Юрий Слепухин
Джоанна Аларика

Часть первая
Глава 1

Четырехмоторный лайнер «Президент» ушел в воздух с аэропорта Ла-Гардиа точно по расписанию – в два часа тридцать минут пополуночи.

Высокий трап, украшенный эмблемой Панамериканской линии – крылатым глобусом, – был убран, овальная дверца в фюзеляже задраена; провожающие стояли в стороне, за барьером, не отрывая глаз от серебряного чудовища, освещенного прожекторами. По сигналу диспетчера с контрольной башни аэропорта дрогнули и медленно завертелись гигантские четырехлопастные винты, над группой провожающих заметались платочки, ветер скомкал и погнал по бетону оброненную кем-то газету. Потом мелькающие все быстрее лопасти слились в туманные диски, рокот моторов усилился и перешел в протяжный громовой раскат. Провожающие смеялись, что-то кричали, закрывая уши ладонями. На концах крыльев лайнера вспыхнули красный и зеленый ходовые огни, он тяжело тронулся с места и, набирая скорость, покатился по взлетной дорожке.

В рубке управления было темно, лишь остро светились зеленым фосфором стрелки приборов да мигали разноцветные индикаторные лампочки. Свет мощной носовой фары, отражаясь от белого бетона дорожки, слабо освещал напряженные лица обоих пилотов в фуражках морского образца, примятых дужками радионаушников. Мелькающие бетонные плиты слились в сплошную белую ленту, стрелка указателя скорости медленно ползла вправо по циферблату, проходя одно светящееся деление за другим. Еще секунда – и огромная машина едва ощутимым упругим толчком отделилась от земли и повисла в воздухе.

В пассажирском салоне, надежно изолированном от рева моторов, холода разреженных высот и колебаний атмосферного давления, мягким опаловым светом сияли белые потолочные плафоны, слышалась приглушенная музыка и негромкие голоса пассажиров. Некоторые, прильнув к иллюминаторам, смотрели вниз – туда, где разворачивалось и уплывало во мрак бескрайное электрическое зарево ночного Нью-Йорка; другие, слишком уже привыкшие к отлетам и приземлениям во всех точках земного шара и в любое время суток, равнодушно листали пестрые брошюрки с расписанием рейса, правилами поведения в полете и рекламами туристских компаний и отелей или, откинув спинку своего кресла, просто готовились проспать большую часть рейса. Лайнер шел по маршруту Нью-Йорк – Гватемала – Лима – Сантьяго – Рио-де-Жанейро; почти девять тысяч миль – редкая возможность отоспаться для делового человека, давно уже принесшего отдых в жертву ненасытному богу бизнеса.

Стюардесса в ловком мундирчике и кокетливо сдвинутой набекрень пилотке, украшенной тем же крылатым глобусом и буквами «ПАА», шла по проходу между креслами, делая пометки в списке пассажиров.

– Мисс Монсон, – остановилась она возле кресла номер 46, – вы летите до Гватемала-Сити, не так ли?

Девушка, смотревшая в иллюминатор, обернулась и рассеянно вскинула брови. С ее миловидного лица несколько мальчишеского склада, с крупным ртом и слегка выдающимися скулами, не сразу сбежало отсутствующее выражение.

– Простите? Ах, да, совершенно верно, до Гватемалы…

– Отлично! – Стюардесса профессионально улыбнулась и поставила в списке птичку. – Мы прибываем туда в девять пятьдесят, мисс Монсон, но вы, если пожелаете, успеете еще позавтракать на борту. Ранний ленч будет подан в восемь ноль ноль…

– Спасибо. Я еще не знаю, может быть, и позавтракаю… Вообще я не люблю есть в полете.

– Как вам будет угодно, мисс Монсон. «Пан-Америкэн» славится своим обслуживаньем, вы знаете. На борту наших лайнеров можно позавтракать не хуже, чем в любом первоклассном ресторане на земле.

– Вы меня почти убедили, – улыбнулась пассажирка, – придется попробовать.

– Как вам будет угодно, – повторила стюардесса. – Вы успели ознакомиться с инструкциями, мисс Монсон? Общее освещение будет выключено через полчаса, но для чтения вы сможете пользоваться индивидуальным – вот эта кнопка на подлокотнике. А этим рычажком вы придаете нужный наклон спинке кресла-кушетки…

– Спасибо, я уже летала. Благодарю вас.

– Спокойной ночи, мисс Монсон. Если вам что-либо понадобится – кнопка вызова находится рядом с выключателем индивидуального освещения.

– Ко мне вопросов не будет? – проворчал пожилой костлявый пассажир, сидящий рядом с девушкой.

– О нет, мистер… – стюардесса бросила быстрый взгляд на список, – Флойд, к вам не будет. Вы ведь следуете до Сантьяго?

– Именно, – мрачно подтвердил мистер Флойд. – К сожалению, мне на вашей посудине придется и завтракать, и обедать, и ужинать.

– О, вы об этом не пожалеете, – ослепительно улыбнулась стюардесса. – Спокойной ночи, мистер Флойд!

– Черта с два не пожалею, – буркнул ворчливый пассажир ей вслед. – Знаю я эту бортовую кухню… Впрочем, и южноамериканская не лучше – все перец, перец… Ешь и держи наготове огнетушитель. Вы вот сами увидите, – обратился он к своей соседке. – В первый раз в Латинскую Америку?

– Кто, я? – рассеянно переспросила та, снова отрываясь от иллюминатора. – Нет, что вы, я ведь там родилась…

– В Гватемале? – удивился Флойд. – Вот не сказал бы! Но, разумеется, ваши родители…

– Отец – настоящий гватемалец, – предупредила девушка его вопрос. – Почему вас это удивляет? Из-за этого?

Она улыбнулась и поднесла руку к прическе: волосы ее и в самом деле мало подходили для уроженки Гватемалы – странного пепельно-золотистого оттенка, они казались светлее загорелой кожи.

– Из-за всего, – пожал плечами Флойд. – Блондинку с коротким носом и серыми глазами так же трудно вообразить себе на Панамском перешейке, как негра на Аляске. Исключая туристок.

– В моей крови есть примесь европейской. По материнской линии.

– Это другое дело! – Флойд опустил спинку своего кресла и вытянул ноги, сунув руки в карманы. – Так вы домой… – Он зевнул. – Чем же занимались в Нью-Йорке? Просто прогулка?

– Я училась, – с гордостью сказала она. – В Колумбийском, на факультете журналистики.

Флойд повернул голову и посмотрел на нее, как ей показалось, немного насмешливо.

– Ого… И окончили?

– Вот так! – девушка подняла руку и щелкнула пальцами. – С отличием.

– О-о, даже так. Поздравляю, в таком случае мы с вами друзья по несчастью.

– Вы тоже журналист? – обрадованно спросила девушка.

– В некотором роде… Я сейчас работаю для «Юнайтед»…

Он опять зевнул. Девушка, очевидно обидевшись, прекратила дальнейшие расспросы и замолчала, отвернувшись к иллюминатору.

– Не обращайте внимания, – пробормотал Флойд, – мне вообще чертовски мало приходится спать… Так как вас зовут, вы говорили?

– Я вам ничего не говорила, – пожала та плечами. – Меня зовут Монсон, Джоанна Аларика Монсон.

– Меня – Реджиналд Флойд. Зовите просто Реджи, так проще. Монсон… Монсон… У вас там, если не ошибаюсь, есть один министр…

– Полковник Эльфего Монсон, – кивнула Джоанна Аларика. – Просто однофамилец… Меня всегда спрашивают, но это совпадение. Мы даже не дальние родственники, насколько я знаю. Вообще в Гватемале Монсонов много.

– Вот как… – лениво протянул Флойд. Он пошевелил ступней, разглядывая носок туфли, и вытащил из кармана трубку. – Чем же занимается ваш дэдди? Тоже политикой, как и его однофамилец?

– О нет! Он… У него просто плантация кофе – довольно большая, – добавила Джоанна извиняющимся тоном. – Политикой он пробовал было заняться при триумвирате генерала Понсе в сорок четвертом году, но не успел из-за октябрьской революции¹.

Флойд сунул в рот пустую трубку и закинул руки за голову.

– Надо полагать, нынешнее правительство ему не особенно по душе, не так ли? – подмигнул он своей собеседнице.

– Боюсь, что да… Он… – Джоанна замялась, подыскивая слово, – он придерживается несколько устарелых взглядов на многие вещи и… в конце концов это понятно, не правда ли? Когда политические и общественные взгляды человека сложились еще при старом порядке вещей, ему не так просто привыкнуть к новому… В частности, он почему-то убежден в гибельности аграрной реформы, это самое неприятное.

– Неудивительно, черт возьми, – усмехнулся Флойд. – У человека отняли возможность стать политиком, а теперь отнимают еще и землю.

– Вы плохо об этом осведомлены, мистер Флойд, – возразила Джоанна. – Землю у нас в стране ни у кого не отнимают – согласно новому закону правительство имеет лишь право откупить у владельцев известную часть пустующей земли. А вовсе не отнять! Кроме того, у нас взяли вовсе не так много. Кажется, около сотни акров, что ли.

– А сколько у вас всего?

Джоанна пожала плечами.

– Право, не знаю.

– Так, так… Одним словом, мне уже ясен характер семейного конфликта в доме Монсонов, – насмешливо заявил Флойд. – Консервативно настроенный папа – и дочь-прогрессистка, горячая сторонница полковника Хакобо Арбенса². Так?

– О, у нас в семье нет никакого конфликта! И потом я уверена, что папа рано или поздно поймет ошибочность своей точки зрения.

– Желаю от всей души, – сказал Флойд, подавляя очередной зевок. – Вам сколько?

– Мне? Двадцать три.

– Ну, в таком возрасте всегда думаешь, что родители рано или поздно поумнеют… А как смотрит на все это миссис Монсон?

– Мама умерла в год моего рождения,

– Простите, я не хотел вас огорчить… Как же вы думаете использовать свой новенький диплом, мисс Джоан? Где собираетесь работать?

– Небо, я и сама еще не знаю! – засмеялась она. – У меня столько планов… Надеюсь, устроиться будет не так трудно – я везу очень хорошие рекомендательные письма.

– Вы думаете, рекомендательные письма из Нью-Йорка будут иметь вес в Гватемала-Сити?

– Это зависит от того, кем они подписаны, мистер Флойд, – отпарировала Джоанна. – Я не люблю хвастать, но одно из них дал мне сам доктор Галйндес. И безо всякой просьбы с моей стороны… Вы слышали это имя?

– Галйндес? М-м… Трудно сказать…

– Вы не знаете? Это один из профессоров Колумбийского университета, дон Хесус де Галйндес. Во время гражданской войны в Испании он был членом республиканского правительства Астурии и потом бежал от Франко. Он сейчас пишет книгу, в которой разоблачает Трухильо.

– О-о, так вам просто посчастливилось – получить рекомендацию от такого знаменитого человека! – со скрытой иронией сказал Флойд. – Как же это?

– Он прочел мою дипломную работу «Свобода печати и диктаторские режимы Карибского бассейна», и, по-видимому, она ему понравилась. В общем я не знаю, – смутившись, поправилась Джоанна.

– Вы отлично знаете, не прикидывайтесь. И не краснейте, вам не шестнадцать лет. Так какую же основную мысль вы проводите в своей дипломной работе, если не секрет?

– Ну… что только свобода печати может служить достаточной гарантией против возникновения диктатуры. И что диктатура неизбежно возникает там, где нет свободы печати. Вы согласны?

Флойд усмехнулся.

– В основном верно, мисс Джоан. Хотя и несколько наивно… Впрочем, не будем спорить.

