Александр Шохов
Стратегии философского исследования коммуникации

Аннотация

Исследование коммуникации – один из мейнстримов современной философии. «Коммуникативный поворот» привёл к появлению разнообразных ракурсов изучения коммуникации во всех гуманитарных дисциплинах. Эти наработки сегодня требуют осмысления и обобщения. Каждый исследователь пытается дать собственный ответ на вопрос о том, чем является и чем не является коммуникация, и благодаря многообразию предложенных ответов ситуация еще больше запутывается. Становится нелегко понять, что такое коммуникация сама по себе, да и сам вопрос о том, что такое коммуникация приобретает множество дополнительных размерностей. Возникающая познавательная сложность такова, что любая попытка увидеть «лес за деревьями» или обнаружить нить Ариадны в непрестанно создающемся лабиринте интеллектуальных поисков становится актуальной.

В книге получило дальнейшее развитие представление о парадигмальном анализе как о процессе выявления оснований, на которые опирался исследователь под влиянием различных установок.

Сделан вывод о том, что субъект-исследователь, благодаря вхождению в ситуацию наблюдения, на первом уровне рефлексии переживает диссоциацию, а затем дисперсию и трансформируется в непрерывно пересобирающуюся композицию коммуникативных состояний. При вхождении в состояние рефлексии второго уровня субъект–исследователь пересобирает себя заново и обнаруживает себя как становящаяся целостность, удерживаемая автокоммуникацией. Децентрованная рефлексия (разновидность рефлексии второго уровня) оказывается важным инструментом парадигмального анализа, поскольку позволяет последовательно встать на место другого исследователя, проанализировать влияния, которые он испытывает, а также как бы «изнутри» прожить различные исследовательские ракурсы и личные выборы, формирующие индивидуальную стратегию.

В работе проанализированы представления о коммуникации, возникшие под влиянием разных парадигм (парадигмы сложности, системной парадигмы в понимании Н.Лумана, сетевой парадигмы, парадигмы коммуникативного разума и др.).

Сделан вывод о том, что парадигмы и исследовательские стратегии взаимно дополняют друг друга. Парадигма предписывает, каким именно образом должно строиться исследование, чтобы соответствовать критериям научности, зафиксированным в данной дисциплине в данном научном сообществе в тот или иной период времени. Стратегия исследования – это путь, выбранный конкретным исследователем, в котором могут сочетаться различные эпистемические, парадигмальные, методологические, теоретические влияния, а также воздействие многочисленных «поворотов». Одновременно с этим в выбранной стратегии проявляется индивидуальное творческое, авторское начало исследователя.

Введён в научный обиход терминологический конструкт «знаниевое тело», представляющее собой комплекс знаний, которые вошли «в плоть и кровь» субъекта, стали своеобразным аналогом тела, выращенного не из белковой материи, а из «знаниевой».

Разработано представление о парадигме как о как своеобразном синтезе исследовательских конструктов, возникающем и постоянно пересобирающемся в коммуникации научного или философского сообществ.

Парадигмы, эпистемы, методологические подходы, под влиянием которых оказываются участники сообщества, метафорически сравнены с коммуникативными состояниями сообщества, композицией которых предопределяется коммуникация его участников.

Сформулировано представление о коммуникации как об исследовательском конструкте, который каждый исследователь «собирает» для решения собственных научных и философских задач. Предложена трактовка коммуникации как драйвера событийного времени, способного изменять конфигурацию установившихся связей и ассоциаций между акторами, создавать условия для пересборки систем или сетей и быть проводником контингентности в ситуацию «здесь и сейчас».

Ключевые слова: стратегия исследования, субъект-исследователь, сборка, коммуникация, парадигма, конститутивные элементы парадигмы, децентрованная рефлексия, знаниевое тело, исследовательский конструкт.

SUMMARY

The study of communication is one of the mainstream in the modern philosophy. "Communicative turn" led to the emergence of a variety perspectives, connected with the study of communication in all humanitarian disciplines. These developments today require reflection and synthesis. Each researcher tries to give his own answer to the question of what communication is and what is not, and thanks to the diversity of the proposed answers, the situation is even more confused. It is not easy to understand what communication is by itself, and the question “what is the communication?”, takes on very many additional dimensions. The epistemic complexity is arising such more that any attempt to see the “forest behind the trees” or to discover the thread of Ariadne in the constantly created labyrinth of intellectual searches becomes relevant.

A terminology construct “research strategy” has further developed in this book. It allows to speak about personal choice in situations of polyparadigmality thinking. Thereby a certain research position, which allows us to keep a balance between different vectors of meaning attractions, becomes possible. . It is concluded that the subject-researcher, due to the entry into the observation situation in the first reflection level state, experiences first dissociation and then dispersion. The book shows how the classic subject of the research has transformed into the continuously reassembled integrity of its own communicative conditions held by auto-communication at the second-level reflection state. One type of this reflection is “decentralized reflection” that becomes an important tool for paradigm analysis, because it allows us to consistently take the place of every researcher, analyze the influences that he is experiencing, and to live from the inside various research angles and personal choices that form an individual strategy.

The work develops further the concept of paradigm analysis as the process of identifying the bases on which the researcher relied under the gravitation of various paradigmatic (epistemic) influences. The metaphor of the surfer researcher, which slides along the waves created by the centers of paradigmatic attraction, is used. Surfer have to keep away all these centers, because he wants be independence from them – otherway he can lose his philosophy reflexive position.

The book considers ideas of communication that have developed in different directions of thinking (the paradigm of complexity, the system paradigm (N.Luhmann’s version), the network paradigm, the paradigm of “communicative rationality”, etc.).

It is concluded that paradigms and research strategies complement each other. The paradigm prescribes exactly how the research should be built in order to meet the scientific criteria established in this discipline in this scientific community at at one time or another. The research strategy is the path chosen by a particular researcher in which various epistemic, paradigmatic, and methodological influences can be combined. At the same time, the strategy reveals the author's creativity, his own contribution.

A terminological construct “knowledge body” introduced into scientific use. It can be explained as a complex of knowledge that entered “into flesh and blood of researcher”, became a peculiar analogue of a body grown not from protein matter, but from the paradigms and scientific knowledge of the community.

The concept of the paradigm was developed as a kind of synthesis of research constructs, arising and constantly re-assembling in the communication of the scientific or philosophical community.

Paradigms, epistems, methodological approaches, influenced by community members, are metaphorically compared with the communicative states of a community, the composition of them predetermines the communication of its members.

It was proposed the concept of communication as a “research construction” that each researcher “assembles” to solve his own scientific and philosophical problems. This book contains an interpretation of communication as a driver of event-time, capable of changing the configuration of established connections and associations between actors, creating conditions for reassembling systems or networks and being a conductor for contingency in the situation “here and now”.

Keywords: research strategy, subject-researcher, assembly, communication, paradigm, constitutive elements of a paradigm, decentralized reflection, knowledge body, research construct.

Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка.

Людвиг Витгенштейн «Философские исследования», пункт 109

Благодарности

Эта книга написана на основе защищенной диссертации «Стратегии исследования коммуникации: парадигмальный аспект». Моя диссертационная работа не была бы завершена без поддержки доктора философских наук, профессора Лидии Николаевны Богатой, которая несколько лет была моим научным консультантом. Я благодарен ей за сотни часов, которые мы провели в насыщенной коммуникации, за то, что она научила меня глубже понимать философские тексты и критичнее относиться к собственным интеллектуальным построениям.

Хочу отметить помощь и участие моих коллег, с которыми в разное время обсуждались отдельные темы этой книги. Из тех, кто оказал на меня заметное влияние хочу отметить (в алфавитном порядке) В.И.Аршинова, А.И.Афанасьева, И.В.Голубович, И.С.Добронравову, О.А.Довгополову, И.А.Донникову, И.В.Ершову–Бабенко, Е.М.Иванову, Т.Г.Каменскую, А.С.Кирилюк, В.Е.Лепского, Э.И.Мартынюка, М.Г.Марчука, М.А.Можейко, Е.С.Петриковскую, В.Л.Петрушенко, В.П.Плавич, С.М.Повтореву, В.В.Попкова, С.В.Пролеева, О.П.Пунченко, К.В.Райхерта, Д.В.Реута, О.В.Рупташ, Е.К.Соболевскую, Е.И.Соболь, И.И.Старовойтову, В.С.Степина, Л.Н.Терентьеву, В.Б.Ханжи, А.В.Худенко, Л.Н.Цой, С.П.Шевцова.

Эта работа не была бы написана без поддержки моей жены Светланы Шоховой и дочери Евгении Шоховой, которые вдохновляли меня в процессе работы над диссертацией и над книгой, и активно участвовали во многих философских мероприятиях и проектах.

Среди людей, которым я искренне благодарен, особое место принадлежит моему отцу, Сергею Егоровичу Шохову. Его уже нет с нами, но он был бы счастлив, если бы мог взять в руки эту книгу. Отец научил меня естественнонаучному и математическому мышлению, программированию, ввел меня в круг людей, которые в конце 1980-х занимались рефлексивной методологией, и привил любовь к решению сложных интеллектуальных задач. Его влияние сформировало мой интерес к широкому кругу научных дисциплин.

Я искренне и глубоко благодарен своей маме, Лине Яковлевне Бровченко, которая с детства учила меня задавать философские вопросы, Твоя бесконечная и безусловная любовь, мама, наполняет меня энергией и пробуждает стремление заниматься интеллектуальным творчеством.

Благодарю свою тёщу Марию Ильиничну Яковлеву и своего тестя Михаила Андреевича Яковлева, которые всегда поддерживали меня во всех моих решениях.

Выражаю искреннюю признательность своему шурину Николаю Михайловичу Яковлеву за его интерес к моим философским исследованиям и за постоянную готовность прийти на помощь в любых жизненных обстоятельствах.

Спасибо всем вам.

Искренне Ваш

Автор

Предисловие

Почему философы занимаются коммуникацией

Коммуникацию можно охарактеризовать как соединяющие связи, линии обмена, по которым перемещается содержание, потенциально важное для участников коммуникативного процесса. Предложенная формулировка демонстрирует невероятную абстрактную мощь этого понятия. Ведь содержание, перемещаемое по связям (линиям обмена) может быть как материальным, так и информационным, соединение может установиться или не установиться, содержание может быть признано или не признано важным участниками коммуникативного процесса. Сеть связей может постоянно перестраиваться, а сам факт передачи какого–либо содержания кому–либо может становиться предметом следующего коммуникативного обмена. Это делает коммуникацию интереснейшим предметом исследования, поскольку занимаясь ею, философы и ученые легко обнаруживают пределы известного, и у них возникает впечатление, что при исследовании коммуникации могут быть обнаружены ответы на ряд весьма важных вопросов, например, таких:

1. Как при соединении элементов возникают качества и характеристики целого, которых нет у элементов и их подмножеств? Частными случаями этого вопроса являются, например, такие: «Как возникает человеческое общество?», «Как возникает сознание?», «Как возникает и обрабатывается смысл высказывания?», «Как происходит мышление?», «Как устанавливается взаимопонимание?», «Как можно объединить людей для целеустремленной коллективной деятельности?», «Как подобрать эффективные инструменты и технологии управления в каждом конкретном случае, чтобы направить процессы в нужном направлении?».

2. Как подготавливаются и осуществляются изменения сверхкомплексных объектов (систем, сетей), которые настолько велики и сложны, что охватить их одним взглядом невозможно? Частные случаи этого вопроса: «Как возможно управление развитием крупномасштабных систем (экономики, отрасли, страны, общества, культуры)?», «Как эволюционируют галактики?», «Как функционируют и эволюционируют живые организмы?», «Как развиваются и изменяются экосистемы?», «Как можно проектировать направления развития современных мегаполисов?».

3. Какова природа и логика развития сетей? Как сетевое описание дополняется системным? Частные формулировки этих вопросов могут касаться развития сильного искусственного интеллекта, цифровой экономики, социальных сетей и сообществ, а также управления общественным сознанием, мотивами покупателей или избирателей, мотивацией сотрудников.

При исследовании коммуникации удается взглянуть на многие подобные вопросы чуть под другим углом. Эта книга представляет собой попытку рассмотрения философских стратегий исследования коммуникации. Понимая всю необъятность задачи, автор ограничился рассмотрением небольшого количества наиболее заметных и интересных (с его точки зрения) парадигм, теорий, подходов и концепций. Книга написана так, чтобы читатели могли полностью погрузиться в атмосферу философского исследования, наполненную неожиданными открытиями и озарениями.

Степень изученности проблемного поля данного исследования

Разработанность проблемного поля коммуникации

Всплеск интереса к изучению коммуникации произошёл в начале XX века. Феноменология Э.Гуссерля привлекла внимание к интерсубъективности [180], математическая теория коммуникации К.Шеннона [186] и У.Уивера развивалась в технических и инженерных дисциплинах для решения задач передачи информации. Коммуникация начала исследоваться в философии языка и в аналитической философии (Л. Витгенштейн, Р. Карнап, У. Куайн, Дж. Мур, Дж. Остин), она рассматривалась представителями символического интеракционизма (Г.Гарфинкель Дж.Г.Мид, А.Шюц), логиками (Ч.Пирс, Г.Фреге), социологами (П. Бурдье, Э. Гидденс, М. Маклюэн, Т.Парсонс). Исследования коммуникации происходили в рамках философской герменевтики – Г. Гадамер, О. Резеншток-Хюсси, П. Рикер, Ф. Шлейермахер.

Т.Парсонс разработал фундаментальную теорию социального действия [106], тем самым существенно расширив представления об интеракции и условиях достижения взаимопонимания. В трудах М.Хайдеггера и Ю.Хабермаса интерсубъективность Э.Гуссерля обрела новое звучание и стала одной из важнейших тем. Ю.Хабермас [176], [178], [179], [177] разработал теорию коммуникативного действия и теорию дискурса, которые представляют собой подробно описанные условия достижения взаимопонимания и консенсуса на основе рациональной аргументации и притязания на значимость. Теме соотношения коммуникации и познания посвящена монография Sperber Dan and Wilson Deirdre «Relevance. Communication and Cognition» [188].

Никлас Луман [83], [82], [80], [81] построил на основе созданного им авторского исследовательского конструкта коммуникации развёрнутую теорию общества. Исследованию творчества Н.Лумана посвящены работы таких авторов как Clemens Mattheis [183], А.Ю.Антоновский [2], [3], C.Б.Белецкий [22], И.А.Болдырев [30], Н.А.Головин [36], О.А.Даниленко [42], А.И.Крейк [65], В.М.Лоскутникова [78], А.В.Назарчук [100], [101], Н.В.Поправко [115], Р.К.Тангалычева [127], А.Ф.Филиппов [131], А.А.Шаронова [148], А.С.Шохов [151], [161], [162], [164]g, [154].

