Денис Игумнов
Солнечные дни

Мясо по-собачьи

Тимуру Власову нравилось качаться на курсе. Ягодицы начинали твердеть в первую очередь. Потом начинало пухнуть всё остальное. Взрывоопасная смесь для роста мышц и атрофии ненужных ветвей сомнений на дереве мысли. Употреблять он начал ещё в школе, когда ему исполнилось семнадцать лет. Впечатляющие результаты в силовом троеборье сразу после (и особенно во время) первого курса сделали из него убеждённого адепта химии.

Его любимым упражнением был присед. Ноги лучше всего реагировали на занятия со штангой, набирали силу, мышцы увеличивались в размерах, начинали выпирать, рвали брюки, джинсы и в срочном порядке приходилось менять гардероб, покупать вещи на три размера больше (ему это тоже нравилось). Примечательно, что от приседаний у Тимура росли не только ноги, но и остальные мышцы – грудь, спина, плечи. Процессы метаболизма ускорялись во всём теле.

Сам, будучи любителем железа, он ненавидел качков. Пустые, самовлюблённые эгоисты, любящие только самих себя. Вот он – другое дело – качался для того, чтобы быть, а не казаться. Развивал силу, а генетика помогала ему выглядеть как самому настоящему профессиональному бодибилдеру. Тимур – невысокий коренастый блондин с бычьей шеей, с вытянутым лицом и с двумя вертикальными хмурыми складками между бровей; его раздавленный, как от удара, боксёрский нос обращал на себя внимание и сообщал об опыте хозяина в делах мордобоя; депрессивные тонкие губы, вечно недовольный рот с опущенными вниз уголкам придавали Тимуру вид человека серьёзного, делового, не растрачивающего себя по пустякам. Ну и, конечно, главное физическое богатство Власова – красивое, накаченное тело, покрытое круглый год матовой плёнкой бронзового загара.

Окончив Плехановский институт и получив диплом инженера технолога пищевых производств, Тимур не работал по специальности ни одного дня. Ещё на втором курсе он нашёл для себя стабильный источник дохода – препараты, способствующие росту мышц, точнее – их продажу. На фоне растущего интереса к здоровому образу жизни в стране повысился спрос на фармакологические препараты, как раз таки и помогающие это самое здоровье угробить. Всем хотелось получить быстрый результат, но никто не умел курсить правильно, а такие пушеры искусственных половых гормонов, как он, умело расхваливали плюсы своего нелегального товара, скромно умалчивая о минусах (возможных и невозможных побочках) и спрос с каждым днём на стероиды только рос.

В месяц на перепродаже специальных препаратов Тимур зарабатывал от ста до ста пятидесяти тысяч рублей в месяц. Даже при его отнюдь не юном возрасте, а ему нынешней зимой исполнилось тридцать семь лет, немалые деньги. Учитывая холостой статус Тимура и подавно. Но не деньги его манили в первую очередь, они были приятным дополнением, бонусом к жизни того, кто знал её тайну. Химия изменила его сознание, помогла преодолеть внутренние моральные барьеры и начать воплощать свои детские мечты в жизнь.

Тимур не любил сильных и уверенных, но в душе всегда сам хотел на таких героев походить. В детстве замкнутый, нелюдимый, с пылающим в его маленьком сердце гневом, он часто дрался: во-первых, доказывая самому себе свою состоятельность, а уж во-вторых, наказывая за агрессивную тупость нападавших. Не имея тяги к подростковым компаниям, он предпочитал оставаться одиночкой и поэтому конфликт следовал за конфликтом. Неформальные лидеры школы чувствовали исходящую от него угрозу их власти. Они пытались сломать его. Но его врагам не везло, для них он почти всегда оказывался не по зубам. Зверёныш и сам мог похвастаться острыми, длинными клыками. Ни спасовав ни разу в драке, неизменно остававшееся после таких стычек раздражение, мутным осадком оседавшее на дно стакана его души, он вымещал на младших и слабых.

Потом, когда он понял, что некоторые особо сильные свои порывы необходимо сдерживать и скрывать от окружающих, Тимур нашёл выход – спорт. Немного бокса, но в основном железо. Теперь он в школьных драках и уличных разборках не проигрывал никогда и мог спокойно отметелить в одиночку нескольких матёрых хулиганов. Секрет непобедимости качка Тимура был скрыт в его силе и жестокости, но больше в жестокости. Несовершеннолетние сверстники его зауважали ещё сильнее (стали бояться, как дети боятся темноты, обходить стороной) и отстали, а он затаил злобу на весь мир. Все победы Тимура обращались в ненависть, желание разрушения. Он шёл на провокации конфликтов, чтобы иметь возможность выкачать из возможного противостояния кровавую дозу требуемого ему стимулятора – насилия. Его потуги не давали желаемого результата, зная буйный нрав Власова с ним предпочитали не связываться, избегали, смотрели косо, обходили стороной, как ядовитого гада.

И Тимур смерился с ролью изгоя-победителя, чтобы с головой погрузиться, на время отказавшись от своих фантазий, в тренировочный процесс, строящий сильное тело и воспитывающий несгибаемый характер.

В нашем мире на тех, кто внушительно выглядит, нападают реже, поэтому большинство качков чувствовали себя по жизни в полной безопасности, уверенно. Тимур об этом знал, помнил. Разбуженная искусственными гормонами агрессивность дала его замыслам новый толчок. Тимуру было мало изнурять тело тяжёлыми тренировками, его тёмная душа требовала иной пищи. Он взрослел, подростковые прыщи души превращались в глубокие прободные нарывы: отложенные когда-то в сторону замыслы стали вновь актуальны.

Ко всему в жизни Тимур подходил основательно, тщательно планируя любое своё действие. Вот и нелегальный бизнес выстроил таким образом, чтобы максимально себя обезопасить. Имел дело лишь с проверенными, знакомыми ему лично клиентами, продавал химию малыми партиями, с оптовиками дела не имел, поставщиков не менял (многих из которых знал лично), товар покупал на месте (в Молдове, Украине, Белоруссии) и сам же пересылал на своё имя в Россию. Через пятнадцать лет его жизни в качестве пушера, он пришёл к выводу, что всё, чем он занимался, было лишь прикрытием – прелюдией к настоящему делу.

Первое, что он сделал, следуя вновь разработанному им плану, – это купил собаку – щенка кавказской овчарки. Воспитание пса сводилось к простой формуле – сначала бил, потом кормил. На заднем дворе он соорудил огороженную железной сеткой площадку для тренировок Курда (так он назвал пса). Горки, эстакады, висели покрышки, канаты, обручи, словом, сделано было всё как для обучения настоящего служебного пса, чтобы из щенка вырос настоящий волкодав. Там же на заднем дворе Курд и жил – в утеплённой, обшитой листами гудрона и обтянутой брезентом, грубо сколоченной деревянной будке. Власов, открыв заднюю дверь загородного дома, мог в любое время суток, попасть в вольер к своему питомцу. Курда он приобрёл в возрасте двух месяцев – пушистый, задорно потявкивающий, мягкий комочек, – и с первого дня Тимур принялся за его воспитание. Сначала берёзовые прутья, потом плётка и наконец, после того как псу исполнился год, палка. Хозяин прививал побоями псу характер разрушителя, подчинявшегося только ему. Ради достижения этой цели он перебрался жить с квартиры на дачу. Проводил в доме за хлопотами воспитания подрастающего зверя Тимур минимум три дня в неделю. Оборудовал в подвале качалку и полный вперёд!

Начинался день пушера Тимура рано – в пять утра. Ранняя весна, конец марта. В пять ещё темно. На даче, в тридцати километрах от Москвы, царила тишина давно забытого в городе умиротворения. Его дом стоял на окраине посёлка, придвинувшись боком вплотную к сосновому лесу. Воздух, пьянейшей чистым небесным кислородом со свежим привкусом хвои, свобода, здоровье. Живи и радуйся. Чего ещё надо человеку? Но у Власова было своё мнение на этот счёт. Подкрепившись плотным завтраком – омлет из четырёх яиц, пачка творога, тарелка овсяной каши, три говяжьи сардельки, стакан апельсинового сока и литр белкового коктейля, он принял дозу и, взяв палку (дубину), стоявшую рядом с задней дверью, вышел на крыльцо. Спустившись по лестнице, он свистнул и крикнул:

– Ко мне, Курд!

Конечно, пёс сразу почувствовал приход хозяина, но выходить не спешил, команды не было. Он чуял, чем всё для него сейчас опять обернётся, и всё же ослушаться он не мог. Курд безропотно подчинялся Тимуру и услышав, что тот его позвал, вылез из будки. Курду недавно исполнился год, а выглядел он, как телёнок. Мускулистый бычок. Диета, на которой он сидел, творила чудеса. Густая шерсть скрывала гору натренированных мышц, напитанных взрывной силой и потрясающей выносливостью.

– К ноге. Опять, лентяй, дрых?

Власов был несправедлив. Пёс проснулся раньше него и ждал. Тимур, распалял себя, искал повод, хотя он в нём и не нуждался.

Тимур принадлежал к тому меньшинству людей, которые владели левой рукой лучше, чем правой. Левша от рождения собаку он предпочитал охаживать палкой, держа её в правой руке, тренировал свои рефлексы, развивал силу удара справа. Первый удар он всегда наносил с ленцой. Вроде как пробуя силы. Работа палкой, которую сжимает второстепенная для Тимура правая, как неумелая ласка – постоянно возникало желание её подправить.

"Бац!" – палка хлопнула по собачьему боку. Тимур испытал такое ощущение, будто он ударил не просто по живым, пускай и приобретшим упругую твёрдость резины, имевшим переизбыток силы мускулам, а палка повстречалась с гранитным монументом, скульптурой, выточенной в виде лохматого пса. Злость рванула сердце Власова: жёсткость мышц его собаки ассоциировалась у него с пассивным сопротивлением, бунтом. Остановиться стало невозможно. Он вдалбливал удары в собачье мясо, так словно хотел приготовить из него отбивную. По холке, по ляжкам, по рёбрам, по голове. Сумасшедшая молотилка. Курд не рычал, не скулил, он прижимался к земле и отползал к забору. Его верхняя губа невольно поднималась вверх, обнажая клыки – это чем-то походило на улыбку, а чем-то на бессильную угрозу. При каждом ударе пёс слегка поворачивался всем телом, и кинетическая энергия палки тратилась на соскальзывание. Курд научился избегать самых сильных ударов, гасить их, охраняя себя от серьёзных травм. Иначе его хозяин давно бы забил насмерть. Курд не знал, но после года истязаний, он вполне мог, приняв на себя все удары, совсем не уворачиваясь от них, остаться стоять на своих четырёх лапах. Тимур набил пса до уровня мозоли на кулаке каратиста. Значительного вреда он причинить ему не мог, но Курд чувствовал боль и обиду. Время любви заканчивалось, наступало время ненависти. Чего, собственно, и добивался от него побоями хозяин.

Закончив утреннюю обучающую сессию экзекуции, Власов, утирая пот, направился в дом, оставив лежать избитого пса рядом с будкой. Зайдя на крыльцо, он через плечо крикнул:

– Курд, на место.

Пёс встал и, припадая на переднюю лапу (всё же один из ударов угодил в сустав), исчез в будке.

Власов принял душ, спустился в подвал, где прямо в импровизированном спортзале у него стоял морозильник, служащий для хранения собачей еды. В соседней комнате подвала располагалась его мастерская. Морозильная камера стального цвета не стояла вертикально, а лежала. Заглянув внутрь, Власов убедился, что корма для Курда почти не осталось. Придётся ехать в город: здесь в посёлке нужного белкового качества продуктов для собачьего пропитания достать нельзя. Сделав соответствующие выводы, он приступил к тренировке. Сегодня он качал его любимые ноги; план предстоящей поездки он составит позже и дачу к приёму дорого гостя тоже подготовить успеет после тренировки.

К себе на дачу он приглашал исключительно проверенных клиентов, когда подходил срок. Встречи происходили, как правило, следующим образом – клиент звонил (иногда подходил к нему в клубе, Тимур имел абонемент в фитнесс-центр "Цезарь"), делал заказ, а Власов назначал время и место встречи. Всё просто никаких кодовых слов, головоломок, конспиративных квартир. Единственное условие, строго соблюдавшееся им, гласило – Тимур должен знать потенциального клиента не менее года и предварительно получить рекомендации от других химиков, с которыми он имел дело.

Подъезжая по Ленинградскому шоссе к Москве, Власову на мобильный поступил звонок:

– Алло, Тимур.

– Да, Сергей.

– Привет. У меня витамины закончились, не мешало бы подзаправиться. У тебя есть?

– Тебе какие? Китайские есть, последнюю партию хвалят.

– Нет – ты что? Я предпочитаю мой любимый "Фармакон".

– Лады. Тебе каких надо-то?

– Деки – два пузырька, пропика – 40 миллилитров, ну и метахи – двадцать пластов.

– Расценки ты знаешь. Всего вместе получается… – Тимур задумался, просчитал конечную цифру в уме и выдал итоговую сумму: – десять с половиной. Тебе, как постоянному клиенту, скидка, значит, готовь девять.

– Договорились. Сегодня сможешь подвезти?

– Да. Давай на "Войковской" встретимся, в торговом центре, где кафе "Му-Му".

– Далековато.

– У меня там дела вечером. Часов в восемь, тебе нормально будет?

– Давай лучше в девять. Боюсь, не успею с другого конца Москвы вовремя добраться. Я заканчиваю в шесть, а работаю на юго-западе.

– Смотри, как знаешь. Можем встречу перенести… Подожди секунду я пост

проеду.

Власов въезжал в столицу и перед его машиной, впереди, замаячил пост ГИБДД. Не дожидаясь ответа от своего собеседника, он отложил в сторону телефон, благополучно миновал бдительных дорожных полицейских и вернулся к прерванному на самом интересном месте разговору:

– Алё, Серёг, ты ещё здесь?

– Да.

– Можем встречу перенести. Я завтра утром уезжаю, так что на следующей неделе можем пересечься.

– Да нет, я подъеду. Ждать не вариант.

– До встречи.

– Пока.

Разговор прервался, а довольный Власов порулил дальше. Его метод «ограниченности времени-отложенных заказов-привлекательной цены» всегда срабатывал так, как он этого хотел. Всем его клиентам фарма, почему-то, нужна была срочно, лучше прямо сейчас. Откладывать приобретение таких нужных им препаратов никто не хотел. Он этого не понимал, но всегда пользовался их нетерпением, успешно обращая его в собственную выгоду. В чём, собственно, заключалась спешка? Ну получишь ты свои ненаглядные вещества тремя днями позже – и что? Бицепс похудеет с сорока пяти до сорока сантиметров, что ли? Нет, не похудеет. Если ты на курсе, тебя ещё колбасить будет после прекращения приёма недели три, а то и больше. А если ты не принимал, а только планировал закинуться чудесной химией, окунуться, так сказать, в прекрасный мир стероидов, то всё это от тебя тоже не сбежит. Так ведь нет, качки требовали сразу. Бывало, выстраивались в очередь словно конченные зависимые.

Сам Тимур никогда не спешил и ничего не предпринимал сгоряча. Его девизом по жизни было – "Сначала думай, потом действуй". – Он старался сохранять ледяное спокойствие за исключением тех редких случаев, когда он себя полностью не контролировал и не мог отдавать себе отчёт в собственных действиях. Случалась разрядка, но он примерно знал, когда она случится и старался рассчитывать сроки такого приятного для него сбоя.

Сегодняшнего клиента звали Сергей Буянов. Здоровый бык, отоваривался он у Тимура третий год подряд и оставался доволен как сервисом, так и качеством препов. Этот культурист-любитель весил все сто тридцать кило хорошо прокаченного филе, правда, к настоящему времени, основательно заросшего жирком. Раньше он даже выступал, но порвал себе связку на левом колене, и с соревнованиями пришлось завязать. Восстановившись, он продолжал тягать железо и приседать с относительно небольшими весами, но ноги потеряли свой прежний брутальный вид вылепленных из мясной глины чудо столбов – опор для земной тверди. Появилось пузо, залысины, лицо от переизбытка искусственного тестостерона огрубело, забугрилось. Буянову не исполнилось и тридцати, а он уже полностью мутировал в персонажа из фантастического фильма про постапокалиптический мир. Мистер Громило, победитель конкурса на самый пугающий вид.