На этот раз ирония прозвучала в голосе Джоанны:

– Я вообще заметила, мистер Флойд, что ваши соотечественники неохотно говорят о карибских диктатурах. Не потому ли, что многие из них несут марку «сделано в США»?

– Не кусайтесь, зверек, – лениво отозвался Флойд. – Есть и такие, на которых стоит «сфабриковано в СССР».

– Клевета! – вспыхнула Джоанна. – Как вам не стыдно повторять выдумки, от которых пришлось отказаться самому Даллесу? Сегодня – простите, уже вчера – ваша делегация отступила от требования созвать Консультативное совещание ОАГ по вопросу о «коммунистической инфильтрации в Гватемале». Даже они поняли, насколько это глупо звучит!

– Послушайте, мой юный коллега, – сказал Флойд, с любопытством покосившись на девушку, – есть одна вещь, которую вам следует хорошо запомнить. Старый Джон Фостер никогда ни от чего не отказывается. Уж я-то это знаю, поверьте мне.

Джоанна машинальным жестом поправила прическу и замолчала, не зная, что ответить. Свет в салоне погас; она вздохнула и прижалась носом к холодному стеклу иллюминатора.

– Видно что-нибудь? – с зевком полюбопытствовал Флойд.

– Какие-то огонькн… Где мы сейчас находимся?

Флойд оттянул рукав и взглянул на часы.

– Судя по времени, где-то между Ричмондом и Вашингтоном… или чуть западнее. Спать не хотите?

– Нет, что вы…

– Ничего, скоро захочется. Прошу прощения…

Он лениво встал и, подойдя к сидящему на два кресла впереди пассажиру, хлопнул его по плечу.

– Не спите, Эл? Идемте лучше курить, мне тоже не спится. Проклятье, надеялся отдохнуть хоть в самолете…

Приятели вышли в маленький курительный салон. Флойд развалился на диванчике и, отчаянно зевая, принялся набивать трубку. Эл, тоже позевывая, сунул в угол рта сигарету, смял пустую пачку и щелчком швырнул ее в противоположный угол. Потом сел и похлопал себя по карманам.

– Спичек нет? Хотя стойте, вот они… Чертовская у меня сегодня изжога, с самого утра… Просто ума не приложу, отчего бы это.

– Сожрали что-нибудь неподходящее, – философски заметил Флойд, окутываясь клубами дыма. – В нашем возрасте, старина, приходится за этим следить.

– Ничего такого я не ел… Ф-фу, дьявол! Как мне не хочется тащиться в это проклятое Чили, если бы вы знали! Воображаю, какая там сейчас погода… В прошлом году я в это же время был в Аргентине – холод, слякоть. Целый месяц протаскался с самым гнуснейшим гриппом, какой только можно себе вообразить. Кстати, вы не забыли эти бюллетени для Джессупа?

Флойд молча кивнул.

– Хорошо, а то он взъелся бы. Реджи, вам повезло с соседкой – ноги у нее как миллион долларов, по трапу она поднималась впереди меня. Кто такая?

Флойд пожал плечами и вынул изо рта трубку.

– Новоиспеченная журналистка из Гватемалы, поклонница Арбенса. Окончила у нас Колумбийский и теперь в телячьем восторге несется домой, мечтая о свободе печати и всяких таких штуках.

– Дура, нашла, когда возвращаться! Вы бы ей хоть намекнули, э?

– Чего ради? Другое дело, познакомься я с нею неделю назад… А сейчас что, советовать ей перепрыгнуть во встречный самолет? Да и потом, ей-то самой мало что грозит, – Флойд улыбнулся и махнул рукой.

– Похоже на то, что ее дэдди как раз один из тех, кто заваривает всю эту кашу. Во всяком случае, он плантатор и не в ладах с правительством… мягко выражаясь. А прогрессивные взгляды самой мисс – ну, кто из нас в молодости не грешил?.. А вы думаете, там начнется скоро?

Эл пожал плечами и снял с языка табачную крошку.

– Фрэнк Осборн вернулся из Тегусигальпы… Я видел его вчера в пресс-клубе… Так он рассказывает потешные вещи. В Гондурасе не осталось ни одного пистолеро, который не записался бы в крестоносцы… и вербовочные афиши расклеены совершенно открыто: триста долларов в месяц, жратва и обмундирование. В общем похоже на то, что этот парень Арбенс – как это в библии? – «взвешен, измерен» и так далее… – Эл усмехнулся и пальцем прочертил в воздухе широкий косой крест. – Так что ваша блондиночка скоро переживет большое разочарование. О, кстати, по поводу блондинок! Мне рассказали совершенно потрясающий анекдот…

Маленькая лампочка над головой Джоанны бросала яркий круг света на дорожный бювар, развернутый у нее на коленях. Проставив в верхнем углу дату – «15 июня 1954 года», – она подумала и стала быстро писать тонким косым почерком:

«Мигель, мой любимый, я буду дома через каких-нибудь восемь часов, но не могу утерпеть и пишу тебе здесь, на борту самолета, чтобы отослать письмо с нарочным сразу же по приезде в «Грано-де-Оро». Твое я получила только сегодня, уже собираясь на аэродром. Подумать только, опоздай оно на час – и я бы его уже не прочла! Милый, спасибо за поздравление, – вижу, что моя каблограмма пришла вовремя. Ты не можешь себе представить моего состояния сейчас: тут все смешано в кучу (в очаровательную кучу!) – и мое возвращение домой, и мой диплом с отличием, и то, что не нужно больше жить в Штатах, и то, что я теперь самая-самая настоящая журналистка, понимаешь? А главное – то, что я приближаюсь к тебе со скоростью четырехсот миль в час. Как я по тебе соскучилась за этот год! Просто невозможно представить себе, что завтра мы увидимся. Завтра вечером у нас, очевидно, будет “большой прием” – папа написал мне, что приглашения уже разосланы. Милый, я тебя не приглашаю, потому что знаю твое отношение к тому обществу, которое собирается у нас в доме; но это будет вечером, и если ты приедешь днем (утром – еще лучше), то у нас будет достаточно времени наговориться до приезда гостей. Ох, эти гости! У меня заранее начинается зевота. Представляю себе всю эту милую компанию питекантропов: Гарсиа-старший и Гарсиа-младший (младший тоже относится к числу редких ископаемых, несмотря на вполне, казалось бы, современное звание лиценциата), Орельяна, Лопес, Кинтана с дочкой – единственным живым существом в собрании окаменелостей (ты ее должен знать – Долорес, такая хорошенькая, черненькая), потом Ордоньо, тоже с дочкой, которую я терпеть не могу, как и она меня. Ну ладно, хватит сплетен. А у меня еще одна приятная новость: в этом же последнем письме папа пишет, что купил мне машину – английский «миджет», двухместный, полускоростного типа. Уж мы ее обновим, правда, Мигелито? А вообще папино послание сильно меня огорчило (письмо мое выходит страшно непоследовательным, но ты не обращай внимания, это просто от радости. Когда очень радуешься, трудно собраться с мыслями и излагать их в порядке). Оно меня огорчило, знаешь, чем? Папа, по-видимому, стал еще более нетерпимым в своем отношении к правительству и ругает его почем зря. Я постараюсь с ним не спорить – последую твоему совету. Но это очень, очень неприятно. Слушай, помнишь, я писала тебе относительно профессора Галиндеса? Вообрази, он дал мне рекомендацию в “Ревиста де Гватемала”, я с ним разговаривала перед отъездом, он лично пригласил меня к себе. Вот что он мне сказал (я запомнила дословно): “Вы можете по праву гордиться своей страной, сеньорита Монсон, Гватемала сейчас показывает пример обеим Америкам. Поезжайте в добрый час и помните, что, как бы много ни сделало правительство полковника Арбенса до сих пор, еще больше предстоит ему сделать, и оно сможет справиться со своей благородной задачей лишь в том случае, если ему будут помогать все честные и способные граждане. Особенно молодежь”. Хорошо сказано, правда? “Особенно молодежь” – это значит Вы, мой уважаемый дон Мигель Асеведо, я, Джоанна Монсон, и так далее и так далее. Приятно вдруг почувствовать себя ответственной за судьбы своей страны! Слова профессора исполнили меня поистине дьявольской гордыней: возвращаясь к себе, я шла и упивалась сознанием собственной значимости, и нос мой задирался все выше и выше, пока меня чуть не переехали на углу Риверсайд-Драйв. Представь, какую потерю понесла бы Гватемала! Ну, что еще тебе рассказать? Я купила себе новую машинку (старую подарила подруге) – чудесный ремингтон “куайт-райтер” последнего выпуска, легкий как пушинка и совершенно бесшумный. И такого красивого светло-салатового цвета! Я в него прямо влюбилась с первого взгляда, так же как в свое время в тебя. Да, чуть не забыла! В предпоследнем номере «Висьон»³ появилась совершенно гнусная, клеветническая статья о внутреннем положении нашей страны. Мы немедленно написали редактору коллективное письмо – к сожалению, весьма корректное (чего этот журнал определенно не заслуживает), вежливо опровергая фразу за фразой. Подписались почти все латиноамериканцы нашего факультета за исключением отъявленных грингерос⁴. Тем мы даже не предлагали, ты сам понимаешь. Письмо, на мой взгляд, получилось очень убедительное, но его, разумеется, все равно никогда не напечатают…»

– …Послушайте, Флойд, я уже не первый год таскаюсь из одной республики в другую и знаю Латинскую Америку как свои собственные штаны. На этом проклятом материке у нас никогда не будет друзей, запомните это раз и навсегда! Я говорю о настоящих друзьях, вы меня понимаете. Все эти типы, как Сомоса, Батиста и Трухильо, в счет не идут. Такая «дружба» легко покупается и еще легче продается. Это мне напомнило последнюю шуточку Джессупа. «В Латинской Америке, – говорит, – я до сих пор видел только два типа правительств: конституционные или проституционные». Чертовски верно сказано, если вдуматься. Поэтому я и говорю, что настоящих друзей в Латинской Америке у нас нет и не будет, и этим основным положением нужно руководствоваться. Вы как хотите, а я утверждаю одно: им нужна палка и только палка…

Флойд слушал, приподняв брови. Выколотив трубку, он продул ее и с задумчивым видом уставился куда-то в потолок, концом мундштука пощелкивая себя по передним зубам.

– Палка? – переспросил он, усмехнувшись. – Палка, к сожалению, обычно имеет два конца, дорогой мой Эл. И она очень легко превращается в бумеранг, об этом тоже следует помнить. Я не паникер, но на вещи я смотрю здраво… И потом у меня есть «чувство времени», чего явно не хватает вам. Видите ли, когда-то – пусть не так давно – любое осложнение с любой из этих банановых анчурий⁵ улаживалось очень просто: наш посол звонил в Вашингтон, через неделю на анчурийский берег высаживалась морская пехота, наши парни без шума занимали президентский дворец и наводили там порядок. Я готов согласиться с вами, что это было отличное время, но оно прошло, хотим мы этого или не хотим. Теперь все это стало значительно сложнее. Приходится считаться со слишком многими факторами – такими, как национальное самосознание, растущая роль общественного мнения, наконец, даже…

– Аб-со-лютно не согласен! – крикнул Эл, перебивая коллегу. – Категорически – нет! Поймите, Флойд, одну вещь: вся беда в том, что все эти последние годы – точнее, с тридцать третьего по сорок пятый – мы слишком считались с латиноамериканским общественным мнением. И что получилось? Что из этого получилось, я вас спрашиваю? За двенадцать лет политики Доброго Соседства⁶ эти амигос обнаглели настолько, что сейчас вопрос стоит так: либо мы в кратчайший срок сумеем восстановить в Латинской Америке свой престиж силы – любыми методами! – либо с нами будет то же, что с англичанами в Индии. Поэтому я от всего сердца приветствую то, что не сегодня-завтра произойдет в Гватемале. Мне лично совершенно наплевать, что у тамошних плантаторов отбирают землю или что их заставляют повышать поденную плату пеонам… Скажу больше, мне наплевать и на «Юнайтед фрут» с ее прибылями и потерями! На что мне не наплевать, Флойд, – это на престиж моей страны, на престиж Соединенных Штатов, на престиж демократии…

Под крыльями «Президента», подернутая голубой утренней дымкой, плыла на север Флорида – земля апельсиновых рощ и золотых пляжей. Лайнер шел на высоте двенадцати тысяч футов; в первых лучах солнца, встающего над безбрежной равниной океана, он казался хрупкой серебряной игрушкой. Любители раннего купанья, выехавшие встретить рассвет на Пальмовом Берегу, поднимали головы, заслышав далеко разносящийся в чистом воздухе гул моторов, и провожали самолет долгими взглядами. Моторы пели уверенно, на низкой вибрирующей ноте; десятки сложнейших приборов, никогда не спящих и не знающих усталости, безошибочно вели лайнер по курсу, проложенному радиомаяками.