К.-О.Апель [4] зафиксировал концепцию трансцендентального (идеального) научного сообщества, и впервые представил его как условие возможности познания. К.Поппер [114] предложил идею знания без познающего субъекта.

Особые ракурсы исследования коммуникации проявились в рамках экзистенциализма (Г.Марсель [92], [91], [90], М.Мерло-Понти, Ж.-П.Сартр, М.Хайдеггер, К. Ясперс), в семиотических, диалогических, логических исследованиях М.Бахтина, В.Библера, М.Бубера, Т.М.Дридзе, Э.Кассирера, Ю.М.Лотмана, Ч.Морриса, Ч.Пирса, Ф. де Соссюра.

Философия субъекта детально разрабатывалась многими исследователями, в частности С.В.Комаровым [63] и Я.А.Слининым [123].

Некоторые проблемы коммуникации разрабатывались в антропологическом структурализме (Л. Леви-Брюль, К. Леви-Стросс и др.) и в этнометодологии – Г. Гарфинкель и др.

На принципиально новый уровень проблема коммуникации вышла благодаря работам Ж.Делёза [44], М.Кастельса [58], Б.Латура [71], [189], М.Мерло-Понти [184], Тён ван Дейка [128], М. Фуко [135], [134], [133].

Особый вклад в разработку теории коммуникации внесли представители синергетической традиции – В.И.Аршинов, Л.Д.Бевзенко, Л.Н.Богатая, В.Г.Буданов, Л.С.Горбунова, И.С.Добронравова, Л.П.Киященко, Е.Н.Князева, Я.И.Свирский и др.

К числу обобщающих работ по коммуникации можно отнести тексты С.П.Домнич [50], А.М.Ермоленко [53], Р.Крейга [172], И.П.Кужелевой-Саган [66], А.В. Назарчука [100].

Разработанность проблемного поля, связанного с парадигмальным анализом

Философский анализ парадигм и особенностей применения этого термина в философских и гуманитарных исследованиях выполнялся различными исследователями, специализирующимися на истории и философии науки: Н.С. Автономовой, А.И.Афанасьевым, И.Т. Касавиным, В.А. Лекторским, М.Г.Марчуком, Л.A. Микешиной, В.Л.Петрушенко, Б.И. Пружининым, О.П.Пунченко, B.C. Стёпиным, В.Л.Чуйко и др..

Особое значение в осмыслении парадигмальной составляющей научной рациональности внесли подходы и концепции Т. Куна, И. Лакатоса, Л.Лаудана, М. Полани, К. Поппера, А.Пуанкаре, Ст. Тулмина, П. Фейерабенда и др., обосновавших такие методологические принципы процесса познания, как плюрализм, диалогизм, взаимодействие различных познавательных практик, ценностно-смысловое «присутствие» субъекта в структуре познания.

Несомненный интерес представляет разработка термина «парадигма», предпринятая Л.Н.Богатой [27], которая рассматривает её как сверхсложное открытое саморегулирующееся терминологическое образование [27, с.10].

Взаимосвязь между методологическим мышлением и парадигмальным анализом (осмыслением роли «образцов» и «пониманием») выстраивается в тестах М.А.Розова [121].

Попытки обнаружить «единство множественного», предложить некую обобщающую гуманитарную парадигму, предпринимаются в монографии И.А.Герасимовой [35], которая подходит к решению этой задачи с позиций социальной эпистемологии.

Разработанность проблемного поля, связанного со стратегией исследования

Термин «стратегия исследования» по-разному толковался различными учёными и философами. Влияние постструктуралистского и постмодернистского мировоззрения на эволюцию научной рациональности и стратегий исследования в социально-гуманитарных науках рассматривается в работах Н.С.Автономовой, В.П.Визгина, В.Н.Гасилина, И.А.Гобозова, И.П.Ильина, В.А.Конева, Е.В.Листвиной, Н.В.Мотрошиловой, С.В.Никитина, С.М.Повторевой, Т.Н.Поповой, В.Н.Поруса, Б.И.Пружинина, Г.Л.Тульчинского, М.С.Уварова, и др.

Историко-морфологические и концептуально-функциональные исследовательские стратегии разрабатывались, в частности, украинским исследователем С.М.Форкош [132].

В монографии Т.Н.Поповой [113] анализируются «интеллектуальные стратегии» в контексте социогуманитаристики и биографического поворота. Также автор употребляет термин «исследовательские стратегии» [113, с. 18] в значении, близком к используемому в настоящей работе.

Особо следует отметить диссертационную работу И.И.Гусевой, в которой термин «стратегия исследования» рассматривается в применении к социально-гуманитарным наукам, в первую очередь к истории и социологии в тесной связи с терминами «микростратегия», «макростратегия», «масштаб исследования».

Культурные повороты, в значительной мере влияющие на исследовательские стратегии, детально рассматривают такие исследователи как Д.Бахманн-Медик, Н.П.Безуглова, Фр. Джеймисон, А.Реквиц, и др. Культурные повороты предстают как формы эпистемической акцентуации, способные «изменить направление мысли и установить новые ракурсы исследовательской деятельности» [20, с.8].

В текстах Н.М.Смирновой термин «исследовательская стратегия» применяется как обозначение некоей основополагающей мысли, которая формирует путь исследователя: «исследовательская стратегия исходит из когнитивной презумпции телесной обусловленности человеческого мышления» [124, с.140], – пишет исследователь, выстраивая смысловой стратегический мостик между феноменологией Э.Гуссерля и современными тенденциями, формирующимися в философии искусственного интеллекта.

Нельзя не упомянуть о таком термине как «макросдвиг», который по мнению Э.Ласло, происходит в современной научной картине мира и во всей человеческой цивилизации и культуре. «Макросдвиг» можно интерпретировать как более фундаментальное изменение, чем отдельные «повороты» или «культурный поворот» в целом. Сам Эрвин Ласло пишет: «Эта трансформация – эра макросдвига: сдвига всеохватывающего, быстрого и необратимого, простирающегося до самых далёких уголков земного шара и захватывающего все аспекты жизни» [69, с. 11].

Обилие уже проведённых исследований коммуникации формирует ситуацию познавательной сложности, однако именно это даёт надежду на то, что в отмеченной сложности начнут обнаруживаться проявления фундаментальной простоты.

Раздел первый. Возможности парадигмального анализа в контексте новых представлений о субъекте-исследователе

1.1. Парадигмальный анализ в ситуациях дисперсии субъекта-исследователя и коммуникативного обмена

1.1.1. Парадигмальные и эпистемические влияния, «повороты» и стратегии

Парадигмальный анализ направлен на выявление фундаментальных начал, составляющих основы философского и научного мировоззрения. Эти начала проявляются в отдельных исследованиях, выступают своеобразными критериями научности при обсуждении трудов философов и ученых в сообществах коллег.

Важно подчеркнуть, что в процессе парадигмального анализа могут быть обнаружены не только следы парадигм. Исследователь испытывает влияние господствующей эпистемы, задающей базовые условия научного мировоззрения и критерии познаваемости мира, а также различных теорий, методов, школ, традиций и «поворотов».

Возникает закономерный вопрос: возможно ли осуществлять подобный анализ, полностью освободившись от влияния тех или иных парадигмальных и эпистемических притяжений? Скорее всего, нет. Любой «надпарадигмальный исследователь» должен погружаться в содержание исследуемого, строить элементарные высказывания с учетом сложившихся в той или иной научной среде традиций, а это значит, испытывать в той или иной мере стороннее влияние. К тому же сообщество, в которое входит исследователь, неизбежно будет явно или неявно предписывать ему те методы и подходы, которые приемлемы с точки зрения сообщества и отвечают критериям научности, достоверности и строгости.

Для философского исследования крайне важно, чтобы погружение в «чужие» концепции и теории было достаточным, но не стало «парадигмально затягивающим», в том смысле, что очередная исследуемая парадигма не должна внезапно обрести статус основной или истинной.

Философ Л.Н.Богатая метко замечает: «Философ призван заниматься наблюдением за процессами становления парадигмы. И философ перестает быть философом, если попадает под влияние какой–либо парадигмы» [27, с. 16]. Работа философа-методолога сравнивается ею с сёрфингом: «Искусство методолога в чем-то похоже на искусство серфингиста. Только вместо волны методолог пытается оседлать мысль» [25, с.84].

Словно сёрфер [153], скользящий по волнам, философ может получать энергию от того или иного смыслового поля, и, получив необходимое, двигаться дальше, чтобы развернуть философский контекст собственного рефлексивного процесса, помещая себя, по словам Ф.В.Лазарева и С.А.Лебедева, в своеобразный «метафизический хронотоп», благодаря которому «философ оказывается способным занять позицию внешнего наблюдателя по отношению к данному горизонту» [68, с.15].

Философский анализ парадигмальных оснований может оказаться под влиянием неких межпарадигмальных или внутрипарадигмальных сопряжений и напряжений. Поэтому философа-исследователя, опять же, можно сравнить с сёрфером, который одновременно получает энергию от двух слоёв волн, генерируемых принципиально разными смысловыми полями: «снизу» – из слоя парадигм, которые он изучает и под влиянием которых оказывается, и «сверху» – из слоев метапарадигмальных, эпистемических, которые поставляют ему методологические интуиции.

Исследование коммуникации как предмета оказывается под воздействием множества парадигмальных и метапарадигмальных влияний. Коммуникация как явление и как процесс исследуется в рамках философии, социологии, психологии, когнитивистики, лингвистики, семиотики, искусственного интеллекта, а также во многих более прикладных дисциплинах, таких как политология, журналистика, риторика и пр. Системная, сетевая и синергетическая парадигмы, различные меж-, кросс- и трансдисциплинарные подходы поставляют идеи и методологические решения, которые используются для анализа узкодисциплинарных парадигмальных проявлений.

Философ-исследователь выбирает собственный ракурс парадигмальных исследований, отличающийся от ракурса психологического, лингвистического или социологического, что предопределяет круг его исследовательских задач. Например, философа может интересовать: (1) какую позицию занимает или может занимать исследователь коммуникации по отношению к предмету исследования, (2) как именно выстраивается исследовательская стратегия для решения поставленной задачи, (3) каким образом исследователь конструирует гипотезы, и можно ли в каждом конкретном случае актуализировать направление их верификации, (4) какова роль коммуникации в процессе познания в целом и в процессе изучения коммуникации в частности, (5) можно ли говорить о том, что такое коммуникация сама по себе?

Философский ракурс исследования коммуникации несомненно более широк, чем это зафиксировано в сформулированных вопросах, которые лишь фрагментарно иллюстрируют возможные направления философских исследований коммуникации.

Украинский исследователь А.М.Ермоленко выделяет коммуникативную философию как отдельную парадигму истории философии, он пишет: «коммуникативная философия – это новая парадигма в истории философии, стремящейся преодолеть недостатки как философии бытия, так и философии сознания» [53, с.206]. Такой взгляд на философское исследование коммуникации приводит А.М.Ермоленко к выводу о связи смены научной парадигмы (при этом он ссылается на Ю.Хабермаса) со сменой типа общества: «можно согласиться с Ю.Хабермасом по поводу изменения парадигмы «общества труда» парадигмой «общества коммуникации». Однако такой переход не является изменением только научной парадигмы. Это изменение связано также с переходом в наше время к новому типу общества, которое заменяет капиталистическое, как бы мы его ни называли – посткапиталистическим, постмодерным, постиндустриальным или информационным, где производство информации становится определяющим» [53, с.212].

Необходимо отметить особенность понимания термина «парадигма» у Ю.Хабермаса и у А.М.Ермоленко. Оно существенно отличается от куновского термина «парадигма» и может быть интерпретировано как некая основная идея, лежащая в основе научных изысканий в данный период времени в данном сообществе.

В науке, после того как позитивизм перестал быть главенствующим направлением, более нет и, скорее всего, уже не может быть какой-либо единой методологии. Собственно, поэтому и возникли идеи, связанные с необходимостью рефлексии более общих оснований научного мировоззрения (в частности, парадигм и эпистем). Изначально представление о парадигмах формировалось на опыте развития естественных наук (физики, химии и др.). Термин «парадигма», введённый Т.Куном [67, c.17], даже в его собственных текстах получает разное толкование, которое, к тому же, менялось и развивалось в ходе развернувшихся дискуссий с К.Поппером, И.Лакатосом, П.Файерабендом и другими авторами. Как заметила И.С.Добронравова, само появление термина «парадигма» «знаменовало собою отказ от поисков универсальной методологии и признавало разнообразие методологических установок в разных парадигмах» [46, с.187].

Термин «эпистема» впервые звучит в современном исследовательском ключе в работах М.Фуко («Слова и вещи», 1966) и рассматривается как своеобразное поле: «нам бы хотелось выявить эпистемологическое поле, эпистему, в которой познания, рассматриваемые вне всякого критерия их рациональной ценности или объективности их форм, утверждают свою позитивность и обнаруживают, таким образом, историю, являющуюся не историей их нарастающего совершенствования, а, скорее, историей условий их возможности» [135, с. 34-35]. Поле, создающее условия возможности познания, формирует археологические напластования культуры, на которых в дальнейшем осуществляются очередные напластования. В своей следующей работе («Археология знания», 1969) М.Фуко вводит такие конструкты как «эпистемологические фигуры», «эпистемологические структуры» и «процессы эпистемологизации» [134, c. 189]. Однако эти, выделенные из текста словосочетания, конечно же, представляют собой лишь грубую разметку тонких эпистемических интуиций М.Фуко.

Признание многообразия подходов и отказ от поисков универсальной методологии может, по мнению отдельных авторов, приводить к формированию некоего варианта метатеории (и соответствующей ей метаметодологии). В частности, И.В.Ершова-Бабенко в монографии «Размышления. Психосинергетика» пишет о том, что понятие «парадигма» было предложено «в связи с вопросом о необходимости выделения 3-го самостоятельного уровня научного познания – метатеоретического, помимо теоретического и эмпирического» [53, с. 27-28]. Тема психосинергетики развивается и в других её работах [51]. Такое объяснение появления парадигмы выглядит вполне допустимым. В то же время необходимо отметить, что конкуренция между парадигмами, если будет признано такое объяснение, потребует конституировать ещё один уровень восхождения и так далее (как в семантической концепции истины А.Тарского [190] или в рефлексивной алгебре В.А.Лефевра [76]).

