще опаснее: это была уже не общая антиправительственная демонстрация, а нечто при русских условиях гораздо худшее: демонстрация антидолгоруковская, неподчинение распоряжению могущественного сатрапа… На следующий день я с особенной тревогой кинулся к двери своего номера: газета была тут. Оказалось, кроме того, что все петербургские газеты вышли со статьями о реформе, и что это, значит, был сепаратный приказ по московской сатрапии, вызванный, вероятно, инспирациями трусливой и злобной тогдашней московской цензуры.

– Вы думаете, это лучше? – сказал мне при свидании В. М. Соболевский со своей характерной улыбкой. – Гораздо безопаснее нарушить закон, чем такой сепаратный каприз… Опасность еще не миновала. Оказалось, однако, что на этот раз гроза прошла мимо. Московский сатрап был «отходчив» и, вероятно, увидел, что попал, благодаря злобным советам, в глупое положение…

Быть может, многие, даже товарищи В. М. Соболевского теперь уже забыли об этом небольшом эпизоде, который покрыт и временем и, вероятно, другими случаями из многотрудной жизни газеты. Но в моей памяти эта маленькая история осталась со всею яркостью первого впечатления, осветившего новым светом характерную физиономию, определявшую для меня тогда внутреннее выражение «профессорской газеты». Я был молод.

И я довольно долго перед тем вращался в среде людей, привыкших с известной небрежностью относиться к своей личной судьбе и готовых с молодой беззаботностью ставить ее на карту.

Это бывает прекрасно, но часто это развивает требовательность и некоторое высокомерие. Теперь, когда я вспоминал фигуру В. М. Соболевского, подымающегося по лестнице под взглядами людей, судьбу и дело которых он так решительно подверг величайшему риску, – я понял, что бывает ответственность тяжелее и риск серьезнее, чем риск собственной судьбой. И то, что этот уравновешенный, сдержанный человек с спокойной речью и насмешливой улыбкой все-таки пошел на этот риск, не уклонился от тяжкой ответственности, что он своим «невыходом» нарушил общую картину позорного подчинения, – вызывало во мне в то время чувство не просто уважения, а личной нежности, почти влюбленности. <…>

С некоторыми сокращениями печатается по изданию: Короленко В. Г. Полн. собр. соч. СПб., 1914. Т. 2. С. 359–364.

Владимир Галактионович Короленко (1853–1921) – писатель, публицист, общественный деятель. В ряде публицистических выступлений, а также в автобиографическом романе «История моего современника» не раз касался цензурного положения печати. См. также далее его «Протест», опубликованный в ноябре 1917 г. в однодневной газете «В защиту свободы слова», в котором говорится о цензуре большевиков.

Воспоминания посвящены цезурному эпизоду, связанному с 25-летним юбилеем «великой реформы» 1861 г. По мнению министра народного просвещения И. Д. Делянова, неуместно «публичное празднование в какой бы то ни было форме юбилея отмены крепостного права», так как это «могло бы возбудить народные страсти и неприязненные чувства к дворянству». 20 сентября 1885 г. губернаторам был разослан циркуляр Дурново: «Государь император в виду нередко повторяющихся случаев возбуждения ходатайств и предположений о праздновании, по различного рода программам, 25-летий исполняющихся со времени совершения коих-либо исторических событий или издания государственных актов и законоположений, Высочайше повелеть соизволил: никаких 25-летних юбилеев не признавать и празднования их особенным образом запретить» (Цензура в России. С. 328).

Соболевский Василий Михайлович (1846—?) – публицист, издатель-редактор газеты «Русские ведомости».

Д. В. Коломийцев
А. М. Скабичевскому

Твою «Историю цензуры»
Прочел я с жаром. Предо мной
Времен минувших самодуры
Прошли огромною толпой.
В громадном стаде сих «словесных»[137]
Есть много всем давно известных,
Пронзенных Пушкина стрелой,
Прошедшего печальной мглой.
Не все прикрылися они —
И всем известны в наши дни.
Поэта-жертвы грозный стих
Навек клеймом отметил их.
Вот «кавалер» Иван Тимковский,
Вот пресловутый Бируков,
Вот «целомудренный» Красовский,
А вот и сам министр Шишков.
Но много их – слепых кротов,
Чугунных кодексов творцов,
Умом незрелых толмачей,
Родного слова палачей.
О, Скабичевский мой! Читая
Твою «Историю» не раз,
Терзался грустью я, страдая,
И слезы капали из глаз…
Слыхал бича жестокий свист,
Слыхал зловещий треск костра,
Протесты правды и добра
И стоны пасынков пера.
Я зрел попранье красоты,
Я зрел, как бешено крича,
В порыве злости сгоряча
Глупцы решали все с плеча…
Я слышал, так же, как и ты!
«О, горе нам от темноты!..»[138]

28 января 1893 г.

Коломийцев Д. В. «Савл, Савл. За что ты меня гонишь?». Стихотворения (русские и украинские). Материалы для биографии. Документальные приложения. 4-е изд., совершенно переработанное. Симферополь, 1912. С. 353–355.

Даниил Васильевич Коломийцев (1866–1915) – весьма претенциозный стихотворец-самоучка, с явной склонностью к графомании. Выпустил 5 сборников стихов, которые «…сопровождал портретами, факсимиле, автобиографическими очерками, напоминающими житие страдальца за правду, а также документами о многочисленных судебных процессах с местной прессой…» (подробнее о нем см.: Русские писатели: Биогр. словарь. Т. 3: КМ. М., 1994. С. 24).

Публикация его стихотворного послания А. М. Скабичевскому представляет некоторый интерес как свидетельство читательской реакции на выход в свет первой русской книги о цензуре, – известного капитального труда критика и публициста либерально-народнической ориентации А. М. Скабичевского (1838–1910) «Очерки истории русской цензуры (1700–1863)», изданного в 1892 г. Ф. Ф. Павленковым. Как видно из примечания Коломийцева, псевдоним «Я» был известен Скабичевскому: под ним скрывался Иероним Иеронимович Ясинский (1850–1931) – прозаик, поэт, журналист, первоначально сотрудничавший в радикальной печати, а потом совершивший резкий поворот вправо. Ясинский пользовался дурной репутацией в литературной среде.

Заметим, что книги по этой теме, хотя бы и посвященные далеко отстоящему времени, проходили с большими цензурными затруднениями, что вполне понятно. В 60-е годы, в пору подготовки цензурной реформы 1865 г., само правительство выпустило ряд ведомственных изданий, предназначенных исключительно для «внутреннего употребления», однако труд Скабичевского впервые обращен к публике. Хотя он имел сугубо исторический характер и доведен только до начала 60-х годов, а сам автор пользовался исключительно опубликованными уже материалами, «Очерки истории русской цензуры», тем не менее, судя по специальному архивному делу С.-Петербургского цензурного комитета, первоначально подлежали запрету. «Книга эта не может претендовать на появление в свет с дозволения цензуры и должна подлежать безусловному запрещению на основании конфиденциальной инструкции цензорам, как не соответствующая по своему содержанию видам и намерениям правительства» (РГИА. Ф. 777. Оп. 4. 1892 г. Д. 59. Л. 3). Однако затем эта резолюция была несколько смягчена: книга была разрешена к печати, но с большими исключениями и купюрами. Подробнее от отношении императорской и советской цензур к указанной теме см.: Блюм А. В. Книговедение под цензурой // Книга: исследования и материалы. Сб. 83. М., 2005. С. 277–299.

В. А. Гиляровский
Сожженная книга

На Тверской, напротив генерал-губернаторского дворца, стоял четырехэтажный дом Олсуфьева. Ряд надворных флигелей был сплошной трущобой, а в доме на улицу четвертый этаж занимали меблирашки, известные всей Москве под именем «Чернышей», – комнаты с низкими потолками, с маленькими окнами, с подоконниками на треть метра от полу: чтобы посмотреть в окно, надо было согнуться в три погибели. Этим огромным домом управлял квартальный из бывших городовых, состоявший при генерал-губернаторе князе В. А. Долгорукове для личных услуг. Полиция перед ним трепетала и не смела сунуть носа в олсуфьевскую крепость – ни в ее трущобы, ни в меблирашки «Черныши», которые десятки лет содержала старуха Чернышева. Управляющий не интересовался, кто и как в них живет, вполне полагаясь на «Чернышиху», крестившую с десяток его детей, причем каждому своему крестнику она клала на «зубок» по выигрышному сторублевому билету. И хозяйка оправдывала доверие: в меблирашках всегда было тихо, ни шума, ни скандалов, – половина жильцов была не прописана. В семидесятых – восьмидесятых годах там останавливались и подолгу проживали отцы и деды нашей революции.

В эти годы самый большой номер, в две комнаты, занимал М. И. Орфанов-Мишла, бывший судебный следователь по должности, ярый народник-шестидесятник и автор «Сибирских рассказов», запрещенных для библиотек. Роста он был огромного, сложения богатырского, темная борода в полгруди, по-видимому, никогда не ведала ножниц, а косматая грива подстригалась раз-два в год.