Только что сменившийся с вахты пилот дремал в своем кресле. Его напарник, небрежно положив руки на штурвал, насвистывал сквозь зубы песенку Бинга Кросби и думал о том, как лучше провести двое суток отдыха в Рио перед обратным рейсом. В своем тесном закоулке, окруженный бесчисленными шкалами и циферблатами, бортинженер лениво жевал резинку и, поглядывая на приборы, краем уха слушал навигатора, который через переговорное устройство рассказывал содержание дочитанного перед вылетом детективного романа. В курительном салончике, скрючившись в неудобной позе, храпел на диване Флойд, а его коллега, которому так и не удалось заснуть, сидел в другом углу, морщась от изжоги, и жевал потухшую сигарету.

В главном пассажирском салоне было тихо. Дежурная стюардесса, осторожно наклоняясь над спящими, одну за другой задергивала шторки иллюминаторов правого борта. Скуластенькая белокурая девушка спала в своем кресле-кушетке, уронив на пол бювар с недописанным письмом, и ее слегка осунувшееся от предотъездных хлопот лицо было по-детски счастливым.

Глава 2

В тысяча девятьсот тридцать первом году господа в столице опять передрались между собою, и президентом республики стал его превосходительство генерал дон Хорхе Убико. Мамерто хорошо это запомнил, потому что в тот же год случилось еще два крупных события.

Во-первых, он начал получать поденную плату взрослого пеона – пятнадцать центов. До этого Мамерто получал десять, а еще раньше работал вообще без денег. С утра до вечера он лущил кофейные зерна за миску фасоли и пару маисовых лепешек. Работа была тяжелой, от нее ломило спину и мучительно болели пальцы, разъеденные ядовитым кофейным соком, но это уж как водится – сам падре говорил в церкви, что человек должен трудиться в поте лица. Мамерто был усерден и никогда не спорил с капатасами⁷, и, наверное, поэтому он среди других подростков одним из первых был переведен на «взрослый» оклад.

Это было первым важным событием в его жизни. А второе случилось очень скоро, месяца через полтора. У патрона родилась дочь, и дон Индалесио Монсон устроил роскошный праздник, который надолго запомнился всем пеонам. Гости и старшие служащие пировали в доме, а остальные на воздухе, под деревьями, пестро разукрашенными цветными фонариками. Было весело, как на карнавале, маримба⁸ не утихала до самого утра, за столами пеонов не было недостатка ни в еде, ни в напитках: дешевый ром, текила, мескаль и кукурузная чича лились рекою. В разгар веселья сам патрон вышел на веранду, поднял над головой маленький сверток в кружевах и розовых лентах и крикнул, что наследница сеньорита Джоанна Аларика – хотя еще и не умеет говорить – прибавляет всем поденную плату на пять центов. Слова дона Индалесио потонули в буре приветствий и благодарностей, и Мамерто кричал громче всех.

Он был очень рад получать целых двадцать центов в день, но через месяц радость его потускнела, как забытая в сыром углу медная пуговица. Принадлежащая плантации лавка, где пеоны покупали себе еду и одежду, вдруг подняла цены на все товары; подняла вроде и не намного – почти незаметно, цент здесь, цент там, – но в расчетной книжке Мамерто цифра его месячного заработка, за вычетом стоимости покупок, осталась прежней. И это несмотря на то, что весь месяц он, ободренный прибавкой, работал старательнее и быстрее.

Что же это за прибавка? Мамерто понял, что сеньорита наследница здорово его обставила. Точнее, он понял это не сам, а с помощью негра Флориндо. Негр Флориндо когда-то работал смазчиком на заправочной станции и вообще был образованным человеком – умел даже подписать свое имя. Он-то и объяснил Мамерто, что их всех провели с этой прибавкой. И вообще несправедливо, сказал негр Флориндо, что какая-то девчонка, у которой и носа еще не видать, родилась наследницей десяти тысяч мансан⁹ земли, а у других нет и одной мансаны. Мамерто согласился, что это и в самом деле несправедливо.

Однажды он вместе с несколькими другими пеонами был послан чистить дорожки парка возле «Большого дома» и там увидел наследницу совсем вблизи. Старая Селестина везла ее в красивой белой колясочке на блестящих колесах; Мамерто почувствовал сильное любопытство. Сняв сомбреро, он отважился подойти поближе и поклонился. Сеньорита оказалась очень беленькой, она сосала палец и серьезно таращила на Мамерто круглые серые глаза. Он вспомнил о десяти тысячах мансан ее владений, и ему стало вдруг очень обидно, потому что в тот год он хотел жениться на дочери старого Иларио, но та сказала, что и не подумает выйти за пеона, у которого нет ни клочка земли, чтобы прокормить семью. «А ведь, пожалуй, патрон не ее отец, – подумал он вдруг злорадно, – слишком уж она беленькая. Не иначе, как сеньора наставила ему рога с каким-нибудь гринго…». Но тут же Мамерто вспомнил, что сеньора умерла несколько недель назад, – ему стало стыдно, и он торопливо перекрестился, чтобы отогнать внушенную дьяволом греховную мысль.

После неудачного сватовства жизнь на плантации ему опостылела, и он ушел в город, надеясь устроиться чернорабочим на какую-нибудь фабрику. Негр Флориндо, бывалый человек, часто говорил ему, что там и платят больше и работа не в пример легче. Может быть, в городе ему действительно удалось бы устроиться, но в то время свирепствовали изданные новым президентом «законы о бродяжничестве», и жандармы задержали Мамерто недалеко от Эскинтлы. После недолгой отсидки в тюрьме его отправили работать на строительство шоссейной дороги в одно из самых гиблых мест департамента Реталулеу, где люди десятками гибли от малярии. Через три месяца, дождавшись начала ливней, он ушел и оттуда, прорубившись своим мачете¹⁰ сквозь сплошную стену джунглей, и в конце концов вернулся на плантацию Монсона. Знакомый капатас согласился не подымать шума и снова зачислил его пеоном за взятку в двадцать пять кетсалей. Мамерто работал и выплачивал ему эти деньги в течение полугода.

В лето, когда началась большая европейская война, он, наконец, женился. Не на дочери старого Иларио – веселая хохотушка Росаура к тому времени имела уже ребенка от помощника весовщика, – а на другой девушке, двумя годами старше его самого. Каталина оказалась хорошей женой, они жили дружно и мечтали скопить на покупку хотя бы одной мансаны собственной земли. Оба знали, что это им никогда не удастся – денег не хватало даже на еду, какие уж тут сбережения! – но продолжали мечтать, потому что в трудной жизни ничто так не утешает, как мечта, пусть даже неосуществимая. А жизнь была очень трудной.

Еще труднее стало, когда родилась Нативидад. Фасоль и маис, которые им, не имеющим собственной земли, приходилось покупать в лавке, дорожали из месяца в месяц. А плата так и не повышалась, и Мамерто едва зарабатывал полтора доллара в неделю. Капатас объяснял пеонам, что весь мир сейчас воюет – борется за свободу и демократию – и что, хотя Гватемала и не участвует в этой большой войне, всем им приходится тем не менее приносить жертвы, потому что Соединенные Штаты – единственный защитник обеих Америк – не могут сейчас платить за кофе и бананы дороже, чем платили до войны.

Да, трудно приходилось не только семье Мамерто – трудно было всей стране. Даже дон Индалесио Монсон говорил своим рабочим, что стоит на пороге разорения; поверить этому было трудно, но не станет же врать патрон, самый уважаемый человек в департаменте! Впрочем, кофе на складах не залеживалось, и работы на плантациях шли полным ходом.

В «Грано-де-Оро» было теперь вдвое больше пеонов, чем до войны. На плантации появились индейцы, пригнанные сюда отчаянной нуждой – раньше этого не могла сделать даже всесильная жандармерия, и пеон индеец был великой редкостью. Мамерто первое время приглядывался к ним с опаской и недоверием, он ведь был метисом, «ладино», а вражда между жителями равнин и горцами – потомками древних племен кичé и какчикéль – началась не год и не десять лет назад. Страшные вещи рассказывал об индейцах и падре: христиане они, дескать, только для виду, а на самом деле как были нечестивыми язычниками, так и остались. Самое страшное, говорил падре, это то, что индейцы лицемерны: курят ладан перед статуями христианских святых и девы Марии, а в сердце своем поклоняются сатане, которого зовут по-разному – иногда это «Великий Оперенный», иногда «Блистательный Повелитель в Зеленых Перьях». Слушать такие вещи было страшно, а уж работать рядом с поклонниками «Оперенного» и подавно.

Потом оказалось, что бояться не стоило. Ничего дурного индейцы не делали, ссор не затевали и были хорошими товарищами. Нельзя было и представить, чтобы индеец нажаловался на тебя капатасу или раззвонил подслушанный случайно разговор. Они вообще почти не говорили с начальством: не спорили, не вступали в пререкания; молча работали и молча получали заработанные центы. Все молча! Индейцы молчали даже тогда, когда их обсчитывали и обвешивали весовщики, конторщики, лавочник; но молчали они не так, как обычно молчит в подобных случаях старый пеон, давно узнавший на собственном опыте, что споры с начальством до добра не доводят. В молчании индейцев – Мамерто и его товарищи поняли это очень скоро – было больше презрения, чем безответной приниженности. Молчаливые люди явно считали ниже своего достоинства спорить с белым обманщиком из-за каких-то центов, хотя эти центы и доставались им тяжким трудом.

Потом в столице снова произошла революция, а спустя три месяца – еще одна. Дочь патрона приехала из столицы и жила дома. Однажды Мамерто встретился с нею в воскресенье. Нинья¹¹ Джоанна вежливо ответила на его поклон и сама заговорила с ним о событиях в стране. Она сказала, что диктатуры больше нет и что теперь все пеоны получат землю. Мамерто отлично знал, что никакой земли он не получит, потому что революций было уже несколько и с каждым разом пеонам становилось только хуже, но он еще раз снял шляпу и пожелал сеньорите, чтобы Гваделупская Божья Матерь вознаградила ее за добрые слова.

Сеньорита, которой было тогда лет тринадцать, еще больше стала походить на иностранку своими серыми большими глазами и удивительным, точно спелый маис, цветом волос, но говорила она на правильном и красивом кастильском наречии, какое можно услышать лишь в церкви, когда падре Теодосио читает свою воскресную проповедь.