В настоящее время вряд ли можно говорить о парадигмальном единстве отдельных научных дисциплин или направлений. Словно оксюмороны звучали бы словосочетания «парадигма физики», «парадигма квантовой механики», «парадигма астрофизики». Внутри каждой дисциплины, каждого направления развиваются и конкурируют множество исследовательских подходов, которые признаются в качестве образцов отдельными научными сообществами или группами ученых. Такая локализация привела к возникновению многообразия «парадигмальных токов», которые никак не исключают остающиеся незыблемыми общие основания научного мышления, такие, к примеру, как экспериментальная проверка гипотез (или проверка посредством наблюдения явлений в случаях, когда эксперимент невозможен).

Для естественных наук критерий экспериментальной проверки (или верификации гипотез с помощью наблюдений), в целом остаётся приемлемым, хотя и дополняется в рамках каждой дисциплины и каждого научного направления разнообразными критериями «научности».

В гуманитарных дисциплинах критерий экспериментальной (или наблюдательной) проверки в значительном числе случаев просто не может быть применён, хотя гуманитарные эксперименты успешно проводятся в ряде направлений, таких как психология поведения, когнитология, лингвистика, социология и др. Философские исследования в большинстве случаев относятся к экспериментально и наблюдательно неверифицируемым, однако, вопросы и идеи, которые формулируют философы, представляют собой самостоятельную ценность, и часто служат питательной средой и строительным материалом для парадигмальной архитектуры различных предметных дисциплин.

Может сложиться впечатление, что чем более гуманитарной является научная дисциплина, тем в большей степени к ней применим методологический конструкт «эпистема», и в меньшей «парадигма». Эпистема создаёт условия возможности познания, поскольку имплицитно содержит в себе критерии научного и ненаучного знания, а также представления о том, каким образом такое знание может быть получено. Парадигма выступает как «более проявленный» фундамент для построения языка научного описания.

Л.Н.Богатая пишет: «употребление выражений гуманитарная парадигма (парадигма гуманитаристики) или философская парадигма едва ли является правомерным, ибо ни гуманитаристика, ни философия, чаще всего, не оформляет результаты своих исследований в форме строгих теорий или концепций» [27, с. 11].

Украинский философ А.И.Афанасьев приходит к выводу о «недостаточно адекватном современному уровню гуманитарного знания понятию парадигмы» [17, с. 102].

Гуманитарные исследования осуществляются в среде плохо сочетаемых друг с другом, часто «несоизмеримых» подходов и концепций. Отчасти это объясняется взаимной непереводимостью тех или иных дисциплинарных языков.

Ситуация усложняется ещё более, если рассмотреть влияние на исследователя многочисленных «поворотов», задающих специфическую акцентуацию внимания учёных.

По мнению немецкого исследователя Дорис Бахманн-Медик «повороты» в науках о культуре позволяют выйти за ограничения, налагаемые на развитие наук моделью Т.Куна, когда парадигмы, конфликтуя, сменяют друг друга в процессе научной революции. Она пишет: «в современной исследовательской панораме наук о культуре «повороты» отнюдь не демонстрируют своей необратимости. Речь никогда не идет об абсолютном и глобальном переломе целой дисциплины – скорее о формировании и специализации отдельных «поворотов» и новых оптик, с помощью которых отдельный предмет или исследовательский подход обретает точки соприкосновения с другими дисциплинами. Движение направлено в сторону методологического плюрализма, преодоления границ, эклектичного взаимообмена методами – а не к образованию парадигмы, целиком и полностью заменяющей собой предыдущую. Поэтому, например, говорят об антропологическом повороте в литературоведении, а не всего литературоведения как такового» [20, с.19]. Исследователь делает вывод о том, что «патетическим разговорам о научных «революциях», равно как и поискам культурологической парадигмы нет места в поле наук о культуре» [20, с.19-20]. Продолжая эти размышления, Дорис Бахманн-Медик говорит о всепоглощающем cultural turn (культурном повороте), понимая под ним общую трансформацию всей гуманитаристики, для которой становится распространённым восприятие «культуры как текстуры социального» [20, с.14]. При этом происходит «перевод культурологических теорий в глобальные общественные контексты и их межкультурное освоение» [20, с.22].

Термин «парадигма» с точки зрения Дорис Бахманн-Медик – слишком узок, поскольку он указывает на то общее, что объединяет научные сообщества и представителей отдельных дисциплин. «В случае новейших наук о культуре теории трансформируются скорее независимо от дисциплин, то есть игнорируя научные сообщества в образе обособленных научных групп» [20, с.18].

Как заметила Н.П.Безуглова, «культурологические исследования находятся в межотраслевом поле, предмет которого не принадлежит никому» [21]. Потому можно сказать, что термин «парадигма» не схватывает нечто существенное для культурного процесса в целом. С другой стороны, необходимо отметить, что в современном мире научные сообщества выглядят уже совсем иначе, чем во времена Т.Куна. А.С.Шохов пишет: «практически все научные сообщества уже превратились в развивающиеся (активно коммуницирующие с другими научными сообществами)» [160, с. 109]. Поэтому междисциплинарное поле, которое ранее никому не принадлежало, фактически активно осваивается представителями всех дисциплин. Благодаря этому влияние парадигм начинает распространяться в том числе и на междисциплинарное поле.

Думается, именно это обстоятельство позволяет многим исследователям использовать термин «парадигма» и в науках о культуре и в философии. Среди этих авторов А.И.Афанасьев, Л.Н.Богатая, И.И.Гусева, М.С.Гусельцева, Д.Маркус, М.А.Можейко, Т.Н.Попова, О.П.Пунченко, В.Б.Ханжи, М.Фишер и другие. Значение термина «парадигма» в этих исследованиях отличается от значения термина в естественных науках о природе, в гуманитаристике термин «парадигма» в значительной степени дрейфует в сторону эпистемического.

Так, например, О.П.Пунченко пишет о гуманитарных парадигмах: «функционирование и развитие этого понятия связано с деятельностью субъекта в сфере духовной культуры» [117, с. 104], он также подчёркивает «человекомерный характер» [117, с. 104] гуманитарных парадигм.

Предположение, что для многих исследовательских задач можно найти технологию решения и язык, благодаря которому это решение может быть сформулировано и понято, выглядит вполне обоснованным для точных и естественных наук. Например, задача, связанная с взаимодействием разных веществ, проще всего решается, если исследователь использует уже готовые подходы и язык химии. Задача, связанная со взаимодействием элементарных частиц, может быть решена с использованием квантовой механики. Каждое погружение в ту или иную предметную сферу и использование укоренённых в ней исследовательских подходов предоставляет исследователю технологии и инструменты, благодаря которым он получает шанс быстро приблизиться к решению. Но возможна ли выработка чёткого алгоритма для философского анализа, особенно, если речь идёт об исследовании коммуникации? Как было отмечено выше, философ не может погружаться в одну из предметных дисциплин, используя существующие в ней подходы, парадигмы и язык, чтобы сформулировать ответы на интересующие его вопросы. Погружаясь в них, он выпадает из своего «метафизического хронотопа», утрачивает позицию «интервальной рефлексии» [68, с.27]. Исследователь-философ должен иметь некий ориентир в своих путешествиях по теориям, концепциям и парадигмам, – ведь иначе его исследовательская задача может оказаться нерешённой.

В качестве такого ориентира И.И.Гусева и М.А.Можейко активно используют термин «исследовательская стратегия». И.И.Гусева в своей диссертации пишет, что предметом её исследования стала «эпистемологическая специфика определённых типов стратегий исследования в контексте «поворота» в социально-гуманитарных науках» [40, с.25]. «Поворотом» И.И.Гусева называет всю серию различных «поворотов», через которые социально–гуманитарные науки проходят с середины XX века.

М.А.Можейко в своей статье «Парадигма нелинейности в постмодернистской философии языка и современная синергетика» пишет о «конгруэнтности синергетической и постмодернистской исследовательских стратегий» [97, с. 175].

Представляется оправданным ввести термин «стратегия философского исследования». Стратегия – это путь философа по мирам теорий, концепций и гипотез, в процессе прохождения которого он приходит к решению своей исследовательской задачи. Сам его маршрут, словно иероглиф неизвестного языка, нарисованный на проступающей из тумана философской карте, содержит в себе образ построенной им стратегии. Сказанное не означает, что философ-исследователь строит свою стратегию полностью в самом начале творческого пути, а затем просто следует ей. Ситуация с полаганием стратегии выглядит несколько сложнее: она перестраивается на каждом шаге с учётом выясненных обстоятельств. Каждая ситуация выбора (селекции) приводит к перестройке (изменению) стратегии. Решаемая задача также может изменяться в процессе исследования. Несмотря на это, можно говорить о стратегии как о некоей целостности, поскольку каждый следующий выбор исследователь делает с учётом результатов предыдущих селекций.

Философ-исследователь строит свою стратегию, свой путь, пролегающий сквозь многочисленные выборы возможностей, предлагаемых альтернатив. Неслучайность выбора не означает его предзаданность. Выбор исследователя можно охарактеризовать как зависящий и от различных интеллектуальных влияний, и одновременно определяемый индивидуальным авторским началом («личностным знанием», по словам М.Полани). Автор привносит своё «личностное знание», нечто уникальное, в то же время используя существующие контексты, предзаданные коллегами и предшественниками, самой культурой научного или философского дискурса. Стратегия исследования – это одно из проявлений индивидуального творческого начала в рамках парадигмальных и эпистемических влияний, которые воздействовали на его индивидуальные выборы. Баланс личностного и объективного знания, который необходимо обнаружить и удерживать каждому исследователю, был весьма оригинально сформулирован А.Пуанкаре при разработке конвенционализма. А.Пуанкаре писал: «…предписания имеют значение для нашего познания, которое без них было бы невозможно, но они не имеют значения для природы. Следует ли отсюда, что эти предписания произвольны? Нет, не следует, так как не отвечая ничему реально существующему в природе, они были бы совершенно бесплодны. Опыт сохраняет за нами нашу свободу выбора, но он руководит последним, помогая нам распознать путь, который всего удобнее» [116, c. 7].

Исследователь может идти к решению своей исследовательской задачи, только принимая на себя ответственность за каждый сделанный выбор (что означает в первую очередь готовность принять все последствия акта выбора). При этом формируется особая исследовательская позиция, являющаяся следствием непрерывной самодетерминации по отношению к ситуации исследования. Как заметил Ю.Хабермас, характеризуя философию М.Фуко, «гуманитарные науки… занимают пространство, открытое благодаря апоритическому самотематизированию познающего субъекта» [137, с. 270]. «Самотематизирование» – очень важный термин, указывающий на авторское начало гуманитарного исследователя. Тема, которой увлечён исследователь, и способы, которыми он её исследует, представляют собой результат глубокой внутренней работы по развёртке темы в «локальном пространстве смысла» [25, с. 215] каждого философа.

Использованный Ю.Хабермасом терминологический конструкт «апоритическое самотематизирование» отсылает к древнегреческим «апориям»: апоритическое суждение всегда содержит парадокс, проявляющийся в несовпадении наблюдаемого факта с описывающей его теорией. В чём же состоит апоритичность исследовательской позиции? По словам Ю.Хабермаса «в представлении Фуко… характерная для модерна форма знания с самого начала обозначена апорией, которая поднимает познающего субъекта из руин метафизики для того, чтобы в сознании конечности его сил разрешить задачу, требующую, однако, бесконечной силы» [137, с.269]. Апоритичность самотематизирования состоит в том, что каждый философ-исследователь, будучи неспособным охватить философию, науку и мир во всём их многообразии, всё же формулирует вопросы и утверждения, которые позволяют схватить и понять нечто важное: будучи локализованным, философ говорит о бесконечно многообразном становящемся целом.

По мнению Ю.Хабермаса, И.Кант превратил эту апорию в принцип познания, утверждая «ограничение конечной способности к познанию по отношению к трансцендентальным условиям познания» [137, с.269].

В данном контексте заслуживает упоминания идея, сформулированная Бертраном Расселом: «Кант говорил о себе, что он совершил «коперниканскую революцию», но выразился бы точнее, если бы сказал о "птолемеевской контрреволюции", поскольку он поставил человека снова в центр, в то время как Коперник низложил его…» [118, с.7]. Эта идея развивается в том числе современным французским философом Квентином Мейясу: «галилео-коперниканская децентрализация, произведенная нововременной наукой, дала повод для птолемеевской контрреволюции в философии» [95, с.176], – пишет он.

Человек в центре процесса познания, человек как познающий субъект, может рассматриваться как единица, как цельность, тогда можно говорить о субъект-объектной дихотомиии в процессе познания и строить на этой основе классификацию типов научной рациональности. Но что может произойти, если модель монолитного субъекта-исследователя будет заменена моделью становящейся целостности множества?

1.1.2. Диссоциация и дисперсия наблюдателя (субъекта-исследователя)

М.Фуко, анализируя картину Диего Веласкеса «Менины», пишет, что она зафиксировала принципиально новую позицию наблюдателя (вместе с которой возникла «особая диспозиция эпистемы» [135, с.334]), когда «появляется человек в его двусмысленном положении познаваемого объекта и познающего субъекта; разом и властитель и подданный, наблюдатель и наблюдаемый, он возникает в том самом, предуказанном ему в «Менинах» королевском месте, где его реальное присутствие столь долго было невозможно» [135, с. 333–334].

В чём же состоит особенность этого «предуказанного» королевского места, обозначенного Диего Веласкесом в «Менинах» (картина написана в 1656 году)?

Зритель оказывается в позиции королевской четы, портрет которой пишется художником. Смотрит на ситуацию глазами короля и королевы. При этом сама изображаемая художником пара отражается в зеркале. Пребывая в позиции смотрящего на ситуацию глазами тех, кого изображает художник, зритель как бы облекается в маску королевской четы, присутствующие в картине как будто бы видят его в этом образе. При этом сам зритель, как таковой, остаётся для них невидим. Персонажи картины видят короля и королеву, а зритель угадывает, что это он в образе королевской пары отражается в зеркале на стене, но сам себя в этом отражении не узнаёт. Он и видим и невидим, узнаваем и неузнаваем, он входит в ситуацию, принимая на себя роль с точки зрения участников ситуации, и одновременно его роль (если смотреть из-за границ ситуации) совершенно иная.