В номере рядом с ним жил его друг Вася Васильев, провинциальный актер, служивший в то время в Москве, в театре А. А. Бренко, мой старый товарищ по сцене; сам он был крошечный, лицо с кулачок, бритое по-актерски, густые брови и черные курчавые волосы – родовое наследство по мужской линии.

Отец его был кантонист, по фамилии Шведевенгер, родом откуда-то с Волыни. В аракчеевские времена там забирали еврейских мальчиков от родителей, крестили их и в кантонистских школах воспитывали из них солдат. Разъезжали фуры по еврейским поселкам, ловили ребятишек и навсегда увозили от родителей. При крещении им давали имя и фамилию большей частью по крестному отцу, а отец с матерью даже не знали, где находится их ребенок. И Мишла и Вася были прописаны: один – по указу об отставке, другой – по паспорту клинского мещанина Василия Васильевича Васильева. Проживал мещанин Васильев по этому документу столько лет, сколько искала полиция солдатского сына Шведевенгера, разыскиваемого по делу Питерской коммуны в Эртелевом переулке и по другому делу, связанному с арестом Н. Г. Чернышевского. Потом он был арестован еще по делу 193-х[139], но как-то ухитрился удрать, и на место Шведевенгера выплыл актер Васильев.

В номере Мишла стояли две кровати и диван вроде тургеневского «самосона», поперек которого могло в ряд улечься пятеро, что иногда и бывало. В номере Васи тоже стояли две кровати и диван поменьше и тоже не пустовали. Эти два номера были явками для народников и местом их ночлега. Два номера напротив занимали: один – студент Ершов, а другой – хористка Попова, знакомая Гриши Орденсона, торговца книгами, который время от времени, проездом через Москву «с товаром», останавливался у нее. Часть багажа он обычно по приезде отдавал Васе, а остальное вез дальше, главным образом в Воронеж, где у его жены был домишко. Вася распаковывал багаж и раздавал его по назначению в Москве. По большей части это были книжки и брошюрки на тонкой бумаге для рабочих на фабриках и заводах, а иногда увесистая пачка «Народной воли».

Ночевали у Мишла и Васи разные лица. И раз в номере последнего целый месяц спокойно прожил П. Г. Зайчневский[140], удравший из ссылки. Не раз ночевал и я.

Как-то утром зашел к нам Мишла. В одной рубахе и в резиновых огромных калошах на босу ногу. А мы только что встали и пили чай.

– Сегодня в час приходите ко мне завтракать. Будут Нефедов, Приклонский и Глеб Иваныч[141]. Он вчера приехал из Питера и сейчас еще спит у меня. Я хочу прочитать новый сибирский очерк. Ну, так приходите. А я побегу к Генералову за закусками.

Предупреждаю, водки не будет. Только пиво. Хочется серьезно прочитать. Я немного опоздал, и, когда пришел, чтение уже началось. Не желая мешать, я сделал общий поклон и сел в сторонке. Меня с улыбкой дружеским жестом приветствовал Мишла и поклонились остальные. В первый раз я тогда увидел писателей, и сразу четырех. На диване-самосоне сидел гигант Мишла и читал. Справа от него, вытянув во всю длину короткие ножонки, приютился у спинки маленький Вася. Он, задрав голову, смотрел на чтеца, как мышь на колокольню. Слева устроился сумрачный Нефедов, с его лысой головы наполовину сполз косматый, грубо сделанный парик. Напротив, на стуле, сидел Глеб Иванович Успенский, внимательно слушая. Он глубокомысленно резал ломтики сыра и запивал их маленькими глотками пива.

С. А. Приклонский, автор книги «Год на севере», стройный и красивый, с лицом, еще обвеянным недавними полярными бурями Ледовитого океана, курил папиросу за папиросой, то и дело стряхивая пепел с вьющейся русой бороды. «– Два года табаку не видал! Курили с поморами мох да торф», – говорил он обыкновенно, как бы извиняясь, когда запускал пальцы в портсигар соседа.

В молчании слушали все интересный рассказ из острожной жизни. На половине тетради чтец остановился:

– Дайте отдохнуть. Пожалуйте пока закусить. Наливайте пива.

Завтрак был сервирован на столе, с листом газеты «Русских ведомостей», только что поданным и пахнувшим краской, вместо скатерти: полковриги ситного, филипповские калачи, головка голландского сыра и три вареных колбасы во всей своей неприкосновенности.

– Ну-с, режьте и ешьте!

Тогда-то Мишла представил меня обществу, назвав по фамилии.

– Друг Василия Васильевича. Вместе работают.

Меня приняли очень любезно: рекомендация была солидная.

Принялись резать колбасу, наливать пиво, батарея бутылок которого стояла на окне.

– Колбаса великолепная, еще совсем горячая!.. У нас в Петербурге такой нет. Каждый раз в гостинец привожу ее из Москвы от Генералова, – сказал Глеб Иванович.

И тут вдруг громко захохотал, поперхнулся и прыснул пивом на всех нас Приклонский.

– Ты чего ржешь? Что с тобой? – улыбнулся Мишла.

– Ха-ха-ха! Генераловская! – заливался Приклонский.

– Да в чем дело?

– В чем? Вернулся после двух лет отсутствия вчера в Москву.

Иду по Тверской, все так же, как и прежде было… Тот же двухэтажный желтый дом Филиппова… Тот же золотой калач над дверью висит… Рядом та же гостиница Шевалдышева. Дальше та же самая голубая, с огромными золотыми буквами вывеска над гастрономическим магазином: «Генералов». Как раз над ней такого же размера другая старая вывеска – «Фотография», – ну, словом, все как и было… Издали только и видны эти две крупные надписи: «Фотография»… «Генералов». Читаю, да как расхохочусь на всю улицу! Народ останавливается, а я гляжу, оторваться не могу. Гляжу и хохочу. Читаю вслух «Фотография» и «Генералов» – и хохочу.

«Здравствуйте, Сергей Алексеевич. Давно ль на сей земле? Да что с вами?» – подает мне кто-то руку. Гляжу – мой защитник Плевако.

«Здравствуйте, Федор Никифорович! Да вы глядите, читайте», – указал я на противоположную стену.

«Ну фотография, ну Генералов, ну…» Вдруг его скуластое лицо расплылось в улыбку. Засмеялись киргизские раскосые глаза, и грянул хохот на всю улицу.

Образовалась толпа. Подходят знакомые, здороваются с Плевако. Спрашивают, что такое, а он поднимает обе руки, одним пальцем показывает на одну вывеску, другим – на другую. Все читают и хохочут, глядя на две большие волоченые свиные головы, рельефно выдающиеся посреди стены, как раз между вывесками «Фотография» – «Генералов».

Приклонский хохотал, мы все ему вторили. И ведь тоже только сейчас вспомнили про эти головы. Никому в голову не приходило. У Глеба Ивановича слезы на глазах выступили от хохота.

– Ведь каждый раз захожу к Генералову за колбасой, каждый раз, когда мимо иду, вижу эти две курносые свиные головы, каждый раз невольно читаю вывески – и никогда не думал и подумать, что это фотография генералов!.. Вот как мы, российские обыватели, запуганы генералами.

В этот день больше не читали.

Это была моя первая встреча с Глебом Ивановичем Успенским.

Прошли годы. Я уже был женат. Мы встретились снова с Глебом Ивановичем в «Русских ведомостях».

Глеб Иванович Успенский очень любил щи с головизной и московские расстегаи с рыбой и вязигой, а потому каждый его приезд в Москву мы отправлялись небольшой компанией прямо из редакции в Черкасский переулок, к «Арсентьичу». Так звали не совсем первоклассный, но сытный трактир, славившийся рыбными блюдами. Впоследствии, когда мы подружились, он не раз обедывал у меня, и жена угощала его борщом и ватрушками или щами с головизной и рыбной кулебякой.

Мы обедали втроем, и после обеда, за стаканом вина, он каждый раз просил меня прочитать «Стеньку Разина». Сцена с палачом всегда вызывала у него слезы на глазах, и он, впечатлительный и нервный, говорил при этом жене:

– Как вы не боялись выйти за него замуж? Ведь он Стенька Разин! Только Стенька Разин так и мог про себя написать.

В один из таких обедов в моей скромной квартирке, в доме Лавровой в Хлыновском тупике, за стаканом самодава, привезенного мне моим приятелем с Дона, я разболтался, стал рассказывать о белильном заводе Сорокина в Ярославле, о чем никогда никому не говорил. Глеб Иванович засыпал меня вопросами, а я в ответ принес ему очерк из рабочей жизни «Обреченные», который лежал у меня, начисто переписанный, но отдавать его в печать я даже не мечтал и никому, кроме своей жены, не читал.

Набросан он был еще в 1874 году на Волге, между Ярославлем и Нижним, когда я с белильного завода пробирался в Астрахань на вольные ватаги.