Может быть, именно поэтому до Мамерто не сразу дошел смысл сказанного Джоанной. Ему пришлось даже переспросить, и она снова принялась объяснять вежливо и терпеливо. Пеонам действительно должны теперь дать землю, сказала она, потому что эта революция не такая, как были в Гватемале до сих пор, а настоящая. Раньше президентами бывали генералы, им нужна была только власть и деньги, а о пользе страны и народа они вовсе не думали; а теперь президентом стал очень умный и образованный человек – школьный учитель, только не из той школы, где учат детей, а из большой школы для взрослых, в которой учатся на врача или на адвоката. Этот новый господин президент сам написал много книг, и во время диктатуры его за это хотели посадить в тюрьму, поэтому ему пришлось убежать из страны и жить за границей, где он тоже писал книги и учил людей. Теперь, сказала нинья Джоанна, когда президентом Гватемалы стал учитель, здесь будут открывать много новых школ – для всех детей, кем бы ни были их родители, хотя бы пеонами.

Мамерто подумал о своей Нативидад и недоверчиво ухмыльнулся. Так он и поверил, что кто-то станет открывать школу для дочери пеона!

Но на свете случаются иногда самые странные вещи. Предсказание сеньориты исполнилось, и четыре года спустя Мамерто, притихший и торжественный, в новых сандалиях и чисто выстиранном и заплатанном комбинезоне, сам отвел дочку в школу. Своей земли у него тогда еще не было – с этим обещанием нинья Джоанна, видно, поторопилась, – и он продолжал работать в «Грано-де-Оро», но уже был членом аграрного синдиката, получал целый кетсаль¹² в день, и патрон обязан был платить ему сверхурочные.

А в прошлом году он получил, наконец, и землю, он и многие другие. Двести мансан отличной пустующей земли правительство откупило у патрона и еще около тысячи – у владельцев соседних плантаций, и вся эта земля была роздана пеонам и индейцам из кофрадии¹³ святого Бартоломео. Церемония выдачи титулов на владение землей состоялась в соседнем местечке Коатльтенанго. Площадь заполнилась народом с самого рассвета, утро выдалось знойным, но толпа ждала молча и терпеливо. Индейцы пришли всей кофрадией – со статуей Сан-Бартоломео, с серебряными дисками-регалиями на высоких шестах, со своим колдуном, своими барабанщиками и своим пиротехником. Перед зданием кабильдо был сколочен помост, где за столом, покрытым бело-голубым флагом, сидели члены муниципалитета и представители Института аграрной реформы. Незнакомый сеньор в очках сказал речь, потом учитель дон Мигель Асеведо повторил ее на языке тсутуиль; индейцы выслушали его по обыкновению молча и с достоинством; потом начали вызывать по спискам на помост и вручать титулы.

Мамерто тоже получил свой участок – пятнадцать мансан отличной плодородной земли, совершенно бесплатно и в вечное пользование. Долго ни он сам, ни его жена Каталина не могли освоиться со своим счастьем. Да и страшновато было: падре Теодосио сказал, что небесная кара испепелит всякого, кто осмелится работать на украденной у хозяев земле. Правда, потом из Коатльтенанго приехал учитель дон Мигель и напомнил новым землевладельцам, что падре обещал те же небесные кары тем, кто осмелится вступить в синдикат, – а пока что они все живы и здоровы. Это успокоило Мамерто, а работа на собственной земле очень скоро и вовсе излечила его от страха перед небесными карами…

В этот вечер к Мамерто пришли двое приятелей – дон Чус и дон Анаклéто, когда-то работавшие вместе с ним в «Грано-де-Оро» и теперь ставшие его соседями по участкам. Дон Анаклето днем вернулся из Эскинтлы с хорошей новостью: цены на кофе нового урожая поднялись до пятидесяти трех долларов за квинтал.

– Скажи ты, Мамерто, а ведь скупщик из «Магдалены» предлагал по тридцать семь, и то говорил, что это самая последняя цена и выше никто не даст, – сказал дон Чус. – Может, он сам не знал, а, Мамерто?

– Как ему не знать! – негромко отозвался тот. – Хотел надуть, вот чего он хотел.

– Это они умеют, – согласился Чус. – Хороши бы мы были, если бы послушались.

– Не говори…

Они помолчали. С ближних холмов, мягкие очертания которых уже расплывались в вечернем сумраке, тянуло свежестью. Дон Анаклето достал из кармана пачку купленных в городе сигарет, угостил приятелей.

– Знаете, кто мне там встретился? – сказал он. – Старый Куикé вместе с Тибýрсио Асейтýно, помнишь, Чус? Они еще работали на финке¹⁴ вместе с другими индейцами, а после получили участки в Кебрада-дель-Манадеро.

– Как не помнить старого Куике, еще бы! Интересно, сколько они этот год сняли… в Кебрада можно взять хороший урожай. Они что, продавать туда приехали?

– Где там продавать, они привезли в командансию¹⁵ оружие. Нашли много оружия, в двух местах.

– Возле Коатльтенанго третьего дня тоже нашли, – кивнул Мамерто, сплюнув и растирая плевок босой пяткой. – Целую связку. А индейцы много нашли?

– Похоже, что много. Асейтуно говорит, пять раз по десять и еще четыре. Такие, говорит, маленькие ружья, что стреляют быстро и помногу.

– Пулеметы, – определил дон Чус, в молодости отбывавший воинскую повинность. – Маленькие новые пулеметы, как у полиции. Опасная штука. В мое время таких не было.

– Чего теперь не придумают!

– Это уж будь спокоен.

– Асейтуно говорит, что молодой Гарсиа с финки «Эль-Прогресо» предлагал за оружие большие деньги – чтобы не сдавали в командансию. Большие деньги, говорит Асетуйно. В золотых песо.

Мамерто курил, осторожно держа в негнущихся пальцах непривычно маленькую сигарету.

– Зачем это господам понадобилось оружие, хотел бы я знать? – сказал он.

– Может, для охоты?

– Кто станет охотиться с пулеметом, ты шутишь! Для охоты нужна хорошая эскопета, ничего другого для охоты не нужно.

– У господ все не как у людей. А вообще-то, если идешь на пуму или на ягуара, то пулемет не помешает. Господа хотят, чтобы все было наверняка. Это уж всегда так.

– А может, они боятся?

– Кто?

– Господа, кто же еще!

– А чего им бояться?

– Падре говорил, что индейцы и кумунисты хотят их перерезать и забрать всю землю. Землю и женщин, а самих убить.

– Не верю я, чтобы он так говорил. Сроду индейцы никого не убивали. А что это за кумунисты?

– Это такие, в городе, – неопределенно объяснил Анаклето. – Которые умеют читать. И вообще механики.

– Что ты знаешь! – сказал дон Чус. – Учитель в Коатльтенанго тоже кумунист. Что он, механик? Кумунисты были за аграрную реформу, если хочешь знать. А на что она механикам? Она нужна тем, кто живет землей.

– Господам – нет, – заметил Мамерто. – А они тоже живут землей.

– Землей… Потом нашим, вот чем они живут! Жили, сейчас-то уже нет. Но и сейчас они сами не работают.

– Не верю я, чтобы индейцы собирались их убивать, – сказал Мамерто. – Не мог падре этого говорить.

– Вот говорил.

– Сроду индейцы никого не убивали.

– Может, это-то и плохо.

– Грех так говорить, – покачал головой Мамерто. – Большой и тяжкий грех. Никто не может убивать никого.

– Что ты понимаешь в грехах! Это пускай кýра¹⁶ разбирается, грех или не грех.

– Ладно вам, – вмешался Анаклето, – никто и не собирается никого убивать. Кому это надо? Сдается мне, что господа сейчас тоже вовсе об этом не думают. Сейчас они думают о большой выпивке, вот что.

Мамерто посмотрел на него непонимающе.

– О какой выпивке?

– О большой, я ж тебе говорю. Завтра у Монсонов будет большая фьеста, потому что приехала сеньорита.

– Нинья Джоанна? – переспросил Мамерто. – Я слыхал, она училась в большой школе у янки. Приехала, говоришь? Пошли ей небо много счастья, хорошая она девушка.

– Еще бы ей не иметь много счастья! – проворчал дон Чус. – Сколько денег, столько и счастья, а уж ей-то жаловаться на бедность не придется…

Глава 3

Дом был построен в старом колониальном стиле: белые стены, красная черепица крыш, увенчанных башенками-мирадорами, выложенные синей майоликой террасы и кованые завитки оконных решеток. На площадке перед домом стоял уже десяток машин, и другие то и дело подкатывали по главной аллее.

Гости начали съезжаться к семи часам. В холле их встречала сама виновница торжества, сеньорита донья Джоанна Аларика – сияющие глаза, улыбка, чуть тронутые легким загаром плечи и ослепительный вечерний туалет. Она казалась окруженной сиянием, видимым и невидимым, эта вернувшаяся из Штатов наследница лучшей плантации в департаменте.

Гостей было много, их поздравления и провинциальные комплименты были слишком однообразны, и Джоанна уже начинала тяготиться своей ролью. К счастью, ее выручала тетка.

Донья Констансия чувствовала себя в подобной обстановке как рыба в воде. Ее увядшее лицо с высоко поднятыми выщипанными бровями выражало самое любезное гостеприимство, смешанное с заботой о том, чтобы все было «как полагается». Она вовремя овладевала вновь прибывшими и, оставив племянницу на ее передовом посту, увлекала их в гостиную, где ими занимался уже сам хозяин.

Забота хозяина о гостях ограничивалась тем, что он – после грубовато-фамильярного приветствия – предоставлял их самим себе и слугам, разносящим напитки. Своим настоящим вниманием дон Индалесио Монсон удостаивал очень немногих. К ним относились такие фигуры, как старый Гарсиа, владелец второй по размерам (после «Грано-де-Оро») плантации; бывший сподвижник генерала Понсе отставной полковник Перальта и особенно иезуит падре Фелипе – болезненного вида личность с изысканными манерами и елейным голосом, пользующаяся огромным влиянием при дворе монсеньора архиепископа и чуть ли не в самом Ватикане.

Остальных гостей с их женами и дочерьми дон Индалесио замечал постольку-поскольку. Небрежный кивок, а в лучшем случае – покровительственное похлопывание по спине, первый подвернувшийся на язык комплимент для сеньоры или сеньориты – и хватит. О чем можно говорить со старым дураком Тибурсио Орельяна, чья земля не сегодня-завтра пойдет с торгов?..

Дон Индалесио стоял в углу, держа руки в карманах, и внимательно слушал иезуита, который что-то говорил ему вкрадчивым шепотом, то и дело складывая молитвенным жестом руки с белыми до восковой прозрачности пальцами. Рядом со своим утонченным собеседником плантатор казался воплощением грубой силы: тяжелый, широкоплечий, с темным квадратным лицом, изрезанным глубокими морщинами, и жесткими подстриженными усами, еще не тронутыми сединой. Закончив таинственную тираду, падре Фелипе склонил голову и, не ожидая ответа отошел от хозяина своей скользящей походкой, спрятав руки в рукава сутаны. Дон Индалесио хмуро посмотрел ему вслед и достал из кармана потертый кожаный портсигар.

– Сеньорита Джоанна сегодня сводит всех с ума! – воскликнул подошедший лиценциат Гарсиа, предупредительно щелкнув зажигалкой.

Дон Индалесио прикурил и поблагодарил молчаливым кивком.

Парень ему не нравился – хлыщ и растяпа, каких мало. То ли дело старик! Да, люди мельчают.

– Вы и сами, сеньор лисенсиадо, похитите сегодня не одно сердце, – насмешливо сказал он, с ног до головы окинув взглядом молодого человека: пробритые в ниточку усики, лакированный пробор и модного покроя белый смокинг с красной гвоздикой в петлице.