Позиция зрителя неявно становится ещё и позицией художника-творца, который изображает пространство картины и в нём – самого себя. Ведь именно на месте зрителя стоял сам Диего Веласкес, когда работал над полотном. Зритель-творец создаёт картину в неменьшей степени, чем художник-творец, ведь без восприятия зрителя картина окажется невоспринятой. Только восприятие делает пятна краски на холсте картиной – произведением искусства. Происходящее таким образом рефлексивное восхождение в своеобразную позицию исследователя-зрителя-наблюдателя-художника и создаёт ту «особую диспозицию эпистемы», о которой писал М.Фуко. С одной стороны зритель оказывается «королевской четой», узнаёт и не узнаёт самого себя в зеркале, с другой – предстает художником, создающим это самое полотно, и вновь не узнаёт самого себя.

Входя в ситуацию, человек-зритель может оказаться в роли творящего субъекта, пассивного зрителя, фигуры, которая наделена какой-то властью в контексте ситуации, а также он может возложить на самого себя роль исследователя, который изучает эту особую диспозицию и в то же время остаётся тем же, кем он был до вхождения в ситуацию: обычным человеком. Само вхождение в подобную ситуацию преобразует зрителя. Он оказывается наделенным властью наблюдать и упорядочивать, делать выводы и строить свой путь внутри ситуации. Он становится кем-то другим в глазах участников, от него ожидают чего-то такого, чего не ожидали до того, как он оказался «на королевском месте». Да и сам он не узнаёт себя прежнего, но постигает себя нового. Входя в ситуацию, будучи изначально иномирным, человек (зритель-наблюдатель-исследователь-художник) как бы «воплощается», получает новую плоть, новое тело, причём в различных вариантах. Можно сказать, что особая диспозиция эпистемы раскрывается в «апоритическом самотематизировании познающего субъекта» (Хабермас) [137, с. 270]. «Познающий субъект» оказывается воплощён в развивающем и изменяющем его разномерном позиционном противоречии.

Сцена «Менин» включает в себя и другие картины, на которых изображены боги, смотрящие на разворачивающуюся перед ними жизнь королевской семьи. А это задаёт ещё одно основание для апоритического самотематизирования, поскольку человек-зритель приравнивается к божествам-зрителям, смотрящим «с другой стороны», из своих собственных миров-пространств, в которых они обитают, будучи «иномирными».

Человек-зритель картины «Менины» входит в конкретный миг изображённой ситуации, и если бы это была не картина, а реальная ситуация, в которую человек «вошёл» физически, в следующий миг он начал бы прокладывать свой путь и действовать во вновь открывшемся ему пространстве.

Уместно провести аналогию и рассмотреть, что происходит с субъектом-исследователем, входящим в ситуацию исследования. Решая свои задачи, он путешествует не только по ментальным пространствам, привязанным к географическим и интеллектуальным локусам, но так же и по временным эпохам, словно бы прокладывая дорогу, одновременно проходящую через географические территории, пространства человеческой мысли и время.

Находясь в такой специфической исследовательской позиции, наблюдатель-исследователь испытывает на себе разнообразные парадигмальные влияния, поддаётся очарованию тех или иных эпистемических, парадигмальных, методологических установок, подходов, теорий, гипотез, попадает в поле ожиданий, накладываемых на него другими участниками ситуации, в том числе коллегами-исследователями, при этом он «узнаёт» и «не узнаёт» себя одновременно, и может предстать неким множеством.

Благодаря рефлексивным процессам сам факт вхождения в ситуацию исследования и наблюдения приводит к диссоциации целого. В рефлексивном процессе возникает наблюдаемый и наблюдатель, действующий и смотрящий на своё собственное действие как бы со стороны. Наблюдатель становится потенциально множественным, контингентным, способным быть многоликим. Например, исследователь может смотреть на ситуацию из разных позиций, сформированных благодаря влиянию других исследователей, предложенных ими концепций, сформировавшихся в сообществе парадигм. Эти позиции могут существенно отличаться друг от друга по содержанию. Философ-исследователь, избегая самоотождествления с одной из них, оказывается в ситуации, когда ему необходимо удерживать сложный многомерный баланс между разными возможными исследовательскими позициями. Так он становится диссоциированным целым, которое удерживается вместе засчёт аутокоммуникации.

В дальнейшем может происходить выделение и оформление каждой исследовательской позиции, они как бы «расходятся», отдаляются друг от друга и обретают самостоятельный статус. Этот процесс дальнейшего расхождения исследовательских позиций и их оформления может быть обозначен термином «дисперсия». Когда дисперсия заходит достаточно далеко, и позиции становятся устойчивыми образованиями, их можно назвать ипостасями или воплощениями исследователя.

Термин «ипостась» в значении, близком к употреблённому в этом тексте, встречается у В.А.Лекторского: «Согласно позиции конструктивного реализма, Я во всех своих ипостасях, в том числе и в качестве познающего, может быть понято как существующее в социальных коммуникациях, т.е. как продукт и одновременно условие социально-культурного конструирования» [73, c. 24]. Ипостаси интересны тем, что они одновременно являются и не являются тем самым наблюдателем-исследователем, который вступил в ситуацию исследования. Было бы опрометчиво утверждать, что исследователь «состоит» из ипостасей, ведь каждая ипостась – это и есть сам исследователь. Столь же необоснованно звучала фраза о том, что целостный субъект разделяется на испостаси. Никакого разделения, разумеется, не происходит, напротив возникает феномен одновременного удержания множественности подходов, позиций, логик. Таким образом, человек, выстраивая, усложняя отношения с самим собой, обретает изменчивость и многовариантность. Возможность быть другим создаёт условия для внутренней коммуникации между разными ипостасями одного и того же человека. Каждая ипостась получает свою собственную миссию, а единство этой множественности начинает поддерживаться внутренней коммуникацией «с самим собой» [92, с. 146].

Каждая ипостась, если смотреть на неё с точки зрения исследователя коммуникации, проявляется как особое коммуникативное состояние. При этом философ-исследователь как целостность может быть описан как композиция собственных коммуникативных состояний.

В одном коммуникативном состоянии человек начинает олицетворять одну позицию, в другом – другую. Он может быть субъектом деятельности, наблюдателем, исследователем, участником ситуации, партнёром, противником, апологетом той или иной парадигмы, теории, концепции и т.д. В каждом из коммуникативных состояний исследователь берёт на себя коммуникативную роль, словно актёр, герой с тысячей лиц. И всё же, несмотря на свою многоликость, он сохраняет единство и целостность благодаря связям, которые устанавливаются между его собственными коммуникативными состояниями, и благодаря тому, что каждое из этих состояний – это и есть «он сам».

Как соотносятся представления о диссоциации и дисперсии субъекта-исследователя, о которых шла речь выше, с утверждениями о том, что стратегия возникает как результат сделанных им выборов? Кто делает выбор, если субъект-исследователь представляет из себя в дисперсированном состоянии множество равноправных ипостасей, соединенных аутокоммуникацией? Очевидно, должна быть произведена сборка субъекта-исследователя, чтобы он оказался способен взращивать стратегию исследования. Можно предположить, что «аутокоммуникация дисперсированного субъекта–исследователя в какой–то момент качественно изменяется, в ней возникают ответы на вопросы: «Кто я?», «В чем состоит мое уникальное решение исследовательской задачи?», «Какова моя авторская стратегия?», «Какие подходы к решению задачи я считаю эффективными?». Эти «собирающие» вопросы, часто задаваемые исследователю коллегами, инициируют ответы, в результате которых и происходит выход субъекта–исследователя на второй уровень рефлексии и одновременно он пересобирается в новую целостность» [164, с. 118]. Рефлексивное самоопределение и сборка субъекта–исследователя сопровождаются эпистемическим конструированием модели мира и модели наблюдателя (субъекта-исследователя). Далее об этом будет сказано более детально.

Эволюция наблюдателя в живописи, во многом подобная описанной выше диссоциации и дисперсии, прослеживается М.Б.Ямпольским в монографии «Наблюдатель. Очерки истории видения» [169]. Сложная игра рефлексивных отражений неоднократно становилась предметом философского рассмотрения. В частности, французский философ Г.Марсель выделяет рефлексию первого уровня (первичную) и второго уровня (вторичную).

Диссоциация, дисперсия и оформление ипостасей приводят к тому, что единый человек становится своеобразной сетью связей, в которой невозможно выделить один центр, то есть некое топологически очерченное место, в котором находится «сам человек».

Но как же осуществляется самосознание этой множественности? Центр самосознания может эмерджентно возникнуть в плотном сплетении рекурсивных колец коммуникации. Он не будет локализован в сети. Он может эмерджировать как интегральное качество непрерывно пересобираемой целостности. Термин «целостность» может интерпретироваться как ещё не ставшее или становящееся «целое», диалектика этих понятий рассматривались многими исследователями (в частности, Л.Г.Шаманским [147], И.В.Ершовой-Бабенко [53]g).

В качестве примера можно привести отношение мозга и самосознания: в мозге, если рассматривать его анатомически, некоего выделенного центра самосознания нет. Но самосознание эмерджентно возникает в нем, и есть основания считать, что самосознание – это следствие нейрокоммуникативных процессов.

В предложенном контексте уместно говорить о многомерности субъекта через проявление его ипостасей. Представляется интересным, что такая многомерность становится в чём-то подобной многомерности слова. Л.Н.Богатая в статье 2015 года, говоря об ипостасях слова и о его многомерности, пишет: «Прежде чем преступить к краткому представлению этих ипостасей, важно сделать следующее замечание. Размышлениям о многомерности слова следует предпослать продумывание мысли по поводу его организмичности. Слово подобно живому организму» [28, с.272]. Говоря об ипостасях слова, Л.Н.Богатая описывает «различия функционирования слова» [28, с.271] как понятия, концепта, имени, символа и термина: «Во всех своих проявленностях СЛОВО обнаруживало специфическую мерность или – ипостась» [28, с.271].

Интерпретация ипостаси как мерности выглядит перспективной философской метафорой также и в контексте диссоциации, дисперсии и оформления ипостасей субъекта–исследователя, которая была описана выше.

В определённых условиях, о которых более подробно будет сказано дальше, множественность может быть вновь собрана в единое, благодаря чему происходит своеобразный синтез субъекта–исследователя.

1.1.3. Коммуникация как способ моделирования вариантов пересборки целостности

Само словосочетание «способ сборки» имплицитно содержит отсылку к акторно-сетевой теории (АСТ), в первую очередь к тексту Бруно Латура «Пересборка социального» (тексты Бруно Латура рассмотрены в разделе 2.3 настоящего исследования). Бруно Латур высказывает идею, согласно которой актор-сеть является тем способом, которым социальное постоянно «пересобирается». Иными словами, социальное является результатом никогда не останавливающейся пересборки, которую производят акторы, и которая состоит в подсоединении других акторов посредством некоторых устанавливаемых между ними связей (ассоциаций). Бруно Латур нигде не упоминает о том, что природа этих связей коммуникативна, и вообще он не использует термин «коммуникация». Латур настаивает лишь на том, что эти связи изменчивы, и что те из них, которые становятся неактуальными, исчезают. Сеть Бруно Латура – это находящаяся в непрерывном изменении паутина, протягивающая сквозь время и пространство, ассоциирующая не только людей, но и предметы.

Сравнивая концепт актор-сети Бруно Латура с концептом «фрейм» [38, с.43] Ирвинга Гофмана (в русском переводе «frame» переводится как «рамка»), В.С.Вахштайн очень точно подмечает: «Если «фрейм» – это «редуктор интеракции», то «сеть» – ее «дистрибьютор»» [32, с. 105]. Сам Бруно Латур пишет об этом в статье «Об интеробъективности» так: «Взаимодействие выражается в противоречивых формах: оно представляет собой систему фреймов (которая ограничивает интеракцию) и сеть (которая распределяет одновременность, близость и «персональность» взаимодействий)» [70, с.83]. У И. Гофмана термин «framework» обозначает некий класс фреймов, которые в конкретной ситуации выступают как единая система, определяющая формат интеракции. Латур дополняет гофмановский термин «framework» концептом «network», указывающим на сетевую распределенность взаимодействия. При этом под распределённостью он понимает следующий набор свойств интеракции: «одежда, которую мы носим, привезена из другого места и произведена довольно давно; произносимые нами слова не придуманы специально для этого случая, стены, в которых мы находимся, были спроектированы архитектором для клиента и сооружены рабочими – людьми, которые здесь сейчас отсутствуют, хотя их действия вполне ощутимы. Сам человек, к которому мы обращаемся – продукт истории, выходящей далеко за пределы «фреймов» наших с ним отношений. Если вы попытаетесь нарисовать пространственно-временную карту всего, что присутствует во взаимодействии, и набросать список всех, кто так или иначе в нем участвует, вряд ли вы получите хорошо различимый фрейм; скорее – спиралевидную сеть с множеством самых различных дат, мест и людей» [70, с.83]. Именно в этом смысле сеть «распределяет» интеракцию, выступает ее «дистрибьютором». Интеракция перестаёт быть только локальной, акторами сети начинают выступать все те события, предметы, документы, факты, которые проявляются в данном фреймворке. В этом смысле интерсубъективность преобразуется в интеробъективность.

С учетом сказанного о фреймворке и нетворке, можно вспомнить концепт «коммуникативных пузырей», предложенный Л.Н.Богатой: «Определенный прорыв в разрешении коммуникативных проблем может возникнуть, на наш взгляд, при введении представлений о метапространстве коммуникации. Конструкцию этого пространства представить достаточно просто. Образно его можно мыслить как пространство, в котором периодически возникают, а затем и исчезают отдельные коммуникативные пузыри – локальные коммуникативные пространства. Каждый участник коммуникации входит в коммуникативный акт ссобственным локальным коммуникативным пространством» [26, с.245]. В процессе коммуникации локальные коммуникативные пространства (пузыри) могут пересекаться, сливаться, подсоединять к себе другие пузыри, тем самым формируя своеобразный коммуникативный фреймворк, конфигурация и содержательное наполнение которого в каждый момент времени связано с состоянием постоянно пересобирающейся актор-сети.

Представляет интерес и еще одна характеристика взаимодействия, данная Б.Латуром: «взаимодействие не ограничивается простой «настройкой», а предполагает конструирование» [70, с.83], одним из вариантов которого становится пересборка социального. В этой пересборке социальное «возникает» как непрерывно становящаяся целостность.

Бруно Латур конструирует концепцию актор-сети без использования термина «коммуникация». Можно предположить, что это сделано потому, что сам термин «коммуникация» привносит множество дополнительных коннотаций, которые могут запутать читателя и просто уведут его в сторону от понимания и без того сложных теоретических построений. Как и для любого автора, для Бруно Латура было важно создать специфический язык описания, который бы позволил выразить принципиально важное содержание, не уводя читателя в сторону.