Из Нижнего я отослал это мое первое произведение отцу, и только в 1883 году, уже твердо вступив на литературный путь, я взял у отца эти листы бумаги, исписанные карандашом, и впоследствии в свободное время их отделывал, переписывал, но все еще не решался печатать именно этот очерк. Великая радость охватила меня, когда Глеб Иванович, прослушав весь большой очерк, не перебивая, с влажными от волнения глазами, сказал: – Ведь это золото! Чего ты свои репортерские заметки лупишь! Ведь ты из глубины вышел, где никто не бывал, пиши, пиши очерки жизни! Пиши, что видел… И целый час он говорил, говорил, заставлял перечитывать отдельные строки, выражения, целые сцены… Незабвенно говорил, а мы незабвенно, в восторге слушали, и я рос в своих глазах. – Нет, ты сообрази… Ведь ты показал такой ад, откуда возврата нет… Приходят умирать, чтобы хозяин мошну набивал, и сознают это и умирают тут же. Этого до тебя еще никто не сказал. А это будет. Другого исхода нет.

Мы просидели целый вечер у меня. Он расспрашивал подробности, мелочи и то и дело говорил:

– Этого у тебя нет. Запиши! Вставь! Сегодня ты перепиши и завтра принеси в редакцию. В четыре часа я буду там. Когда я на следующий день пришел в редакцию «Русских ведомостей», В. М. Соболевский меня уже ждал, сидя за своим редакторским столом, а Глеб Иванович тут же вычитывал свою корректуру. В этот вечер я исполнил просьбу Успенского – сводил его на Хитровку. Он пришел в ужас от обстановки и далее разбойничьего трактира «Каторга» отказался идти. С Хитровки мы вместе поехали в типографию «Русских ведомостей», где я сдал срочные заметки и, к величайшей моей радости, увидел гранки набранных уже «Обреченных». Это была моя первая крупная работа в «Русских ведомостях» за подписью. Я печатал уже давно рассказы и очерки в газетах и журналах, но не рисковал дать в «Русские ведомости», где «подвалы» занимались корифеями. Этим моим выступлением в профессорской газете я обязан Глебу Ивановичу и затем ему же обязан еще большим: он меня спас от тюрьмы, а может быть, и от Сибири, а пока упрочил мое положение в «Русских ведомостях». Собрал я пятнадцать рассказов, разбросанных в разных изданиях за эти годы: вышло больше десяти листов; дал заглавие «Трущобные люди» и напечатал в типографии братьев Вернер, на Арбате, книжку в двести сорок страниц. Это была первая моя книга! С трепетом сердца, почти священнодействуя, я читал корректуру и в гранках, и уже в листах, и, наконец, когда все было отпечатано, я получил в листах один экземпляр, а другой, сброшюрованный, был отправлен цензору. Совершенно спокойный, надеясь, что на книге кой-что заработаю, взял я аванс в редакции, занял, кроме того, сто рублей для уплаты типографии в счет трехсот рублей и ждал с нетерпением выпуска книги. Она еще лежала в листах, запертая на замке в кладовой типографии. Второго экземпляра, несмотря на мои усиленные просьбы, мне не выдали. – Подождите, получим от цензора, начнем брошюровать, тогда и дадим сколько угодно. Прихожу на другой день, 17 ноября, в типографию. Евгений Вернер, переводчик и редактор «Сверчка», встречает меня с встревоженным видом:

– Гиляй, твою книгу арестовали! Ночью приехал инспектор по делам печати, обыскал типографию и буквально всё, до последнего листа твоей книги, арестовал, увез, а набор велел при себе рассыпать. У самих ни гранки не осталось. И оригинал взял! Я чувствовал себя убитым. Бросился к председателю цензурного комитета – старому-старому Федорову[142].

– Уж ежели арестовали – значит, хороша книга. Зря не арестуют. В Петербург для соответствующего распоряжения отправили экземпляр. И больше разговаривать не стал.

Посоветовали мне поехать в Петербург, в главное управление по делам печати, куда был послан вместе с книгой и мотивированный доклад цензора. Что было в докладе, я так и не узнал, ибо это в цензурном комитете считалось величайшей государственной тайной.

А я весь в долгу, и выпуск книги для меня был всё.

Поехал в Петербург. Являюсь в цензурный комитет и наталкиваюсь на секретаря С. В. Назаревского, которому рисую мое горе. Он деликатно объясняет, что едва ли я получу разрешение на выпуск книги, что она уже с неблагоприятным для меня заключением главного управления рассматривается в комитете министров.

– По всей вероятности, не дозволят выпустить в свет!

– Что же делать?

Мне советовали подать прошение начальнику главного управления Феоктистову[143].

– Подайте… для очищения совести… Только едва ли… Завтра в два часа подайте лично начальнику.

Прихожу на другой день в два часа с прошением о пересмотре книги и разрешении ее. Прошу курьера доложить, сшибая с него важность рублевой бумажкой.

– Сейчас доложу… Только их превосходительство сегодня не в духе… Подождите.

Доложили. Вхожу. Солидный чиновник один шагает по кабинету. Увидал меня и, наклонив голову, подходит. Рекомендуюсь, подаю прошение.

– Что это? Прошение?

– Да.

Берет. Смотрит.

– А марки? Марки где, я говорю?!

– Марки я наклею… Только, пожалуйста, не откажите выслушать.

– Без марок прошение не подают… Извольте наклеить марки…

Я стоял молча, растерянный.

– Идите же… Приложите марки и передайте прошение в канцелярию.

Я продолжаю стоять.

– Извольте идти, я кончил. – И, нагнув еще больше шею, повернулся ко мне задом.

Пока я в канцелярии наклеивал марки, оказалось, что Феоктистов уже ушел. Прошение мне пришлось подать его помощнику Адикаевскому[144].

Это страшное, тупое существо в вицмундире приняло меня весьма сурово и заявило, что оно знакомо с моей книгой и с заключением цензурного комитета об ее уничтожении вполне согласно.

– Там описание трущоб в самых мрачных тонах, там, наконец, выведены вами военные в неприглядном и оскорбительном виде… Бродяги какие-то… Мрак непроглядный… Н-да-с, молодой человек, так писать нельзя-с… Из ваших хлопот ничего не выйдет… Сплошной мрак, ни одного проблеска, никакого оправдания, только обвинение существующего порядка.

– Там все правда! – возразил я.

– Вот за правду и запретили. Такую правду писать нельзя.

Напрасно хлопотали и марки на прошение наклеивали… Марки денег стоят-с… Уезжайте в свою Москву, вас уведомят. – Он повернулся и ушел.

Ничего не понимая, спускаюсь по широкой лестнице с пятого этажа цензурного комитета.

Свежий воздух на улице привел меня в себя – и первая мысль в голове: «Как это я не побил морду Адикаевскому?» А кулаки уж свинцом налились. Стою, как добрый молодец на распутье.

Передо мной в этот миг выросли двое друзей: богатырская фигура седого старика и Глеб Иванович Успенский.

– Ты как здесь?.. Вот рад! – воскликнул Глеб Иванович.

– Здравствуй, Гиляй!.. – меня облапил и целует старик.

Тут только я узнал его. Это был Аполлон Николаевич Алифатов, управляющий конным заводом Орлова.

А Глеб Иванович глаза вытаращил:

– Да разве вы знакомы? Аполлон, ты знаешь его?

– Ну вот еще! Наш брат – лошадник.

Мы стояли на тротуаре, я подробно рассказывал свое горе и закончил:

– Вот и жду! Как выйдет Адикаевский – морду в клочья, ребра переломаю. А завтра Феоктистова изувечу!

И оба в один голос:

– Что?! Да ты обезумел! Попадешь в тюрьму – и прямо в Сибирь! А им только по ордену дадут в утешение.

– Все равно, прежде я сам их награжу…

Друзья взяли меня под руку, а я уперся:

– Никуда не пойду.

Алифатов старается:

– Нет, его, быка, сдвинешь!.. Ну!

Рванули и повели. Я послушно пошел.

– Да ты подумай только, как, например, Феоктистова бить…

Он уж так побит, что сам не свой ходит. Вот что про него Минаев написал:

Островский Феоктистову
Затем рога и дал,
Чтоб ими он неистово
Писателей бодал![145]

– Ну, черт с ним! Адикаевского изувечу.

– И это глупо. Из-за мерзавца и себя и семью губить… А на кого семья останется? А где Успенский будет борщ с ватрушками есть? А?

Алифатов все время смотрел на меня, качал головой и повторял:

– Вот дура, вот дура некованая. Вспомни: Адикаевский! Набьешь ему морду, попадешь к жандармам в ад и будешь каяться.

Мы все трое засмеялись и двинулись дальше. Пересекли Невский и зашли в меблирашки у Аничкова моста, к Алифатову, где случайно остановился и я. На столе была икра, сыр, колбаса и бутылка красного вина. Закусили и выпили. Много говорили, и, наконец, Глеб Иванович убедил меня, что после такого ответа Адикаевского ждать нечего.

– Все равно, книгу сожгут наверное, а это большая честь:

первая твоя книга – и сожгли! А скандалить будешь – вышлют.

Схватят вот так, как мы с Алифатовым тебя тащили, да и поведут. А там начальство грозное в синем мундире сидит, а рядом жандарм здоровеннейший… И скажет тебе начальство… Ты только вообрази, что вот я, Глеб Успенский, генерал, а он – жандарм.

Алифатов встает, вытягивается во фронт, руку под козырек:

– Так точно, васкобродие!..