– О, я на это не претендую, дон Индалесио, – скромно возразил юный дон Энрике, не заметив иронии. – Кроме того, здесь сегодня есть только одно сердце, похитить которое я счел бы величайшим счастьем моей жизни…

– Что ж, действуйте, – кивнул плантатор и, движением пальца подозвав слугу, не глядя, взял с подноса стакан виски с содой. Лиценциат тотчас же последовал его примеру, намереваясь продолжить мужскую беседу, но дон Индалесио отошел со стаканом в руке.

В дверях показалась Джоанна в окружении девушек.

– Халло, па! – крикнула она, взглядом отыскав отца среди гостей. – Знаешь, мне кажется, никто больше не приедет!

– Ну что ж, тогда можно к столу, – отозвался дон Индалесио и взглянул на часы. – Уже девятый час, пора… Ты там узнай у тетки.

Джоанна кивнула и вышла из гостиной.

Дон Индалесио, хмурясь, в два приема опорожнил стакан. Он был недоволен дочерью, явно недоволен, хотя и не показывал этого. Джоанна вернулась из Нью-Йорка какой-то… какой-то слишком самостоятельной, что ли. В прошлом году, когда она приезжала на каникулы, он этого не заметил. А теперь… Уже одно то, что она, отлично зная его отношение к правительству, в первый же день приезда поставила, на своем письменном столе карточку президента. Это ведь, по существу, почти вызов. Ну, конечно, карточка еще ни о чем не говорит… У этого прохвоста внешность киноактера, возможно, девчонка просто захотела иметь перед собой фотографию интересного мужчины. Но есть вещи и более серьезные, например, ее неприличная выходка вчера вечером, когда он, отец, сказал ей о тех убытках, которые причинила ему проклятая аграрная реформа. На это девчонка не нашла ничего лучшего, как заявить: «Прости, папа, но смешно говорить об убытках, если ты нашел возможным подарить мне автомобиль и эти бриллиантовые серьги…»

За столом общество по-провинциальному разделилось на три группы: по одну сторону сели мужчины с доном Индалесио, по другую – дамы под председательством доньи Констансии; середину стола заняла молодежь.

Соответственно этому разделился и разговор. В начале ужина центром внимания оставалась Джоанна, и ей приходилось то и дело раскланиваться направо и налево с бокалом в руке, отвечая на тосты. Однако это скоро прекратилось. Большинство мужчин успело порядочно выпить еще до ужина, и сейчас нескольких бокалов шампанского оказалось достаточно, чтобы гости забыли о виновнице торжества и перешли к теме, которая интересовала их гораздо больше: о последствиях аграрной реформы. Джоанна и сама была бы не прочь принять участие в этом разговоре, но положение молодой хозяйки обязывало, и она вынуждена была слушать краем уха, постоянно отвлекаясь болтовней подруг. К тому же и собеседницы тети Констансии, оживленно обсуждающие последние европейские и американские моды, то и дело обращались к ней за консультацией, очевидно считая ее, только что прилетевшую из Нью-Йорка, вполне компетентным арбитром в этих вопросах.

Самым неприятным было то, что она решительно не знала, о чем можно говорить со своими сверстниками и сверстницами. Девушек интересовал очень своеобразный круг вопросов: что в Нью-Йорке носят, что в Нью-Йорке танцуют, кто собирается стать очередным мужем Мэрилин Монро и правда ли, что знаменитая За-За Габор подралась с соперницей накануне свадьбы доминиканского миллионера Порфирио Рубироса и присутствовала на торжестве с подбитым глазом. Кое-как удовлетворив их любопытство, Джоанна попыталась перевести разговор на другие рельсы и заговорила о литературе, но потерпела фиаско. На вопрос, кого из современных европейских писателей считает он наиболее интересным, сидящий рядом с ней лиценциат назвал румына Виргила Георгиу, написавшего «Двадцать пятый час» и «Вторую возможность». Изумившись, Джоанна начала горячо спорить. Лиценциат выслушал ее длинную тираду и сказал доверительным шепотом:

– Сеньорита Джоанна, ваши гости скучают…

Джоанна, смутившись, быстро взглянула по сторонам: ее соседи и в самом деле либо сидели со скучными лицами, либо разговаривали о чем-то своем, далеком от литературы.

– Что они понимают! – снисходительно сказал дон Энрике и снова подлил вина в ее бокал. – Выпьем лучше за ваше возвращение на родину.

– В который уже раз, сеньор лисенсиадо? – улыбнулась Джоанна. – Я боюсь шампанского, это самое предательское вино… Но вы правы, за это нельзя не выпить.

– Только до дна!

Джоанна кивнула – в мочке ее маленького уха острыми разноцветными лучами вспыхнула бриллиантовая звездочка – и поднесла бокал к губам.

– Вы знаете, – печально сказала она через минуту, – я боялась не без основания… У меня уже начинает кружиться голова, честное слово. Как хорошо было бы выйти на свежий воздух…

– Это вполне осуществимо, – обрадованно подхватил лиценциат. – Разрешите вас сопровождать? Все равно положенное время за столом мы уже отсидели.

– Да, но… впрочем, господа! – громко сказала Джоанна. – Вы интересовались моей новой машиной? Идемте посмотрим! Здесь становится слишком жарко, хорошо бы проветриться…

Предложение было принято, и молодежь покинула столовую, не обратив на себя внимания старших. Лиценциат с разочарованным видом придерживал Джоанну под локоть, помогая ей спускаться по лестнице террасы. Они шумной гурьбой ввалились в гараж, осмотрели со всех сторон маленький ярко-красный «миджет». Джоанна, подобрав платье, забралась в кабину, включила мотор и с минуту гоняла его на больших и малых оборотах, наклоняя голову и прислушиваясь, не стучат ли клапаны. Клапаны не стучали, и мотор работал как часы, но все начали кашлять от наполнивших гараж выхлопных газов, и забаву пришлось прекратить. Выйдя на воздух, они побродили по парку и вернулись в столовую.

Лиценциат Гарсиа, обиженный уловкой Джоанны, не пожелавшей прогуляться с ним наедине, принялся демонстративно ухаживать за Карменситой Лопес. Остальная молодежь тоже разбилась на пары. Джоанна была очень довольна тем, что ее оставили в покое, но сидела на своем месте с грустным видом. Во-первых, она уже порядочно выпила, а опьянение всегда выражалось у нее в растущей меланхолии; во-вторых, возня с автомобилем напомнила ей о прогулке с Мигелем, которая не состоялась по той простой причине, что Мигель не приехал. Почему не приехал? Обидно и непонятно.

Вздохнув, она отпила глоток вина и подперла кулаком щеку, покручивая в пальцах тонкую ножку бокала и щурясь на золотистую жидкость, поверхность которой принимала от вращения форму вогнутой линзы.

– Джоанна, – окликнула ее тетя Констансия, – ты не помнишь, в каком журнале мы видели эти очаровательные блузочки с воротничком а-ля Мария Стюарт? Не в «Вог»?

– Не помню, тетя, – лениво отозвалась Джоанна, не меняя позы. – Кажется, в «Севентин»…

Все-таки, наверное, гораздо проще жить на свете, если все интересы сводятся к очаровательным блузочкам с воротничком а-ля Стюарт. Или к флирту, как у Долорес. Впрочем, это уже зазнайство: думая так, ты этим самым ставишь себя на какую-то высшую ступень по сравнению с остальными. Джоанна вздохнула еще печальнее и, взяв себя в руки, прислушалась к тому, о чем говорилось на мужской половине стола.

Речь там шла о деятельности аграрных синдикатов; Джоанна слушала, внутренне усмехаясь. Гости-плантаторы ругали новое изобретение правительства почем зря. Когда старый дон Тибурсио Орельяна обругал профсоюзное руководство «бандитской шайкой», Джоанна тихонько засмеялась и еще ниже опустила голову; но тут же она насторожилась, услышав вопрос старика, обращенный к падре Фелипе, – какие конкретные меры думают предпринять клерикальные власти с целью обуздать преступную деятельность синдикатов. Ее охватило любопытство, сумеет ли иезуит, поставленный перед необходимостью прямого ответа, вывернуться из деликатного положения.

– Святая церковь, – подумав с минуту, тихо и отчетливо сказал падре Фелипе, – как вы все знаете, под страхом интердикции¹⁷ запретила католикам вступать в синдикаты, организованные и руководимые атеистами. Более действенные меры являются пока преждевременными.

Джоанна подняла брови. «Более действенные меры»? Однако этот кура высказывается сегодня откровеннее, чем можно было ожидать… Да и вообще, что за нелепость?

– Разрешите задать вам один вопрос, реверендо падре¹⁸, – неожиданно для себя громко сказала Джоанна через весь стол; еще за секунду до этого она безуспешно пыталась убедить себя, что вмешиваться не стоит.

К ней сразу обернулись – отец, падре Фелипе, донья Констансия, почти все гости. Вмешательство девушки в мужской разговор было необычным явлением в этом обществе, и за столом сразу стало тихо.

– Я тебя слушаю, дочь моя, – ласково кивнул иезуит.

– Реверендо падре,– так же громко произнесла Джоанна, чувствуя, как вдруг заколотилось сердце,– меня несколько удивляет позиция святой церкви в этом вопросе. Поскольку аграрные синдикаты руководствуются в своей деятельности строго ограниченными целями социального характера, мне кажется, философские убеждения их руководителей не играют ровно никакой роли. Что же касается этих целей, которые сводятся к поднятию жизненного стандарта основной массы населения Гватемалы, то меня удивляет тот факт, что святая церковь их не разделяет и даже считает нужным им противодействовать – вплоть до угрозы интердикции…

– Джоанна, перестань говорить глупости, – резко сказал дон Индалесио.

Дочь бросила на него быстрый взгляд, отметив заодно выражение ужаса, застывшее на окаменевшем лице тети Констансии, и упрямо продолжала:

– Я всегда считала, реверендо падре, что после опубликования энциклики «Рерум Новарум» святая церковь изменила свое отношение к социальному прогрессу. В противном случае как можно объяснить возникновение христианского социализма?

Прежде чем падре Фелипе успел ответить, донья Констансия встала из-за стола вместе с другими дамами.

– Дружок, – тихо сказала она, подойдя к племяннице и наклонившись над ее ухом, – донья Эльвира и донья Магдалена хотят посмотреть модные журналы, которые ты мне привезла. Идем, дорогая, ты нам их покажешь…

– Вы же отлично знаете, тетя, – громко ответила Джоанна, не поддаваясь на уловку, – что они лежат в вашей комнате на столике. А мне их смотреть неинтересно, честное слово… Я ведь уже видела.

Тетя растерянно поморгала накрашенными ресницами и вместе с дамами покинула столовую.

– Простите, реверендо падре, нас прервали, – улыбнулась Джоанна.

– Видишь ли, дочь моя, – сказал иезуит, соединяя концы пальцев, – здесь прежде всего нужно разобраться в самом понятии «социальный прогресс». Церковь одобряет его постольку, поскольку улучшение условий труда и жизни смягчает человеческую душу, делает ее более восприимчивой к добру. Но когда прогресс из средства превращается в цель, в некую самодовлеющую ценность, когда во имя материальных благ из души человека искореняются элементарные правила морали…

– С этим нельзя не согласиться, – невежливо перебила его Джоанна. – За пять лет в Штатах я достаточно насмотрелась на общество, единственным моральным критерием которого является нажива. Но конкретно, реверендо падре, мы говорим о Гватемале. Какую реальную опасность духовного порядка усматриваете вы в том факте, что сегодня покупательная способность нашего народа выросла по сравнению с сорок третьим годом в четыре раза? Или в том, что в девять раз увеличилась сумма ассигнований на народное образование?