Однако, вполне вероятно, существуют и другие, более глубокие основания, из–за которых термин «коммуникация» не используется Бруно Латуром. Они могут быть связаны с тем, что природа коммуникации выходит далеко за пределы социального. Х. фон Фёрстер полагал, что рекурсия есть коммуникация, а рекурсивные петли (или петли обратной связи) можно наблюдать в живой и неживой природе. В то же время далеко не всякая коммуникация – это рекурсия. Ведь рекурсия – это обратная связь после какого–либо действия или взаимодействия, направленная к его источнику. И если указанный источник способен принять и обработать эту обратную связь, а также если он может или должен учесть её в своей дальнейшей активности, такая рекурсивная петля станет изменяющей и развивающей для источника. Рекурсия может быть содержанием коммуникации, но не только она. В коммуникации могут рассматриваться различные варианты будущего, множество интерпретаций далёкого прошлого, различные уровни и типы рефлексии способов обсуждения действий или взаимодействий, – иными словами, содержание коммуникации может быть намного шире, чем рекурсия. Коммуникация может мыслиться как обмен чем–либо, имеющим значение для участников обмена. Этот обмен имеет одну важнейшую характеристику. Он аутопойэтичен: иными словами, любой предмет коммуникативного обмена на следующем шаге может стать предметом коммуникации, по поводу которого происходит обмен уже другими коммуникативными содержаниями: мнениями, суждениями, теориями и т.д. Эта особенность предельно хаотизирует коммуникацию, и одновременно обеспечивает её постоянное воспроизводство, причём чем дольше происходит этот обмен, тем более расширенным и многообразным это воспроизводство становится.

Научное или философское мышление о коммуникации требует скептических стандартов наблюдения: в первую очередь ответа на вопрос, чем является и чем не является коммуникация. В обильном умножающемся множестве коммуникаций присутствует возможность обнаружить подтверждение почти каждого такого ответа. Поэтому исследователи прибегают к разноуровневым фильтрам (понятиям, конструктам, моделям, концепциям, теориям, парадигмам и т.д.), благодаря которым в хаосе коммуникативного обмена удаётся выделить некоторые топологические особенности и смысловые паттерны, поддающиеся изучению, а затем вырастить стратегию исследования.

Глубинная суть описанного процесса связана с двумя началами, о которых украинский философ А.В.Худенко писал в своей монографии «Архитектоника идентичности» о двух видах истины: это «истина «матемы» либо «поэмы»… Речь идет о том, чтобы разобрать, амплифицировать факт встречи этих «видов», дабы обнаружить в этом расширении тектоническую мощь, чем и в чем сбывается идентичность нечто» [143, с. 93]. Далее исследователь размышляет о том, что поэтическая стратегия – это «повествование о мировой множественности» [143, с. 94], а «матема» проявляется в «устойчивых иизначально тождественных связях». Прилагая эту диалектику к исследованию коммуникации, можно видеть, что поэтическое начало проявляется в умножающем многообразие аутопойэзисе, а математическое – в использовании различных порядков, благодаря которым оказывается возможным взращивание исследовательских стратегий.

Когда речь идёт об актор–сети Бруно Латура, он говорит о связях (ассоциациях) внутри этой сети, которые, конечно же, могут быть описаны как коммуникативные, но в свете сказанного выше это слишком широкое определение. Коммуникация между акторами создаёт условия для изменения и развития сети, для разметки и проектирования её потенциально возможных будущих конфигураций. В актор-сети происходит конструирование сообщений и обмен ими между акторами. Благодаря пониманию и интерпретации сообщений сеть может начать перестраиваться. Таким образом, коммуникация может быть рассмотрена как средство для конфигурирования актор-сети, как один из инструментов её неостанавливающейся пересборки, как проводник возможного будущего (то есть проводник контингетности) в сетевое состояние «здесь и сейчас».

Обогащение концепции актор-сети термином «коммуникация» в указанном контексте может неоднозначно восприниматься исследователями, работающими в акторно-сетевой парадигме. Тем не менее, не стоит забывать, что одно из названий Акторно-сетевой теории – это «социология перевода». В частности, Мишель Каллон продолжает активно развивать ее именно под этим названием, и хотя он также осторожен с термином «коммуникация», и использует его только вскользь, в его текстах можно обнаружить широкий спектр активно использующихся близких терминов: «спор», «разногласие», «объяснение», «интерпретация», «высказывание» и т.д. Если не избегать этого термина, главное в социологии перевода – это правильно организованная коммуникация, когда учёные могут выступать даже переводчиками «безмолвных акторов» [55, с. 80] (например, морских гребешков) и защищать их интересы.

Для целей данного исследования представляется принципиально важным зафиксировать роль коммуникации в перестройке актор-сети, поскольку именно коммуникация создаёт условия для становления и развития непрерывно пересобирающихся целостностей.

Необходимо упомянуть о тектоническом сдвиге значения термина «коммуникация», выполненном Никласом Луманом. Никлас Луман разделил коммуникацию и субъекта, ввёл понимание коммуникации как аутопойэтического процесса и разработал теорию общества, которое, по его мысли, и есть коммуникация [151], [161]. Текстам Никласа Лумана будет посвящён раздел 2.2. настоящего исследования. Здесь целесообразно ограничиться одним кратким замечанием.

Коммуникация, понимаемая как аутопойэтический самовоспроизводящийся и саморазвивающийся процесс, потенциально способный подсоединять другие коммуникации, может быть понята как неостановимая пересборка непрерывно формирующейся целостности, которая обнаруживается на «королевском месте» и которая моделирует состояние субъекта-исследователя. Единый монолитный субъект познания как бы уступил место композиции коммуникативных состояний. Это проявляется как на уровне отдельного человека (который некогда выступал в роли единого и неделимого атома познания, субъекта), так и на уровне сообщества: и в том, и в другом случае коммуникация начинает работать как аутопойэтический процесс неостановимой пересборки эмерджирующей целостности.

Именно в коммуникации генерируются общие смысловые ключи, растут, интерпретируются и развиваются парадигмальные конструкты. Коммуникация проявляет различные исследовательские ракурсы и влияние различных эпистемических и парадигмальных притяжений, испытываемых её участниками. Неслучайно философы и учёные так чувствительны к выбору терминов, которые используются в коммуникации. Ведь каждый термин генетически происходит из тех или иных парадигмальных и эпистемических истоков. Поэтому анализ терминов и терминологических конструктов, используемых в научной и философской коммуникации, служит ключом для парадигмального анализа.

В ходе подобного анализа важно различать терминологические базисы, формирующие то или иное «локальное пространство смысла» [25, с.215] и выявление «терминологических гнезд» [23, с.59] (термины введены Л.Н.Богатой). Терминологические гнезда обычно формируются вблизи того или иного терминологического конструкта и способствуют его экспликации.

Под коммуникацией между исследователями можно понимать процесс, в котором аутопойэтически возникают и саморазвиваются различные средства описания, понимания и познания. Коммуникация сама по себе неспособна познавать или понимать смысл, но она может выступить своеобразной «фабрикой смыслов». Коммуникация может быть превосходным способом моделирования мышления участников, в ней могут проходить апробацию и выкристаллизовываться подходы, которые в дальнейшем послужат ориентиром для других исследователей. Можно предположить, что «дисциплинарные матрицы» Т.Куна возникают, вызревают и развиваются именно в такой коммуникативной среде научных сообществ.

Коммуникация между исследователями имеет свои особенности, отличающие её от повседневной коммуникации, массовой коммуникации и коммуникации, которая происходит между автором текста (литературного произведения, научного исследования) и читателем-зрителем-слушателем, не находящимся в позиции исследователя.

В коммуникации исследователей создаются условия и возможности для описания, понимания и познания чего-то нового, для выхода за рамки известного и понятого ранее. Эта коммуникация отличается тем, что все участники в равной степени активны, они привносят свои собственные содержания в коммуникацию. Эти содержания оказываются доступны другим участникам, и каждый стремится взять из коммуникации всё, что поможет ему в дальнейшем движении. Такая коммуникация включает в себя генерацию и интерпретацию новых смыслов, которые часто могут быть уловлены благодаря терминам и иным средствам языкового выражения. Результативность такой коммуникации для участников во многом зависит от языка, которым они пользуются для решения своих исследовательских задач, и от степени взаимопонимания, устанавливающейся между ними. Главными отличиями такого типа коммуникации являются устремлённость к новому знанию, изобретение новых средств описания, желание более глубоко понять как сам процесс коммуникации, так и возможности, которые открываются перед каждым исследователем в решении его собственной исследовательской задачи.

В связи с этим возникает тесная переплетённость процесса решения исследовательских задач и процесса наблюдения и исследования коммуникации, которая способствует решению подобных задач. Более эффективная, насыщенная коммуникативная среда в большей степени приближает к целям исследований, создавая условия для генезиса новых идей.

1.2. Конститутивные элементы парадигмы и рефлексия второго уровня

1.2.1. Конститутивные элементы парадигмы в естественных и гуманитарных дисциплинах

По прошествии более полувека с момента выхода знаменитой книги Т.Куна «Структура научных революций», высказанные в ней мысли кажутся удивительно прозрачными и актуальными.

Почти все науки развиваются, накапливая факты в рамках отдельных школ или подходов, пока кому-то не удаётся предложить некое объяснение значительного количества собранных фактов, выраженное на пригодном для этого научном языке. Такое объяснение обычно носит характер интерпретации, которую оказывается возможным использовать для объяснения новых фактов, а также (и это очень важно) для выделения и описания подходящих под данную интерпретацию явлений, которые, возможно, ранее не выделялись. Система научных понятий, благодаря такой интерпретации, получает новый импульс к развитию. Т.Кун пишет, что в его книге «приводилось много примеров, в которых интерпретация играла центральную роль. Эти примеры типичны для подавляющей части исследований. И в каждом из них ученый благодаря принятой парадигме знал, какие имелись данные, какие инструменты могли быть использованы для их обработки и какие понятия соответствуют их интерпретации» [67, с.164]. Иными словами, не имея понятия о силе и массе, невозможно ни придумать подходящий эксперимент, ни истолковать его результаты, ни предложить новые эксперименты и наблюдения. «То, что человек видит, зависит от того, на что он смотрит, и от того, что его научил видеть предварительный визуально-концептуальный опыт» [67, с.153]. Парадигма, таким образом, позволяет увидеть и понять происходящее, измерить и истолковать результаты наблюдений и экспериментов. Т.Кун продолжает: «когда мы смотрим через призму парадигмы… то в падении камня… непосредственным образом обнаруживаются законы, им управляющие» [67, с.167].

Парадигма во многом подобна языку, имеющему определенный набор слов и правил их связывания. Парадигма в процессе её использования проявляет себя как своеобразная научная «языковая игра» [34, c. 83] (по Л.Витгенштейну). Тем не менее, вряд ли можно сказать, что парадигма – это сам язык научного описания. Скорее это конструктивный фундамент научного языка. Функция парадигмы чем-то напоминает функцию грамматики. С тем отличием, что грамматика позволяет выстраивать грамматически правильные высказывания, а благодаря парадигме научные высказывания обретают правдоподобие, позволяют вступать в коммуникации с участниками соответствующего сообщества.

Первоначально парадигма формулируется лишь приблизительно, качественно. Т.Кун отмечает: «Фактически между качественной парадигмой и количественным законом существует столь общая и тесная связь, что после Галилея такие законы часто верно угадывались с помощью парадигмы за много лет до того, как были созданы приборы для их экспериментального обнаружения» [67, c.56].

Т.Кун пишет, что парадигмы со временем разрабатываются до уровня, когда оказываются возможны очень тонкие эксперименты. Чем более детально прорабатывается парадигма, тем больше возможностей для построения различных теорий и придумывания все более утончённых экспериментов она предоставляет исследователям.

По словам Т.Куна, можно выделить два момента, не позволяющие считать парадигму чем-то ставшим, завершённым и незыблемым.

Первый: «ни одна теория никогда не решает всех головоломок, с которыми она сталкивается в данное время, а также нет ни одного уже достигнутого решения, которое было бы совершенно безупречно» [67, с. 191].

Второй: «Чем более точна и развита парадигма, тем более чувствительным индикатором она выступает для обнаружения аномалии, что тем самым приводит к изменению в парадигме» [67, с. 98].

Парадигма предписывает то, как можно объяснить накопленные факты или выделенные явления, и предоставляет теоретикам возможности выстраивать свои модели, теории и объяснения на некоем общем фундаменте научного описания мира. Каждая парадигма несёт в самой себе зародыш самоотрицания и перехода к новой парадигме.

Далее предпринята попытка введения конститутивных элементов парадигмы.

В качестве конститутивных элементов парадигмы для естественных наук могут быть признаны компоненты дисциплинарных матриц Т.Куна. В качестве первого компонента Т.Кун выделяет «символические обобщения» [67, с. 235], позволяющие «применять мощный аппарат логических и математических формул» [67, с. 235]. Использование терминов и символических конструкций в текстах для опытного читателя служит своеобразной гиперссылкой на те или иные парадигмальные влияния.

В качестве второго компонента дисциплинарной матрицы Т.Кун выделяет «метафизические части парадигм» [67, с.236]. Исследователь говорит о них как о специфических моделях, в истинности которых исследователь убеждён. Например, к метафизическим частям парадигм могут быть отнесены такие предписания: «теплота представляет собой кинетическую энергию частей, составляющих тело» [67, с.236] или «все воспринимаемые нами явления существуют благодаря взаимодействию в пустоте качественно однородных атомов, или… благодаря силе, действующей на материю, или… действию полей» [67, с.236]. Очевидно, эти описания выходят за рамки каждой конкретной дисциплины и формируют общий контекст научного исследования или весомую часть научного мировоззрения в целом. Можно сказать, что «метафизические части парадигм» Т.Куна теснее других компонентов дисциплинарной матрицы связаны с эпистемой М.Фуко, которая, по его словам, представляет собой «эпистемологическое поле» [135, с. 34], создающее условия возможности познания. Условия возможности познания формируют чувствительный фильтр, позволяющий разделять научные и ненаучные знания, а также научные или ненаучные способы получения знаний.