– Взять этого смутьяна в кибитку – и прямо в Сибирь! Ты мне головой отвечаешь за него! Понял?

– Так точно, васкобродие… Предоставим, васкобродие…

И лица у обоих серьезные, и вдруг мы все расхохотались, и всем нам стало весело…

Вечер мы провели у Глеба Ивановича, на Васильевском острове, проужинали до рассвета, а на другой день с почтовым увез меня Алифатов в Москву. С этого дня у нас с Глебом Ивановичем установилось навсегда дружеское «ты».

В Москву я вернулся успокоенным и даже с некоторой гордостью: автор запрещенной книги!

Сочувственно отнеслись ко мне все товарищи по «Русским ведомостям», а горячее всех – наборщики, всегда мои лучшие и самые близкие друзья.

В Москве заговорили обо мне и о моей книге, которая, невиданная, сделалась всем интересна, но я упорно никому ее не показывал. Она в хорошем переплете хранилась у жены, которой я и подарил этот единственный экземпляр.

Славы было у меня много, а дома денег ни копья. Долги душили. Я усиленно работал, кроме «Русских ведомостей», под всевозможными псевдонимами всюду: и стихи, и проза, и подписи для карикатур. Запрашивал цензурный комитет, но всегда один ответ: запрещена безусловно.

Встречаю как-то в ресторане Тестова издателя «Московского листка» Н. И. Пастухова. И он сообщает мне:

– Главного инспектора сегодня утром видел. Поехал в часть твою книгу жечь… Только смотри, это страшный секрет.

– Как жечь? Отчего же меня не уведомили?

– А вот сожгут и не узнаешь. Я сказал сегодня инспектору, что вообще книги жечь очень глупо.

– Конечно, глупо! – обрадовался я такому либеральному взгляду у редактора «Московского листка».

– И даже очень! Какая польза от того и кому? Надо запрещенные книги не жечь, а изрезать и продавать на фабрику в бумажную массу. Ведь это денег стоит! Инспектор поблагодарил меня, хочет проект внести об этом.

– В какой части жгут мою книгу?

– В Сущевской. Только, гляди, меня не подведи.

Через несколько минут лихач домчал меня до Сущевской части. С заднего двора поднимался дым. Там, около садика, толпа пожарных и мальчишек. Снег кругом был покрыт сажей и клочками бумаги. Я увидел специальную печь из железных прутьев – точь-в-точь клетка, в которой везли Пугачева, только вдвое выше. В печи догорала последняя куча бумаги: ее шевелил кочергой пожарный. Пахло гарью и керосином, которым пропитался снег около печи… Начальственных лиц – никого: уже все разъехались. Обращаюсь к пожарным, спрашиваю по знакомству, что жгут.

– Книгу какую-то запрещенную… Да и не книгу, а листы из типографии… Вот остатки догорают… И что за книга – никто не знает. Один листок только попал, на цигарки взяли, да и то не годится: бумага толста.

Я взял у пожарных этот единственный измятый лист с оторванным на курево уголком. Читаю: «Вл. Гиляровский. Трущобные люди». Всего в моих руках оказалось восемь страниц, и я до сего времени берегу эту реликвию. Я после узнал, что проект инспектора по делам печати был принят, он получил награду, и после моей книги уж ни одной в Москве не было сожжено: резали на полосы и посылали на бумажную фабрику. Железная печь была заброшена в пожарный сарай, и только во время революции 1905 года ее извлекли пожарные-кузнецы и перековали на свои надобности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Набоков В. В. Дар // Набоков В. В. Избранное. М.: Радуга, 1990. С. 219.

Вернуться

2

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М., 1955. С. 315.

Вернуться

3

Цензура в России. С. 202. См. также раздел, посвященный персональному составу Комитета, в кн.: Комитет цензуры иностранной в Петербурге. С. 65—108.

Вернуться

4

Сонина Е. С. С. 38.

Вернуться

5

Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение / Издание подготовил А. И. Рейтблат. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 45–53. О сотрудничестве Булгарина с охранительными инстанциями см. также: Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг.: По подлинным делам Третьего отделения собств. е. и. величества канцелярии. СПб., 1908.

Вернуться

6

Рейтблат А. И. Указ соч. С. 49–50.

Вернуться

7

Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., 1969. С. 325.

Вернуться

8

См.: Паршукова Н. А. В. Ф. Одоевский – теоретик и практик печати и цензуры 1830—1840-х гг.: Автореф. дис. … канд. филол. наук. СПб., 2004. Здесь же приведен список работ автора по указанному вопросу.

Вернуться

9

Под названием «Письмо о цензуре в России» впервые опубликована в «Русском архиве» (1873. № 3. С. 603–632). Деятельностью Тютчева на цензурном поприще специально занимается Г. В. Жирков. См. перечень его работ по этому вопросу в кн.: Комитет цензуры иностранной в Петербурге. С. 223–224, а также: Жирков Г. В. 1) История цензуры в России… С. 112–115, 135–143; 2) «Но мыслью обнял все, что на пути заметил…». Три ипостаси Ф. И. Тютчева // «У мысли стоя на часах…» Цензоры России и цензура. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2000. С. 100–157. Укажем также ст.: Чагин Г. В., Петрова Л. Е. Служба в российской цензуре // Литературоведческий журнал. 2004. № 18. С. 45–79.

Вернуться

10

Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 315. При жизни автора «Дневник» не увидел света. Впервые он напечатан в журнале «Русская старина» в 1889–1892 гг. Отдельные издания выходили в 1893, 1904–1905 и 1955–1956 гг. См. подробнее: Березина В. Г. Цензор о цензуре (А. В. Никитенко и его дневник) // «У мысли стоя на часах…» Цензоры России и цензура. С. 60–84.

Вернуться

11

Чуковский К. Дневник. 1901–1929. М., 1991. С. 303.

Вернуться

12

Сонина Е. С. С. 57.

Вернуться

13

Укажем на сборник: Цензура в России в конце XIX – начале ХХ века: Сб. воспоминаний / Сост., вступит. статья и примеч. Н. Г. Патрушевой. СПб.: Российская Национальная библиотека; Дмитрий Буланин, 2003. В нем представлены лишь воспоминания цензоров и общественных деятелей. Из произведений писателей помещены только два (воспоминания В. Г. Короленко и И. А. Белоусова, воспроизведенные в настоящем сборнике).

Вернуться

14

Наказ… Екатерины… данный Комиссии о сочинении нового Уложения. СПб., 1820. Ст. 484. С. 233.

Вернуться

15

Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1889. Т. 1. С. 186.

Вернуться

16

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М., 1955. С. 463.

Вернуться

17

Цит. по: Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 1. М., 1926. С. 260.

Вернуться

18

Этот эпизод вошел во многие книги и статьи. См., в частности: Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры (1700–1863). СПб., 1892. С. 178–182. Большой интерес представляют воспоминания А. И. Рыжова «Александр Иванович Красовский» (Русская старина. 1874. № 11. С. 108–125), частично опубликованные также в кн.: Комитет цензуры иностранной в Петербурге… С. 180–198.

Вернуться

19

Михеева Н. В. Александр Иванович Красовский // Книга: Исследования и материалы. Сб. 75. М., 1998. С. 240–245.

Вернуться

20

См. подробнее: Гиллельсон М. И. Литературная политика царизма после 14 декабря 1825 г. // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 8. Л., 1978. С. 195–218; Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. М., 1986.

Вернуться

21

Гиллельсон М. И. Указ. соч. С. 208.

Вернуться

22

Шильдер А. К. Император Николай Первый. Т. 2. С. 635.

Вернуться

23

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. С. 336.

Вернуться

24

Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) – немецкий просветитель. Радищев цитирует его книгу «О влиянии правительства на науки и наук на правительство» (1780).

Вернуться

25

То есть цензор духовный или полицейский.

Вернуться

26

Монополия в мыслях.

Вернуться

27

Такого же роду ценсор не дозволял, сказывают, печатать те сочинения, где упоминалося о боге, говоря: я с ним дела никакого не имею. Если в каком-либо сочинении порочили народные нравы того или другого государства, он недозволенным сие почитал, говоря: Россия имеет трактат дружбы с ним. Если упоминалося где о князе или графе, того не дозволял он печатать, говоря: сие есть личность, ибо у нас есть князья и графы между знатными особами. (Прим. А. Н. Радищева.)

Вернуться

28

Из начального стиха 13-го псалма.

Вернуться

29

Речь идет о раскольниках.

Вернуться

30

Г. Дикинсон, имевший участие в бывшей в Америке перемене и тем прославившийся, будучи после в Пенсильвании президентом, не возгнушался сражаться с наступавшими на него. Изданы были против него наижесточайшие листы. Первейший градоначальник области нисшел в ристалище, издал в печать свое защищение, оправдался, опроверг доводы своих противников и их устыдил… Се пример для последования, как мстить должно, когда кто кого обвиняет пред светом печатным сочинением. Если кто свирепствует против печатныя строки, тот заставляет мыслить, что напечатанное истинно, а мстящий таков, как о нем напечатано. (Прим. А. Н. Радищева.)

Вернуться

31

Тимковский, Бируков, Красовский – см. Перечень цензоров.