По смежным видам спорта, таким, как пауэрлифтинг и жим, Буянов выступать либо не мог (пауэрлифтинг предполагал сильные ноги), либо не хотел (по жиму. Хотя мог бы, с его двухсот двадцатью пятью от груди на любом соревновании уровня города выглядел бы вполне достойно). Зачем он продолжал так зверски качаться, да ещё и курсить по шесть месяцев в году, не претендуя на лавры чемпиона по бодибилдингу и всему остальному, для непосвящённых оставалось загадкой. Власов же хорошо его понимал: трудно отказаться от самолюбования, от драйва и пампинга накачки, когда чувствуешь, что мышцы сейчас порвут кожу, а штанга взлетит в небеса и ты бог, и ты счастлив. Для Тимура Буянов был идеальным кандидатом. Вёлся на трёп, попадал во все расставленные ловушки. Власов намеревался повторить трюк с нехваткой времени и угрозой переноса заказа на более поздний срок и на их вечерней встрече.

"Обязательно прокатит, мамонт не сможет устоять перед искушением".

Сергей опоздал на двадцать минут. Подсев за столик к Власову, начал с извинений:

– Извини, на работе задержался.

– Ничего страшного. Это ты меня сейчас должен будешь извинять.

– Да? А что случилось?

– Я забыл захватить с собой витамины. Вспомнил об этом пять минут назад. Отменять встречу уже было поздно, – лицо бугая вытянулось – он явно испытывал разочарование вперемешку с раздражением. – Это плохая новость. Есть и хорошая.

– Какая? – без особого энтузиазма поинтересовался Буянов.

– Можем за ними сгонять. Здесь недалеко.

– Слушай, у меня времени мало. Блин, вспомнил бы на час пораньше, я бы уже дома был.

– Да у меня тоже со временем туго. Замотался и совсем забыл, что у меня запасы в городской квартире иссякли.

– В смысле? А куда ты предлагаешь, тогда ехать?

– На дачу. Полчаса – и мы там. Я там что-то вроде склада оборудовал. Или… лучше давай до следующего понедельника. Ты как?

– Жесть. В лучшем случае я дома в двенадцать буду.

– Серёга, брось ты. Пробки к десяти рассосутся, домчишься словно на крыльях. Покажу тебе кое-что новенькое.

– Пептиды?

– Не угадал. Препарат нового поколения. Мускулин называется. Штатовская разработка. Зверь препарат. Мускулатура растёт быстрее, чем с тренболона, а побочек – ноль. И силовые взлетают чуть ли не на тридцать процентов за месяц.

– Так не бывает… Фуфло очередное, реклама.

– В том-то и дело, что нет. Мне один наш спортсмен-олимпиец привёз из Америки. Там лаборатория есть, которая занималась дизайнерской фармой, случайно на него наткнулась. Открыла, можно сказать, по ошибке. За эффект, конечно, не ручаюсь, но попробовать стоит. Олимпийцу мускулин здорово помог. Его застарелая травма плеча мучала, ну ты знаешь, как это бывает, через неделю всё прошло, и он расти начал.

– Сказки.

– Может, ты и прав. Сам такой болтовне особо не доверяю.

Тимур посмотрел на часы и добавил:

– Да-а, почти десять. Ну что, до понедельника? А там созвонимся.

Тимур замолчал. Он наблюдал и ждал реакции. Власов любил иметь дело с молодыми качками, теми, кому не исполнилось ещё и тридцати, такие были наиболее нетерпеливыми и активными. А Буянов, как заранее и спланировал пушер, призадумался на несколько секунд, после чего слегка стукнул ладонью по столу и спросил:

– Твоя дача точно не далеко?

– Спрашиваешь. Минут тридцать. Если на моей машине поедем, то за двадцать домчим.

– А мою куда денем? – удивился Буянов.

– Здесь на парковке оставь. Я тебя после подвезу.

– Лишний круг.

– Как хочешь. Поехали?

Тимур подозвал официантку, расплатился по счёту, и они вместе с Буяновым вышли на улицу. Пока шли к стоянке, Власов попросил:

– Серёг, дай мне твой телефон позвонить, а то мой разрядился.

– На, держи.

Вытащив из куртки "Самсунг", Сергей отдал его в руки Тимура.

– Благодарю. Я сейчас, минутка, девушку предупрежу. Ты иди, заводи машину пока.

Буянов пошёл к своему Джипу, а Тимур отошёл в сторону и повернулся спиной, так чтобы не было заметно со стороны, что он делает. Достал свой телефон приложил к уху, прижал плечом, а сам быстро снял заднюю крышку с мобилы Сергея и проделал с аккумулятором несложную двухходовую операцию, потом закрыл крышку, перезагрузил телефон и отправился на стоянку следом за Буяновым.

Тимур ехал впереди на своём Мицубиси, а за ним на расстоянии пятидесяти метров держался Сергей. До дачи они доехали не за тридцать минут – смогли уложиться лишь в сорок пять. Но что уж теперь, нудеть по поводу превышения лимита не имело смысла, мужчины были на месте. Припарковавшись во дворе дачи, они вместе двинули к дому.

– Заходи, – зажигая свет на террасе, сказал Тимур. – Можешь не разуваться. Я мигом.

Он провёл клиента-громилу в комнату, усадил за стол, а сам исчез где-то в глубине дома.

Сергей сидел на добротном стуле (он не скрипел под его тушей) с длинной спинкой, и осматривал внутреннее убранство дома. Строго говоря, дом нельзя было назвать дачей – в нём можно было жить круглый год. Газовое отопление, тёплые полы, двойная теплоизоляция, декоративная шпатлёвка шлакоблочных стен под цвет речного песка с красными сверкающими прожилками; основательный набор мебели, дубовой, крепкой, светлых тонов, но состоящий всего из четырёх предметов (стол, два стула, диван); хрустальная люстра на двенадцать свечей; в углу камин, телевизора нет. Словом, красиво, удобно, но без излишней роскоши.

Что удивляло, так это то, что пол и вся мебель были закрыты несколькими слоями полиэтиленовой плёнки. Сергей слышал раздающиеся из соседней комнаты шорохи. Тимур там перебирал какие-то вещи. Наверное, доставал для него витамины.

– Тимур, а почему у тебя везде плёнка? Ремонт затеял?

– Ага. Потолок заново побелить хочу.

Сергей поднял голову. Потолок как потолок. Ровный, белоснежный. Зачем его снова белить? Странно, но хозяин – барин. Каждый развлекается, как может.

Тимур вернулся в комнату с внушительным пакетом, набитым доверху разными цветастыми коробочками и пакетиками с разноцветными таблетками. Выложив своё богатство на стол, он предложил:

– Выбирай.

– Ого, да здесь на взвод штангистов хватит. – У Буянова заблестели и забегали глазки.

Тимур хитро улыбнулся и, пододвинув гору запретных препов к Сергею поближе, встал у него за спиной. Дождавшись, когда увлечённый процессом ознакомления с товаром Сергей наклонился вперёд, Тимур достал из-за пояса висящей со стороны спины охотничий нож. Вообще-то он предпочитал душить свои жертвы. И сейчас в кармане широких спортивных штанов у него тоже лежала удавка – два алюминиевых колышка и кевларовая миллиметровая нить, закреплённая между ними. Но в этот раз он решил прибегнуть к ножу: слишком здоровым был этот кабан Буянов; его шея, своим нехилым диаметром, внушала вполне понятные опасения даже такому опытному душителю. Процесс удушения предполагал минимальное количество улик, и от них можно было легко избавиться, а нож – это всегда кровь, именно поэтому перед уходом Тимур тщательно закрыл полы и мебель полиэтиленом.

Сейчас, заводя кулак левой руки с зажатым в нём ножом назад, Тимур испытывал энергетический подъём. Мышцы загудели от силы, так, будто он за секунду впрыгнул в состояние пампинга. Всплеск хищной протоплазмы, прятавшейся между его извилин и растущее в геометрической прогрессии желание опробовать нож на живом человеке, спустили с цепи инстинкт убийцы. Больше контролировать себе стало не нужно. От этого ощущение свободы усилилось, и маньяк с размаху засадил нож в левый бок Сергея. Лезвие с лёгкостью разрезало кожу, рассекло мышечные волокна, скрипнуло по рёбрам и вошло в грудную клетку. Вошло не до конца (помешало ребро), а наполовину. Сергей, совсем по-девичьи, вскрикнул:

– УаА!!!

Буянов дёрнулся и встал! «Твою мать! Первый блин комом», – подумал Власов и снова схватившись за рукоятку ножа, постарался пропихнуть его к сердцу. Понятно, Сергей воспротивился и, удерживая запястье мясника сразу двумя руками, потихоньку стал его выворачивать. Его синее поло, в районе сердца, начало темнеть: кровь хоть и медленно, но продолжала находить дорогу себе наружу. Сергей возвышался над убийцей массивной горой. Переступая с ноги на ногу, два качка закружились в неторопливом вальсе.

"Вот ведь здоровый хрен. Настоящий медведь. Надо с ним кончать, а то как бы наша возня не перешла в хроническую фазу". – С этими мыслями Власов завёл левую лодыжку под правое колено великана, ослабил давление на ручку ножа и толкнул его. Получилась корявая подножка: исполнение хромало, зато результат был достигнут. Сергей покачнулся и всей тушей загремел на пол. По пути он задел угол обеденного стола и тот, словно пушинка, перевернувшись, отлетел в сторону.

Власов навалился на поверженного гиганта всем телом. Он тоже от дистрофии не страдал, но со своими ста пятью кило удерживать ворочающегося под ним громилу становилось всё сложнее. Тимур давил на нож, но Сергей, каким-то чудом, всё же умудрился его вытащить. И тут он совершил ошибку. Борясь с Власовым, он, вместо того чтобы вырвать у него нож и использовать его для самообороны, выбил его из пальцев. Нож отлетел в сторону. Сергей повернулся на правый бок и начал вставать. Власов себя чувствовал моськой, повисшей на слоне. Кровь продолжала течь, и после того, как стальную затычку удалили из тела, она хлынула из раны.

Они продолжали бороться-плескаться в растущей кровавой луже, размазывая её по полиэтиленовой плёнке в розовую пену. Удары, которыми осыпал Власов голову Буянова, не оказывали на последнего никакого воздействия. Буянов испугался. Желание жить, подпитываемое страхом, придало ему дополнительных неимоверных сил. Он не обращал внимания на побои, сосредоточив всё своё внимание на том, чтобы подняться на ноги и обрести опору. Власов перекочевал ему за спину: вот он-то не терял хладнокровия и всё время, с того момента, как не смог с одного удара порешить Буянова, помнил об удавке. Представился случай и он, вытащив её из кармана, накинул её на бревно шеи Сергея. Отточенными до совершенства движениями он затянул удавку на горле жертвы и стал интенсивно скручивать петлю.

Буянов, как только на кадык ему легло режущее ощущение шнурка, заревел, но, поперхнувшись криком, вонзил себе в горло собственные ногти с единственным желанием – выскрести из-под кожи взявшее его в плен удушье. И ему удалось встать! Он раскачивался, а Власов делал попытки забросить ноги ему на талию. Воздуха не хватало, в выпученных, налившихся беспросветным красным туманом глазах темнело.

Наконец, Власову удалось вскарабкаться на жертву и надёжно обхватить ногами. Гигант присел, распрямился и, раскинув руки, упал на спину. Падая, он хорошо припечатал висевшего позади маньяка, но тот накрутил ещё один оборот удавки и Сергей отключился. Тимур продолжал душить потерявшего сознание качка минуты две, до тех пор, пока лицо Буянова не стало лиловым, а его собственное – малиновым, и кровь перестала сокращениями сердца выталкиваться из разреза на горле и раны в груди наружу пульсирующим родничком.

Проверив пульс, надавив на сонную артерию двумя пальцами, Власов убедился, что дело сделано. Курд обеспечен едой по крайней мере на месяц вперёд. Оглядевшись вокруг, всё ещё тяжело дышавший Тимур недовольно покачал головой.

"Надо же, как он мне всё изгваздал. Гандон жирный".

Его снова стиснула в колючих объятьях горилла-злость. На лицо вскочила свирепая гримаса и он от всей широты маньячной души принялся пинать ногами труп. Смерть жертвы никогда не успокаивала его, напротив, он всегда находил повод оставаться недовольным. Сегодня ночью этот повод был размазан по всей комнате и Власов принялся беситься. Избиение мёртвого качка продолжалось больше получаса. Немного подустав, но так и не остыв, по-прежнему испытывая к мертвецу самую что ни на есть настоящую ненависть, Власов обернул убитого, как куколку гусеницы, в восемь слоёв стрейч плёнки и, обхватив его за пятки, потащил в подвал. Он бы так не старался запаковать труп, если бы не опасался, что тот даст течь и испачкает ему дом. Лишняя грязюка в доме совершенно ни к чему и так предстоит много тяжёлой работы.

Стащив кокон в подвал, Тимур вернулся наверх и занялся уборкой. Для начала он протёр плёнку гигроскопичными хозяйственными тряпками, после чего свернул плёнку, поместив в середину грязные тряпки и, отнеся на улицу, запихнул в бочку. Облил бензином и поджог. Огонь скаканул в небо, будто пытаясь покинуть своё тесное временное жилище. Приятно запахло плавящимся полиэтиленом. Тимур с детства любил этот ни с чем несравнимый объёмный, обволакивающий и наполняющий торжеством лёгкие искусственный аромат победы человека над природой. Он ему нравился с тех давних пор, когда он, в одиночку пробравшись на районную свалку, жёг там пластмассовые игрушки, наслаждаясь неосознанной свободой и предаваясь своим больным мечтам.

Закончив наводить порядок – хорошо, что не все слои плёнки в процессе борьбы оказались порваны, а то бы пришлось очищать, а потом и менять паркетные доски пола, – Власов вновь посетил подвал. Ту часть, которую он про себя называл мастерской-операционной. Там уже всё было готово. Он переоделся. Снял с себя всю одежду, натянул резиновые рыбацкие штаны, надел салатовый дождевик, перчатки. Развешанные по стенам инструменты изуверского вида ждали своего часа. Тело качка лежало на столе, рядом стояли три оцинкованных ведра для отходов и эмалированный таз, видавший лучшие виды.

Освободив от обёртки – плёнки и одежды, мускулистую конфету покойника при помощи обычного ножа для бумаги, Тимур взял в руки большой садовый секатор. Раскрыв его, он нижнее лезвие с отвратительным чавканьем вогнал в район лобка, и, с усилием нажимая на резиновые ручки секатора – сводя и разводя их, вспорол брюхо. На обитый железными листами верстак выползли сизые черви кишок. Тело ещё не успело остыть и из развороченного нутра поднимался пар; по внешним поверхностям органов самотёком струилась беспокойная тёплая кровь.

У маньяка в арсенале были совсем нетипичные инструменты для проведения вскрытия. Обычно характерные хирургические или патологоанатомические прибамбасы он никогда не использовал, обходился подручными средствами. Экспериментировал, тренировался. В его распоряжении, на случай работы с неподатливыми крупными костями и жёсткими хрящами, имелись пневматические кусачки – подобные им использовались службой спасения при вскрытие железных дверей в квартирах и для перекусывания стоек у попавших в аварию автомобилей с заблокированными в них пассажирами. Взяв тяжёлые двадцатикилограммовые кусачки, он поднёс их к груди трупа, вложил в их пасть кость и нажал. Хрустнуло – хорошо так, словно связка сухого хвороста. И дальше. Разрез рос пока не достиг середины горла. Туша билдера обнажила своё сокровенное естество.

Кишки, мочевой пузырь, почки – он удалил сразу. Плохая плоть: возни с ней много, а толку никакого. Все остальные внутренние органы – печень, сердце, лёгкие, селезёнку, поджелудочную железу – он поместил в таз, заполнив его до краёв. Кровь, собравшуюся в брюшине, он вычерпал половником и полил ей органы, скучающие тазу, используя её, как соус к главному блюду.

Тимур приступил к расчленению и последующей обвалке мяса. Резал большим мясницким ножом, кости перекусывал пневматическими кусачками. Развитые мышечные волокна при соприкосновении с остро отточенной сталью лезвия лопались с обращающим на себя внимание хлопками. Жир присутствовал в минимальном количестве: особенно много его скопилось на животе, а в остальном мясо можно было назвать диетическим. Через несколько часов потной работы Тимур закончил. Куски мяса, лишённые костей (костями он наполнял помойные вёдра), маньяк расфасовал по пакетам, и на каждый, наклеив соответствующую этикетку – вырезка, огузок, филей, бицепс, бедро, голяшка, запихнул в морозильник. Кисти и ступни он отрубил и отправил вслед за кишками в ведро. Оставалась голова. Соскоблив с неё лицо, вырезав язык, выковыряв двузубой вилкой глазные яблоки, Власов срезал скальп, бросил его к отходам и разбил череп кувалдой. Выбрав из мозга крупные осколки костей, вынул его и отложил в таз к остальному тёплому ливеру. Прошёлся кувалдой по лишённой мозгов голове качка, превратил её кровавые ошмётки и выкинул в отходы.