Третий компонент дисциплинарной матрицы, о котором пишет Т.Кун, – это ценности, разделяемые сообществом. Подчёркивая значение ценностей, он одновременно с этим указывает, что «конкретное применение ценностей иногда сильно зависит от особенностей личности и биографий» [67, с.238]. Исследованию аксиологического потенциала научного знания посвящены многие работы современных философов и учёных. Можно отметить работы М.Г.Марчука [93], Л.Лаудана [72], В.К.Шохина, Г.П.Выжлецова и др.

В качестве четвёртого компонента дисциплинарной матрицы Т.Кун выделяет «образцы». Он указывает, что это последний рассматриваемый им компонент, но «существуют и другие» [67, с.240].

С целью применения парадигмального анализа к сфере гуманитарных дисциплин, конститутивные элементы парадигмы, зафиксированные Т. Куном в форме дисциплинарной матрицы, могут быть смоделированы следующим образом.

Вербально-конструктивные средства описания, или словари (термины, терминологические связки, концепты и конструкты), – все они могут быть соотнесены с символическими обобщениями куновской дисциплинарной матрицы, однако не могут быть сведены к ним.

Исследовательские стратегии, одобренные сообществом, они ассоциируются с метафизическими частями парадигм, ценностями и образцами, выделенными Т.Куном, однако включают в себя и нечто большее.

Особенности понимания, которые эпистемически и парадигмально предопределены. Эти особенности представлены специфическими наборами смыслов. Учёные, придерживающиеся различных взглядов, совершенно по-разному понимают и интерпретируют одни и те же явления и эксперименты. Особенности понимания тесно связаны с символическими обобщениями Т.Куна и с метафизическими частями парадигм, но включают в себя и более широкие контексты.

Критерии селекции информации, которая получает статус научного знания в данном научном сообществе в данный период времени, – определяют, какие из парадигмально допустимых высказываний обретают статус общепринятого научного знания, а какие принимаются лишь узкими группами исследователей. Эти критерии косвенно связаны с эпистемическим полем, но более непосредственно определяются содержанием коммуникации внутри научных и философских сообществ.

Предложенный вариант моделирования конститутивных элементов парадигмы для гуманитарных наук позволяет иначе интерпретировать описанную Т.Куном дисциплинарную матрицу, описывающую «принадлежность учёных-исследователей к определённой дисциплине» [67, с.234]. Благодаря такой интерпретации конститутивные элементы парадигмы могут быть истолкованы как основа научного описания мира в гуманитарных дисциплинах, принятого в данном сообществе в данный период времени.

Предложенные конститутивные элементы парадигмы для гуманитарных дисциплин требуют дальнейшей экспликации.

Вербально-конструктивные средства описания, или словари (термины, терминологические связки, концепты и конструкты). Для исследователя, погружённого в парадигмальный анализ, употребление одних терминов в сочетании с другими в каком-либо тексте служит своеобразным указателем на то или иное парадигмальное влияние, испытанное автором. В каждом научном или философском сообществе возникают особенные традиции употребления терминов, тесно связанные со стилем научной коммуникации и научного мышления. Понятие «стиль» является комплексным, и не может быть полностью рационализировано. Терминологический конструкт «стиль научного мышления» используется во многих текстах И.С.Добронравовой. В частности, она пишет: «Стиль научного мышления функционирует в науке как динамическая система методологических принципов и нормативов, которые детерминируют конкретно–историческую форму научного знания и обеспечивают способ использования научных методов, погружение их в конкретный материал. При этом реализуется эвристичность определенной группы философских категорий, обеспечивается понимание научным сообществом соответствующей научной картины мира» [47].

Специалисты безошибочно узнают принадлежность автора или докладчика к тому или иному научному или философскому сообществу по тому, как он выбирает термины, как он их употребляет, как именно строит высказывания, что является для него более важным. Использование терминов именно таким образом тесно связано с принятыми в данном сообществе метафизическими убеждениями и с образцами решения головоломок, которые были успешно использованы в прошлом. Словари тесно связаны с символическими обобщениями, которые можно назвать упаковками вербально-конструктивных средств научного описания.

Исследовательские стратегии, одобренные сообществом, позволяют увидеть как именно личный вклад исследователей в прошлом был воспринят и принят сообществом и превратился в своеобразный образец для подражания. То, каким образом данное сообщество предписывает решать те или иные «головоломки», влияет на состоящих в нем исследователей. Выяснение степени влияния сообщества на создаваемые исследователями стратегии может быть соотнесено с «метафизическими частями парадигм», «ценностями» и «образцами», выделенными Т.Куном.

Особенности понимания процессов и явлений, характерные для данной дисциплины, составляют ещё один конститутивный элемент парадигмы. Совершенно по-разному поймут одно и то же явление химик, физик и биолог. Совершенно иначе будут интерпретировать один и тот же эксперимент специалисты по механике, термодинамике и электромагнитным явлениям. Ещё более важно то, что они совершенно различным образом поймут замысел, процесс и результаты эксперимента. Парадигма предполагает различие дисциплинарных описаний и одновременно некое единство фундаментальных подходов. Понимание одних и тех же экспериментов, процессов, явлений осуществляется совершенно по-разному сторонниками разных парадигм, что позволяет выделить особенности понимания как один из значимых аспектов парадигмального анализа, тесно связанный и с «символическими обобщениями» и с «метафизическими частями парадигм», о которых писал Т.Кун.

Особый интерес представляет моделирование критериев селекции информации, которая признаётся сообществом в качестве научного знания. В рамках каждой парадигмы формируется специфическое, характерное для неё научное знание, которое в дальнейшем интерпретируется и развивается, однако в разные периоды времени научные сообщества признают в качестве научных знаний совершенно различные утверждения. Критерии, в соответствие с которыми то или иное знание будет признано сообществом научным и достоверным, изменяются, что позволяет осуществлять парадигмальный анализ в динамике. В этой связи выглядят перспективными современные исследования методологических возможностей рецепции (см., например, [110]). Рецепция понимается как «методологическая возможность» [110, с.150] иной интерпретации, которая осуществляется в определённой исследовательской традиции (в рамках той или иной парадигмы). Моделирование критериев селекции информации, которая может быть признана научным знанием позволяет зафиксировать отличительные характеристики знания, которое продуцируется и накапливается в конкретном сообществе в данный период времени.

Смоделированные таким образом конститутивные элементы парадигмы в значительной степени определяют, что именно и как именно может быть познано исследователем. Предложенная интерпретация дисциплинарной матрицы Т.Куна может успешно использоваться для целей парадигмального анализа исследовательских стратегий, а также для решения других задач в гуманитарных дисциплинах.

1.2.2. Конструктивизм и реализм как классы исследовательских стратегий

В какой степени мир, наблюдаемый человеком, является творчеством его сознания? В какой мере ученый конструирует изучаемые им явления? Можно ли сказать, что описываемый с помощью языка науки и философии мир именно таков, каким он является вне режима наблюдения? Возможно ли, что язык научного описания играет роль своеобразного фильтра, позволяя выделять в наблюдаемых процессах и явлениях только то, что может быть «схвачено» и сформулировано?

Эти и многие другие вопросы, связанные с познаваемостью мира и самим процессом познания и производства научного знания, при ответе на них порождают исследовательские стратегии двух классов – «реалистические» и «конструктивистские».

Проблема реализма и конструктивизма формулировалась, в частности, Хансом Ленком в книге «Interpretation und Realität: Vorlesungen über Realismus in der Philosophie der Interpretationskonstrukte», В.А.Лекторским в статье «Конструктивизм vs реализм» и Р.Харре в статье «Конструктивизм и реализм».

Подход Ханса Ленка основан на том, что все наши знания о реальности связаны с интерпретацией полученных описаний, поэтому реализм и конструктивизм могут непротиворечиво соединяться в этой интерпретации.

В.А.Лекторский формулирует идею конструктивного реализма. Он пишет: «Некоторые исследователи утверждают, что термин «конструктивный реализм» является оксюмороном, соединением несоединимого. Это, конечно, не так. В действительности любая конструкция предполагает реальность, в которой она осуществляется и которую она выявляет и пытается трансформировать. В то же время реальность выявляется, актуализируется для субъекта только через его конструктивную деятельность» [73, с. 24].

Р.Харре подходит к проблеме с несколько иной стороны, обращая внимание на то, что многие конструкты, создаваемые учёными, выходят за пределы существующих описаний: «Ученые и другие исследователи выходят за пределы проективных презентаций, подобных картам, чтобы создавать репрезентации таких свойств мира, которые в момент созданий этих репрезентаций и при их дальнейшем использовании недоступны органам чувств» [141, с. 56]. Р.Харре ставит вопрос, действительно ли существуют способы «придания осмысленности и правдоподобия этим предположениям» [141, с. 56]. Р.Харре приходит к выводу, что благодаря сконструированным учёными моделям «мы можем идентифицировать конструкционистские аспекты научного теоретизирования и то, как мир за пределами непосредственного опыта, предполагаемый в качестве источника этого опыта, может мыслиться и изучаться опосредованно» [141, с. 64].

Вопрос о том, как именно в исследовательской работе сочетаются конструктивизм и реализм, рано или поздно возникает перед каждым исследователем. Он может быть сформулирован как сомнение в возможности познания реальности как таковой или как вопрос о роли языка в познании мира. В.А.Лекторский формулирует идею «телесно-воплощённого познания» [73, с. 23], при котором воспринятые особенности реального мира «соотносятся с особенностями познающего существа: с его потребностями, его телесной спецификой, возможностями его действий» [73, с. 23].

Когда исследователь формулирует открытый им закон природы, то есть правило, в соответствии с которым материя ведёт себя именно так, а не иначе, можно ли сказать, что его формулировка этого правила уже существовала где–то в непроявленном виде? Можно ли сказать, что точно так же неявно сущесвует решение написанного, но ещё никем не решённого уравнения, или мелодия, которая ещё никем не услышана?

Иными словами – проявляет исследователь некое скрытое существующее, делая его явным, или он выступает конструктором открытого им закона? Здравый смысл подсказывает, что если открытый закон природы подтверждается наблюдениями и экспериментами, значит исследователь проявил скрытую доселе истину, которая существовала в природе, но ранее никем не была замечена и сформулирована. Однако, оказывается, что наблюдения и эксперименты имеют вполне определённую меру приблизительности любых измерений, что позволяет убедиться в справедливости открытого закона лишь с некоторой степенью приближения. А значит, нет и полной уверенности в том, что открытый закон «работает» в природе именно так, как он записан. Например, А.Эйнштейн предположил, что уравнения классической механики И.Ньютона оказываются неточными на околосветовых скоростях движения материальных тел и внёс важные уточнения, которые были проверены экспериментально. Однако, нет уверенности в том, что в дальнейшем не потребуются новые уточнения.

Важный нюанс состоит в том, что исследователь пользуется тем или иным языком для решения своей исследовательской задачи, иногда существенно дополняя и развивая этот язык, обогащая существующие лексические единицы новым смыслом, понимая что-то значимое с помощью становящегося языка. У природы языка нет, она просто существует. Исследователь может считать свою задачу сложной или простой, но природа не затрудняется перед теми процессами и событиями, которые исследователь считает сложными, и природе нисколько не легче исполнять те законы и закономерности, которые исследователь полагает простыми. Природа «работает» без помощи языка и не заботится о том, как её понимают. Исследователь же пользуется языком. При этом его язык может быть настолько усложнённым и преисполненным особенностей, что сформулированные на нём истины не могут быть переведены с полным сохранением смысла на любой другой язык. И вполне естественно возникает вопрос: можно ли считать, что фраза, сформулированная на языке исследователя, действительно описывает тот процесс, который происходит в природе? Может ли вообще быть установлено какое-либо убедительное и при этом не имеющее конвенциональной природы соответствие между текстом описания и природным явлением? Быть может, исследователь начинает видеть в природе только то, что ему удалось сформулировать или то, что он потенциально способен описать средствами современного языка? Может ли быть, что сам исследователь внушает себе иллюзию того, что сформулированная им фраза выражает нечто существенное о природе, хотя на самом деле это не так? И кто может являться носителем позиции «на самом деле», возможна ли она в принципе? Познаёт ли исследователь скрытую в реальности истину или конструирует её с помощью своих исследовательских инструментов и технологий, посредством своего языка и связанных с ним мироустановок?

Если исследователь близок к позиции реализма (или платонизма), и полагает, что вся природа – это следствие некоего комплекса идей, которые в ней проявляются, и которые могут быть реконструированы, описаны с помощью какого-либо языка и поняты исследователями, то можно ли всерьёз говорить о том, что Вселенная закодирована, например, языком математики или каким-либо другим языком? Если да, то где во Вселенной записан этот код? Каким образом этот код может быть? Даже если исследователь отбросит этот вопрос и скажет, что существование кода – это иррациональный вопрос, скорее, вопрос веры, чем научного доказательства, – даже в этом случае возникает проблема языка, на котором сформулированы лежащие в фундаменте природных процессов идеи. Можем ли мы верить в то, что язык исследователя каким–то чудом полностью совпадает с предполагаемым языком, на котором написан «код Вселенной»? Некоторые физики (в частности, Р.Пенроуз и другие современные исследователи) полагают, что платоновский мир математических идей на самом деле существует, и та его часть, которая описывает языком математики современные физические теории, в действительности является своеобразным «кодом» реальности. «Когда я говорю о «существовании» платоновского мира, я имею в виду всего-навсего объективность математической истины» [107, с.35], – заявляет Роджер Пенроуз. Да, математическая истина, выраженная на математическом языке, может быть названа объективной в том смысле, что она не зависит от чьего–либо субъективного мнения, и каждый человек, который даст себе труд разобраться в математических символах, и понять их, подтвердит, что математическая истина именно такова. Однако, когда мы выходим за пределы герметичного математического языка и начинаем утверждать, что язык математики описывает некоторый аспект реальности, мы оказываемся на зыбкой почве. Ведь никто не сможет всерьёз утверждать, что понятия числа, функции или тензора действительно каким–либо образом существуют в природе Вселенной. Мы можем лишь утверждать, что введение этих математических абстракций (конструктов) позволяет моделировать процессы в природе с достаточно хорошей степенью приближения, что и приводит к тому, что мы понимаем их лучше. Однако, неполнота этих моделей проявляется при каждом существенном отклонении наблюдаемых процессов от предустановленных в сконструированной модели параметров. Исследователи привносят в мир математические абстракции, а когда убеждаются в том, что построенные с их помощью математические модели хорошо описывают реальные процессы и события, начинают верить, что реконструировали «код Вселенной». Однако, это выглядит не более, чем необоснованным допущением. Чтобы быть уверенным в работоспособности построенной модели во всех возможных случаях и ситуациях, необходимо располагать комплексным представлением о природе как таковой во всех её проявлениях, что невозможно в силу ограниченности возможностей познания. Иными словами, условием, обеспечивающим познание, становится трансцендентность процесса познания и связанная с нею трансцендентность познающего субъекта-исследователя, что, собственно, и предположил И.Кант. Однако, субъект-исследователь – это всего лишь одна из ипостасей целостного человека, а потому его притязание на всемогущество и всезнание входит в конфликт с фактической ограниченностью человеческих возможностей (что и даёт основание для упомянутого выше «апоритического самотематизирования»).