Вернуться

32

Под «князем» подразумевается кн. А. Н. Голицын (см. там же), которому как министру духовных дел и народного просвещения во времена Александра I подчинялся цензурный комитет, где служил Красовский.

Вернуться

33

Член тюремный – А. И. Красовский был в то же время в числе директоров Общества попечительства о тюрьмах.

Вернуться

34

В Глинкиных стихах – скорее всего, речь идет о стихах поэта-декабриста Федора Николаевича Глинки (1786–1880).

Вернуться

35

Олин Валентин Николаевич (1790–1841) – поэт. О его столкновении с Красовским см. вступит. заметку к разделу.

Вернуться

36

Спасский Григорий Иванович (ум. 1864) – историк, археолог, издатель журналов «Северный вестник» (1818–1825) и «Азиатский вестник» (1825–1827). Известен своими крупными историческими трудами «Сибирская летопись» (1821), «Сибирские надписи» и мн. др.

Вернуться

37

Омар – Омар ибн Хаттаб (VII в.), второй мусульманский халиф, взявший штурмом Александрию (642) и, по преданию, сжегший ее ценнейшую библиотеку.

Вернуться

38

Патнирский – под ним подразумевается П. А. Ширинский-Шахматов, один из соавторов упоминавшегося уже «чугунного» устава 1826 г. и других жестоких цензурных узаконений, что и вызвало сравнение их с «уставами алжирскими».

Вернуться

39

Трусовский – речь идет о Красовском. О нем и Ширинском-Шахматове см. Перечень цензоров.

Вернуться

40

Что нужно Лондону, то рано для Москвы… – По мнению русских писателей, Англия в те годы была единственной страной, в которой осуществлена свобода печати. Действительно: предварительная цензура была в Англии отменена раньше, чем в других странах, – в 1693 г.

Вернуться

41

Хвостов Дмитрий Иванович (1757–1832), граф – поэт, постоянная жертва эпиграмм поэтов пушкинского круга.

Вернуться

42

Бунина Анна Петровна (1774–1828) – поэтесса.

Вернуться

43

Бюффон Жорж Луи-Леклерк де (1707–1788) – французский ученый-натуралист.

Вернуться

44

Где должно б умствовать, ты хлопаешь глазами… – переиначенные строки из стихотворения Державина «Вельможа»:

Где должно действовать умом,
Он только хлопает ушами.

Вернуться

45

Куницын Александр Петрович (1783–1840) – преподавал в Лицее «нравственные и политические науки», затем – профессор Петербургского университета. Его труд «Право естественное» (СПб., 1818–1820) был запрещен, а сам он уволен из университета.

Вернуться

46

Сам государь велит печатать без тебя… – т. е. без цензуры: так, в виде исключения, была напечатана «История государства Российского» Н. М. Карамзина.

Вернуться

47

Певец пиров – имеется в виду Е. А. Баратынский, автор изданных в 1821 г. «Пиров».

Вернуться

48

Барков Иван Семенович (1732–1768) – переводчик и автор непристойных стихотворений, распространявшихся в списках.

Вернуться

49

Радищев… цензуры избежал… – Хотя Радищев действительно напечатал «Путешествие из Петербурга в Москву» в своей домашней типографии, оно, по существующим тогда правилам, все же вышло в свет с дозволения петербургского полицмейстера.

Вернуться

50

Пушкина стихи в печати не бывали… – Комментаторы расходятся в толковании этой строки: одни полагают, что речь идет о стихах В. Л. Пушкина, особенно о его «Опасном соседе», не «попавших в печать», другие – что поэт намекает на свои вольнолюбивые стихотворения, широко расходившиеся в рукописных списках. Справедлива все же первая точка зрения.

Вернуться

51

Шаликов Петр Иванович (1768–1852) – поэт, редактор официозной газеты «Московские ведомости», эпигон Карамзина, что вызвало много эпиграмм, исходивших из арзамасского круга.

Вернуться

52

Наказ Екатерины – руководство, составленное Екатериной II для разработки нового уложения законов (1767).

Вернуться

53

Сатирик превосходный – Фонвизин.

Вернуться

54

Кутейкин – семинарист, персонаж комедии «Недоросль».

Вернуться

55

Хемницер Иван Иванович (1745–1784) – поэт-баснописец.

Вернуться

56

Наперсник Душеньки – Ипполит Федорович Богданович (1733–1803), автор стихотворной повести «Душенька» (1778), имевшей большой успех.

Вернуться

57

Дней Александровых прекрасное начало… – начало царствования Александра I. В частности, некоторый либерализм его сказался на первом цензурном уставе 1804 г.

Вернуться

58

Не смел отечество назвать… – В эпоху Павла I запрещены были к употреблению тринадцать слов; среди них слово «отечество», вместо которого предписывалось писать и говорить «государство».

Вернуться

59

Бентам Иеремия (1748–1832) – английский законовед. Его сочинения выходили в русском переводе в 1805–1811 гг.

Вернуться

60

Миллот – Милло Клод-Франсуа-Ксавье (1726–1785), аббат, французский историк XVIII в.; его новый перевод «Всеобщей истории» был издан в русском переводе со значительными цензурными искажениями.

Вернуться

61

Хоть умного себе возьми секретаря… – В басне Крылова «Оракул» говорится о судьях, «которые весьма умны бывали, пока у них был умный секретарь».

Вернуться

62

Тимковский Иван Осипович (см. Перечень цензоров) не разрешил «Русалку», но позволил напечатать семнадцать стихотворений Пушкина в 1817–1820 гг. и «Руслана и Людмилу».

Вернуться

63

Заветные слова божественный, небесный… – см. ранее о цензоре А. И. Красовском, запретившем в «Стансах к Элизе» Олина строчку «Улыбку уст твоих небесную ловить» и эпитет «божественные» в применении к гуриям.

Вернуться

64

Венца Екатерины… лавр единый… – подразумевается Г. Р. Державин.

Вернуться

65

Святой отец – упомянутый выше предыдущий министр народного просвещения и духовных дел кн. Александр Николаевич Голицын, которого современники называли «святошей».

Вернуться

66

Омар – калиф, сжегший, по преданию, Александрийскую библиотеку (см. примеч. к «Дому сумасшедших» А. Ф. Воейкова).

Вернуться

67

Спасая Бантыша – В. Н. Бантыш-Каменский, старший сын известного историка.

Вернуться

68

Магницкий Михаил Леонтьевич (1778–1855) – реакционный деятель александровского времени, злейший обскурант, в качестве попечителя учебного округа (1819–1826) устроивший погром Казанского университета за «безбожное направление».

Вернуться

69

Кавелин Дмитрий Александрович (1778–1851) – входил в «Арзамас», затем, в качестве директора Петербургского университета (1819–1823), его разгромил.

Вернуться

70

Креститель Галича – так иронически назван Кавелин, возбудивший в 1821 г. дело против профессора Петербургского университета А. И. Галича (лицейского профессора Пушкина) за его «атеистические» лекции и книгу «История философских систем». Галич вынужден был признать свое учение «ложным и вредным», сам же Кавелин повел его в церковь, где священник читал над ним молитву и кропил его святой водой (отсюда: «креститель Галича»).

Вернуться

71

Один из французских публицистов… – Бенжамен Констан в «Размышлениях о конституциях и гарантиях» (1814).

Пушкин, работавший над очерком в 1834 и в начале 1835 г., намеревался напечатать его в своем «Современнике», но он так и остался неопубликованным при жизни. «…Собравшись в дорогу, – сообщает Пушкин в конце первой главы, – я зашел к старому моему приятелю **, коего библиотекой я привык пользоваться. Я попросил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении… “Постой, сказал мне **, есть у меня для тебя книжка”. С этими словами вынул он из-за полного собрания сочинений Александра Сумарокова и Михаила Хераскова книгу, по-видимому изданную в конце прошлого столетия. “Прошу беречь ее, – сказал он таинственным голосом. – Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность”. Я раскрыл ее и почитал заглавие “Путешествие из Петербурга в Москву. СПб. 1790 год…” Книга, некогда прошумевшая и навлекшая на сочинителя гнев Екатерины, смертный приговор и ссылку в Сибирь; ныне типографическая редкость, потерявшая свою заманчивость…» Полагают, что под двумя звездочками скрывался старинный пушкинский приятель, собиратель библиофильских редкостей С. А. Соболевский. Однако Пушкин сам приобрел в 1833 г. один из редчайших, уцелевших от сожжения экземпляров «Путешествия…». Он очень гордился этим приобретением, оставив на форзаце автограф: «Экземпляр бывший в тайной канцелярии заплачен двести рублей».

А. С. Пушкин, который, надо сказать, относился к этой многострадальной книге и ее автору весьма критически и без принятого (особенно в позднейшее время) безоговорочного преклонения и восхищения. По мнению С. А. Фомичева, не стоит ставить знак равенства между мыслями и рассуждениями «путешественника» и самого Пушкина: «Мысль – в пределах закона? Стало быть, сама мысль может быть подсудна? Вполне очевидно, что это не может быть пушкинским убеждением». Спор с Радищевым ведет «московский старожил», исповедующий консервативно-охранительные взгляды, но не чуждый идеям «просвещенного монархизма». Пушкин в этом сочинении как бы сталкивает два взгляда – консервативный и радикальный: «Пушкин противостоит посягательству кого-либо на поиски истины, невозможные без полной свободы мысли» (Фомичев С. А. Скучная книга // Фомичев С. А. Праздник жизни. Этюды о Пушкине. СПб., 1995. С. 298).