Власова немного подташнивало: всё-таки кровь он не так любил, как чистую смерть. Работу мясника он выполнял по необходимости, а не по любви. В подвал Тимур протянул водопроводную трубу, поставил кран. Сейчас он к крану подсоединил шланг, обмыл верстак, пол очистил от крови, волос, кусочков мяса и сала, загнал полученный бурый раствор шваброй в желоб, а оттуда он по проложенной под землёй трубе проникнув в почву впитается. Почистив защитный костюм от случайных брызг крови, вытерев об мокрую тряпку сапоги, Тимур, прихватив с собой два ведра отходов, поднялся наверх. От них, из них, из вёдер несло падалью. Вонь фекалий, рвоты, не переварившейся еды, аммиачный запах мочи и липких свежих потрохов. Ужасно, любого замутит.

С правой стороны от дома Власов вырыл глубокую, три метра глубиной, компостную яму, туда-то и попадали все отходы его надомного производства. Заполняли они яму слоями. Слой человеческих останков, обработанных негашёной известью, перемежался со слоем торфа и закрывался листами гудрона, затем следовал очередной слой останков и снова известь, торф, гудрон. Получался пирог с начинкой из трупного яда и химии – питательный гумус для дядюшки дьявола.

Наступала пора кормёжки собаки. А как же, Курда надо кормить. Не забыли – "Утром взбучка – вечером жрачка". "Побил-покормил, покормил-побил". Власов поднял с пола таз и поспешил к Курду.

Пёс его уже ждал. Выйдя из будки в самый разгар драки, он, подняв тяжёлую морду, уставился на дверь. В темноте светились жёлтым и зелёным его немигающие глаза. Он ждал, он знал, что хозяин готовит ему еду. Дверь скрипнула и на крыльцо выплеснулся, казавшейся в темноте розовым, свет. На крыльцо вышел он – его повелитель и мучитель. Он принёс ему мясо. Ноздри Курда раздулись в алчном предвкушении, но он не двигался с места. Хозяин спустился на одну ступеньку, призывно свистнул, встал на следующую, посвистел ещё, поставил таз на землю и отошёл в сторону. Вот теперь можно; Курд подбежал к тазу, засунул в самый центр одуряюще пахнущих тёплых внутренностей морду, втянул в себя аромат свежей убоинки и принялся жрать.

Власов увидел собаку сразу же, как вышел. Курд не изменял своим привычкам и ждал его на том же самом месте, что и всегда. Ещё не привыкнув к темноте, Тимур разглядел горящие жёлтым голодом глаза людоеда. Он подозвал его свистом, дал сигнал, потом поставил таз и, отойдя в сторону, стал с интересом наблюдать за трапезой. Ему нравилось смотреть как его личная собака Баскервилей насыщается. Рывками жадно отхватывает смачные ломти кровавой плоти и, почти не жуя, заглатывает. Словно дикий серый безжалостный волк, ненасытный хищник, е*анутый оборотень.

Еды в тазу хватило бы для целой стаи санитаров леса, но Курд справился с лакомством в одиночку. На дне оставалось с два пальца крови, он и её вылакал, запил сытный ужин, а затем насухо вылизал таз-миску.

Удовлетворённый зрелищем Власов забрал таз и вернулся в дом. Собаку он потчевал исключительно бодибилдерским мясом сидящих на курсе качков. Буянов стал тринадцатой его мясной жертвой. На роль еды он подходил идеально. Культурист, здоровый, употребляющей искусственные половые гормоны постоянно. В тканях его тела скопилось столько анаболических медикаментов, что впору лететь на нём, как на тестостероновой ракете, на луну. Курд питался мясом с гормональными добавками и поэтому всего за год вырос до размеров мифического чудовища. Ему впору было менять имя на кличку Цербер, как более соответствующее его статусу. Всё бы хорошо, но его хозяин был не богом громовержцем Зевсом: ненормальная психика Власова черпала вдохновение из источника близкого к царству мёртвых, где всем заправлял двоюродный братец некрофилии – Аид. Так что Курду ничего хорошего от такой сытой жизни ждать не приходилось. Затуманенное фармой восприятие реальности суживалось до ожидания очередной порции щедро приправленного химией мяса и неизбежного, следующего за кормёжкой, наказания. Личность пса съедала ярость и такие характерные желания для его породы, как охранять, защищать, служить, растворялись в наступающем на примитивный собачий разум стероидно-кровавом людоедском закате.

Каждая история имеет продолжение. Следующим утром Власов, придерживаясь распорядка, от силы поспав всего пару часов, вышел из дома, держа в руках ту самую палку. Последовательность действий важна в любом деле, а тем паче, когда имеешь дело с животным. Он позвал пса и тот, как всегда, вышел на его зов. Правда, глаза у него сегодня были налиты кровью. В поглощённых им ночью органах качка (а в них фарма имеет свойство, со временем, накапливаться) содержалась лошадиная доза яда мужских половых гормонов. Пса распирала сила и ярость, совсем как его хозяина.

Невыспавшийся Власов, до сих пор не сменивший халат своего вчерашнего раздражения на полушубок обычного для него напускного равнодушия, пошёл на поводу у желаний и решил выместить злобу на покорной его воле псине. Это был тот самый незапланированный им случай, когда он потерял над собой контроль. Обхватив дубину руками, он накинулся на пса, осыпая градом чудовищных по силе ударов. Так он Курда не бил ещё никогда. Пёс внешне безропотно переносил все удары, но вскоре он потерял способность их смягчать, слишком много их было и скорость, с которой врезалась в него палка, не давала возможности для манёвра. Избиение длилось долго – в два раза дольше по времени, чем обычно. И когда Власов закончил, а он перестал наносить удары лишь устав до такой степени, что руки перестали ему подчиняться, что уже само по себе говорило об его состоянии (да, так он не уставал никогда, даже после вчерашнего убийства), дубина выпала из его рук и Тимур увидел, что натворил.

Курд лежал на боку, высунув сизый язык: он тяжело и быстро дышал, булькал, изо рта шла кровь, из глаз шла кровь, из ушей шла кровь, но всё равно, помня о том, что ему всегда после взбучки приказывал хозяин, пытался ползти в направлении будки. Власов, смотря на покалеченное им животное, не испытывал жалости – лишь сожаление, что столько трудов пошло насмарку. Он поддел кроссовкой ставший вялым живот собаки, сплюнул и зашагал к дому. Сегодня ему надо было обязательно быть в городе, у него намечалась важная встреча с поставщиком. Человек был проездом, и Тимур хотел договориться о новых условиях поставок – дополнительных скидках, бонусах. Он покинул дачу с лёгким сердцем, оставив пса умирать. Размышлял он так: "Если подохнет, туда ему и дорога, куплю другого. Выживет, значит, моя наука не прошла даром. Может из него и выйдет толк". Он уехал, а Курд остался, и он выжил. Невероятно, но к вечеру он оклемался до такой степени, что смог встать на четыре лапы.

Власов пропадал в городе три дня. Наутро четвёртого он вернулся на дачу. Заранее предчувствуя запах разлагающейся собачьей плоти, он сразу прошёл через весь дом и, выйдя из задней двери на улицу, очутился в вольере. Ничем кроме псины здесь не пахло. Странно, неужели Курд выжил.

– Курд, ко мне!

Тишина. Из будки никто не выглянул. Неповиновение его сразу взбесило, он подобрал брошенную у крыльца в прошлый раз дубину и заорал:

– Иди сюда!.. Ну! Ко мне, падаль!

Ничего. Власов подошёл к будке, заглянул внутрь. Может, всё-таки, сдох, а запах ещё не успел появиться… Нет, в будке его не было. Вольер не был маленьким, но спрятаться в нём, за исключением будки, было негде. Он обошёл собачий дворик кругом и за будкой обнаружил дыру в сетке забора. Стальная проволока плохо поддавалась и острым кромкам кусачек, а тут -целая дыра. При ближайшем рассмотрении Власов заметил, что дыру в заборе прогрызли, последовательно перекусив десятки ячеек. Курд перегрыз железную проволоку ограждения и сбежал. Он, конечно, мог сделать подкоп, но рыть бы ему пришлось на метр вглубь. Власов на такой случай подстраховался и вертикально вкопал под забор жестяные листы. Но пёс даже не пробовал рыть. Любо он был слишком туп для этого, либо слишком умён. В любом случае он чудовище – людоед, оказавшийся на свободе. Теперь жди неприятностей.

Как ни странно, но неприятностей, в виде нападений на детей, или грибников, за исчезновением Курда не последовало. Он исчез, растворился и ничего о нём, кроме пустого вольера, не напоминало. Прошла весна, пролетело лето, наступила осень. Власову пришлось на время затаиться и отказаться от активной торговли. Несколько его знакомых распространителей тестостероновой дряни приняли органы – задержали прямо на почте при получении посылок. Тимур скучал, пережидал опасность и подумывал завести новую собаку, но решил поиском необходимого щенка занятья после нового года.

Тимур продолжал бывать на даче, хотя, по понятным причинам, стал делать это реже. И потом, находясь на даче, он постоянно чувствовал взгляд, направленный ему в спину, упирающийся между лопаток, давящий на затылок. Даже сидя дома, даже качаясь в подвале, он чувствовал, что за ним неотступно наблюдают. Идиотское чувство.

Ночуя на даче, Тимур стал видеть сны, в которых он слышал неумолимо приближающейся вой, рычание за дверью, скрежет когтей по двери, будто кто-то или что-то пытались её открыть снаружи. Всё это было настолько реально, что он, просыпаясь в холодном поту, чутко прислушивался к темноте окружающей его дом со всех сторон ночи. Но ничего, кроме завывания ветра и скрипа сосен, он не слышал. В Москве все подобные симптомы пропадали, и спал он в квартире, по-прежнему, крепко, совсем без снов, как это и было прежде. По этим понятным любому здравомыслящему человеку причинам (пускай он и был ненормальным убийцей) Тимур к концу октября практически перестал бывать на даче.

В последнюю субботу октября Власов всё же решил последний раз в этом году посетить свой загородный дом. Там у него в тайнике до сих пор хранились значительные запасы гормонов, не разумно их было оставлять там на зиму. Он приехал за ними, чтобы их забрать и сразу же, не оставаясь на ночь, вернуться в Москву.

День испускал дух, солнце клонилось к закату. Температура понизилась до нуля. Землю и не успевшую пожелтеть траву покрыл белый налёт погребального инея. При ходьбе под подошвами поскрипывало, изо рта вылетал пар. Небо приняло цвет странгуляционной борозды на горле повешенного предателя. Власов посмотрел вверх. Он ожидал, что вот-вот и пойдёт снег. Пока он ехал, наблюдал по обочинам дороги, в отдалении от неё, на изгибах местности затухающей пожар осени. Безумие красок ежегодного планового умирания. Ему нравилась осень по той же причине, что и убийства – в момент смерти всё живое открывалось с самой неожиданной, яркой и главной стороны. Но здесь вокруг дома, окружая его, тесня со всех сторон, стояли сосны, такие же мрачные, неприступные и зелёные, как и летом. Раньше и они ему тоже нравились – они представлялись заговорщиками, сообщниками, хранившими его тайны, бывшими с ним заодно. Но с недавних пор Власов усматривал в них лишь молчаливый упрёк и скрытую угрозу. Всё в мире менялось. А они? Чего они ждут? Впрочем, мимолётные сантименты не могли поколебать уверенности Власова в собственной безнаказанности. Он злился и злился тем больше, чем яснее становилось, что наказать за нахлынувшие на него сомнения некого, кроме самого себя. Держать себя в руках последний месяц, стало особенно трудно. Тимур сидел на тяжёлом курсе эфиров тестостерона, плюс колол тренболон. От этой смеси он со скоростью современного локомотива набирал сухое мясо и ещё скорее повышал у себя внутри головы давление красного пара бычьей ярости.

Обойдя, как он всегда делал, все помещения дома, посетив все комнаты и подвал, убедившись, что всё в порядке, он вышел во внутренний дворик, заглянул в бывший вольер, чтобы осмотреть дачу снаружи. Целая секция забора оказалась повалена, причём так, будто её толкали изнутри наружу; и собачья будка исчезла. Ветер? Да уж, тогда настоящий ураган, появился на секундочку в клетке, повалил забор и утащил в неизвестном направлении тяжеленную будку.

Тимур подошёл ближе и увидел её. Она лежала, развернувшись тыльной глухой стороной, в ста метрах от его участка, на опушке леса. Власов не любил терять вещи – даже такие вещи. Большинство принадлежащих ему вещей были для него важны. Но эта будка… Одна половина Власова не хотела идти за ней. Другая часть личности Тимура, всегда возбуждённая, всегда алчущая и недовольная, тряслась в безумной злобе. – "Это бомжи. Точно они. Суки долбаные. Облить бензином и сжечь их к чёртовой матери", – убеждал он себя, подбадривал, но сам не верил в то, о чём думал.

Сумерки сгущались, вскоре от бледного солнечного диска ничего не останется, он провалится за горизонт и Власову придётся тащиться за будкой в полной темноте. Захватив из дома, на всякий случай, нож и дубинку – предмет обучения для непонятливых четвероногих существ, он быстрым уверенным шагом пошагал к будке.

Чем он ближе подходил к бывшему собачьему домику, тем меньше ему хотелось делать следующий шаг. Он словно очутился в одном из тех снов, в которых его преследовал вой и скреблись в дверь. Только теперь он очутился вне стен дома, там, где обитал вой и рычание. В крови бушевал гормональный шторм, Власов потел и злился – немного на себя, но больше на всё и вся. До будки оставалось пройти шагов десять, когда Тимур пожалел, что, в этот раз, пошёл на поводу у своего упрямства. Будка дрогнула и из-за неё вышла собака – его бывшая собака. За время своего отсутствия Курд успел подрасти. В такое трудно было поверить, но пес, раздавшись чуть ли не вдвое в груди, в холке достиг ста восьмидесяти сантиметров, не меньше: то есть, его глаза находились на одном уровне с головой бывшего хозяина. Один бог знает, чем он все эти семь месяцев питался, чтобы так неправдоподобно увеличится в размерах.

Ноги Тимура, словно прилипли к земле. Он не мог сделать и шага. Страх давил на него чугунными кандалами, сковавшими тело. Он хотел отдать какую-то команду, позвать на помощь, но и язык перестал быть ему послушен. Курд не спешил, приближался медленно, прижав обрезанные уши к квадратной лобастой голове, опустив её, он будто что-то вынюхивал – и на самом деле было что. Заменители половых гормонов пахли: для пса этот запах ассоциировался с едой и с насилием. И сейчас Курд мог разом покончить и с этим, и с тем – с прежней жизнью, с хозяином.

Преодолеть искушение вновь ощутить вкус мяса сдобренного специфической фармой пёс не сумел бы даже, если бы сильно захотел, а он не хотел. Подойдя достаточно близко к хозяину, он припал на живот, словно поклонился, и первый раз в жизни заскулил. Скулил он недолго, всего краткий миг, на полноценный звук и то не хватило бы, – половина от смутного желания выразить свои собачьи чувства. Власов сразу расслабился, он поверил и тут же в его сердце зачадил фитиль чёрного желания живодёрства.

Курд прыгнул. Его челюсти не кусали, они скусывали кусищи плоти. Пальцы, кисти, предплечья, накаченные бицепсы, грудные мышцы, всё вместе с костями, белыми лентами связок, моментально исчезало в собачьей пасти. Власов ощущал себя так, как будто его окатили ведром крутого кипятка. Ожоги укусов разрастались, накладывались один на другой. Зубы пса отдирали с его костей мясо длинными полосами, крушили суставы, пилили циркулярной пилой, перекусывали щербатыми клещами. Он бы и рад был заорать, но не мог издать и звука, боль стала для него вселенной, ослепила и сделала немым.

Клыки цапнули маньяка за горло, несильно – кровь потекла, но дыхательные пути остались целы. Курд отодвинул окровавленную морду, посмотрел в искажённое сумасшедшей болью лицо своего мучителя, лизнул в бледную щёку и принялся его обгладывать.

Теперь пёс, насытившись, не спешил, теперь никто не сможет его наказать, теперь он окончательно перестанет бояться есть такое мясо, перестанет ждать палки. Пёс не утолял голод, он смаковал справедливость по-собачьи – мясо по-собачьи. По кусочкам.