С того момента, когда Джоанна очертя голову кинулась в спор, в столовой воцарилось то неловкое и напряженное молчание, которое всегда овладевает обществом, присутствующим при завязке неизбежного скандала. Гости или сидели, не поднимая глаз от тарелок, всем своим видом показывая, что происходящее их не касается, или, напротив, с затаенным любопытством посматривали на дочь хозяина и на иезуита. Одна только Долорес Кинтана, ничего не заметив, продолжала оживленно рассказывать что-то своему соседу; тот, напряженно выпрямившись, слушал ее болтовню и то и дело бросал быстрые взгляды на Джоанну.

Когда та задала иезуиту свой последний вопрос, старый Орельяна возмущенно фыркнул и что-то невнятно пробормотал. Дон Индалесио, сидевший с багровыми пятнами на скулах, мрачно посмотрел на него исподлобья и еще резче забарабанил по столу короткими волосатыми пальцами. Сидящий рядом с ним падре Фелипе, от которого не укрылся этот взгляд, успокаивающим жестом прикоснулся к руке Монсона и через стол кротко улыбнулся Джоанне.

– Чтобы судить о возможных последствиях процесса, протекающего в нашей стране, необходимо прежде всего детально ознакомиться со всеми его симптомами. А тебе ведь известны далеко не все факты, дочь моя…

– Мне известно то, что в сорок третьем году жалованье народного учителя было меньше месячной суммы, полагающейся на содержание генеральской лошади, реверендо падре! И что пеон, получающий сейчас доллар в день, получал в то время двадцать пять центов. По-вашему, этих фактов недостаточно?

– О нет, дочь моя, – покачал головой иезуит, – эти факты еще ни о чем не говорят… Ты только что упомянула о Соединенных Штатах, и я хочу задать тебе один вопрос. Общий жизненный стандарт населения Штатов выше или ниже, чем у нас?

– Безусловно выше, – вызывающе ответила Джоанна, не заметив ловушки. – Мы слишком долго были экономической колонией, реверендо падре. В Римской империи жизненный стандарт римлян тоже был выше жизненного стандарта покоренных стран…

– В данном случае речь идет не об этом. Я хочу сказать, что Штаты достигли более высокого уровня экономического прогресса. А считаешь ли ты, что вместе с этим они стали государством, которое можно назвать морально здоровым?

– Нет, но…

Иезуит великодушно помолчал, предоставляя оппонентке возможность обдумать ответ, и продолжал:

– В том-то и дело, дочь моя, что страна может погибнуть духовно, процветая в то же время экономически. И твои примеры с пеонами и учителями вовсе не свидетельствуют о том, что у нас все обстоит благополучно. Ты еще слишком молода, дочь моя… Кроме того, ты только вчера вернулась в страну. Это слишком короткий срок для того, чтобы правильно понять все, что здесь происходит. Поживи, осмотрись, и ты сама поймешь ошибочность своих преждевременных суждений…

Джоанна сидела, кусая губы. Ловко он ее поддел, ничего не скажешь!

– Надеюсь, это послужит тебе уроком, – сурово заметил отец, – и отучит от споров о вещах, в которых ты не разбираешься.

– Не огорчайтесь, дон Индалесио, – вкрадчиво сказал падре Фелипе, – ваша дочь просто заблуждается, это ведь свойственно юности. Кто из нас не заблуждался в свое время?

– Это не аргумент, реверендо падре! – вспыхнула Джоанна. – В любом споре каждый из противников считает другого заблуждающимся…

Иезуит вздохнул.

– Ну, если ты, дочь моя, в свои двадцать три года можешь считать себя единственно правой, а заблуждающимися всех остальных – твоего отца, всех его уважаемых друзей, которых ты видишь за этим столом, то… – Он театральным жестом развел рукава сутаны и склонил голову набок. – …То где же тогда скромность, первая добродетель всякой молодой девушки?

Леокадия Ордоньо коротко рассмеялась и метнула на Джоанну злорадный взгляд. Вот именно, где же скромность? Так ей и надо, этой гордячке Монсон, за смазливую рожицу, за богатство, за университетский диплом с отличием, за вечерний туалет от Сакса…

– Простите ее, падре, – хмуро сказал дон Индалесио. – Джоанна, еще раз прошу тебя прекратить этот спор. Выпьем, друзья!

Джоанна чувствовала, что готова расплакаться от досады. Как она позволила себе ввязаться в спор? Девчонка, просто девчонка! Вполне заслужившая, чтобы ее высекли. В другой раз будете умнее, мисс Монсон… если вы вообще способны когда-нибудь поумнеть.

Высокий растрепанный человек поднялся за столом и, пошатываясь, высоко поднял бокал.

– Здоровье и деньги! – провозгласил он хриплым голосом старого алкоголика. – И время, чтобы ими пользоваться! У нас-то его уже не так много, а вот у нее…

Расплескивая вино, он ткнул бокалом в направлении Джоанны.

– У нее, говорю, все впереди. Салюд, Хуанита!

Джоанна благодарно улыбнулась, в свою очередь подняв бокал и прикоснувшись губами к его краю. Ей было очень приятно, что дон Руфино Кабрера назвал ее по-испански, как всегда называла няня, старая негритянка Селестина, до самой смерти так и не сумевшая привыкнуть к иностранному имени своей воспитанницы.

Дон Руфино одним махом опорожнил бокал и, опираясь на широко расставленные руки, нагнулся и подмигнул иезуиту.

– А ведь Хуанита во многом права, святой отец! И знаете, в чем именно? Я не имею в виду ее оценку деятельности Арбенса – плохи или хороши его реформы… Все это относительно – хорошо для нас, плохо для индейцев, хорошо для индейцев, плохо для нас… И так во всем. Нет никакого объективного добра, никакого объективного зла. Все относительно, как говорит дон Альберто Эйнстейн. Да, так о чем это я…

Он замолчал под ироническими и недоумевающими взглядами сидящих за столом, потирая лоб ладонью.

– О моей правоте, дон Руфино, – громко подсказала Джоанна.

– Именно! – обрадовался тот, оборачиваясь к ней. – Ты, Хуанита, права в том, что смотришь вперед, а не назад. Улавливаешь мою мысль?

– Кажется, – улыбнулась она.

– Тот, кто смотрит вперед, всегда оказывается прав перед историей. Как Галилей, помнишь? Ты только не загордись! – закричал он вдруг, грозя ей пальцем. – Какой из тебя Галилей, еще чего! Это я так, к примеру… А тот, кто идет по жизни, глядя назад, рано или поздно треснется затылком об стенку…

Гости, которым наскучила болтовня дона Руфино, начали громко переговариваться.

– Сядь, Руфино! – резко окликнул Монсон. – Ты слишком много выпил, старина.

– Кто, я? – возмутился тот. – Я здесь трезвее всех вас, за исключением Хуаниты! Я, пропивший на своем веку две плантации и сейчас пропивающий третью, я здесь самый трезвый, Индалесио. А если я пьян, а вы трезвы, то тем хуже для вас! Слышите, вы! – Дон Руфино с размаху ударил по столу кулаком. – Если то, что вы здесь затеваете, задумано вами на трезвую голову, то вы самые безнадежные идиоты! Прошлое не возвращается, его не вернешь даже с помощью тех пулеметов, что каждую ночь валятся нам на головы… как манна небесная, ха-ха- ха-ха, на парашютах «мэйд ин Ю-Эс-Эй»…

Удар тишины заставил Джоанну насторожиться, иначе она, возможно, и не придала бы никакого значения последним словам сильно подвыпившего дона Руфино. Вскинув голову, она успела заметить, как некоторые из гостей обменялись быстрыми взглядами, и ничто так красноречиво не свидетельствовало о важности случившегося, как это свинцовое молчание, мгновенно нависшее над столом – над окаменевшими лицами, над теплым блеском серебра, над букетами орхидей, холодно и безучастно сияющими своей снежной белизной среди бутылок и недопитых бокалов. Что он сказал? Пулеметы на парашютах?

Чувствуя, что делает еще большую бестактность и окончательно расписывается в неумении вести себя в обществе, Джоанна подалась вперед и звонко спросила через весь стол:

– Какие пулеметы? Что вы хотите сказать, дон Руфино?

– Брось, забудь об этом, – неожиданно вяло ответил тот, встав из-за стола и неверными шагами направляясь к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся к Джоанне, провожавшей его тревожным взглядом, и вдруг крикнул с яростью:

– Забудь об этом, тебе говорят! Какое тебе дело?! Не лезь куда не следует, черт побери!

Джоанна, ничего не понимая, пожала плечами и осталась сидеть с недоумевающим видом.

– Неумеренное потребление алкоголя приводит иногда к навязчивым идеям, – мягко объяснил падре Фелипе, вертя в пальцах серебряный десертный ножичек. – Наш уважаемый друг уже не в первый раз заговаривает о парашютах… в подобных обстоятельствах.

Он кротко улыбнулся тонкими губами и через стол одарил Джоанну ласковым взглядом всепрощения.

Гости, как если бы слова иезуита были каким-то сигналом, снова зашумели. «Странно, – подумала Джоанна, – здесь что-то не так…»

– Молодежи предлагаю перейти в мою комнату, – решительно сказала она, отодвигая свое кресло. – Мне надоели эти вечные разговоры о политике… и о пулеметах. Идемте потанцуем, я привезла новые пластинки.

На ее счастье, девушек было больше, чем молодых людей. Протанцевав две самбы с застенчивым сыном управляющего «Грано-де-Оро» и один байон с лиценциатом, Джоанна начала отклонять дальнейшие приглашения, всякий раз указывая многозначительным взглядом на какую-нибудь из девушек, оставшуюся без партнера. Хороший предлог: хозяйка обязана заботиться о том, чтобы ее гостьи не скучали, – ни одна из них, даже эта зловредная толстуха Леокадия. Сегодня все должны веселиться, кроме нее самой, Джоанны Монсон. В самом деле, странно: ей вовсе не весело на этом празднике, устроенном в честь ее возвращения…

Во-первых, этот совершенно идиотский спор с падре Фелипе. Чего она думала добиться? Разве можно переспорить иезуита!.. Вторая причина, испортившая ей настроение, – общая атмосфера родительского дома, которую она особенно ярко почувствовала сейчас за столом. Все эти соседи, буквально шипящие от злости на правительство… Все эти разговоры, политические анекдоты… И хуже всего то, что и отец в этом вопросе заодно с ними. Праведное небо, неужели при его доходах он и впрямь может серьезно считать себя разоренным после аграрной реформы?! Нет, с ним нужно поговорить. Это просто недоразумение. Не может же умный человек видеть белое и твердить: «Нет, это черное, черное…»

И, наконец, в-третьих, это несносное молчание Мигеля. Письмо послано с нарочным еще вчера, и до сих пор никакого ответа. А между тем с посыльным они условились, что если он не сможет передать письмо сеньору Асеведо в собственные руки, то привезет его обратно. Письмо не вернулось, следовательно…

Джоанна вздохнула и, лавируя среди танцующих, подошла к столу с прохладительными напитками. Оказавшийся тут же лиценциат предупредительно откупорил бутылку.

– Могу я рассчитывать на следующий танец, сеньорита Джоанна? – спросил он, подавая ей запотевший фужер.

– Простите, я так сегодня устала… – извиняющимся тоном ответила она.

Лиценциат явно обиделся и отошел, отвесив ей церемонный поклон.