Если же исследователь занимает позицию, близкую к конструктивизму, он сталкивается с вопросами, касающимися того, в какой степени он может привнести свой авторский контент в описание природы Вселенной. При этом главные вопросы познания, связанные с тем, как существует природа, и как можно познать истину о природе Вселенной, сохраняют свою остроту и актуальность также и в этом варианте выбора. Вопрос о правомерности использования того или иного языка, тех или иных мировоззренческих и исследовательских конструктов в конструктивистском подходе даже обретает дополнительную остроту.

Для эпистемологического конструктивиста язык становится не просто средством описания, но технологией настройки внимания, позволяющей рассмотреть те аспекты природы, которые раньше ускользали, оставались незамеченными. При выборе в пользу эпистемологического конструктивизма природа Вселенной трактуется как бесконечно комплексная, позволяющая существовать разнообразным убеждениям, гипотезам, теориям, верованиям: «вижу то, что знаю, верю тому, что вижу». Но если у каждого исследователя конструируется собственная версия природы Вселенной, и он находит ей подтверждения, есть ли тогда шанс познать природу как целое, используя эти аспектные знания? При погружении в эпистемологический конструктивизм инициируется процесс «локализации» и даже «атомизации» картин мира, который определяет необходимость процесса «децентрации» [108, с.213].

Термин «децентрация» был введён Ж.Пиаже при исследовании того, как ребёнок начинает реконструировать позицию другого субъекта, например, в описанном далее случае: «В Женеве было опрошено много детей в возрасте до 7 лет. Они считают, что по вечерам луна следует за ними… Здесь мы имеем дело с псевдознанием, вытекающим из непосредственного действия, ещё лишённого на этом этапе какой–либо децентрации; опрашиваемые мной дети были очень удивлены, когда я спросил, следует ли луна и за мной тоже (ответ: «Ну, разумеется!»). На мой вопрос, что будет с луной, если я пойду от А к B, а ребёнок от B к A, последовал ответ: «Она, наверное, пойдёт сначала за Вами, но потом непременно догонит меня». К 7–8 годам уверенность в этом исчезает… «У меня в школе были друзья, – говорил, например, 7–летний мальчик, – и я понял, что луна не может идти за всеми нами сразу; это только кажется, что она следует за нами, но это неправда». В данном случае для того, чтобы исправить ошибку, достаточно было одной децентрации на основе взаимности действий» [108, с.213–214]. Вопрос «За кем пойдёт луна?» сохраняет актуальность для каждого сообщества исследователей, сделавших выбор в пользу эпистемологического конструктивизма, какую бы научную или философскую задачу они ни решали [158].

Эпистемические и парадигмальные влияния играют существенную роль в том, какую стратегию исследования выберет данный исследователь. В то же время его стратегия является результатом его собственных выборов. Рассматривая выбор как действие, можно заметить, что человек, совершающий выбор, оказывается в рефлексивном состоянии. С одной стороны, он соотносит испытанные им влияния с собственной картиной мира, с тем, что он сам считает научным, достоверным и приемлемым, и с предписаниями сообщества, к которому он принадлежит. Затем, делая выбор, человек заново переопределяет (пересобирает) самого себя, таким образом используя рефлексивную позицию и возникающую в ней автокоммуникацию как способ пересборки целостности.

И в то же время, хотя субъект–исследователь постоянно собирает и пересобирает себя, стратегия исследования может формироваться только в ситуации, когда мировосприятие исследователя принципиально децентровано: ведь только в этом случае он может понимать суть выборов, которые осуществляет. Это возможно только из позиции рефлексии второго уровня. Находясь в ней, исследователь обнаруживает, что конструктивизм и реализм вполне способны органично дополнять друг друга в качестве двух компонентов децентрованного мировоззрения.

1.2.3. Рефлексия второго уровня Г.Марселя в связи со стратегиями и парадигмами

Г.Марсель разделяет первичную и вторичную рефлексию (он также называет их рефлексией первого и второго уровня). «Философское мышление – это прежде всего работа рефлексии» [92, c.144], – пишет философ. Ведь в процессе рефлексии «становится шире моя коммуникация с самим собой» [92, c. 146]. Человек «диссоциируется» внутри самого себя, начинает противопоставлять себя самого самому себе. Противопоставление самому себе кажется логически противоречивым: ведь человека обычно считают цельным. И, тем не менее, существует множество ситуаций, в которых человеческое внимание оказывается диссоциированным. Г.Марсель пишет: «Я намереваюсь поговорить о понятии «я сам», об этой реальности – «я сам» (moi-même): понятии, с которым мы сталкивались так часто, но лишь для того, чтобы подчеркнуть его обескураживающую, пугающую двусмысленность» [92, с. 149]. Запутанность отношений с самим собой, столь характерная для каждого человека, проявляется в том, что говоря о самом себе «Я» или «Я сам», человек уже выделяет в себе «себя самого» и «кого-то ещё», того, кто говорит о себе. На первом уровне рефлексии эта «пугающая двусмысленность» [92, с. 149], не осознаётся. Однако, рефлексия второго уровня уже не может игнорировать эту диссоциацию. Г.Марсель пишет: «…одна из главных слабостей философии вплоть до нашей эпохи состояла в крайнем упрощении отношений, связывающих меня с самим собой» [92, с.152].

В этих цитатах важно выделить мысль о том, что описанная выше диссоциация наблюдателя может происходить в том числе и по уровням рефлексии.

Как бы вторя Г.Марселю, М.Мерло-Понти пишет: «речь и личность возможны только для «я», носящего в себе зародыш деперсонализации» [184, с. 26-27], цит. по [168, c. 102-103].

Делая выбор, пролагая собственный путь к решению исследовательской задачи, философ или учёный в каждом акте выбора оказывается в состоянии этой «пугающей двусмысленности». Порой человек начинает «придерживаться… выдуманной идентичности» [92, с.150] или идентифицирует себя с ролью, маской, личиной, которая являет его самого как «кого-то в частности» [92, с.151]. Противопоставление внутри самого себя является для человека развивающим и усложняющим состоянием: ведь в таком диссоциированном состоянии человек начинает видеть в себе многообразие, и замечать его в других людях, тем самым признавая «существование кого-то другого» [92, с.151]. Только диссоциировав самого себя с помощью рефлексии, человек оказывается в состоянии увидеть себя «кем-то в частности», а также заметить, что другие люди несут в себе подобную диссоциацию: «в собственном восприятии я одновременно «кто-то» и не «кто-то» [92, с.151].

Как один из путей рефлексивной диссоциации, можно отметить выделение человеком из себя самого субъекта-исследователя, возможность «относиться к себе как к субъекту» [92, с.152]. Отличие «субъекта» и «человека» можно понимать как отношение чего-то частного к чему-то общему. Субъект – это в первую очередь субъект некоей деятельности, описываемой некими стандартами, способный выполнять некоторые функции. Понятие «человек» – это целостность более общего порядка, нежели понятие «субъект». Диссоциация может развиваться и дальше: например, человек может обнаружить себя в роли наблюдателя, исследователя, творца, участника коммуникации, – всё это многообразие придаёт многомерность человеку и побуждает его как бы забыть о собственной цельности. Парадоксальным образом ответ на вопрос «Кто я такой?» перестаёт быть однозначным. Так, в частности, проявляется упомянутая выше «особая диспозиция эпистемы» [135, с.334], отмеченная М.Фуко.

В качестве примера диссоциации «самого себя» и «себя как кого-то в частности» Г.Марсель приводит ситуацию, в которой человек заполняет различные формуляры, сообщая о себе различные автобиографические данные. Будучи кем-то в частности в этом бюрократическом описании, человек не может избавиться от мысли, что это всё написано не о нём самом, что он – нечто другое, не описываемое этими казёнными формулировками. Этот пример наглядно демонстрирует, как в рефлексии первого уровня возникают различные варианты самоописаний, а на уровне рефлексии второго уровня эти самоописания перерабатываются. Вторичная рефлексия в состоянии «влиять на процедуры, к которым прибегает первичная рефлексия» [92, с.157]. Иными словами, если внимание человека организовано на уровне вторичной рефлексии, он может делать обобщения, выделять сходства и проводить различия, наблюдая результаты первичной рефлексии. Стратегически важные выборы человек может делать, только входя в рефлексию второго уровня. Находясь в рефлексии первого уровня он подвержен разнообразным влияниям, может оказаться в состоянии «выдуманной идентичности», переживать диссоциацию и дисперсию. В состоянии второго уровня рефлексии человек собирает себя как целое из всех испостасей, возникающих как на первом, так и на втором уровне рефлексии, используя процедуру рефлексивного самоопределения, то есть отвечая себе на вопросы «Кто я такой в данной ситуации?», «В чём моя цель?», «Каковы условия достижения цели?» и так далее. Эти «собирающие» вопросы являются автокоммуникативными, человек адресует их к «самому себе» и благодаря этому становится «самим собой».

Если говорить о рефлексивных уровнях, характерных для субъекта–исследователя, то, например, при чтении философского текста первичная рефлексия проявляется в том, что человек формально знакомится с его содержанием. При более глубоком погружении он начинает видеть композицию, тематические линии, улавливает смысл сказанного, может делать предположения о том, почему автор именно так изложил свою мысль.

Рефлексия второго уровня обращена с одной стороны на основания, на смысловой фундамент текста, на первичные тезисы и посылки, от которых автор текста отталкивался при его написании. С другой стороны она обращена на различные варианты рецепции этого текста, то есть различные интерпретации и толкования, на содержание коммуникаций, которые связаны с этими рецепциями, на дискурс. Таким образом текст (результат внутренней коммуникации автора «с самим собой») начинает отражаться в коммуникации сообщества, а благодаря этому многие представления, изложенные в тексте, начинают упорядочиваться, детализироваться и развиваться. Г.Марсель пишет: «Интеллигибельная среда… подразумевает не только место встречи, но… коммуникацию и стремление к коммуникации» [92, с. 144]. Формирование сообществ неотделимо от генезиса особого языка, который используется этим сообществом. С этой мыслью согласуется известный тезис Л.Витгенштейна о невозможности «индивидуального языка» [34, с.175 сл.], в котором он обосновывает, что язык, созданный во внутреннем диалоге, должен опираться на общеизвестные понятия, иначе он будет непонятен ни самому разработчику этого языка, ни другим людям, которым он адресует сообщения на этом языке.

Рассматривая научные сообщества как интеллигибельные среды, можно увидеть, что история научных идей наглядно демонстрирует восхождение вначале на первый уровень рефлексии. На этой стадии ещё нет единого сообщества, объединённого общей коммуникацией и общим профессиональным языком. На первом уровне рефлексии формируются группы, каждая из которых возглавляется наиболее авторитетным деятелем, основателем школы или метода. Каждая из них собирает и группирует факты, высказывает предположения, вырабатывает собственный язык научного описания. Когда появляются исследователи, чьё внимание уже сосредоточено на втором уровне рефлексии, они начинают, вступая в коммуникацию с коллегами, анализировать их подходы и методы, классифицируя достижения разных школ, проводя различия и обнаруживая нечто общее, что позволяет дать фундаментальные объяснения некоторым явлениям и экспериментальным данным. Язык, который возникает при этом, становится языком диалога различных групп и формирует тезаурус более широкого научного сообщества. На этом языке формулируется научное знание и делаются предположения, которые только ещё предстоит проверить. Так начинается парадигмальная стадия развития науки по Т.Куну. Парадигмы прорастают на почве, предварительно обработанной вторичной рефлексией и орошённой благотворными грозовыми ливнями коммуникации.

Томас Кун отмечает, что «путь к прочному согласию в исследовательской работе необычайно труден» [67, с.40]. Парадигма открывает глаза на некоторые ключевые факты и соотношения, делает важными некоторое множество понятий, и тем самым создаёт условия их дальнейшего уточнения и изучения. К примеру, если бы не была введена мировая константа, которую И.Ньютон назвал «гравитационная постоянная», никто не занимался бы измерением её точного значения. Аналогична ситуация и с другими мировыми константами. Если бы не были парадигмально акцентированы некоторые решающие эксперименты, не разрабатывались бы специальные устройства и оборудование, с помощью которых можно эти решающие эксперименты поставить.

Соотнося возникновение парадигмы и уровни рефлексии можно заметить, что накопление разрозненных данных и научных фактов происходит на первом уровне рефлексии, а их парадигмальное обобщение и самоидентификация научного сообщества – на втором. Однако, затем парадигма со второго уровня рефлексии начинает постепенно актуализировать первый, на котором разворачивается практическая деятельность и где она становится набором правил, инструкций и процедур. «Изучение традиций нормальной науки раскрывает множество дополнительных правил, а они в свою очередь дают массу информации о тех предписаниях, которые выводят ученые из своих парадигм» [67, с.69], – пишет Т.Кун. В то же время парадигма, пока она молода и ещё не обросла правилами, может легко обходиться и без них: «Правила… вытекают из парадигм, но парадигмы сами могут управлять исследованием даже в отсутствие правил» [67, с.72].

Смена парадигм также осуществляется на втором уровне рефлексивного анализа, когда взгляд на деятельность учёных в рамках господствующей парадигмы выявляет её недостаточность для объяснения новых явлений и экспериментальных данных.

Можно сделать вывод о том, что второй уровень рефлексии является условием не только для сборки субъекта–исследователя и выбора пути к решению исследовательской задачи (стратегии), но и для конструирования парадигм, которые могут в дальнейшем послужить образцами для решения подобных задач.

1.3. Обобщающие теории коммуникации и децентрованная рефлексия

1.3.1. Исследования различных теорий коммуникации как целого

В 1999 году американский исследователь Роберт Крейг (Robert T. Craig) предпринял попытку построить теорию коммуникации как согласованное (когерентное) поле. Подход Крейга основывается на том, чтобы представить многозначный термин «коммуникация» как «согласованное поле метадискурсивных практик, поле дискурса о дискурсе, которое встраивается в практику коммуникации» [172, с.120].