Подыхай

Глава 1

Дедушка умирал. Вроде он и не такой старый был, всего 66 лет, и до последних дней держался молодцом – его физической форме могли многие двадцатилетние деревенские парни позавидовать. Значит, подошло время переезжать на тот свет, ничего не поделаешь. Жил Игнат Петрович, так звали деда, в деревне Ножницы, в шестидесяти километрах от Москвы. Его собственный дом стоял на отшибе – отдельно ото всех остальных деревенских строений. Дед Игнат любил уединение и не терпел людской суеты, да и людей тоже он не любил. В свою очередь соседи отвечали ему тем же. Ещё бы, ведь о деде моей жены шла дурная слава чёрного колдуна невероятной силы. Естественно, я во всю эту мистическую чушь не верил. По мне, так он походил просто на злобного безграмотного мужика, озабоченного ненавистью ко всему миру. Мизантроп и куркуль. Вот таким родственничком наградил я сам себя, женившись на моей ненаглядной и обожаемой. Единственным человеком к кому он относился сносно (хорошо, чего греха таить) была его внучка, то есть – моя жена Настя.

В гостях у деда жены за все семь лет брака я был всего два раза. А он и сам не горел желанием увидеться, во всяком случае, со мной. Он и на нашу свадьбу не явился. Считаю, оно и к лучшему. А то сидел бы там, где-нибудь в углу, кустистыми бровями шевеля, гостей смущал. И всё же, несмотря на всю свою нелюдимость, к Насте он питал особую нежность, если можно назвать нежностью его постоянные поглаживания внучки по её головушке. Я их – эти странные ласки, сам лично ни раз наблюдал, и всякий раз меня передёргивало. Представьте себе: здоровый, лысый, с нечёсаной бородой (волосы спутанные, чёрные с жёлтыми прядями) мужчина, с выдвинутой вперёд челюстью пещерного людоеда и грубым, морщинистым лицом, искажённым непонятной гримасой, отчаянно пучил глаза и всей пятернёй скрюченных в грабли пальцев, величиной с камчатского краба, скрёб голову моей жене, а та глупо улыбалась.

Насте же поведение её деда не казалось странным или экстравагантным, она в нём ничего такого необычного не усматривала. Она не восторгалась дедом (и на том спасибо), но, говоря о нем, всегда понижала голос, даже находясь у нас дома, будто боялась, что дед, чем-то недовольный, задетый её словами, вылезет из-под нашей кровати и, хмуря брови, стуча костылём (хотя у него никогда не было костыля) пойдёт ей выговаривать – её наказывать. Чепуха, но лишний раз заводить разговор об Игнате Петровиче, Настя не желала. Вообще всячески избегала любых тем, касающихся её зловещего родственничка.

Чего я никак не мог понять – на какие это средства выстроил себе такой роскошный особняк дед Игнат. Во всяком случае – не на пенсию. Его дом мало походил на замшелую избушку на курьих ножках. Одного тёмно-бордового глазированного кирпича на дом пошло на сумму не менее нескольких лямов. Башня его цитадели вырастала из чёрной, словно вытоптанной тысячами ног парнокопытных (и обязательно рогатых) животных, земли колом-обелиском, уходящим прямо в пасмурное небо. Таким я запомнил логово Игната. Последние два раза мы приезжали к нему в гости осенью – в октябре. Вот у меня в голове и вырисовывалась такая выпуклая картинка. Дом в виде египетского обелиска с узкими зарешеченными бойницами окон и с единственным жителем внутри в виде лысого, бородатого, высокого старика. Такие образы невольно давали обильную пищу для очага моей фантазии.

Три этажа (плюс чердак и погреб) доверху набитые антикварным добром – сплошь морёный дуб, красное дерево, кожа и бронза. Так откуда у Игната такие деньжищи, а? Единственный вариант – это то, что он в полной мере использовал слухи о своих способностях к ворожбе, наведению порчи и сглазу. Как я думаю, у него на самом деле был талант – обманывать доверчивых, и, что немаловажно, богатеньких обывателей. Как и что он им конкретно продавал и обещал, я мог только догадываться. Ну а Настя, как я уже успел заметить, ничего не рассказывала (надеюсь, что она и сама ничего такого не знала). Даже такого полубезумного родственника она боялась потерять по вполне понятной причине – дед Игнат был единственным её близким по крови человеком, ещё топтавшим нашу грешную землю. Родители моей жены пропали без вести (уехали отдыхать на заграничный курорт и так и не вернулись) как раз в то время, когда она перешла на второй курс своего Педагогического Университета. Бабушка и дедушка со стороны отца умерли ещё раньше, а супруга Игната Петровича отправилась в загробный мир ещё до рождения Насти (с её смертью вышла тёмная история, впоследствии ставшая тайной семьи). Можно сказать, моя Настенька была почти сиротой и от этого она мне становилась лишь ближе: я в связи с такими обстоятельствами к ней испытывал невероятно острое чувство сочувствия. Полноценной сиротой ей мешал стать дед (он мешал и мне – любить её ещё сильнее). И вот теперь…

Орал он страшно. Наверное, мучительная смерть – это обязательный атрибут конца жизненного пути всех, так называемых, колдунов. Насколько я знаю, он и раньше услугами современной медицины не пользовался и сейчас запретил внучке вызывать на помощь врачей, да и Настя, хорошо зная его характер, на этом и не настаивала.

Два дня назад дедушка позвонил Насте и попросил, а судя по её выражению лица во время разговора, потребовал, чтобы она срочно приехала к нему. Он чувствовал, что безносая тётка стоит на пороге и стучится к нему в дверь своей ржавой косой, требуя его грешную душу к себе на вечный постой. Когда Игнату было нужно, он умел быть требовательным. Настя к этой просьбе-приказу отнеслась со всей серьёзностью. Если живой человек вызывает вас к себе на подготовку собственных похорон, в этом всегда будет что-то ненормальное, неприятное, вызывающее чувство тоскливой брезгливости, но требующее немедленной реакции, как минимум.

Приехав вчера в дом деда, как мы только вошли, я понял: дела плохи. – Со второго этажа, оттуда, где располагалась его спальня, на нас обрушился непрерывный водопад тошнотворных воплей и стонов. В комнату, где агонизировал Игнат Петрович, я не входил. Я бы к этому дому и на пушечный выстрел не подошёл, если бы не жена. Настя исключительно сама, по своему желанию, стала личной сиделкой для своего умирающего деда. Не знаю, что она там делала, но судя по громкости раздающихся рыдающих криков, её присутствие там было более чем необходимо.

Сложившаяся ситуация меня раздражала, а если учесть, что на протяжении последних двух суток я не сомкнул глаз (под такой антимузыкальный аккомпанемент не очень-то и заснёшь), моё физическое, а пуще душевное состояние оставляло желать лучшего. Я превратился в воспалённый нерв, блуждающий по тёмным закоулкам дома. Мои глаза покраснели от полопавшихся кровеносных сосудов, и я чувствовал себя кроликом, посаженным в клетку. Настя выглядела значительно хуже. Безжалостный, ненасытный дед сосал из неё жизненные соки, как отчаявшаяся, не желающая подыхать, пиявка, судорожно цепляясь за её здоровье и молодость. Моя жена перестала быть похожей сама на себя. От природы тоненькая, маленькая, миниатюрная блондинка, Настя за своим обликом хрупкой принцессы скрывала изрядные силы духа и тела. Её пушистые волосы, приятного пшеничного цвета, делали ее облик особенно воздушным, девственно чистым. Мягкие черты круглого лица, живые задумчивые глаза, рот с тонко очерченными розовыми губами, давали ей дополнительное преимущество – Настя казалась моложе своих двадцати семи лет, и больше семнадцати лет ей дать было ну никак нельзя.

И вот сейчас моя хрупкая Настенька неуклонно приобретала черты существа из мира теней. Летний золотистый загар, полученный в подарок от южного солнца морского побережья, в одночасье поблек, выцвел. Синие озёра глаз провалились в тёмные круги омутов измождения. Она подурнела и похудела за эти две ночи килограммов на десять. При её оптимальной форме она и так обходилась без излишних жировых запасов, а сейчас кожа на костях натянулась, словно обшивка на барабане. Страдания и смерть лучшее фитнесс средство на свете. Смотря на неё, мне становилось по-настоящему страшно, я боялся, что дед утащит её с собой в могилу. Но что я мог в такой ситуации поделать? Оставалось ждать. Я хотел, чтобы моя любимая красавица жена вернулась из царства вечной ночи обратно к свету, ко мне, и вернула себе всё, что потеряла благодаря её расчудесному дедушке упырю.

Дед Игнат продолжал орать. Бессвязные выкрики кривым шилом протыкали мои барабанные перепонки, раскаты то ли смеха, то ли галопирующих хрипов, доходивших до громкости работающего прямо над моей головой бульдозера, давили, перемалывали моё сознание в кашу истерики. Бормотание, кряканье, кряхтение, раздробленные на отдельные слога звуки слов на несуществующем языке страны мёртвых, преследовали меня круглые сутки, не давали покоя. Я бы давно свихнулся и уехал в дурку, если бы не небольшие передышки, которые я себе позволял себе, уходя на улицу, подышать свежим воздухом. К сожалению, последняя декада ноября не очень-то приветствовала длительные прогулки. Температура неуклонно приближалась к нулю, а по ночам залезала и на территорию минуса. То ледяной дождь, то мокрый снег. Промозгло, серо и уныло, но хотя бы не слышно голосящего безумия деда.

Настя себе таких кратковременных передышек не позволяла. Долг родственной связи она отрабатывала в полной мере, тщательно и без фальшивых ахов-вздохов. Как оказалось потом – ей это стоило таких трудов и энергетических трат, о которых я тогда и не подозревал.

Ад перехода с этого света на тот кончился ровно в четыре часа утра, почти через трое суток после нашего приезда. Дед Игнат отдал богу (а скорее дьяволу) душу и освободил нас от тяжкого бремени своей кончины. Раскалённая печь разума "колдуна" перестала работать, жар нервного напряжения спал. У меня создалось ощущение, что я из заполненного едким дымом подвала, наконец-то выбрался на свежий воздух. Уф-ф. Неужели всё закончилось?

Дальше были похороны. Чужие, отполированные равнодушием к чужим бедам, люди из государственных служб, подготовка, встречи непонятно с кем и зачем. Тоже не весело, но всё же лучше, чем затянувшейся концерт, виртуозно исполняемый умирающим стариком. Соблюдение обряда погребения довольно грустное занятие, но, по сравнению с предшествующими событиями, совсем не тяжёлое. Необходимые хлопоты, неизменно следующие за облегчением после многодневного нервного запора. Пока жена отходила от трёх бессонных ночей, отсыпалась, восстанавливая силы, я договаривался о погребении, ездил в город выбирать гроб, заказывал цветы. Похоронить человека не дешёвое мероприятие даже в Подмосковье, но денег я не жалел, хотел, чтобы всё прошло по первому разряду и – как можно быстрее. В этом желании мне очень помогли агенты одной похоронной фирмы – настоящие алчные падальщики, но отлично знающие своё дело. Повезло, могло быть и по-другому, как это часто у нас бывает: взяли бы деньги, а сервис бы предоставили такой, что туши свет, на всю жизнь запомнили бы. Профессиональные похоронщики достали все нужные справки, предоставили каталоги ритуальных принадлежностей и осуществили транспортировку тела в морг и оттуда на кладбище.

Хоронили Игната Петровича на старом деревенском кладбище. В последний путь его провожали только мы с женой. Позже к нам, когда гроб опустили на дно могилы и мрачного вида рабочие, они же носильщики, начали набрасывать на него комья мёрзлой, при дневном свете начавшей быстро разлагаться (не таять, а именно разлагаться, превращаясь в бурую густую слизь) земли, подошёл один довольно красочный, в своём роде, персонаж бомжеватого вида. Он принадлежал к особой касте нищих, харчующихся исключительно на погостах. Бомж, судя по соответствующему виду и гадкому запаху, исходившему от него, имевший именно этот социальный статус, бочком, прихрамывая на обе ноги, приблизился к нам. Скроив плаксивую рожу, протянул ко мне свою грязную клешню. Настя на это "явление" не обратила ни малейшего внимания. Она вся погрузилась в созерцание происходящего перед ней культового действа постепенного исчезновения гроба под слоем неуклонно растущей на нём грязи.

Нищий представлял собой редкое чучело: таких субъектов и на площади трёх вокзалов не найдётся: раньше в девяностых годах может быть, но они, все эти привокзальные ветераны, давно вымерли. Кроме этого, колоритная его внешность во многом обуславливалась прикидом соответствующей последней моде гильдии нищих. Пальто, разъехавшееся по швам, бывшее когда-то небесно-голубым (лет сто назад), а теперь приобщившееся к цвету сырой земли, с наполовину оторванным меховым воротником, судя по виду скроенным из крысиных шкурок; гниющие пузыри ватных штанов, из прожжённых дыр которых вылезала их коричневая начинка; башмаки доведённые временем их употребления до состояния тухлой капусты, обмотанной белым скотчем. И как довершение к портрету, как последний красочный штрих, на голове нищего прилепился капюшон детской курточки, выброшенный на помойку еще во времена "Перестройки".

Само собой разумеется, от этого великолепия, цветка помойки, воняло смесью застарелого гнойника и выгребной ямы. При встрече с ним в другом месте, я, без лишних реверансов вежливости, послал бы его в половые дали, но здесь, на кладбище, так вести себя было не принято и мне пришлось плеснуть водки (щедро плеснуть, надо признать), захваченной мной специально на кладбище, в пластиковый стаканчик и протянуть ему. Передавая ему стакан, чтобы кладбищенский нищий помянул деда, я старался избегнуть даже малой вероятности дотронуться до него. Стоило ему охватить стаканчик раздутыми воспалением сосисками бордовых пальцев, я сразу отдёрнул руку, как от гнезда диких ос.

Ни сказав и слова благодарности, бомж выцедил полстакана огненной воды одним махом, не разжимая зубов. Меня аж передернуло. После чего нищий, и не думая уходить, заглянул в могильную яму и, скосив желтушные, нездоровые глазки с чёрными точками зрачков, немилосердно шепелявя, произнёс:

– Пуштое мясо кидают шобакам, а не в шемлю шакапывают.

– Что? – Я подумал, что ослышался.

Посмотрел на жену. Может, на фоне трёхдневного недосыпа у меня начались слуховые галлюцинации? Настя же вообще отвернулась. С самого момента появления бомжа она вела себя так, будто и вовсе его не видела, но не заметить она его просто не могла. Он стоял всего в шаге от нас и с такого расстояния до неё просто не мог не долетать ядрёный дух прелого лука, мочи и по жизни немытых ног. А она будто бы ничего и не замечала.

– Ну, чего тебе ещё? Помянул? Ну и иди себе с богом, – грубо предложил я нищему отправиться восвояси.

Нищий ощерился чёрным рядом гнилых пеньков зубов, подрагивая всем телом, развернулся и через плечо, на прощанье, издал губами до неприличия громкий звук:

– Пррррррр Пррееээ!

Имитация пердения срамной дырки, самой развесёлой части человеческого тела, ему удалась мастерски.

– Никого там нет, – вместо «спасибо» презрительно бросил побирушка непонятные мне слова и, хромая, ушёл восвояси.

Поминки мы не справляли. Некого было приглашать: родственников у него, кроме Насти, на земле не осталось, а соседи к нему в дом ни за чтобы не пришли. Я уверен. Соблюдя все остальные формальности, мы убрались в доме, заперли его и отправились в Москву. По дороге домой, сидя за рулём нашего автомобиля Тойота Королла, я завёл разговор на интересующую меня тему, задав смотревший в боковое окно слепым взглядом Насте вопрос:

– Откуда этот урод там взялся? Ты слышала, какую дичь он нёс?

– Какой – урод, ты о чём?

Немного растерявшись, я предпринял ещё одну попытку:

– Ну тот отвратный бомж, которому я водки налил.

Настя сделала паузу, но так и не повернув ко мне голову, ответила:

– Я не заметила. И что он?

Я был поражён её вялой реакцией на мои слова настолько, что прекратил все дальнейшие расспросы. Так мы молча, не задав друг другу больше ни одного вопроса, и доехали до самого дома.

Глава 2

– Модя?

– Что, Настя?

Я сидел в большой комнате и смотрел телевизор. А она, на правах домохозяйки (работать я ей не разрешал), домывала посуду. Час назад я пришёл с работы, поужинал, и теперь, развалившись на диване, смотрел художественный фильм про футбольных хулиганов "Околофутбола" – вспоминал свою юность. Правда, моя деятельность в качестве активного члена одной молодёжной футбольной фирмы второго состава известного клуба продолжалась меньше года, и всё же это было замечательное время, насыщенное событиями и адреналином. Жаль оно безвозвратно ушло в прошлое. Ну что ж, все мы когда-нибудь взрослеем, одни -раньше, другие – позже. Я приобщился к взрослой жизни раньше. Не повезло или наоборот повезло? Не знаю, во всяком случае, я ни о чём не жалел. Главное, что мне улыбнулась судьба и меня полюбила Настенька, и я её полюбил тоже и очень крепко, на всю жизнь.