Процитировав слова о свободе мысли: «…как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом», исследователи замечают: «Пушкин был совершенно прав, потому что ни в одном обществе свобода печати не бывает абсолютной. Через несколько десятилетий на другом континенте Марк Твен остроумно заметит, что пора подумать о том, как оградить свободу от печати… Различия начинались там, где возникал вопрос, что понимать под “обществом”, и каковы условия, которые оно налагает. В России было несколько обществ и много условий». Они называют далее «общество» царя, III отделения, двора, «общество Фаддея Булгарина», «общество Пушкина и его друзей». «И были другие общества, вплоть до “общества” неграмотного крепостного крестьянства» (Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»:

Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. М., 1986. С. 241). Какое из них – вот вопрос!..

Отношение Пушкина к цензуре затронуто и в его статье «Александр Радищев», которую он столь же безуспешно пытался опубликовать в «Современнике». Касаясь рассуждений Радищева о цензуре, Пушкин замечает: «…он злится на ценсуру; не лучше ли будет потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы, с одной стороны, сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар Божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой – чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой и преступной? Но всё это было бы просто полезно и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо само правительство не только не пренебрегало писателями и их не притесняло, но еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их суждения, принимало их советы – чувствовало нужду в содействии людей просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их искренностью».

Несмотря на такую осторожную тональность, статья вызвала следующую резолюцию министра народного просвещения Уварова (18 августа 1836 г.): «Статья по себе недурна, и с некоторыми изменениями могла быть пропущена. Между тем нахожу неудобным и совершенно излишним возобновлять память о писателе и книге, совершенно забытых и достойных забвения». Через четыре года он же, когда вновь рассматривалась эта статья на предмет разрешения ее публикации в посмертном собрании сочинений, писал: «При рассмотрении этой статьи я нахожу, что она, по многим заключающимся в ней местам, к напечатанию допущена быть не может, и потому предлагаю сделать распоряжение о запрещении её» (Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Указ. соч. С. 107–108).

Характерно, что либеральный профессор и цензор А. В. Никитенко, автор знаменитых дневников, рассматривавший тексты собрания сочинений 1841 г., в числе «сомнительных» текстов указал именно эту главу: «Статья о ценсуре, где автор опровергает разные нападки на необходимость ценсуры». Этот факт точно прокомментирован: «Статья о ценсуре» и «Этикет» (отрывки из «Путешествия из Москвы в Петербург») вызывали сомнение, ибо касались – пусть в «благонамеренном» духе – тех форм социальной жизни, которые вообще не подлежали обсуждению со стороны частного лица» (Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Указ. соч. С. 239). В связи с этим важно заметить, что ни один из текстов, приведенных выше, не увидел свет при жизни автора; иное дело, что «презревшие печать», как сам Пушкин писал в раннем «Городке» о бесцензурных рукописях, они были известны современному ему обществу. Цензурные учреждения, надо сказать, всегда крайне щепетильно и ревниво относились к «чести своего мундира», тем более что в их распоряжении находились эффективные средства, пресекающие любую возможность не только критики, но даже упоминания в печати (как это было в советские времена) самого факта их существования.

Надежды поэта на смягчение цензуры не оправдались. Дневник Пушкина заканчивается словами: «Времена Красовского возвратились. Никитенко глупее Бирукова», а Денису Давыдову он пишет: «В чем провинились русские писатели… Но знаю, что никогда не бывали они притеснены, как нынче: даже и в последнее пятилетие царств<ования> покойн<ого> имп<ератора>, когда вся литература сделалась рукописною благодаря Красовскому и Бирукову».

Как уже говорилось в предисловии, в нашу антологию не входят отрывки из писем, дневников и записных книжек писателей. Если же говорить о Пушкине, то задача эта особенно сложна: отзывы и сужения о цензуре содержатся более чем в сорока письмах. Помимо этого, речь о ней почти непременно заходит в исполненных чувства собственного достоинства письмах, адресованных А. Х. Бенкендорфу как начальнику III Отделения, выступавшему своего рода посредником между Пушкиным и царем (его знаменитое обещание: «Я буду твоим цензором!»). Имеет смысл привести здесь лишь два эпизода, зафиксированных в письмах Пушкина из ссылки, в которых вещи названы своими именами, без оглядки на цензуру. 6 февраля 1823 г. он пишет из Кишинева Вяземскому, напечатавшему в «Сыне Отечества» (1822. Ч. 82. № 49) восторженную статью о «Кавказском пленнике», в которой, между прочим, содержался эвфемистический намек на цензурные купюры в поэме: «<…> мы, с своей стороны, уговаривать будем поэта следовать независимым вдохновениям своей поэтической Эгерии, в полном убеждении, что бдительная цензура, которую нельзя упрекнуть у нас в потворстве, умеет и без помощи посторонней удерживать писателей в пределах дозволенного» (подробнее см. комментарии Б. Л. Модзалевского в кн.: Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 1. 1815–1825. М.; Л.: Госиздат, 1926. С. 267). Пушкин одобрил этот пассаж: «Благодарю за щелчок по цензуре, но она и не этого сто́ит: стыдно, что благороднейший класс народа, класс мыслящий, как бы то ни было, подвержен самовольной расправе трусливого дурака. Мы смеемся, а кажется, лучше бы дельно приняться за Бируковых; пора дать вес своему мнению и заставить правительство уважать нашим голосом – презрение к русским писателям нестерпимо; подумай об этом на досуге, да соединимся – дайте нам цензуру строгую, согласен, но не бессмысленную…» Однако в следующем письме, в марте 1823 г., Пушкин все-таки предупреждает Вяземского об опасности предложенного им совместного выступления: «Твое предложение собраться нам всем и жаловаться на Бируковых может иметь худые последствия. На основании военного устава, если более двух офицеров в одно время подают рапорт, такой поступок примется за бунт. Не знаю, подвержены ли писатели военному суду, но общая жалоба с нашей стороны может навлечь ужасные подозрения и причинить большие беспокойства… Соединиться тайно – но явно действовать в одиночку, кажется, вернее». Свое намерение «действовать в одиночку» Пушкин выполнил, написав первое «Послание цензору», направленное против Бирукова.

В еще более решительной тональности звучит отрывок из письма тому же Вяземскому, посланного из Одессы 4 ноября 1823 г.: «Я выбросил то, что цензура выбросила б и без меня, и то, что не хотел выставить перед публикою. Если эти бессвязные отрывки покажутся тебе достойными тиснения, то напечатай, сделай милость, не уступай этой суке цензуре, отгрызывайся за каждый стих и загрызи ее, если возможно, в мое воспоминание… Цензура наша так своенравна, что с нею невозможно и размерить круга своего действия – лучше об ней и не думать <…>»

Резко отрицательно относился Пушкин к цензуре «предшествующего царствования», о чем свидетельствует черновик его деловой записки для Бенкендорфа от июля-августа 1830 г.: «Литераторы во время царствования покойного императора были оставлены на произвол цензуре своенравной и притеснительной – редкое сочинение доходило до печати». Несмотря на все инвективы и филиппики, направленные против гонителей мысли, он все-таки полагал, что без «просвещенной» цензуры государство обойтись не может, что умеренное ограничение свободы печати необходимо – но в строго очерченных законных пределах. Резкая же отмена цензуры, учитывая состояние общества, сразу же обнаружит, выведет на поверхность все то черное и рабское, что таилось до времени и не могло обнаружиться благодаря правительственным стеснениям. Цензура, на его взгляд, мало мешает истинному творцу, но может послужить заслоном против разнузданной журнальной пошлости, против «литературных промышленников», которые начали уже в пушкинские времена заполонять рынок своей продукцией:

И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Пушкин призывал писателей стоически переносить тяготы, в том числе и цензурные, сопряженные с их профессией и призванием. В «Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений» (1830) он предупреждал их:

«<…> дружина ученых и писателей, какого б рода она ни была, всегда впереди во всех набегах просвещения и на всех приступах образованности. Не до́лжно им малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности». Советуя Вяземскому заняться биографией Карамзина, он заметил: «…скажи всё: для этого до́лжно употребить то красноречие, которое определяет Гальяни в письме о цензуре» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 286). Речь здесь идет о письме от 24 сентября 1774 г. мадам Эпинэ аббата Фердинанда Галлиани (1728–1787), остроумца и философа-скептика, в котором он заметил: «Боже Вас сохрани от свободы печати, проведенной при помощи указа. Ничто более этого не посодействует огрубению нации, уничтожению вкуса, порче красноречия и всяких способностей. Знаете ли Вы мое определение того, что такое ораторское искусство? Это – искусство сказать всё, – и не попасть в Бастилию в стране, где не разрешается говорить ничего» (другой перевод: «где запрещено говорить всё». Подробнее см.: Письма. М., 1989. Т. 2. С. 14, 170).