«Небо, ну что ему от меня нужно?..» – вздохнула Джоанна. Отпив глоток, она опустила фужер, печально наблюдая за крошечными пузырьками газа, с легким шипением лопающимися на поверхности. Если ответа не будет и завтра утром, значит Мигель ее разлюбил. Вот взял и разлюбил, очень просто! Такие случаи вовсе не редкость. Можно загадать – эта штука скоро выдохнется; я сосчитаю до двадцати пяти и, если после этого пузырьки еще будут подниматься – значит, не разлюбил. А если не будут – значит, разлюбил. Впрочем, это совершенно невозможно. Мигель не разлюбит. А вдруг? Нет, никаких «вдруг». Десять секунд уже прошло – значит, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…

– Джо, там тебя спрашивают, – окликнула ее Долорес Кинтана, на секунду останавливаясь рядом вместе со своим партнером.

– Минутку, я занята… Кто спрашивает?

– Горничная, что ли! – крикнула Долорес из-за плеча заслонившей ее другой пары, – Там, в коридоре!

Джоанна еще раз взглянула на свой фужер – пузырьки продолжали лопаться – и стала пробираться к дверям.

– Вас на кухне хочет видеть водопроводчик, – таинственно объявила горничная, молоденькая смешливая мулатка.

– Водопроводчик? – Джоанна вскинула брови. – Меня? Хосефа, опомнись!

– Водопроводчик из Коатльтенанго, – подтвердила Хосефа, – он сегодня у нас работал, а сейчас уезжает и вспомнил, что ему что-то поручали вам передать.

Джоанна ахнула и помчалась по коридору, шумя платьем.

– Здесь работает водопроводчик? – спросила она прерывающимся голосом, влетев в кухню. – Вы его не видели, Патрисиа?

– Я здесь, сеньорита, – отозвался из угла мужской голос. – Добрый вечер.

– О, – смутилась Джоанна, быстро оборачиваясь, – вы здесь… Добрый вечер, сеньор! Вы хотели что-то мне передать?

Человек в синем комбинезоне поставил на пол паяльную лампу и выпрямился, вытирая руки ветошью.

– Хотел, – улыбнулся он, – да чуть было не забыл. Вы уж простите, я еще днем должен был отдать, да закрутился тут с работой, совсем из головы вылетело…

Он полез в нагрудный карман комбинезона и осторожно – кончиками пальцев, чтобы не испачкать, – извлек оттуда конверт. Джоанна увидела свое имя, надписанное знакомым крупным почерком Мигеля.

– Ну, наконец, – вздохнула она с облегчением, – я уже так беспокоилась!

Джоанна вынула из конверта сложенный вчетверо листок бумаги и, одним взглядом пробежав строчки, просияла в улыбке. Потом перечитала записку снова, медленнее.

– Рада познакомиться с вами, сеньор Эрреро, – сказала она, пожимая руку водопроводчику. – Вы можете уделить мне несколько минут?

– Сколько угодно, сеньорита!

– Только пойдемте… здесь неудобно. Сюда, пожалуйста…

В маленькой угловой гостиной она предложила ему кресло, и сама села напротив.

– Вы не могли бы подождать, я хочу написать ответ сеньору Асеведо…

– Передам, почему же нет, – кивнул сеньор Эрреро. – Мы с ним соседи, я живу прямо против школы.

– Я буду вам очень благодарна… вы курите? – спохватилась она, придвигая к нему шкатулку с сигаретами.

– Спасибо… я уж свои, покрепче… с вашего разрешения.

Джоанна помолчала, не решаясь спросить о Мигеле – о его здоровье, самочувствии и прочем. По-видимому, они с ним приятели, но все же неловко задавать такие вопросы постороннему.

– Я слышала, сеньора Асеведо переводят в столицу, – сказала она тоном обычной салонной болтовни.

– И не говорите, – махнул рукой водопроводчик, – родители наших школьников жаловаться уж хотели. Любят его у нас, очень любят.

– Да, безусловно…

Ей очень захотелось расспросить об этом поподробнее, но она опять подумала, что это не совсем удобно.

– Так я приготовлю письмо, сеньор Эрреро?

– Пишите, пишите, – кивнул тот, благодушно улыбаясь.

– Прошу прощения…

«Мигель, милый, – быстро писала она, присев к столу, – сейчас уже около одиннадцати, и, вообрази, я только сейчас получила твою записку. Представляешь, как я беспокоилась! Мне уже приходили в голову всякие страшные вещи – настолько страшные, что я даже не скажу тебе, что именно. Слушай, я так и подумала, что ты не можешь приехать из-за отца, – я сегодня убедилась в том, какие у него взгляды, и подумала, что он, конечно, не может питать к тебе симпатий. Ты прав, лучше избегать конфликтов, пока это возможно. Я приеду к тебе завтра, машину оставлю на заправочной станции, чтобы не мозолить глаза твоим соседям. Встреть меня там в 9.00. Сегодня у нас столпотворение – празднуют мой приезд. Расскажу много интересного. Целую миллион раз, навсегда твоя Джоанна».

– Вы передадите, не правда ли? – спросила она, вложив записку в конверт и протягивая ее водопроводчику. – Не забудете?

– Будьте покойны. А если и забуду, так дон Мигель сам напомнит. Небось уже сидит у меня, дожидается.

– Конечно, дожидается, – кивнула Джоанна и вдруг забеспокоилась: – А вам еще много работы? Может, вы завтра доделаете?

– Да я уж кончил, – улыбнулся водопроводчик, – сейчас еду. Через полчаса буду дома, у меня мотоцикл. Все будет в порядке.

– Вы, пожалуйста, поосторожнее, – сказала Джоанна, пожимая ему руку, – на мотоцикле ночью опасно… Ну, всего хорошего, до свиданья. Большое спасибо, сеньор.

– Не за что, сеньорита, счастливо оставаться. Письмецо ваше передам, не бойтесь…

Водопроводчик ушел. Джоанна спрятала записку Мигеля за корсаж и направилась к себе, сдерживая желание понестись вприпрыжку и запеть во все горло. Ну вот, теперь все стало на свое место, и даже нелепый спор с иезуитом перестал казаться непростительной глупостью. А Леокадия Ордоньо и все остальные – ну что же, они вовсе не такие уж плохие люди… Немного отсталые, да, но это от жизни в глуши. Нельзя требовать передовых взглядов от человека, родившегося и выросшего на кофейной плантации, не так ли? Тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля… А все-таки она страшно растолстела, эта Леокадия. Настоящая маната¹⁹, просто ужас!

Из открытых дверей на Джоанну обрушились неистовые вопли джаза; стараясь остаться незамеченной, она проскользнула мимо и нос к носу столкнулась с лиценциатом.

– Вы обижаете своих гостей, сеньорита Джоанна, – умоляюще сказал он. – Можно ли быть такой жестокой!..

– Я ходила только распорядиться по хозяйству, не обижайтесь, – быстро сказала Джоанна. – У вас нет сигаретки? Вот спасибо… благодарю вас. Вы уж побудьте с девушками, нельзя оставлять их без партнеров, а я сейчас вернусь.

Гарсиа спрятал портсигар и удалился с кислым видом, а Джоанна вышла на террасу и уселась на широкой каменной балюстраде. Окна ее комнаты в правом крыле дома были открыты настежь, из них падали косые полосы яркого света и лились звуки залихватской песенки, которую голосом кривляющегося мальчишки, мешая английские слова с итальянскими, пела Розмэри Клуни; заглушая радио, время от времени доносились взрывы хохота.

Гости веселятся и без нее – тем лучше. Как не похожа эта молодежь на тех гватемальцев, которые вместе с ней учились в Нью-Йорке! Конечно, и там попадались всякие, но большинство было совсем иными людьми. Они восторженно обсуждали каждую новость с родины, мечтали поскорее начать работать для своей страны. А эти… самая симпатичная из всех – дочь старого Кинтаны, но и она ничем не интересуется, кроме флирта и развлечений…

Джоанна откинулась назад, запрокинув голову и глядя на яркие тропические звезды. Давно она таких не видала – низких-низких, словно развешанных по вершинам деревьев. В Штатах звезды не такие, там они мельче и тусклее.

Соединенные Штаты, ночное небо… Ей вдруг вспомнилось что-то очень неприятное. Джоанна нахмурилась. Что-то неприятное, но что именно?..

Ах, да, эти слова дона Руфино: «…каждую ночь валятся нам на головы, на парашютах «made in USA». Если сопоставить эту фразу с реакцией присутствующих, то не нужно быть очень догадливей, чтобы сообразить, в чем дело. Эти люди получают откуда-то оружие. Но от кого? Не из Штатов же оно высылается! Очевидно, тут действует этот эмигрантский предводитель полковник Кастильо, о котором сейчас столько пишут в газетах. Ну хорошо, эмигранты— пусть, но нашим-то плантаторам что нужно? На что они рассчитывают? На восстание? Идиоты, ни один гватемальский президент не пользовался в стране такой популярностью, как дон Хакобо. Однако парашюты с оружием не выдумка. Неужели дело зашло уже так далеко?.. А ее отец? Какое отношение имеет ко всему этому ее отец? Ведь не может же быть…

Из освещенной двери на веранду вышли двое: Долорес Кинтана с кем-то из молодых людей. Не заметив Джоанны, они обнялись и замерли в долгом поцелуе. Оказавшись в глупом положении невольного соглядатая, Джоанна смутилась и уже хотела кашлянуть, чтобы дать знать о своем присутствии, как из комнат кто-то закричал: «Роберто-о, где тебя носит!» – и благопристойность была восстановлена.

– Скорее возвращайся, я подожду здесь, – громко шепнула Долорес. Ее партнер кивнул и скрылся в доме, и тогда Джоанна торжественно откашлялась.

– Это у тебя ловко выходит, – одобрительно сказала она подскочившей от страха подруге. – Как в кино, жаль не было секундомера. Видна хорошая тренировка.

– Это ты, Джо? – испуганно пробормотала Долорес. – О чем ты, я не понимаю…

– О вашем поцелуе, сеньорита, о чем же еще!

– Что ты, я и не думала целоваться…

– Это бывает, – засмеялась Джоанна. – Не думаешь, и вдруг… особенно в такую ночь, правда? Знаешь, как определяет такие штуки юриспруденция? «Преступление, совершенное в состоянии аффекта, без заранее обдуманного намерения». Это обычно служит смягчающим обстоятельством, так что ты не бойся. Иди сюда, я хочу спросить у тебя одну вещь. Да поближе, я не укушу! Слушай, ты больше меня в курсе здешних дел. Ты слышала, что сказал сегодня за столом дон Руфино?

– Он всегда говорит больше всех. А что именно?

– О парашютах слышала?

– О парашютах… – Долорес помолчала, добросовестно стараясь припомнить. – Нет, не слышала. А что он сказал?

– Еще бы ты слышала, – с досадой фыркнула Джоанна, – ты, конечно, была занята подготовкой почвы для очередного необдуманного поцелуя, правда? Он сказал о каком-то оружии, которое якобы каждую ночь сбрасывают на парашютах. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Ах, об этом… – разочарованно протянула Долорес. – Я думала, что-нибудь действительно интересное… Постой, что мне о нем рассказывали, об этом оружии? Да, это Роберто рассказал, по секрету.

– А, да? Что же именно?

– Ну, что его сбрасывают…

– Вот как…

Джоанна задумалась.

– Ну хорошо, а для чего его сбрасывают? И кто?

– Кто, я не знаю, – Долорес пожала плечами, – а сбрасывают для… ну, как это называется, для самообороны. Ты ведь знаешь, что коммунисты будут убивать католиков и землевладельцев?

– Нет, я этого не знаю. Когда?