– Что, моё солнышко? Что ты хотела сказать?

Настя с ответом медлила, а потом, выдержав театральную паузу, тихо проговорила. Я не разобрал, что именно, приглушил звук телевизора и попросил повторить:

– Кажется, я беременна.

Ого! Вот замечательная новость. Вскочив с дивана, я побежал на кухню. Она стояла спиной ко мне, повернувшись к раковине, и держала в руках последнюю, уже вымытую до блеска тарелку. Вода из крана не текла. Я нежно обнял её, поцеловал в шею.

– Когда узнала?

– Задержка две недели. Позавчера тест показал. А вчера я в больнице анализы сдавала… Всё подтвердилось.

Она развернулась ко мне и снизу, замерев, взглянула мне в глаза.

– И ты скрывала?

– Модест – это не шутки. Ты рад?

– Счастлив. Мы же с тобой давно хотели.

– Да. – Это своё "да" она сказала как-то задумчиво, неуверенно.

– Тебя что-то беспокоит?

– Да нет. Просто тревожно.

– Понятно. Ну ничего, всё хорошо будет. Говоришь: срок две недели?

– Да.

Я произвёл мысленный расчёт. Сейчас февраль подходил к концу, прибавляем девять месяцев, и выходит у нас осень.

– Значит, рожать будем в середине ноября?

– Вот то-то и оно, что в ноябре.

– А что тебя смущает?

– Ничего. Так, разные глупости в голову лезут. Потом скажу. Иди в комнату, я сейчас здесь закончу и приду.

Я поцеловал её ещё раз в щёку и в приподнятом состоянии, чуть не подпрыгивая, вернулся в гостиную.

Этой ночью, после признания жены в том, что она беременна, мне приснился кошмар. Я видел всё как бы со стороны и в то же самое время активно принимал во всём происходящем участие. Сроднившись с телом жены, я всё воспринимал посредством её чувств. Настя тонула, захлёбывалась. Вода была тёплая и солёная – точно кровь. Вдалеке виднелась полоска берега, но добраться до него у неё (и, значит, у меня) не было сил. Обессиленная Настя уходила с головой под воду, выныривала и снова, заглотнув воздуха, опускалась. Еще немного и всё, наступит оглушающий подводной тишиной конец.

Очередной раз нахлебавшись солёной жижи, она высунула голову и случайно заметила, как к ней приближается рубящий волны треугольный топор акульего плавника. Животный ужас пронзил Настю с головы до пят, вонзился иглами в позвоночник и придал ей дополнительных сил, впрыснутых из растревоженных выбросом адреналина в кровь энергетических кладовых организма. Настя почувствовала, что к ней приближается, преследует её, не просто рыба-пират, рыба-людоед, а страшный оборотень, не столько желающих отведать её мяса, сколько мечтающий подчинить себе её душу. Вот этот страх попасть в вечное рабство к силам зла и погнал её невидимым ураганным ветром к острову.

Случилось чудо и Насте удалось спастись: акула, показав зубастую голову из воды, в раздражении хлопнула о её гладь хвостом и уплыла. С выстукивающим бешеный галоп сердцем, качаясь, Настя вышла на песчаный пляж. По всем правилам она должна была рухнуть на мокрый песок, еще не достигнув сухого места, но раздавшейся из джунглей рёв заставил её застыть на месте. За пальмами, то там, то тут, мелькало полосатое тело хищника. Тигр, такой же оборотень, как и акула, ждал её на берегу. И стоило ей сделать хотя бы один шаг, тигр бы выскочил и напал, растерзал бы добычу и украл душу.

Едкая горечь отчаянья заполнила грудь Насти, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Боялась, но самая потаённая часть её естества хотела нападения, твердила, что стать пищей для оборотня не так уж и плохо. Предназначение и жертва. Нахлынули чувства, непонятные, мерзкие. Опять раздалось рычание, на этот раз ещё ближе. Правильного решения не существовало. Настя зажмурилась, а я открыл глаза. Я не кричал, но мне показалось, что лежащая рядом жена не спит. Проверять я не стал: чёртов сон никак не хотел растворяться в настоящем мире. Вытащенный силой моей фантазии в реальность, он беспокоил, заставлял чувствовать себя слабым. Что мог означать весь этот бред? Просто я боюсь за Настю. И всё – никаких дурных предчувствий, никакой мистики.

Утро следующего дня выдалось солнечным, золотистым, совершенно не свойственным концу зимы. Всё-таки мне удалось после кошмара заснуть, а я сам и не заметил, как отрубился. Настя, как всегда, встала первой и сейчас, по-домашнему гремя посудой, готовила завтрак. Это она, поднявшись полчаса назад, открыла шторы и впустила в квартиру бодрящий, не хуже холодной воды, солнечный душ. Работало лучше любого будильника, я поэтому никогда и не использовал эту звонкую функцию в моём мобильном. Зачем? Ведь есть солнечный день, утро, молодость, жизнь. Встав, я пошёл в ванную, принял душ, почистил зубы, причесался и направился на кухню.

В нашей квартире было три комнаты. Мы взяли её в ипотеку, выбрав подходящий вариант на вторичном рынке жилья. Должность заместителя руководителя отдела закупок в компании, бывшей поставщиком запорного оборудования для "Роснефти", "Газпрома" и десятка других компаний – лидеров данного сегмента рынка, позволяла мне ежемесячные выплаты на уровне ста тысяч рублей в месяц и на оперативные расходы оставалось примерно ещё столько же. Не густо, но жить вполне можно. На ремонт, обстановку квартиры, денег мы не пожалели. Были месяцы, когда мы отказывали себе в самом необходимом, и всё же я считаю лучше раз потерпеть, чем потом всю жизнь мучатся. По этой же причине и наша машина была прошлого года выпуска: брали её новой, прямо из салона у официалов. На очереди была покупка автомобиля для Насти – это стало ещё актуальнее после того, как она забеременела.

– Доброе утро, – поздоровался я с Настей, входя на кухню.

Мой любимый омлет с ветчиной и свежезаваренный кофе уже ждали меня на столе. Жена, успевшая привести себя в порядок, надев короткую замшевую юбку, белую футболку и не забыв о фартуке, стояла у плиты и пекла оладьи. Обернувшись, она мне улыбнулась и ответила:

– Привет. Соку налить?

Я очень люблю вишнёвый сок, она это знала и у нас в холодильнике всегда была два пакета про запас.

– Нет. Сегодня ограничусь кофе. Боюсь, могу снова не доехать до офиса, не утерплю, – пошутил я.

– Ладно. Ты сегодня будь осторожнее на обратном пути. Днём будет дождь, а потом подморозит. Очень скользко будет.

– Да?

В окно ярко светило солнце и мне слабо верилось, что через несколько часов пойдёт дождь, а вечером похолодает настолько, что дорожное покрытие ледяная корка переквалифицирует в настоящий каток. Мне стало интересно и, чтобы убедиться самому в правильности информации, я со своего телефона заглянул в интернет. К своему изумлению, никаких погодных метаморфоз в течение дня не обнаружил.

– Настюш, а с чего ты взяла, что сегодня дождь будет?

Жена посмотрела на меня с хитрым упрёком и, сверкнув взглядом, сообщила:

– Мне так кажется.

– Угу. Судя по прогнозам погоды – тебе одной.

– Не умничай, ешь давай. Твой омлет остынет.

Её совет я принял к действию и начал уплетать нежный, сочный яичный завтрак за обе щеки. К тому времени, как с омлетом было покончено, Настя поставила на стол целую тарелку полную золотистых ароматных оладий и вазочку сметаны. Я не преминул и, воспользовавшись случаем, притянул Настю за талию к себе поближе, погладив её животик, с некоторых пор ставший мне дороже всего на свете, я приподнял фартук и её майку и с удовольствием поцеловал её соблазнительный плоский живот в район пупочка.

– Ой! – вскрикнула она. – Пусти, щекотно же.

Фраза прозвучала игриво, и всё-таки мне пришлось подчиниться. Опаздывать куда-либо, а тем более на работу, я приучен не был. Вредно для карьеры.

День на работе прошёл, как и тысячи до него. Все дни были похожи друг на друга, как близнецы братья. Работа она и есть работа, щенячьей радости от неё я не испытывал, но мне за неё платили деньги, а добросовестность моё второе имя и повышение по службе мне бы не помешало. Моего непосредственного начальника должны были к лету перевести в наш южный филиал на должность директора. На освобождающееся место претендентов хватало, а учитывая, что наши боссы, как и большинство людей, любили подлиз и приспособленцем, мне – заправскому спорщику, этот лакомый кусок не обломится. А жаль.

Вернувшись после обеда на своё рабочее место, я посмотрел через панорамное окно (базировалась наша фирма на двадцать пятом этаже в многоэтажном офисном здании) и чтобы вы думали я там увидел? Да, точно – на улице шёл дождь. Не мелкая изморось, а самый настоящий дождь с крупными каплями, настойчиво барабанящими в наши стёкла.

– Во дают! – заметил Толик – наш менеджер по продажам, толстый, наглый, как и все продажники тип – наш толстощёкий колобок. – А с утра обещали солнце весь день. Никому верить нельзя, – напоследок он хмыкнул и вернулся к телефону – обзванивать потенциальных клиентов.

Дождь в феврале? Да вы шутите. Точнее пошутила моя жена и угадала. Бывает. Окей, иногда обстоятельства так складываются, что люди и в лотерею миллион могут выиграть.

К шести часам стало темнеть, а вместе с тьмой пришёл холод. Вместо дождя с неба посыпал снег, и температура упала до десяти с минусом градусов. Об этом редком явлении резкого перепада температур (на двенадцать градусов за пять часов) меня предупреждала жена. Но как она узнала? Раньше способностей предсказывать погоду я за ней не замечал. Выйдя с работы, я ей набрал:

– Алё, Настя. Ты оказалась права.

– Ты о чём?

– Как это – о чём? Город замёрз, как ты и предрекала.

– А-а, это пустяки. Ты уже домой едешь?

– Да, иду к стоянке. В связи с накарканным тобой гололёдом буду часа на полтора позже обычного.

– Хорошо, я тебя встречу.

– Зачем? Холодно, простудишься.

– Ничего не случиться. Надоело. Сегодня весь день дома просидела, пойду погуляю, подышу воздухом, тебя встречу.

– Оденься теплее.

Москва встала. Ехал я домой дольше, чем думал. Настя ждала меня недалеко от стоянки, прогуливаясь в небольшой рощице рядом с домом. Припарковавшись, я поспешил к ней. Поцеловав её в щёчку, и задал действительно волнующий меня вопрос:

– Замёрзла?

Она выдохнула облачко пара и призналась:

– Немного.

– Тогда пошли быстрее, буду тебя горячим чаем отпаивать.

Идти нам предстояло с километр. Миновав два квартала, мы перешли шоссе и задворками направились к нашему дому. На другой стороне шли гаражи автомобильного кооператива и, как водится, жили собаки. Время было позднее и милые дневные пёсики, лениво виляющие хвостиком при каждом появлении нового прохожего, к ночи перевоплотились в озверелых от холода злобных псов. Завидев нас, они с остервенелым лаем покинули территорию кооператива и всей разъярённой стаей покатились в нашем направлении. Я мужчина, муж, будущий отец и мой долг защищать мою женщину – будущую мать моего ребёнка. Страшно заорав, я вышел вперёд, заслонив собой Настю. Собаки на мои грозные крики положили и, не снижая скорости, понеслись дальше. Ситуация грозила серьёзными телесными осложнениями.

Не добежав до нас трёх метров, псы остановились и при этом совсем перестали лаять.

– А ну пошли отсюда! – сделав шаг вперёд, прикрикнул я на них, чтобы закрепить успех.

Мой порыв остановила жена, мягко положив мне руку на плечо. Я невольно обернулся и отшатнулся. Лицо Насти изменилось, заледенело в неподвижную маску грозной языческой богини. Зрачки сузились, щёки побледнели и ввалилась. Настя, вроде как, стала выше ростом. Она вышла вперёд и, смотря мимо собак, куда-то вдаль, поверх их спин, выкрикнула изменившимся, зазвеневшим горным хрусталём голосом единственное слово. Я не понял, что она им сказала, а вот пёсики усвоили его смысл вполне. Понурив головы, и делая вид, что нюхают снег, ища нечто очень важное для них, вся стая, как дрессированная, развернулись и потрусила обратно к гаражам.

Глава 3

Вишнёвый сад цвёл. Выстроившиеся рядами деревья окутал невесомый дым цветения. Вечернее солнце подсвечивало великолепие фруктовых деревьев огнём своих золотых очей. Под лёгким прохладным ветерком белые пушистые ветки мирно покачивались. Тёмные зелёные плотные листочки и облака небольших воздушных цветков, в лепестках которых затаились розовые ниточки прожилок – рождение новой жизни. Весна.

Небо начинает темнеть, с востока надвигается туча, медленно расползающаяся по всему горизонту. Становится тревожно, холодно, одиноко. Ветер пробует силы и бьёт сильными порывами: с одним из них на сад, с неба, бросается то, что поначалу воспринималось, как дождевая туча – сотни тысяч крылатых прожорливых насекомых.

Саранча, окрашенная в дикий кислотный розовый цвет, треща и щелкая, падала тяжёлыми колючками на вишни и тут же начала уничтожать цветы, яростно их пожирая. За несколько секунд деревья потеряли всю свою красоту – с них содрали жизнь, насильно отняли весну. Стволы вишен покрыл непрестанно шевелящийся слой розовых вредителей. Словно обглоданные кости облепило материализовавшееся из раковой опухоли представление больного о воспалении. Шуршавший звук нарастал, жужжал. Сейчас деревья падут, и всё это розовое враждебное оно кинется, перейдёт в атаку, заполнит собою весь мир. Ещё секунда, мгновение и…

Я проснулся с ощущением тяжёлого похмелья. Голова неподъёмная, чугунная, руки дрожат, во рту сухо. Вчера я не пил, во всём виноват сон. Реалистичный, как унитаз. Кусающий сознание, словно ядовитый паук. Что со мной? Мне никогда раньше не снились кошмары. И в детстве меня страшные сны не беспокоили. А сейчас, как раз, когда моя жена забеременела, они стали мучить меня с удивительным постоянством. Со временем они не гасли, будто свечи, задуваемые ветром времени, а наоборот приобретали яркость ранящих объёмных вспышек, застывших в моей голове символическими образами приближающейся беды.

И с женой твориться что-то неладное. Она странно себя ведёт. Предсказывает погоду… и тот случай с собаками. Да с тех пор её все животные слушаются. А коты и кошки так вообще дежурят у нашего подъезда, ждут её. У Насти в глубине глаз появилось нечто такое, – не могу описать, – чужое, что ли, постороннее, холодно наблюдающее. Я уверен, что и её мучают плохие сны. Она, правда, про них не рассказывает. Но я чувствую: не только она может угадывать. Не первый год вместе. Потом её живот – он не растёт. Ведь так не должно быть? Анализы в порядке, последние исследования УЗИ показали – плод развивается нормально. Но живот не растёт! Всё такой же плоский, соблазнительный. А ведь она у меня сама, как девочка. Как такое вообще возможно? Наблюдающий её врач говорит: всё нормально. Но я иду по жизни с лозунгом – "Доверяй, но проверяй". Только я пока не знаю, как мне проверить слова доктора.

Я встал, чтобы выполнить свой ежедневный ритуал, но с небольшим исключением. Месяц назад Настя перестала готовить нам завтрак, она стала позднее ложиться и дольше спать. Вот и сейчас я оставил её в кровати вроде как спавшей, отвернувшейся к стене. Как она вчера легла на правый бок, спиной ко мне, так всю ночь и пролежала – не двигаясь, и если бы не её мерное дыхание и грудь, легонько приподнимающая одеяло, пора было бы поднимать тревогу. В первый раз её неподвижность меня испугала. Привыкнуть к ней я успел лишь через три недели. К сексуальному воздержанию привыкнуть было сложнее. Официально мы об этом не говорили, но Настя себя вела так, что становилось ясно – заниматься любовью, будучи беременной, она не намерена. Правильно. Ребёнок родится здоровым.