Для этого автором была предпринята попытка выйти за рамки дисциплинарных практик, разделяющих исследователей и перейти к использованию так называемой «конститутивной метамодели коммуникации» [172, с.121].

На чем же Роберт Крейг предлагает основывать эту конститутивную метамодель? Простая и в то же время глубокая идея состоит в том, чтобы обратиться к практическому метадискурсу, то есть к тому, как в повседневной практике коммуникации мы говорим о коммуникации. Иными словами, все теоретические построения, которые затем оформляются в различные традиции и школы мышления, по мнению Роберта Крейга, в своей основе опираются на общий фундамент: на практику говорения о коммуникации, которую Роберт Крейг называет «практическим метадискурсом».

Практический метадискурс можно представить как совокупность общеизвестных убеждений в чем–либо, например: «люди обычно понимают друг друга через сообщения». «Когда Анна говорит Биллу, например: «Ты, наверное, не можешь знать, о чем я говорю», Анна апеллирует, в форме метадискурсивной ремарки, к некоторым общеизвестным убеждениям о смысле и референции (таким как уверенность, что достоверное понимание приходит только из персонального опыта), возможно для того, чтобы подорвать некоторое суждение Билла» [172, с.129].

Эти метадискурсивные ремарки могут быть развиты до уровня отдельной теории, с точки зрения которой другие общеизвестные взгляды могут быть подвергнуты критическому пересмотру.

Так, с точки зрения Роберта Крейга, «вся теория коммуникации… – это вид метадискурса, путь говорения о говорении, который получает большую часть правдоподобия и интереса через риторическую апелляцию к общеизвестным истинам повседневного практического метадискурса» [172, с. 129]. На этой основе исследователь строит согласованное поле единой теории коммуникации, каждый элемент которой обращается к своему собственному набору «общеизвестных истин» и критически рассматривает другие элементы, включенные в поле.

Роберт Крейг выделяет семь традиций (и семь альтернативных «словарей»), которые, с его точки зрения, формируют сегодняшнее когерентное поле коммуникативной теории. Эти традиции: риторическая, семиотическая, феноменологическая, кибернетическая, социально–психологическая, социокультурная, критическая. В то же время исследователь оставляет перечень открытым, считая, что в единое поле коммуникативной теории могут быть включены и другие традиции, некоторые из которых формируются сегодня.

Статья Роберта Крейга вызвала широкий резонанс во всём мире, обширно цитировалась, была включена в литературу многих учебных дисциплин, связанных с исследованием коммуникации. Сам Роберт Крейг в 2009-м резюмировал влияние своей публикации 1999 года, опубликовав статью «Reflection on “Communication Theory as a Field”», в которой писал, что «“конститутивная метамодель” упрощает философски несовместимые традиции мышления к сериям релятивизированных перспектив» [171, с.8].

Текст Р.Крейга 1999 года имеет особое значение для данного исследования. Несмотря на упрощение, предпринятое Р.Крейгом, сама попытка объединить различные теории коммуникации в нечто целостное через построение метамодели, представляется достаточно важным шагом.

Р.Крейг в качестве основы своих исследований выбрал, с одной стороны, повседневность, с другой – метадискурс («говорение о говорении»).

Бернхард Вальденфельс в статье «Повседневность как плавильный тигль рациональности» говорит об особой позиции человека: «Человек как «нефиксированное» животное существует не только в порядке повседневности, а как бы на пороге между обыденным и необычным» [31, с. 43]. Повседневность в понимании Б.Вальденфельса предстаёт как неустойчивая целостность, готовая в любой момент изменить свои границы, благодаря процессам «оповседневнивания» и «преодоления повседневности» [31, с.40].

Повседневность – это особая культура. «Не декартовское «я мыслю», а «оно мыслит» Лихтенберга открывает путь к пониманию культуры повседневности» [31, с. 47], – пишет Б.Вальденфельс. Эта мысль тесно переплетается с идеей В.В.Налимова о культуре как об упорядоченном континууме смыслов, а также с идеей Л.Н.Богатой о «локальном пространстве смысла». Благодаря культуре повседневности, в ней «господствует смесь того, что не поддаётся объединению и всегда отделено друг от друга» [31, с. 48]. На языке повседневности «с помощью которого общаются между собой специалисты, представляющие различные дисциплины, и при этом они не опускаются до уровня подсобных рабочих» [31, с. 48] может быть сказано нечто такое, что безусловно понятно всем, и в то же время содержит специфические смыслы, которые обычно выражаются на узко-профессиональных языках.

Б.Вальденфельс также высказывает мысль о том, что «Повседневность существует как место образования смысла» [31, с. 47]. Эта сторона повседневности делает её тесно связанной с коммуникацией. А учитывая, что повседневность, как и коммуникация, – это продукты социума, стоит упомянуть идею Н.Лумана о том, что коммуникация – это и есть общество, которое существует и развивается как аутопойэтический процесс. Люди в некотором смысле являются внешним ресурсом повседневности. Возможно, в том же смысле, в каком они являются внешним ресурсом коммуникации в понимании Н.Лумана, который помещает субъектов за границами коммуникации, то есть отделяет коммуникацию от человека. Повседневность отделена от человека очень похожим образом. Коммуникация как фабрика смыслов и повседневность как место образования смысла также могут отражаться друг в друге, взаимно преобразуя сами себя в парном аутопойэтическом танце.

Р.Крейг пишет о коммуникативном метадискурсе (имея в виду «говорение о говорении» или «коммуникацию о коммуникации»). Разумеется, как всякий дискурс, он может носить узко-профессиональный характер. Но когда узкие профессионалы из разных областей знания собираются вместе, чтобы коммуницировать о коммуникации, они обмениваются проработанными в их профессиональных языках смыслами, переводя их на язык повседневности. Уместно упомянуть в этом контексте о «переводческом повороте», о котором пишет Д. Бахманн-Медик: «перевод все больше отделяется от лингвистическо-текстуальной парадигмы и признается неотъемлемой практикой в мире взаимозависимостей и взаимосвязей. Перевод оказывается новым основополагающим понятием наук о культуре и обществе» [20, с. 283]. Полипарадигмальность оповседневнивается через коммуникативные метадискурсы, благодаря чему культурные смыслы мигрируют между представителями различных профессий, дисциплин, культур. Повседневность от этого только выигрывает – ведь благодаря подобному метадискурсу она получает возможность говорить сама о себе.

Вместе с упоминавшимся текстом Р.Крейга внимания заслуживает попытка И.П.Кужелевой-Саган обобщить основные исследовательские парадигмы, в рамках которых формировались те или иные теории коммуникации (2006 г.). Ею была предложена матрица парадигм основанная на бинарных оппозициях внутри каждой традиции, в рамках которых осуществлялось исследование коммуникации.

Исследовательница пишет: «Проанализировав классификации самых общих парадигм в изучении коммуникации, представляющие, как правило, бинарные оппозиции, и сопоставив соответствующие части этих оппозиций друг с другом, мы пришли к выводу о существовании определенного «родства» между ними» [66, с.115]. Отмечается, что в настоящее время происходит активное взаимодействие ранее полностью изолированных друг от друга подходов: «Происходит «скрещивание», взаимообогащение парадигм, принадлежащих ранее к противополагаемым исследовательским традициям» [66, с.116]. В то же время исследователь утверждает, что «общую «матрицу» всех возможных подходов к изучению коммуникации смоделировать пока невозможно» [66, с.116]. Построение такой «матрицы» сравнивается с поиском философского камня. «Ясно одно, что такая матрица может быть только многомерной и способной дефрагментироваться, перестраиваться в зависимости от темпов, уровней и качества «прирастаемого» знания о коммуникации, о человеческом сознании, о мире» [66, с.116]. И.П.Кужелева-Саган утверждает, что взаимопроникновение различных подходов друг в друга и возникновение ««синтетических» направлений в исследовании коммуникации позволяет выявить наиболее перспективные и актуальные направления, создать свой собственный рациональный и, одновременно, эвристичный методологический «сценарий», адекватный целям конкретного исследования» [66, с.117].

Следует отметить также диссертацию С.П.Домнич (2015-й год), посвящённую социокультурной коммуникации. В работе приведён широкий обзор подходов к исследованию коммуникации, начиная с античности и до наших дней. Исследователь пишет: «С нашей точки зрения, социокультурная коммуникация может быть рассмотрена только в комплексе: коммуникация = социальная коммуникация + культура = социокультурная коммуникация, поскольку именно в такой постановке вопроса может быть представлена её целостность (коммуникация есть не что иное, как социокультурная коммуникация), отражающаяся в речевых практиках межкультурного взаимодействия» [50, с. 15].

Автор осуществляет своеобразную классификацию подходов к исследованию коммуникации. С.П.Домнич характеризует коммуникацию следующим образом:

– 

«движение смыслов в социальном времени и пространстве»

[50,

с. 18

]

,

– 

«не просто процесс обмена информацией, но генерирование смысла, создание социальных смыслов – постоянно изменяющихся, «текущих» образований (социокультурный, герменевтический подходы)»

[50,

с. 18

]

,

– 

«процесс создания смыслов с помощью символов, среди которых наиболее важная роль принадлежит языку (семиотический, символический подходы)»

[50,

с. 18

]

,

– 

«взаимодействие, общественные отношения и общение (обусловлено функциональностью, объективированной структурой коммуникации)

[50,

с. 18

]

,

– 

отражение «речевых практик в межличностном дискурсе при построении межкультурного диалога»

[50,

с. 18

]

,

– 

субстанцию «(генератор) современной социальной коммуникативной реальности и то, что создаёт (генерирует) социальную коммуникативную реальность»

[50,

с. 18

]

,

– 

основу «новой формы коммуникативной реальности – медиареальности»

[50,

с. 18

]

.

Предпринятая С.П.Домнич попытка охватить различные подходы к исследованию коммуникации с единой классификационной позиции основывается на понимании автором центральной проблемы проведённого исследования, которая формулируется как «процессуальная атрибуция коммуникации, её деятельная природа» [50, с. 64].

Попытки классифицировать подходы к исследованию коммуникации предпринимались и другими авторами. Кроме перечисленных выше авторов стоит отметить труды А.В. Назарчука, М. Василика, А. Ермоленко, А. Соколова, Ф. Шаркова и др.

Сложная задача, которую решали эти исследователи, создававшие классификации различных способов изучения коммуникации, состоит в том, что исследование коммуникации содержит в самом себе своеобразную «ленту Мёбиуса» – одностороннюю поверхность, которая выглядит как две разные плоскости, на одной из которых находится исследование, а на другой – коммуникация, и в то же время обе эти плоскости суть одна поверхность, топологически неразрывная, единая. Каждое исследование о коммуникации является само по себе коммуникацией. По поводу каждого исследования о коммуникации в научных и философских кругах происходит коммуникация, которая также обсуждается в рамках коммуникации. Непрерывное самопорождение новых коммуникативных волн делает невозможной задачу фиксации какой-либо обобщающей модели изучения коммуникации: зафиксированное перестаёт соответствовать действительности, ибо в момент фиксации сразу же возникает дискурс о том, что именно было зафиксировано. Новая волна коммуникации как бы смывает то, что было зафиксировано, словно рисунки на прибрежном песке, изображавшие матрицы, схемы и структуры.

Если невозможно зафиксировать какой-либо порядок в проводимых исследованиях, то практически невозможно выполнить и строгую классификацию.

Возможно, что не только коммуникация, а и сознание, жизнь, общество по самой своей природе таковы, что они непрерывно изменяются и потому не могут быть «схвачены» и упакованы в некую всеми разделяемую неизменную рациональную научно обоснованную схему. Философский уровень анализа позволяет уловить закономерности в самом процессе изменений, в его динамике и характеристиках.

1.3.2. Введение терминологического конструкта «децентрованная рефлексия» в качестве инструмента парадигмального анализа

Не секрет, что каждый философ-исследователь стремится найти ту грань между разнообразными крайностями, которая позволит ему удержаться от погружения в различные парадигмальные и эпистемические воронки, сохранить баланс на канате над пропастью. Интуитивно философ чувствует, что практически любой выбор между крайностями скрывает в себе опасность потерять шанс на построение собственной стратегии.

В самом деле, какой бы парадигмальный выбор ни сделал исследователь, это во многом лишает его собственного маневра. Отвечая на вопрос Ж.Пиаже «За кем же пойдёт Луна?», исследователи часто предпочитают сохранить на него детский ответ, не теряя уверенности, что «Луна идёт именно за мной».

Коммуникация при этом становится «мостом над пропастью», объединяющим сторонников разных позиций и формирующих не некую третью позицию, а «становящуюся позиционную целостность», сочетающуюся с особой разновидностью рефлексии, которую вслед за Ж.Пиаже можно назвать «децентрованной». Эта разновидность рефлексии выглядит как последовательный перебор каждым участником возможных позиций в данной исследовательской ситуации. Иными словами, «децентрованная» рефлексия – это процесс последовательной мысленной реконструкции позиции и логики каждого участника ситуации (постановка себя на место каждого другого и взгляд на ситуацию как бы его глазами), а затем верификация в процессе коммуникации того, что было понято в результате этой рефлексивной операции. Такая децентрованная рефлексия становится важным инструментом парадигмального анализа, поскольку позволяет выявить парадигмальные влияния, которые оказываются на каждого участника коммуникативной ситуации. Важно подчеркнуть, что децентрованная рефлексия оказывается доступной только в состоянии рефлексии второго уровня (по Г.Марселю).

Описывая ход мысли, развёрнутый в «Бытии и времени» Мартина Хайдеггера, Юрген Хабермас пишет: «Хайдеггер дополняет свой мир–анализ новым измерением – интерсубъективными отношениями, которые связывают Я и Других» [137, с 159]. Сам М.Хайдеггер сформулировал это так (перевод В.В.Бибихина): «не «бывает» ближайшим образом и никогда не дано голого субъекта без мира. И так же в итоге не дано сначала изолированное Я без Других» [139, с. 139-140].

Используя терминологический конструкт «жизненный мир» Эдмунда Гуссерля, Юрген Хабермас отмечает: «Жизненный мир в равной степени присутствует в структурах интерсубъективности языка и возвышается над той самой сферой, в которой субъекты, способные к языку и действию, пытаются прийти к соглашению относительно чего-либо в мире» [137, с.159]. Схожая трактовка терминологического конструкта «жизненный мир», например, разворачивалась Альфредом Шюцем: «само человеческое существование соотносится с существующим жизненным миром как сфера практической деятельности, изначально наделенная человеческим смыслом [167, с.188].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.