Пушкин с сочувствием приводит слова Карамзина, заметившего однажды: «Те, которые у нас более прочих вопиют против самодержавия, носят его в крови и лимфе». Единственный выход – «медленные, но верные, безопасные успехи разума, просвещения, воспитания, добрых нравов». Под конец жизни Пушкину становится близок карамзинский парадокс: «Если бы у нас была бы свобода книгопечатания, то он (т. е. Карамзин. – А. Б.) с женой и детьми уехал бы в Константинополь». Крайне характерно, что завет Карамзина нашел отклик у Александра Кушнера, современного поэта (Кушнер А. Кустарник. СПб.: Пушкинский фонд, 2002):

Считай, что я живу в Константинополе,
Куда бежать с семьею Карамзин
Хотел, когда б цензуру вдруг ухлопали
В стране родных мерзавцев и осин.
Мы так ее пинали, ненавидели,
Была позором нашим и стыдом,
Но вот смели – и что же мы увидели?
Хлев, балаган, сортир, публичный дом…

Вернуться

72

Несостоятельность закона столь же вредит правительству (власти), как и несостоятельность денежного обязательства. (Прим. А. С. Пушкина.)

Вернуться

73

Подсчет произведен по чрезвычайно ценному справочнику Л. М. Добровольского «Запрещенная книга в России. 1825–1904. Архивно-библиографические разыскания» (М., 1962).

Вернуться

74

Подробнее об этом см.: Цензура в России. С. 8—41.

Вернуться

75

Идея создания вольной русской типографии за рубежом возникла у Герцена еще в 1849 г., когда он находился в Париже. В обращении к друзьям «Прощайте!» («С того берега»), написанном 1 марта 1849 года, он говорил: «Где не погибло слово, там и дело еще не погибло. За эту открытую борьбу, за эту речь, за эту гласность – я остаюсь здесь; за нее я отдаю все, я вас отдаю за нее, часть своего достояния, а может, отдам и жизнь <…> я здесь полезнее, я здесь бесценсурная речь ваша, ваш свободный орган, ваш случайный представитель» (Герцен А. И. Собр. соч. Т. VI. М., 1955. С. 13, 17).

Вернуться

76

Герцену и его сподвижникам не удалось полностью выполнить намеченную программу. С 1855 по 1862 г. вышло 7 книжек альманаха. После нескольких лет перерыва в Женеве вышел в 1867 г. еще один выпуск.

Вернуться

77

Первая листовка под названием «Юрьев день! Юрьев день! Русскому дворянству» вышла на самом деле в конце июня.

Вернуться

78

Зову живых (лат.). Эти слова стали постоянным эпиграфом к «Колоколу». В первую годовщину издания «Колокола» А. И. Герцен писал: «Живые – это те рассеянные по всей России люди мысли, люди добра всех сословий, мужчины, женщины, студенты и офицеры, которые краснеют и плачут, думая о крепостном состоянии, о бесправии в суде, о своеволии полиции, которые пламенно хотят гласности, которые с сочувствием читают нас» (Герцен А. И. Собр. соч. Т. XIII. М., 1958. С. 298).

Вернуться

79

Этим человеком был знаменитый русский артист, которому Герцен посвятил специальный очерк «Михаил Семенович Щепкин» (Герцен А. И. Собр. соч. Т. XVII. М., 1959. С. 269–273). Герцен вспоминает, что осенью 1853 г. он получил письмо из Парижа, что «…такого-то числа Щепкин едет в Лондон через Булонь. Я испугался от радости… В образе светлого старика выходила молодая жизнь из-за гробов; весь московский период… и в какое время… десять раз говорил я о страшных годах между 1850–1855, об этом пятилетнем безотрадном искусе в многолюдной пустыне. Я был совершенно одинок в толпе чужих и полузнакомых лиц… Русские в это время всего меньше ездили за границу и всего больше боялись меня. Горячечный террор, продолжавшийся до конца Венгерской войны, перешел в равномерный гнет, перед которым понизилось все в безвыходном и беспомощном отчаянии. И первый русский, ехавший в Лондон, не боявшийся по-старому протянуть мне руку, был Михаил Семенович. <…> Когда улеглось нервное раздражение, я мало-помалу заметил что-то печальное, будто какая-то затаенная мысль мучила честное выражение его лица. И действительно, на другой день мало-помалу разговор склонился на типографию, и Щепкин стал мне говорить о тяжелом чувстве, с которым в Москве была принята моя эмиграция», особенно появление книги «Развитие революционных идей в России». «Какая может быть польза от вашего печатания? – спрашивал Щепкин. – Одним или двумя листами, которые проскользнут, вы ничего не сделаете, а III отделение будет всё читать и помечать, вы сгубите бездну народа. Сгубите ваших друзей…» Герцен так ответил на такую просьбу: «Я знаю, что вы меня любите и желаете мне добра. Мне больно вас огорчить, но обманывать я вас не могу: пусть говорят наши друзья, что хотят, но типографию не закрою; придет время – они иначе взглянут на рычаг, утвержденный мною в английской земле. Я буду печатать, беспрестанно печатать… Если наши друзья не оценят моего дела, мне будет очень больно, но это меня не остановит, оценят другие, молодое поколение, будущее поколение». В конце очерка Герцен приводит забавный эпизод: впоследствии, когда начал выходить «Колокол», Щепкин пригрозил директору Императорских театров тем, что напишет туда по поводу задержки выплаты жалованья артистам.

Вернуться

80

Первый лист – «Юрьев день! Юрьев день!». Второй – «Поляки прощают нас!»

Вернуться

81

Paternoster row, Berner street – названия лондонских улиц.

Вернуться

82

Полсоверена.

Вернуться

83

Английская газета «Таймс».

Вернуться

84

«Смерть императора России» (англ.).

Вернуться

85

беженцы (фр.).

Вернуться

86

«Имперникель умер».

Вернуться

87

Это отрывок из статьи Н. П. Огарева «Под новый год», перефразированный Герценом.

Вернуться

88

сторожевым постом (итал.).

Вернуться

89

Намек на маленький рост министра просвещения А. В. Головнина.

Вернуться

90

плуты (фр.).

Вернуться

91

Н. Трюбнер вообще принес большую пользу русской пропаганде, и имя его не должно быть забыто в «Сборнике русской типографии». Сверх вторых изданий «Полярной звезды» и всех наших книг, Н. Трюбнер предпринял сам целый ряд новых изданий на русском языке: Стихотворения Н. Огарева, Записки Екатерины II, Записки кн. Дашковой, Записки Лопухина, кн. Щербатов и Радищев и пр. (Прим. А. И. Герцена.)

Вернуться

92

Николас Трюбнер – английский книгоиздатель и книготорговец, сочувствовавший Герцену.

Вернуться

93

страшно вымолвить (лат.).

Вернуться

94

Василий Петрович Боткин.

Вернуться

95

Мижуев – персонаж поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души».

Вернуться

96

Упомянуты министры и другие государственные деятели того времени: А. М. Горчаков, М. Н. Муравьев, В. Н. Панин.

Вернуться

97

Программа «Полярной звезды». (Прим. А. И. Герцена.)

Вернуться

98

Фудрас, вернее, Фудра Т. Л. О. (1810–1872) – французский писатель, автор романов из великосветской жизни.

Вернуться

99

Поборница женских прав, французская романистка Аврора Дюдеван выступала в литературе под мужским именем – Жорж Санд.

Вернуться

100

Дубельт Л. В. (1793–1862) – управляющий III Отделением в 1839–1856 гг., ведавшим, в числе прочего, и делами цензуры.

Вернуться

101

Дворец, где долго жил Жуковский. (Прим. Н. А. Некрасова.)

Вернуться

102

В. А. Жуковскому.

Вернуться

103

Места, не разрешенные к печати, зачеркивались цензором красными чернилами крест-накрест.

Вернуться

104

Отказавшись от милой цензуры… – Новые правила 1865 г., освободившие ряд журналов, в том числе его «Современник», от предварительной цензуры, заставили Некрасова самого «одергивать» порою слишком ретивых сотрудников, поскольку резкая тональность их произведений могла вызвать (и вызывала) предостережения журналу. Но это не помогло: именно в 1866 г. журнал, получив три таких предостережения, был закрыт навсегда.

Вернуться

105

Валуев Петр Андреевич (1814–1890) – министр внутренних дел в 1861–1868 гг.; ему непосредственно подчинялось Главное управление по делам печати.

Вернуться

106

Маколей Томас (1800–1859) – английский историк, либеральный политический деятель; Гизо Франсуа (1787–1874) – французский консервативный политический деятель; Прудон Пьер (1809–1865) – французский социалист, один из теоретиков анархизма; Тьер Адольф (1797–1877) – французский государственный деятель, историк. Во время создания поэмы пользовался репутацией чуть ли не революционера, что не помешало ему позднее, в 1871 году, стоя во главе правительства, с исключительной жестокостью разгромить Парижскую коммуну;

Вернуться

107

Канупер – ядовитое растение.

Вернуться

108

Намек на то, что журнал стал печатать «статейки в натуре», то есть без предварительной цензуры.

Вернуться

109

Тетрадь оригиналу – рукопись, по которой производится набор.