Я смирился с изменениями распорядка моей жизни и частично перешёл на самообслуживание (обед она по-прежнему готовила и с работы встречала улыбкой и ужином; в остальном я был предоставлен – во всех смыслах – сам себе), уходя из спальни я никогда не раздвигал шторы на окнах. Она меня об этом не просила, но я был уверен – заглядывающее в окно утреннее солнце ей бы не понравилось. Что делать, она была моей женой – к тому же беременной. Любые твои причуды – в течение девяти месяцев – за мой счёт, любимая.

Рабочий день был в разгаре, до обеденного перерыва оставалось полчаса, когда к нам в офис заявился сюрприз в виде моей жены. Дверь ей открыла секретарша и Настя во всём своем цветущем великолепии (беременность её сделала краше, ярче) вплыла в наш общий опен-спейс. Её появление не осталось незамеченным: все сотрудники, особенно мужского пола, уставились на это явление. Настя, сказав пару слов секретарше Юленьке, со всеми поздоровалась и прошла к моему столу.

– Привет.

– Настя, всё в порядке? – забеспокоился я: такие посещения моей работы не были нормой – честно говоря, их вообще раньше не было.

– Решила тебя проведать, посмотреть, где обитаешь.

Краем глаза я заметил, как большинство наших мужчин навострило уши, да и женщинам тоже стало любопытно. Особенно проявляли нескромное любопытство менеджеры. Толик не выдержал напряжение первым и выдал комментарий:

– Модест, что же это вы от нас скрывали такую красавицу?

За ним зашумели остальные. – "Да-да, да, да" – говорили они. Зашушукались, заулыбались. Раньше такой внимательности к гостям, пускай и к жёнам сотрудников, я за ними что-то не замечал. Приходила же к боссу жена – довольно милая женщина, и ничего, все были вежливы и только; в дальнейшем её просто старались не замечать. Всё дело заключалось в особой атмосфере, энергетическом шлейфе, который принесла вместе с собой в офис моя жена. Она не только заставила всех обратить на неё внимания, она всех, в прямом смысле, заворожила. Генеральный директор сидел отдельно ото всех, за стеклом, и даже он не избежал всеобщей участи. Со своего места около окна я прекрасно видел, как он таращился на Настю.

– Ты на метро сюда добиралась? – выразил я своё недовольство. В её состоянии подвергать себя риску в толчее – неразумно.

– Взяла такси. Обратно домой поеду тоже на такси. Не волнуйся.

Настя посмотрела по сторонам, одобрительно кивнула и, как ни в чём не бывало, сказала:

– Не буду тебя отвлекать. Встретимся дома. Пока.

Чего приезжала? Непонятно. Простившись, она сделала шаг по направлению к двери, потом вернулась и пристально посмотрела сквозь стекло на директора. Прямо-таки уставилась на него немигающим взглядом кобры. Я заметил, он тоже на неё неотрывно смотрел не в силах отвести в сторону взгляд. Продолжалась эта непонятная мне игра секунды три-четыре – не больше, после чего Настя переключилась на меня. На её лице зажглась улыбка и, помахав мне ручкой, она покинула офис. Удивительно, но никто её трюка с переглядками, кроме меня (ну и генерального, разумеется) не заметил.

Через неделю, после прихода Насти ко мне на работу, я получил должность руководителя отдела закупок, оставив всех придворных жополизов не удел. Мой ум – это ум скептика, но, ни в коем случае, не идиота. Связь между посещением моей жены офиса и моим повышением по службе прослеживалась довольно чётко. Может быть, мне и удалось бы убедить себя в обратном, если бы не все предыдущие странности. А так приходилось признать факт обладания Настей способностей влиять не только на животных, но и на людей. У меня зудело объясниться, я знал, что сейчас не стоит поднимать эти темы и всё же страх оказался сильнее меня. Было во всём этом что-то нечистое. И потом эти мои сны.

Этот разговор я оттягивал, как только мог, а именно – получилось отложить расспросы до того момента, как Настя оформила все бумаги на наследство и стала полноправной хозяйкой дома её деда. Он ей завещал дом и всё своё имущество. Дачи у нас не имелось, не успели нажить, но особой радости при мыслях о мрачном жилище, в котором до последнего смертного часа обитал (и скончался) злой дедушка Игнат, ни у меня, ни у Насти это приобретение не вызывало. Мне кажется, она не хотела этого даже сильнее, чем я. Боялась до ужаса. Старалась мне чувств не показывать, но мне и так было всё ясно, без слов.

Вернувшись домой, я обнаружил на столе в гостиной бумаги, утверждающие право наследования Насти на дом. Жена не встретила меня у порога как обычно это делала. И я подумал, что её нет дома, тем более что и на кухне её не было. Умывшись, я вышел в коридор и тут обратил внимание на закрытую дверь в нашу спальню. В нашем доме двери в комнаты всегда держались открытыми, я любил, чтобы в квартире было много воздуха: по этой же причине окна и балконную дверь мы предпочитали плотно не закрывать даже во время дождя. Кондиционерам я не доверял, и у нас до поздней осени помещение вентилировалось естественным образом.

Я распахнул дверь в спальню, вошёл и там обнаружил Настю. В комнате царил полумрак, шторы были задёрнуты и персиковый уют нашей спальни затаился в напряжённом тёмном ожидании дальнейших событий. Должно быть, схожие ощущения вызывают места будущих преступлений, когда секундомер несчастий запущен и до начала настоящего страха остаётся всего несколько делений на циферблате.

       Настя сидела на кровати и смотрела в стену. При моём появлении позы не изменила и вообще никак не отреагировала. Осторожно, словно боясь нарушить сон родного мне человека, я подошёл и присел рядом с ней, но к ней самой не прикасаясь.

– Настюша, вокруг нас происходят жуткие и непонятные мне вещи. Я рационалист и мне трудно их понять. Ты женщина, моя любимая и всё, что касается души, ты лучше меня чувствуешь.

– Ты не понимаешь.

– Конечно. Но я хочу понять. Тебе нечего бояться, расскажи. Я же вижу, как ты мучишься.

– Сегодня я получила документы на владения домом.

– Да, я знаю. Видел их.

– Надо бы съездить туда.

– Но ты не хочешь, ведь так? Ещё бы, я и сам бы не хотел возвращаться туда, где Игнат Петрович умер.

– Не то. Может, он и не совсем умер.

– В смысле? – Не такого ответа я ждал. Стресс, тщательно скрываемый психоз на фоне смерти деда, беспокойство о ребёнке, нервный срыв наконец. Но это? Воспаление разума вполне могло в качестве компенсации своего негативного воздействия пробудить в Насте некие способности, которые её саму могли пугать, изводить. Ничего сверхъестественного – скорее область современной психологии (психиатрии), а не мистики. – Как это – он не умер? Ты же сама видела, как его похоронили.

– Я так и думала: ты не поверишь.

– Прости. Хорошо-хорошо, говори.

– Он не простой человек был, – «Ага, всё-таки – был! Значит не всё потеряно. Послушаем, что она скажет дальше». – Род Проскуровых всегда был богат талантами – целителями, предсказателями, знахарями и, как правило, способностями обладали и мужчины, и женщины, по очереди, передавая дар через поколение. – Первый раз я слышал от неё такие определения. – Я не рассказывала тебе об этом, потому что считала это не главным, и, потом, ты не поверил бы. Не подумай, ничего такого волшебного мои родственники не делали. Помогали людям по мелочам. Рак не лечили и начало второй мировой войны предсказать не смогли… Так было до рождения деда Игната: не знаю почему, но его силы хватило бы на десятерых и тратить её на благие дела он не спешил. Всё загребал под себя. Окончательно он обратился ко тьме после рождения моей матери, а через три года его красавица жена – моя бабушка, умерла. Он замкнулся, ушёл в себя и свою дочку – маму мою, отдал на воспитание тётке.

– Я не знал, что у тебя столько родственников.

– Они все уже мертвы. – Настя, вспоминая что-то, помолчала с минуту и продолжила рассказ: – Проявлять интерес к родной крови дед начал после того, как я появилась на свет. Навещал нас, приносил гостинцы, баловал меня. Мой отец не любил его, но терпел, а мама против не была: она его простила и радовалась, что он так внучке радуется. Ты знаешь, он мне даже нравился, и после пропажи моих родителей тоже продолжал нравиться до той самой ночи, когда помер. Я тогда прозрела и увидела, насколько он злой и страшный человек. Многоликое существо, любящее только себя. С тех пор, как я забеременела, меня мучает один и тот же сон. Ну ты, наверное, догадывался об этом. – "Надо же, она и это знает. Видит меня насквозь. Вот чёрт. Хорошо, что я ничего такого предосудительного не делал". – В этом сне я стою на пороге нашего старого деревенского дома, под Тверью. Дед в нём раньше жил, и мы с мамой в детстве к нему летом на неделю-другую приезжали. На дворе ночь, небо затянуто чёрными тучами, звёзд нет. Поздняя осень, а я в одной ночнушке. Мне очень холодно. Я берусь за чёрную железную ручку и вхожу в избу…

В центре единственной комнаты стоит деревянный стол. На нём лежит покойник (дед Игнат), покрытый белым льняным полотном савана. За печкой в углу, на грубо сколоченном табурете, стоит жёлтая свеча; излучаемый ей неверный свет заставляет предметы в комнате отбрасывать замысловатые тени. С мертвеца, с покрывающего его тело савана, стекают на доски пола тёмные полосы: они становятся тенями, оживают и мечутся вокруг стола силуэтами разных ипостасей деда. Большая тень крупного мужчины, тень статной длинноволосой женщины, тень ребёнка, старика. И все они удлиняются, вытягиваются от ножек стола в направлении голых ступней Насти…

– С первым холодным прикосновением к моим пальцам тени, я просыпаюсь. Я знаю, ты мне поверишь, но он не умер, он ждёт.

– Да с чего ты это взяла?

Меня напугал её рассказ, действительно напугал. Чтобы скрыть страх, я задаю вопрос несколько резче, чем мне бы того хотелось. Но Настя не замечает моей грубой неловкости и продолжает говорить, видно, ей самой хочется выговориться, поделиться свой болью ещё с кем-нибудь и пускай это лучше буду я, а не врач в доме скорби.

– Умирал он в страшных муках. Признаюсь, сама бы я не выдержала, но дед меня околдовал – другого слова подобрать не могу, – подчинил своей воли и не отпускал, заставляя наблюдать свою агонию. Перед самой кончиной он приказал мне сделать одну вещь, и я не посмела ослушаться. Страшный в своей предсмертной лихорадке, он опёрся локтями о кровать, глубоко вдавив в неё мокрое пастельное бельё, и зашевелил сухими потрескавшимися губами, покрытыми коричневой коркой, запекшейся в горячке слюны и сукровицы. Произносимых им слов я не слышала. Ушами не слышала, но в голове они звучали раскатами стального, охрипшего от скрытой ненависти грома. – "Принеси зеркало. Скорее!!!". – Нужное зеркало висело в коридоре, далеко ходить не пришлось – овальное, в тяжёлой чёрной позолоченной оправе из дерева, выполненной в виде сплетённых между собой тел страдающих в аду грешников. Все, как один, лысые, безглазые, с разорванном в крике, в виде вытянутой вверх буквы "о", ртом.

Дед ждал меня по-прежнему опираясь руками о перину, тяжело сопящий, издыхающий. Борода у него свалялась в мокрые космы и с неё текло ручьём, и дед уставился на меня немигающим взглядом, горящим мутным фосфором глаз. Что дальше делать я поняла и без слов. На вытянутых руках я – откуда только силы взялись у меня не знаю – приблизила поверхность зеркала к лицу умирающего так, чтобы он увидел своё отражение. Я почувствовала, как под моими пальцами зашевелились человечки на орнаменте оправы. Став податливыми, упругими, они своими маленькими ручками прилепились к моей коже, растягивали её, хотели войти внутрь меня. Очень неприятно, противно так, мерзко. С последним выдохом-стоном изо рта деда вылетело серое облако – комариный рой, и влетело в зеркало. Зеркало задрожало в моих руках и запело вибрациями похожими на бессловесные жалобы странного средневекового музыкального инструмента.

Мертвец на смертном одре и ужасное зеркало в моих руках. На меня навалилась страшная усталость, руки задрожали крупной дрожью, и я чуть не выронила зеркало. Едва совладав с собой, я спрятала зеркало подальше. Теперь и сама не помню, куда я его засунула. Повесить его назад, на место, у меня и мыслей не было. Сразу потащила куда-то. Мне хотелось поскорее всё здесь закончить и забыть. Вот о чём я тогда думала. Но теперь я понимаю, что сделала ошибку. Он хочет вернуться.

– Бедная девочка. – Я осторожно взял её ладонь в свою руку. – Теперь я понимаю, какой ужас тебе пришлось пережить.

– Мы должны избавиться от него.

– От кого? – Я по-прежнему не понимал.

– От дома.

– Хорошо, как скажешь, я и сам об этом думал.

Глава 4

Покупатель на дом всё никак не хотел находиться. Уже пришлось два раза снижать цену и всё равно: люди звонили, интересовались, но дальше наши дела не продвигались. Наконец, 31 июля мне на сотовый поступил звонок.

– Добрый день. Вас беспокоят по поводу покупки дома, – очень вежливый, интеллигентный, вкрадчивый голос.

– Да-да, я вас слушаю.

– Меня зовут Владимир.

– Модест.

– Ок. Дом кирпичный, все коммуникации подведены?

– Да, полный комплект.

– Хорошо. Я правильно понимаю – вы в нём не живёте?

– Угу. Да.

– Надо посмотреть. Когда сможете показать?

– В эту субботу вам будет удобно?

– Да, Модест, вполне. После обеда, часов в семь.

На том и порешили. В субботу я и Настя выехали в деревню Ножницы. Ехали по Щелковскому шоссе: утренние пробки дачников к шести вечера рассосались, и мы спокойно проехали до моста через МКАД, там нам пришлось совсем чуть-чуть поскучать, и дальше путь был открыт. На радостях я нажал на педаль газа и расплата за моё "лихачество" не заставила себя долго ждать. За поворотом на Балашиху нас остановили. Я совсем забыл про этот стационарный пост ДПС и слишком поздно снизил скорость. Затормозил я немного дальше поста. К нам неспешно, походкой повелителя мира, подошёл полицейский. Молодой, холёный, но уже успевший набрать с десяток лишних килограммов. Пока он к нам шёл, у меня с Настей произошёл следующий разговор:

– Модя, мы можем опоздать на встречу, – с упрёком заявила мне жена.

Блин, ну я в чём виноват? Я не нарочно, наоборот, хотел успеть на встречу. Это же она сама долго копалась, красилась, собиралась и мне поэтому пришлось ехать быстрее.

– Милая, что я могу поделать? Штраф – не тюрьма.

– Да, но мы теряем время.

Сдалось ей это время. Покупатель, если что, сможет и подождать. На дороге всякое бывает, должен понять. Я хотел ей ответить, выразить раздражение по этому поводу, но рот мне заткнул стук жезла в окно. Я нажал на кнопку, стекло опустилось вниз. Настя меня завела, остыть я не успел и вместо заготовленной сначала улыбки, я довольно неприязненно взглянул на постового. Он это заметил. Чёрт, не совсем хорошее начало.

– Добрый день. Сержант Востриков, – он отдал честь. – Вы превысили скорость. Предъявите документы, пожалуйста, – я передал ему бумаги. – И страховку.

– Там есть. В кармашке, после ПТС.

– Я вижу, – полицейский хмурился, внимательно рассматривал документы, тянул время.

– Сержант, извините, я спешу, нельзя ли побыстрее, – не сдержался я. Зачем?

– Поспешай медленно. Слышали такую поговорку. Вам придётся со мной пройти на пост.

Этого ещё не хватало. Начнётся сейчас нудота на полчаса.

– Слушайте, может, решим на месте. Мы с женой действительно очень спешим.

Сержант похлопал книжками документов по внешней части ладони левой руки и заявил:

– Там разберёмся.

Вынеся вердикт, он повернулся и собрался уходить, не желая дальше слушать мои жалкие доводы. В этот самый момент в разговор встряла жена. Она открыла дверь, вылезла из автомобиля и окликнула полицейского.

– Эй! Послушайте, господин полицейский.

Сержант застыл, не успев сделать и шага, развернулся и посмотрел на Настю. Но слушать оказалось нечего. Она ему так ничего не сказала. А сержант Востриков постоял секунду другую и вернувшись к моей дверце отдал права, приложил ладонь к фуражке, пожелал доброго пути:

– Всё в порядке. Можете ехать. Внимательнее на дороге.

При передаче мне им документов, я хорошенько смог рассмотреть его глаза – пустые, выкаченные, как у пластмассовой куклы. Ясное дело, он находился под гипнозом и действовал на автомате.

Я завёл машину и, ни слова не ответив на пожелания сержанта, тронулся с места. С женой я обсуждать случившееся тоже не стал. О чём говорить? И так всё понятно.

Вышло так, что спешили мы напрасно. Покупатель так и не явился. Его телефон не отвечал, хотя звонок проходил – гудки я слышал. Прождав его до девяти, мы решили отправиться в обратный путь. Сели в салон автомобиля, я повернул ключ зажигания. Раздался тревожный звук – "Трух тух тух тух тух". – Мотор кашлял, перхал, но заводиться не желал. Я предпринял ещё одну попытку.

– Что за хрень!

– Попробуй ещё раз, – спокойно посоветовала Настя.

Я попробовал раз и другой, и третий, и двадцать седьмой. Машина заупрямилась и отказывалась уезжать. Я пошел, открыл капот. Вроде всё нормально. Вернулся в салон, проверил приборы и нашёл причину – аккумулятор сел… Он не мог сесть. Мы проехали от нашего дома до дома деда порядка ста километров и он, по идее, всё это время подзаряжался. Но как говорится: факты упрямая вещь.

– В багажнике есть зарядка, – обратился я к Насте. – Часа четыре нужно, чтобы он восстановил заряд.

– Я не хочу здесь находиться.

– Знаю. К сожалению, других вариантов нет. Переночуем, а завтра утром уедем.

– Давай, такси вызовем.

– Да ты что? Как я машину-то брошу? И вообще не уверен, что сюда кто-нибудь в такое время поедет. Одиннадцатый час. – И предвидя её следующее предложение, сказал: – В деревню тоже идти не вариант. Там одни конченные живут. Нас не поймут.

К этому времени на дворе совсем стемнело. Мы сидели в тёмном салоне автомобиля и пререкались. В конце концов здравый смысл победил, и мы переместились из машины под крышу дома. Внутри жилища колдуна сохранялась своя особая атмосфера. Само собой затхлый воздух (уезжая, мы плотно запечатали все окна и двери), жара (дом хорошенько нагрелся за жаркий летний день), но и особая тишина, тьма, расползшаяся по углам, из которых её и свет электрических ламп не мог полностью изгнать и, конечно же, едва заметный запах библиотечного тлена.

– Спать будем здесь, – безапелляционно заявила Настя. – На второй этаж подниматься не будем.

Я согласился. Не будем, так не будем. Чего я там не видел? Участвовать в экскурсии по местам смерти, особенно по ночам, не моё хобби. К таким вещам я на удивление не любопытен. И здесь на первом этаже знаков, говорящих о относительно недавнем пребывании покойника в доме, хватало. Все зеркала, а их в доме было не мало, оставались завешаны тряпками. И мне почему-то не хотелось их снимать. Возможность прикоснуться к ним и то пугала. Поэтому я тем вечером чистил зубы, не наблюдая в отражении свою поднадоевшую мне за двадцать восемь лет жизни физиономию. Вот и ещё один, второй повод завтра не бриться. Первый это отсутствие у деда в запасниках безопасных бритв, как оказалось (я все шкафчики в ванной перерыл), он предпочитал соскабливать лишнюю щетину бритвой опасной. Бриться ей после того, как он (мертвец) прикасался к ней, казалось мне нечистоплотным кощунством. И хотя я привык быть гладко выбрит каждый день, один раз придётся изменить хорошей нужной привычке. Ничего, потерплю. Один раз не пидо*аз.

Еды у нас с собой не было. Кто знал, что так всё сложится? (Кстати, меня удивило, почему жена ничего не почувствовала, ей я ничего не сказал и всё же. Или она не могла. Может быть, в этом случае, её таланты что-то блокировало?). Поэтому спать мы легли голодные. Разложив диван и расстелив бельё (Настя сходила куда-то в район кухни и вернулась со стопкой одеял, чистых простыней и пододеяльников), мы легли.

– Свет не выключай, – попросила она меня.

– Настюш, я так не засну. Давай я выключу верхний, а ночник оставлю.

После некоторых колебаний она согласилась. Она вела себя так, будто действительно верила в не умершего, затаившегося где-то поблизости деда Игната. Мне такие сантименты были чужды, но недооценивать силу фантазии женщины, обладающей паранормальными талантами ведуньи, я не собирался. Ясно, что для неё ночевать в доме, где её на фоне нервного истощения посещали галлюцинации, было тяжело, страшно. Понимая это, я попытался её обнять и прижать к себе. Настя мягко, но настойчиво отстранилась, отказалась от моих охранных услуг. Её кожа показалась мне ледяной. Никогда раньше от неё не исходил такой холод. Лёжа на спине, уставившись в потолок, она замерла в ожидании. Мне же очень хотелось спать и это желание с каждой следующей секундой наливалось свинцом, туманя разум и спихивая его в пропасть сновидений. Так я и заснул. Последнее что я видел в реальности, была моя жена, неподвижно, словно мёртвая, лежащая рядом со мной.

Не знаю сколько я спал: по-моему, не больше двух часов. Разбудило меня чувство нарастающего беспокойства, распространяющегося ордой кусачих муравьёв от копчика, далее по спине, накидывающее петлю на сердце и наконец незваной трясучкой проникающее мне в мозг. Накал лампы в ночнике достиг критического уровня – спираль еле тела. Самая большая, главная комната первого этажа будто скукоживалась в размерах, сжималась. Вещи, лежащие, стоящие у стен (стулья, столик, наша одежда на них), и сами стены растворялись в накатывающем мраке. Лампа ночника неожиданно подмигнула. Настя уже не лежала, вытянувшись на спине, она за эти два часа моего сна успела повернуться на бок и теперь я мог лицезреть лишь её спину. Бархатистая кожа, – белые лямки бюстгальтера врезались в неё беспощадными лентами, сжимая в бездушных объятиях мою родненькую, – волосы сбились на сторону, открыв изгиб шеи с трогательным невесомым пухом на ней и неловко выпирающий в мою сторону локоток. Прилив нежности захлестнул меня, на мгновение изгнав из сердца тревогу. Но сейчас же я испугался сильнее прежнего. Мне показалось (да что там, я был совершенно уверен) – моя Настя не дышит. Ага, неужели она… Боясь, дрожа, я, всё же пересилив себя, вцепился в её плечо. Трясти я жену не стал, мне было этого мало, хотелось выяснить всё быстрее, и поэтому повернул её рывком к себе. Сморщенное в печёное яблоко лицо, ввалившиеся, словно сдувшиеся, глаза прикрыты коричневыми веками и борода. Борода с жёлтыми клочками венчала эту невозможную конструкцию сатанинского коллажа. Я смотрел в лицо умершего почти год назад деда Игната.

– АаАА! – не сумел себя сдержать я.

Я отпихнулся от страшной несуразности трупа и упал с дивана…

Удар об пол меня разбудил. Открыв глаза, я с облегчением понял, что мне привиделся очередной кошмар. Во сне, борясь со своими призрачными страхами, я скинул сам себя с кровати и вдобавок утащил с собой одеяло. Ночник освещал комнату с прежней яркостью. А как же иначе? Всё оставалось на своих местах. Я встал. Настя лежала, свернувшись калачиком, подтянув к животу ноги. Она дышала. Всё было в норме. Мне её стало жалко. Я лишил её одеяла и ей должно было быть сейчас очень холодно. Мне доставило удовольствие укрыть её. Я обошёл диван и присел рядом. Чтобы убедиться окончательно, что всё в порядке, я осторожно взял её за руку. Кожа оставалась по-прежнему холодной, но сквозь неё виднелись трепетавшие в ритме пульса живые голубые жилки. Потянув её руку на себя, сжал её и позвал:

– Настюша-а, – погладил её по щеке. – Настюша, открой глазки, посмотри на меня.

Её губы что-то прошептали, но она так и не проснулась. Дальнейшие, всё более настойчивые попытки её растолкать тоже ни к чему не привели. Жена спала медвежьим зимним сном. Сделав последнюю попытку добиться от Насти человеческой реакции, я убрал от неё руки. Что делать дальше, мне было непонятно. Опустив голову, я ждал сам не знаю чего. И дождался.

Дом ожил. Из коридора, ведущего в ванную, начали раздаваться подозрительные звуки. Там кто-то стоял и дышал. В дом забрался вор? Да нет, на всех окнах решётки, проникнуть внутрь, не создав значительного шума, ему бы не удалось. Надо проверить. Оставив жену в объятиях хитрого Морфея, я пошёл проверять коридор. Меня встретила влажная темнота: от ночника сюда должен попадать хотя бы отсвет, но на границе двух помещений дома свет как отрезало – отбрасывало рикошетом назад.

Справа на стене висел выключатель – я помнил, что он висел именно там. Пришлось погрузить руку по локоть в жидкую черноту коридора. Выключатель всё никак не хотел нащупываться. – "Щёлк" – лампочка дёрнула жёлтой вспышкой, осветив узкое пространство – щель коридора. Никого нет. Стены, забранные синей материей, пыльный потолок, скрывающий чёрный блеск, паркет. И здесь раз – стон. Самый настоящий протяжный стон, с высокой ноты до низкой, без перерывов, на выдохе – "Ууууууооох", – это из ванной.

Каждый следующий шаг мне давался труднее предыдущего. Хорошо, что выключатель ванной комнаты висел снаружи. Белая полоска, зажегшаяся под дверью, стала сигналом. Я вошёл. Белый кафель, чёрная затирка, занавешенное черным куском газовой тёмной ткани зеркало. Стон. Снова этот стон – " Ууууууооох". – Аж гриппозный озноб пополз по телу. Занавес заколебался, что-то из зазеркалья просилось наружу, дуло оттуда могильным сквозняком. Замерев, я уставился на зеркало. Дыхание и стон. Лишь бы занавес не упал. Шагнул назад, моя рука легла на ручку двери, и я, опершись на нее, выскочил из ванной. Дверь закрылась. Свет выключать я не стал, так спокойнее.

Вернулся в спальню к Насте. Там тоже висело зеркало, совсем маленькое, рядом с ночником. Закрывавшая его рубашка сползла, и открылся небольшой уголок зеркальной поверхности – внизу слева. Я хотел сразу пройти к Насте разбудить её во чтобы-то не стало и увезти отсюда. Аккумулятор уже должен был давно набрать нужный для поездки заряд. Меня задержало это грёбаное зеркало. Там что-то двигалось. Я, окаменев, стоял на месте, и это «что-то» никак не могло быть моим отражение. Помелькав неясным мельтешением, с другой стороны стекла к зеркалу прижался огромный зелёный глаз. Он расползся в стороны, а его зрачок заметался и… остановился на мне. Хватит. Я прыгнул к зеркалу, рубашку натянул на рамку-оправу и это исчезло. Кинулся к Насте. Затряс её, как куклу.

– Настя, вставай. – А наверху затопало. Там ходили, передвигали мебель. – Да очнись ты! Ну пожалуйста, милая, просыпайся, – Настя превратилась в коматозный овощ. Такой глубокий сон больше походил на летаргию. – Б*ять. Настя! Настяааа!

Мне пришла мысль одеться. Оставив жену лежать на диване, натянул джинсы, надел рубашку. Я был очень возбуждён и почти перестал себя контролировать. Именно поэтому я, несмотря на сгущающуюся атмосферу ужаса, прилёг рядом с Настей. Я решил сосредоточиться, а потом забрать жену (на руках её понесу) и уйти к трассе; там поймать попутку и домой. С машиной потом решу. Мои глаза закрылись, как я думал всего на секунду, и сразу все посторонние звуки в доме стихли…

Я приподнял голову от подушки и увидел – оконные стёкла обожжены красным. Ё-моё, солнце уже взошло. Часы в мобильнике показывали четыре пятнадцать утра. Как же я так отрубился? Первое что я сделал очнувшись, посмотрел на ту половину дивана, где лежала Настя. Её не было. Где? Меня подбросила вверх тугая пружина страха за любимого человека. Оббегав дом сверху донизу, поломился на улицу. Входная дверь оказалась открытой. Выбежав наружу, я лоб в лоб столкнулся со старым знакомым. Вокруг дома шатался тот нищий с кладбища – рот, что жопа.

– Ты что здесь делаешь?

Участок был обнесён забором из рабицы, и проникнуть на него не составляло труда. В прошлом сама нехорошая слава хозяина дома охраняла его от незваных гостей. Видно, кладбищенскому бомжу закон был не писан и, как только он меня увидал, кинулся на встречу.

– Вощми, – прошамкал он, протягивая мне на открытой ладони некий предмет треугольной формы.

– Давай вали отсюда, пугало.

– Вощми и я шрашу уйду. Тебе надо, не мне.

Очень уж мне не хотелось пререкаться с этим бездомным: меня сейчас единственно интересовало, куда делась жена, но и хватать что попало из грязных рук, неизвестно чем болевшего бомжа, мне не хотелось. Я предпринял попытку обойти его, он преградил мне путь, снова настойчиво предлагая взять себе его подарочек. Некогда мне с ним было возиться. Ну не толкать же его и не бить в самом деле (фу, фу, фу, меня аж передернуло). Несло от него хуже, чем от заплесневевшего на жаре поноса тифозного больного. Пришлось искать компромисс. У меня с собой был чистый носовой платок, его-то я и достал. Используя платок, как перчатку, забрал предмет у нищего. При ближайшем рассмотрении он оказался сшитым грубыми нитками кусочком замши. Внутри у него там что-то хрустело и перекатывалось, словно крошки бисера. К одной из сторон треугольника неизвестный мастер приделал петельку и пропустил сквозь неё суровую нитку. Убожество какое-то. Пришлось, предварительно завернув в платок, засунуть его в задний карман джинсов. Нищий сразу отошёл в сторону, путь к калитке оказался свободен. Уже повернувшись к нему спиной, я услышал, как он мне посоветовал:

– Оберег лушче ношить на шее.

Ага, сейчас, разбежался. Повешу я какую-то чумную ладанку себе на шею, держи карман шире. Вот отойду подальше и выброшу.

– Чтобы к моему возращению тебя рядом с домом не было, – обернувшись к бомжу, пригрозил ему я.

– Она на клабище пошла.

– Что-что? Так ты видел мою жену?

Я сделал шаг назад.

– Её пошвали. Беги, шмотри не опошдай.

Немного поколебавшись, я всё же принял решение последовать совету нищего предсказателя и побежал.

– И лешнишу не забудь, – крикнул нищий мне вслед.

Я бежал и думал: «Какую ещё "лешнишу"? Что он хотел сказать? Бред. Может, он говорил про лестницу. Тогда зачем она мне на кладбище. Абракадабра какая-то". Более ни на что постороннее не отвлекаясь, в том числе – и на собственные мысли, я сосредоточился на беге. Моя физическая форма никак не тянула на натренированность призёра олимпийских игр (да ни на какого призёра, никаких игр она не тянула), я даже тренажёрку забросил года два назад и теперь лишний, набранный за последние годы сытой семейной жизни жир давал о себе знать. Кладбище от дома отстояло на относительно близком расстоянии – всего километра два с половиной, ну, может быть, – три. Но мне они дались, как марафонская дистанция новичку. Через двадцать минут мучений, разгорячённый до состояния раскалённого, полностью выкипевшего чайника, чувствуя привкус крови во рту, и с сердцем пытающемся выскочить через горло, я припыхтел к воротам кладбища. Найти участок, где выпирала из земли могила деда (а куда же ещё на кладбище Настюша могла ещё пойти), было не трудно. Со дня похорон прошло не так много времени, и я не успел забыть расположения участка. За несколько десятков шагов до могилы я её увидел: она, полусидя-полулежа, облокачивалась одной рукой об могильный холм, а другой опиралась о надгробье…

Настя вышла из дома ещё затемно. Она не хотела туда идти, но ничего не могла с собой поделать. Её тело действовало, как во сне. Разум противился и подчинялся. Весь путь она преодолела босиком, хорошо ещё успела накинуть на себя плащ, а иначе пришла бы на кладбище одетая в одно полупрозрачное бельё. Ничего себе картина: обнажённая красавица, бредущая в туманной дымке через поле, обильно засеянное крестами. Чем ближе была могила её деда, тем сильнее она зависела от идущего из неё зова. Суставы выкручивала ломка и, делая последние шаги к могиле, Настя почувствовала себя марионеткой, полностью зависящей от чужой злой воли. Та же сила, что и вызвала её, заставила опуститься на колени перед надгробьем, и сейчас же в голове зазвучал утробный голос деда: "Ниже, наклонись ниже. Не бойся, внучка, я не сделаю больно". – Настя ощутила на своём затылке холодные, скользкие ладони и они тянули её к земле. Это мерзкое ощущение немного привело её в чувство, она обрела способность к инстинктивному сопротивлению. Она противилась, ей очень не хотелось вмазаться чистым лицом в грязь могильного холмика. А руки деда всё тянули и тянули, всё давили и давили. Перед её глазами предстал лежащий в гробу покойник, его лиловые губы шептали слова богохульного заклятья. Дед Игнат, каким-то извращённым ментальным образом, хотел войти в неё, совершить некрогрех посмертного инцеста. Грязные, грязные, проклятые слова. Нет и нет, она не хочет быть с ним, не хочет быть им. Левая рука всё глубже входит в землю – уже по локоть; правой рукой она изо всех сил цепляется за гранит плиты, но силы на исходе, они оставляют её. Секунда и всё будет кончено…

– Настя! Милая моя, очнись, – я отрываю (отдираю) её от могилы, беру на руки. – Ну посмотри на меня, посмотри.