Вернуться

110

Эти два последние стиха взяты у Лермонтова:

Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал…

(Прим. Н. А. Некрасова.)

Вернуться

111

Пановский Н. М. (1792–1872) – сотрудник ряда московских изданий, в том числе «Русского вестника» М. Н. Каткова.

Вернуться

112

На реке Мойке в Петербурге, близ Красного моста, размещалось здание 3-го Отделения, ведавшего делами политического сыска.

Вернуться

113

До реформ 60-х годов на улицах запрещено было курить.

Вернуться

114

Тогдашний министр внутренних дел. (Прим. Н. А. Некрасова.)

Вернуться

115

И. С. Аксаков (1823–1886) – писатель-славянофил, редактировавший и издававший еженедельную газету «День», выходившую с 1861 по 1865 г.

Вернуться

116

Публицист Ю. Жуковский напечатал в «Современнике» статью, в которой утверждалось, что так называемые «культурные классы» должны крестьянам около шести миллиардов рублей.

Вернуться

117

В 1865 г. либеральная газета «Голос» подверглась цензурным репресси ям за отрицательный отзыв о правительственных действиях в Ташкенте.

Вернуться

118

Катков Михаил Никифорович (1818–1887) – публицист, издатель ре дактор «Русского вестника».

Вернуться

119

Пропала книга! – А. С. Суворин сообщал в своем «Дневнике», что это стихотворение, как говорил ему сам Некрасов, написано по поводу сожжения книги Суворина «Всякие. Очерки современной жизни» (СПб., 1866), выпущенной им под псевдонимом А. Бобровский (Суворин А. С. Дневник. М.; Пг., 1923. С. 245). Действительно, это был один из первых случаев уничтожения книги по новым правилам 1865 г., поскольку в ней замечены были «…умышленно враждебное сопоставление высших и низших классов общества, пропаганда коммунистических и социалистических теорий и отрицание необходимости брака» (Добровольский. С. 54). Впрочем, в этом же году уничтожению подвергся еще ряд книг, в том числе «Стихотворения» М. Л. Михайлова.

Вернуться

120

Ретивость их – погубит их! – Поскольку вся ответственность в новых условиях, по которым часть изданий освобождалась от предварительной цензуры, переносилась на авторов, редакторов и издателей, то их «ретивость» и «погубит их».

Вернуться

121

«Северная пчела» – полуофициозная газета, издававшаяся с 1825 по 1859 г. под редакцией Ф. В. Булгарина (1789–1859). Снискала себе «славу» «газеты-доносчицы», главным образом благодаря личности самого редактора, ходившего под эпиграмматической кличкой «Фиглярин». Подробнее см. вступит. статью к разделу и кн.: Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение / Изд. подготовил А. И. Рейтблат. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Вернуться

122

Не пропустит Головнин… – В декабре 1861 г. А. В. Головнин сменил на посту министра народного просвещения, которому тогда подчинялась цензура, Е. В. Путятина.

Вернуться

123

Искандер – псевдоним А. И. Герцена, создавшего в Лондоне Вольную русскую типографию, печатавшую «Полярную звезду» и «Колокол»; к нему и посылались произведения, которые по цензурным причинам не могли увидеть света в России того времени.

Вернуться

124

Но формулы, как в алгебре, встречаю… – Из осторожности во многих обличительных материалах, печатавшихся тогда в журналах и газетах, имена критикуемых лиц заменялись буквами. Об этом говорится также в эпиграфе к стихотворению Курочкина «Гласность 1859 года и гласность 1862 года» (Курочкин В. С. Указ. соч. С. 151): «Наконец-то мы дождались настоящей, не алгебраической гласности!» Представляет интерес второй эпиграф, почерпнутый из стихотворения П. А. Вяземского «С тех пор, как упраздняют будку…»:

За шум, бывало, так и знают,
Народ на съезжую ведут.
Теперь в журнальную сажают:
Там им расправа, там и суд.

Вяземский, совершив к этому времени определенную эволюцию, полагал (как ранее и Пушкин, впрочем), что необузданная «гласность» приводит к вседозволенности, к тому, что теперь в «журнальной» совершается внесудебная расправа со своими противниками.

Вернуться

125

Как Истину когда-то Баратынский… – «Явление гласности» написано в подражание стихотворению Баратынского «Истина».

Вернуться

126

М. Р. Шидловский (1826–1880) в 1870 г. был назначен начальником Главного управления по делам печати. О нем, Красовском и авторе стихотворения см. Перечень цензоров.

Вернуться

127

Главное управление по делам книгопечатания – более точно: Главное управление по делам печати, созданное в 1865 г. при министерстве внутренних дел как верховное цензурное ведомстсво.

Вернуться

128

Меттерниховская пентархия – великими державами называли пять государств (Англия, Пруссия, Франция, Россия и Австро-Венгрия), образовавших в 1815 г., после победы над Наполеоном, «Священный союз». Ведущую роль в его создании играл австрийский канцлер Меттерних. Шестой державой стали называть прессу, Щедрин же придумал «седьмую», подразумевая под ней не названную – опять-таки по вполне понятным соображениям – отечественную цензуру. Этот термин встречается позднее у В. В. Розанова (см. ниже). Писатель на собственном горестном опыте испытал все тяготы цензуры, начиная с одной из ранних повестей конца 40-х годов «Запутанное дело», в которой обнаружено «вредное направление и стремление к распространению революционных идей, потрясших уже всю Западную Европу». Публикация повести стала причиной его ссылки в Вятку.

Особенно тяжело воспринимал Щедрин постоянные нападки на его любимое детище – журнал «Отечественные записки», который он редактировал 16 лет, с 1868 по 1884 г. В 1884 г. журнал прекратил свое существование, будучи закрыт специальным решением министерства внутренних дел. Щедрин, страдавший от цензуры всю свою жизнь, оставил массу гневных высказываний о ней в многочисленных письмах. В них цензура уже названа собственным именем, а не эвфемистическим, как это видно из приводимых отрывков.

Вернуться

129

«Аще царство на ся разделится» – цитата из Евангелия от Марка (3: 24): «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то».

Вернуться

130

Овамо и семо – там и здесь.

Вернуться

131

Бармы – принадлежность наряда русских князей и высшего духовенства.

Вернуться

132

Варле Габриель (1810–1867) – французский актер, выступал на сцене Михайловского театра в Петербурге.

Вернуться

133

Лонгинов – глава цензурного ведомства в 1871–1875 гг. Подробнее см. Перечень цензоров.

Вернуться

134

Тебя уж нет!.. – имеется в виду частичная отмена предварительной цензуры по «Временным правилам…» 1865 г.

Вернуться

135

Херить – т. е. зачеркивать. От старославянского названия буквы «х» (хер).

Вернуться

136

Барковский ореол – то есть ореол И. С. Баркова (1732–1768), поэта и переводчика, получившего известность благодаря, главным образом, своим скабрезным стихам и поэмам, расходившимся в многочисленных списках.

Вернуться

137

Мне все казалось, что стих этот страдает неточностью. Мое сомнение разрешил В. Белинский в феврале 1898 г., когда я закончил чтение его сочинений. На 389 стр. XII тома Белинский говорит: «Равным образом можно сказать: человек есть словесное (в смысле одаренного словом) животное». (Прим. Д. В. Коломийцева.)

Вернуться

138

Когда в 1896 г. в № 324 «Биржевых ведомостей» появилась несправедливая нападка на г. Скабичевского за подписью «Я», то я сильно возмутился ею. Мной была написана статья в защиту г. Скабичевского. В ней приведено это стихотворение. В декабре 1896 г. мной было получено от г. Скабичевского следующее письмо: «Милостивый государь! Сердечное спасибо за Ваше лестное для меня внимание, но напечатать Ваше письмо в мою защиту от поруганий г. Ясинского на страницах “Нового слова” не можем, так как редакция “Нового слова” не имеет в виду вступать в какую бы то ни было полемику по поводу грязных инсинуаций и клевет безыменного пасквилянта. Это была бы для него большая честь, да и на всякое чиханье не наздравствуешься…» (Прим. Д. В. Коломийцева.)

Вернуться

139

Дело 193-х – по этому делу так называемых «чайковцев» (по имени Н. В. Чайковского) осуждена была в 1874 г. большая группа народников-пропагандистов.

Вернуться

140

Точнее – Заичневский Петр Григорьевич (1842–1896) – революционер-народник, автор прокламации «Молодая Россия» (1862). Свыше 20 лет провел в тюрьмах и ссылках.

Вернуться

141

Нефедов Филимон Диомидович (1838–1902) – писатель, автор очерков и рассказов о жизни рабочих («Наши фабрики и заводы», 1872) и крестьян («На миру», 1872). Глеб Иванович – Успенский (1843–1902) – писатель, автор многих книг о жизни городской и деревенской бедноты («Нравы Растеряевой улицы» и др.).

Вернуться

142

Федоров В. Я. – см. Перечень цензоров.

Вернуться

143

Феоктистов Е. М. – см. Там же.

Вернуться

144

Адикаевский В. С. – см. Там же.

Вернуться

145

См. выше эпиграмму Д. Д. Минаева.

Вернуться