Она быстро дышит словно лесная зверушка, попавшая в капкан. Обнимает меня за шею и кладёт голову на грудь.

– Унеси меня отсюда, – просит она меня слабеющим шёпотом.

Тащу её до дома на руках. И усталость прошла и измотанность исчезла. Я так рад, что она жива и мой организм выдаёт мне бонусом дополнительные силы.

– Ничего не бойся, всё прошло. Испачкалась немножко, но это мы сейчас быстро всё смоем, – подходя к дому, в шутливом тоне обещаю ей заняться её туалетом.

Она дёргается, отстраняется и, смотря мне прямо в глаза, говорит:

– Нет. Только не здесь. Я к нему заходить не буду. Поехали скорее в Наш дом.

– Хорошо. Ты посидишь в машине, а я соберу вещи.

Я быстро собрал всё наше барахло, установил аккумулятор на место, и помог жене умыться набранной мной в доме, в полуторалитровую бутылку, воды. Когда я вернулся к машине, жены на месте не оказалось. У меня сердце провалилось в желудок, так я испугался. Меня опять затрясло. Моё предынфарктное состояние продлилось не долго, жена вышла из-за угла дома.

– Ты что там делала? – невольно и недовольно хмурясь, поинтересовался я.

– А ты сам – как думаешь?

Пришлось удовлетвориться этим её объяснением, хотя принять его до конца мне мешало вернувшееся ко мне внутреннее чувство тревоги.

Настя оделась, и мы сели в машину. В этот раз машина завелась с пол-оборота и всего через час двадцать умеренно быстрой езды мы прибыли домой.

Глава 5

После поездки в дом на встречу с лжецом покупателем, будь он трижды не ладен, всё у нас пошло кувырком. Мысли о продаже проклятого дома мы оставили, мне стало не до этого, а уж о Насте и вовсе речи не шло. Изменилась она – и не так, как после того, как узнала о своей беременности. Всё познаётся в сравнении. Шесть месяцев назад она приобрела (в ней пробудились) таланты, скажем так, не свойственные современному человеку, а с ними появилось и чувство постоянной нервозности. Необычно, пугающе, но и только. Теперь же с ней происходили глубинные внутренние изменения. Меня вся эта ситуация не просто тревожила: каждый день, возвращаясь с работы, я с ужасом задавал себе одни и те же вопросы – "Что новенького припасено Настей? Какие ещё выверты её поведения ждут меня сегодня?"

Началось всё с того, что она перестала пить своё так любимое ей молоко. Раньше, ещё до беременности, она обожала этот полезный напиток. Но и после того, как у неё в животе поселился наш ребёнок, она не изменила своей любви к молоку, наоборот, стала пить его ещё больше. И вот вкусы поменялись. Заметил я это ровно через неделю после "приключений" на кладбище. Дело в том, что в нашем холодильнике, наряду с упаковками вишнёвого сока, всегда стояло несколько пакетов молока. Заглянув в холодильник за сыром и маслом (люблю бутерброды к чаю), я обратил внимание, что как в прошлую субботу стояли на двери два открытых пакета с молоком, так ничего с тех пор и не изменилось. Из пакетов пахло специфическим холодильным духом – заветренным запахом всех хранившихся в нём продуктов и ещё чем-то противным, скользким. Молоко впитало все эти неприятные запахи. Сделав себе бутеры и захватив кружку горячего душистого чая, я вернулся к телевизору. Настя, завёрнутая в зелёный махровый халат после вечерней ванны, сидела, подобрав ноги под себя на диване. Откусив хороший кусок хлеба с сыром и запив его чаем, спросил её:

– У нас в холодильнике твоё любимое молоко стало вонючим, как скисшая ослиная моча. Лучше его не пить

– И не собиралась.

– Купи завтра пару литров свежего, лучше пастеризованного, ну ты лучше меня знаешь какого.

– Зачем?

– Не понял. Это же твоя любимая еда. Гречка, молоко и овощи.

– Не хочу.

– Разонравилось?

– Да, разонравилось. Ещё вопросы будут?

Пожав плечами, я вернулся к своим бутербродам. У Насти произошло извращение вкуса, и отказ от молока стал только началом.

Обычно спал я до всех этих событий хорошо. Лёг в одиннадцать – встал в семь. Как автомат. Ночью не просыпался. Кошмары подпортили статистику ночного отдыха – два раза стабильно вставал и шёл в туалет или на кухню. Прям как в рекламе. Не помню, что в тот раз послужило поводом к пробуждению. Открыл глаза – темно. Жены рядом нет, но на кухне слышу – шурудит. Встал, пошёл к ней.

В подсветке, льющейся из главной камеры холодильника, прямо на полу, на корточках, сидела сжавшаяся в комок Настя. Её руки закрывали рот, издававший приглушённое чавканье. Кто хоть раз отдыхал в деревне, имеет представление с какими звуками свиньи жрут отруби. Очень похоже. По её подбородку, облепленному белыми катышками жира, стекал тёмный сок. Подойдя поближе, я рассмотрел, что это она с таким аппетитом уплетает за обе щеки. Мясо, сырое мясо, порезанное на куски для гуляша и оставленное в холодильнике до завтра.

– Настюша, ты с ума сошла?

Она стрельнула на меня злыми глазами и, взяв из миски ещё один кусок, запихнула его в рот. Сделала как будто назло. Не похоже на неё, совсем не похоже.

– Прекрати немедленно! Тебя же стошнит.

– Отстань. Мне нужно, ты ничего не понимаешь.

Взяв её подмышки, мне удалось оттащить Настю от холодильника. Она сопротивлялась, пару раз мне от неё прилетело. Её ладони колотили по моим плечам, попадая в основном по лицу и при этом она урчала, как рассерженная кошка, сучила ногами. Правая ступня её ноги угодила по дверце, выбила из неё полку и на пол посыпались пакеты майонеза, бутылки кетчупа и минералки. Настя выгнулась так, что у неё захрустела спина, она отчётливо сглотнула – "Угммм" – наполовину пережёванный кусок мяса и успокоилась. Насытилась.

– Пусти, – потребовала она.

Я послушался. Жена встала и, будто ничего не случилась, ушла в спальню. Убираться на кухне пришлось мне. Списать её поведение на странности желаний беременных женщин не смог бы и доктор Фрейд, а я уж и подавно. Я молился лишь об одном, желая всем сердцем, чтобы ребёнок родился нормальным. После этой ночи она продолжала покупать сырое мясо и втайне от меня его есть (жрать). Пластиковые подложки из супермаркета с соответствующими надписями регулярно появлялись в нашем мусоре. А так как выносил помойное ведро теперь всегда я, то догадаться не стоило труда – откуда они там брались.

В начале сентября мы пошли на очередной приём к врачу – сделать УЗИ и, наконец, узнать пол нашего ребёнка. Предыдущие сеансы давали неоднозначный ответ. В первый раз нас уверили, что не может быть никаких сомнений – у нас родится девочка. В другой раз, через месяц, уже не смогли дать определённого ответа. Теперь врачи не могли ошибиться, плоду исполнилось шесть месяцев и одна неделя, все половые отличия прекрасно сформировались, и я хотел знать, кто у нас будет. Наступила пора покупать малышу вещи, а информация о его половой принадлежности играла в процессе приобретения нужных нашей малявке товаров не последнюю роль.

Настю уложили на обтянутую целлофановой плёнкой кушетку. Она сняла кофту и подставила под головку сканирующего устройства свой по-прежнему плоский живот. Доктор – пожилой импозантный мужчина пятидесяти с лишним лет, с пышными волосами, зачёсанными назад, в очках, выдавил на её живот из тюбика две колбаски геля и приступил к просмотру. Мне досталось место зрителя на стуле, стоявшем при входе в кабинет. Доктор водил круглым набалдашником из стороны в сторону и не спешил ничего нам объявлять. Я сдался первым, моё нетерпеливое ёрзанье на стуле вылилось в вопрос:

– Ну, кто там у нас?

– У вас будет мальчик, – задумчиво проговорил доктор.

– Что-то не так?

– Да нет. Всё в порядке. Первый случай на моей памяти, когда я так ошибся с определением пола.

– Но ведь мне говорили, такое бывает?

– Бывает. Точнее – раньше бывало. А ведь у нас хорошее японское оборудование и оно на первом сеансе УЗИ однозначно показывало, что у вас девочка.

Молчавшая до этого Настя, не дожидаясь разрешения врача, встала с кушетки, взяла полотенце и, обтирая с себя остатки геля, заметила:

– Девочка, мальчик – не такая уж и разница, главное – это будет мой ребёнок.

Да я не ослышался, она сказала не "наш", а "мой" ребёнок. Доктор не обратил на уколовшее меня местоимение ровным счётом никакого внимания и, согласно кивнув головой, преступил к записям результатов очередного осмотра в карточку Насти.

После этого похода в клинику моя жена перестала следить за собой – мыться, причёсываться, чистить зубы. Заснуть, лёжа с ней рядом, стало для меня целым испытанием. Мне всё время казалось, что на одной кровати со мной лежит неизвестный мне, совершенно чужой человек. И дело даже не в том, что теперь от неё пахло не её любимыми цветочными духами с ароматом фиалок и свежестью, а в том, что сквозь тяжёлый дух немытого тела, сала, проступал запашок прошлогодних листьев, тлена: мой жизненный ритм окончательно сбился. Просыпаться среди ночи, по нескольку раз, стало для меня нормой. И в каждое пробуждение я боялся, что Насти не окажется рядом, и я не хотел снова и снова нюхать тот новый аромат склепа, который стали источать её потовые железы.

Всё чаще ночью я обнаруживал жену не лежащей в постели рядом со мной, а сидящей в кресле, пододвинутом к окну. Она совсем немного разводила шторы в стороны, создавая узкую полоску свободного пространства, и пялилась туда. Что она там могла видеть? Почти всегда – тьму ночного, закрытого чёрными тучами неба, непроглядность, которую подчёркивали и перечёркивали уличные недомерки фонари, растрачивающие понапрасну свой свет в жалкой попытке скопировать день. А в полнолуние она с кошачьим интересом могла до рассвета наблюдать за качающимися от осеннего ветра силуэтами деревьев, растущих вокруг нашего дома. Отбрасываемые ими тени шептали о своей бесприютности, о тщетности всех надежд: они не сулили ничего хорошего в жизни, и ждать помощи, так получалось, что не от кого. Настя наблюдала за ними, а я смотрел на неё до тех пор, пока она не замечала мой интерес и не возвращалась на своё место. Ложилась на бок, обязательно спиной ко мне, превращаясь в неподвижную мумию.

Встав однажды после такой ночки утром, я, уже сидя в машине, на полпути к работе, почувствовал себя больным. У нас в офисе, в переговорной комнате, в шкафчике хранилась аптечка. Обычный набор лекарств – аспирин, парацетамол, активированный уголь, йод и градусник. Измерил температуру – 36,6, хотя мой лоб горел на все сорок, и кости ломило, как при гриппе. На всякий случай выпил жаропонижающего. Состояние не изменилось, лишь появилась резь в глазах. Сосредоточиться на работе не получалось. Я будто попал в призрачный мир: всё вокруг зыбко подрагивало и мне не принадлежало. Тянуло обратно домой, но не в московскую квартиру, а куда-то далеко. На душе стало тяжело, словно я ребёнок и меня родители отправили за тридевять земель в частный интернат, где всё чужое и враждебное мне. И мне на всё стало плевать. Апатия и безразличие убивали почище, чем выдуманный жар и фантомная суставная боль. Вместо обеда я поспешил в туалет. Ко всем прочим прелестям у меня началась бурная диарея. Пришлось отпрашиваться у босса и срочно бежать к знакомому платному терапевту. На самом деле, никуда я идти не хотел; только значительным усилием воли заставил себя предпринять необходимые действия.

Врач – еврей, умный, знающий, заросший волосом, словно коренной кавказец, с залысинами, тёмными пухлыми губами, крупный телом, спокойный, раньше всегда меня выручал: на его советы я мог полностью положиться и не перепроверять данные им рекомендации у других терапевтов, как я обычно поступал в случаях с незнакомыми мне специалистами.

Он послушал меня, осмотрел, измерил давление, пульс, ещё раз температуру. Ничего не обнаружив, выписал мне направления на общие анализы. На следующий день я их все сдал, а через два дня снова пришёл к нему на приём. Все показатели оказались в норме. Мой знакомый дядька доктор практиковал двадцать лет, опыта ему не занимать, и он видел, что со мной не всё в порядке. Отложив в сторону листы с результатами моих анализов, сложив перед собой руки, начал разговор по душам:

– Модест, с физическим здоровьем у тебя всё тип-топ.

– Наум Филипович, мне хреново.

– По тебе видно. Всё от головы идёт. Нервы у тебя не в порядке. От этого и состояние гриппозное, упадок сил и прочее.

– У меня жена беременная.

– Чудит?

– Да. Чудит – это слабо сказано.

– Надо терпеть. Всё само пройдёт.

Само ничего не прошло. Дни меняли друг друга, как кадры старой, засмотренной до дыр, чёрно-белой киноленты, а мне становилось только хуже. Хождение на работу стало для меня ежедневным подвигом, повинностью, каторгой. Настя вся ушла в себя и ничего не замечала (не хотела ничего замечать), жила рядом, всё дальше удаляясь от меня в дебри мистического психоза. Недели через две, после разговора с врачом, я, собираясь впопыхах на работу, забыл дома пиджак, что, в общем-то, не удивительно, учитывая моё коматозное восприятие окружающего мира. И, представьте себе, в этот день я чувствовал себя значительно лучше. Я не обратил бы на этот случай никакого внимания, если бы на следующий день жена не вышла из своего обычного состояния сомнамбулы, не встала бы одновременно вместе со мной и увидев, что и сегодня я оставляю пиджак дома (сработало подсознание), не настояла на том, чтобы я его надел.

– Модя, смотри, не забудь пиджак, – ласково – я уже от таких проявлений заботы с её стороны и забыл – посоветовала она.

– Да ну, в офисе жарко. Кондиционер барахлит, я в нём всё равно сидеть, обливаться потом не буду.

– Не солидно. А вдруг учредитель приедет? Тебя к директору вызовут. Теперь ты начальник и должен всегда быть на уровне, давать пример подчинённым.

– Действительно. Ты права. – Всё-таки жена у меня умничка, золотце.

Пришлось пиджак одеть. При подъезде к нашему офисному центру мне опять стало плохо. Вернулась вся муть, ощущение нереальности происходящего, жар, резь в глазах, бурление в кишках.

В офисе, правда, было жарковато. Пиджак я снял и повесил на спинку стула. Лучше мне не стало, но хотя бы способность здраво размышлять вернулась. Нездоровая хрень творилась. Что-то здесь не так. Сложив дважды два, я вместе с пиджаком переместился в сортир, заперся в кабинке и преступил к осмотру. Внешне аксессуар любого современного делового человека оставался прежним, никаких там булавок, иголок и подобной атрибутики доморощенных деревенских шаманов я не обнаружил. Ожидал, но я их не нашёл. Так… Стал ощупывать подкладку и под внутренним карманом нащупал плотный кругляшок. Бритвы я с собой не захватил, поэтому пришлось действовать пальцами. Из-под отодранной мной подкладки на ладонь выпала пуговица – небольшая коричневая, с характерным ребристым ободком и всего тремя дырочками.

Пуговица была явно не из пластмассы – похоже на рог или что-то подобное. Ай да Настенька, жена моя горячо любимая (кстати, любил я её на самом деле, несмотря ни на что, сильно-сильно, до разрыва сердца), какой оберег мне подсунула. Недаром, после того утренника на кладбище, якобы в туалет за дом бегала. Консультировалась? Искала? Нет, нашла и воспользовалась советом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.