– В октябре. В день десятилетия октябрьской революции, двадцатого, коммунисты устроят в столице большой народный праздник, и тогда на стадионе католиков и землевладельцев будут бросать львам. Поэтому люди и вооружаются, чтобы защищать свою жизнь…

– Дурочка! Кто это тебе наговорил?

– Спасибо, – обиделась Долорес, – об этом рассказывал сам падре Геодосио. По-твоему, я дура, если слушаю своего духовника, да?

– Именно поэтому, – подтвердила Джоанна. – А если падре тебе скажет, что коммунисты жарят и едят грудных детей, ты тоже поверишь?

– Нет такого преступления, – твердо сказала Долорес, – на которое не были бы способны враги веры Христовой.

– Амен, – насмешливо кивнула Джоанна. – Жаль, что ты не попалась на глаза какому-нибудь врагу веры Христовой, когда лежала в колыбели.

– По-моему, ты сама недалека от коммунизма, вот что. Леокадия говорит даже, что ты уже записалась в их партию…

– А что, вот возьму и запишусь! Тогда берегись, жарят ведь не только грудных! Ты будешь подана на ближайшем банкете партийного руководства, приготовленная как утка по-руански. Долорес, я заранее облизываюсь.

– С тобой невозможно говорить серьезно! Я лучше пойду потанцую. Послушай, ты не говори о том, что видела, ладно?

– Ладно. А ты не говори, что я расспрашивала тебя про оружие, а то мне придется стыдиться своей неосведомленности. Как-никак журналистка.

– Я не скажу. Это, наверное, интересно – быть журналисткой?.. Ну, я побежала.

В дверях Долорес обернулась и приложила палец к губам.

Джоанна осталась сидеть с задумчивым видом. Вот так штука! Значит, это не просто болтовня. Что они могут затевать, эти «христианские мученики»? Ей очень захотелось рассказать обо всем Мигелю, увидеть его сейчас же, немедленно. Вывести бы потихоньку машину и… Нет, об этом нечего и думать. Придется потерпеть до завтра. Завтра в девять. Только бы водопроводчик не потерял записку…

Она соскочила с парапета, отряхнула платье и направилась в дом. Возле двери в столовую ее остановил нестройный гул возбужденных голосов.

– О какой справедливости вы мне толкуете? – яростно кричал дон Руфино. – Когда это у нас было справедливое правительство, черт бы вас побрал, когда, при каком президенте, я вас спрашиваю? При Хорхе Убико, что ли?

– Руфино, не кричи, тише…

– Мы вас слушаем, падре.

– Тише! – оглушительно закричал кто-то, стуча ребром ножа по тарелке.

– Говоря слово «справедливость», – услышала Джоанна негромкий, но отчетливый голос священника, – мы подразумеваем тот порядок вещей, который существует на земле уже две тысячи лет, который создан не нами и который мы никому не позволим менять. Особенно если то, что нам навязывают взамен, является продуктом материалистической ереси коммунизма. Полагаю, я высказываюсь достаточно ясно? Этот порядок уже десять лет систематически и нагло попирается нашим тоталитарным правительством…

– Еще бы! – хрипло захохотал дон Руфино, перебивая отца Фелипе. – Еще бы! Признайтесь, падре, сколько тысчонок вы потеряли на экспроприации церковных земель, э?

– Сын мой, – елейным голосом отозвался тот, – христианский долг повелевает мне оставить без внимания ваши недостойные намеки, тем более что…

Джоанна отошла от двери. «Противный иезуит, – подумала она, направляясь к себе, – послушать его, так и б самом деле пожалеешь о временах Нерона…»

Вздохнув, она повернула дверную ручку и снова очутилась среди шума голосов, смеха и раздерганной, лязгающей музыки.

– Прошу прощения, господа, я немного посидела на воздухе, голова что-то заболела… Нет-нет, сейчас уже все в порядке, спасибо…

Заметив Долорес среди танцующих, Джоанна погрозила ей пальцем и многозначительно улыбнулась.

Далеко за полночь, когда в доме, наконец, все затихло, донья Констансия вошла в комнату племянницы. Джоанна, уже в пижаме, сидела на полу возле открытой радиолы, скрестив по-турецки ноги, и рассеянно перебирала пластинки. Увидев тетку, она улыбнулась и сняла с диска лапу проигрывателя, оборвав какую-то печальную мелодию. Донья Констансия, плотнее запахнув цветастый халат, удобно расположилась в кресле и открыла принесенную с собой баночку кольдкрема.

– Ты очень устала сегодня, дорогая? – спросила она томным голосом, быстрыми движениями распределяя мазки крема по своему лицу. – Я, признаться, безумно… Все эти приемы так утомляют… Особенно, когда хочешь, чтобы все было comme il faut²⁰… Чему ты смеешься?

– Вашей боевой раскраске, тетя! Вот увидите, я когда-нибудь исподтишка сфотографирую вас во время вечернего туалета. Серьезно, эти белые мазки выглядят просто феноменально при вашей смуглой коже…

– Побольше почтительности к старшим, Джоанна, прошу тебя. И вообще не злорадствуй. Через несколько лет тебе придется так же внимательно следить за своим лицом… если не захочешь превратиться в обезьяну.

Донья Констансия строго взглянула на племянницу и принялась за процедуру втирания крема, концами пальцев легонько и быстро похлопывая себя под глазами и на висках.

– Ты не догадываешься, зачем я пришла?

– Надо полагать, пожелать мне спокойной ночи?

– Это само собой. Кроме этого, я пришла сделать тебе замечание. И предупредить тебя.

– За что и о чем? – быстро спросила Джоанна, притворяясь непонимающей.

– За твое поведение, дорогая. Помилуй, ты совершенно разучилась себя вести… в этом Нью-Йорке! Я всегда говорила твоему отцу: «Индалесио! Подумай десять раз, прежде чем послать девочку в этот ужасный город». И вот результат. Он по обыкновению не послушал – и вот, повторяю, результат.

– Да, но…

– Не перебивай старших.

Донья Констансия достала из кармана халата маленькое зеркальце и, вскинув брови, внимательно оглядела себя, поворачивая голову вправо и влево; лицо ее сразу приняло птичье выражение, которое часто появляется у женщин перед зеркалом. «Это нужно учесть, – обеспокоенно подумала Джоанна, наблюдая за теткой. – Неужели и я перед зеркалом выгляжу такой же глупой?»

– Я буквально сгорала от стыда за тебя, дорогая, – продолжала та, – когда ты говорила за столом с падре Фелипе. Кто тебя учил разговаривать со священником, как равная с равным? И потом эти ужасные идеи, которые ты высказывала…

– Объясните мне, тетя, почему вы находите их ужасными, – почтительно сказала Джоанна. – Я буду очень рада, если вы убедите меня в ошибочности моих политических взглядов.

– Не говори мне о политике, – отмахнулась донья Констансия, – я ничего в ней не понимаю и понимать не хочу. Но твои взгляды ужасны, ужасны, ужасны! Я сказала твоему отцу: «Индалесио! Не сердись на девочку. Это виновато ужасное нью-йоркское воспитание, которое она получила по твоей, да, именно по твоей вине…»

Джоанна быстро взглянула на тетку и, опустив голову, погладила пушистый ворс ковра.

– А… он сердился?

Донья Констансия спрятала зеркальце и кончиками пальцев забарабанила по своему лицу с виртуозной быстротой.

– Сердился ли он? Это не то слово, дорогая, не то слово. Он внутренне кипел, понимаешь, именно кипел… уж поверь – кому, как не мне, знать приметы его настроения… Твой отец кипел, Джоанна, я сразу поняла это по движениям его рук. После ужина я улучила минуту и уговорила его отложить разговор с тобой на завтра. Ну, а за ночь он успокоится. Ты согласна, что я оказала тебе немалую услугу?

– Безусловно, – тихо ответила Джоанна. Отец вспыльчив до бешенства, она знает это очень хорошо. Да. сегодняшнее ее поведение было непростительной глупостью.

– Ну, вот. Одним словом, я сделала все, что могла, – торжественно объявила донья Констансия, – а остальное зависит от тебя самой. Обдумай за ночь свое поведение, признай собственную неправоту и утром скажи отцу, что раскаялась. Надеюсь, у тебя хватит здравого смысла и рассудительности. Ну, спокойной ночи, дорогая. Нет-нет, не целуй меня, ты же видишь, я уже в маске. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, тетя…

Джоанна постояла, глядя на дверь, за которой скрылась тетка, потом прошлась по комнате и села на прежнее место, поджав под себя ноги. Опустив голову, она сдвинула брови и снова принялась поглаживать ладонью ковер. Сейчас ей больше чем когда-либо хотелось увидеться с Мигелем.

Глава 4

В темноте скрипнула калитка, раздался хруст шагов по дорожке.

– Дон Мигель? – спросила сидящая на пороге женщина.

– Он самый. Добрый вечер, донья Химéна. Еще не вернулся?

– Да нет еще, – словоохотливо заговорила женщина, – ума не приложу, куда он запропастился; и ужин давно простыл, а его все нет и нет. Садитесь, дон Мигель, подождите, он с минуты на минуту должен приехать. Расскажите, какие новости, – вы ведь газету получаете…

Пришедший опустился рядом на камень и закурил. Быстрый огонек на мгновение осветил расстегнутый ворот белой рубахи и худощавое молодое лицо с едва заметными индейскими чертами.

– Какие же новости вам рассказать, донья Химена? – сказал он, затянувшись дымом. – Вот скоро приезжает новый учитель…

– Ты, может, все-таки нас познакомишь, сестренка? – спросил из темноты посмеивающийся мужской голос.

Дон Мигель удивленно оглянулся, донья Химена ахнула и засмеялась.

– Ох, правда, я про тебя и забыла! Это мой брат Аугусто, сегодня приехал из Пуэрто-Барриос, познакомьтесь… А про дона Мигеля я тебе уже рассказывала.

– Положим, про дона Мигеля мне рассказывала не только ты, – сказал незнакомец, подходя ближе и подавая руку учителю. – Рад познакомиться, сеньор маэстро.

– Очень приятно, – ответил тот. – Кто же это вам про меня рассказывал, если не секрет?

Из открытой двери послышался сонный голос ребенка: «Мами-та-а!..» Донья Химена встала и, неслышно ступая босыми ногами, вошла в дом.

– Кто рассказывал? – переспросил дон Аугусто, усаживаясь рядом с Мигелем. – А один наш общий знакомый, скажем так. В профсоюзном руководстве Пуэрто-Барриос у вас нет никого из приятелей? Не припомните?

–В профсоюзном руководстве… Вообще-то у меня много приятелей из синдикалистов, но вот в Пуэрто-Барриос…

Мигель недоумевающе пожал плечами и затоптал окурок.

– Ну ладно, не ломайте голову, все равно не догадаетесь. Шлет вам большой привет дон Эрнандо Ортис. Помните такого?

– Ну как же! – воскликнул Мигель. – Дон Эрнандо, ну еще бы! Он сейчас там?

– Ага. Заправляет синдикатом портовых рабочих. Вы с ним давно знакомы?

– Целую вечность, каррамба! Точнее, еще со студенческих времен. Я ведь через него и вступил в ГПТ²¹, он, собственно, был моим «крестным». Ну, как он сейчас, дон Аугусто? Очень постарел?

– Да я бы не сказал… Ну, седина сединой, но по части энергии он, пожалуй, любого из нас обставит на два корпуса. Просил передать привет и сказать, что на днях непременно напишет.

– Я сам напишу ему завтра же, – кивнул Мигель. – Вот не знал, что он перебрался в атлантическую зону… Адрес его у вас есть?

– Так я сам могу отвезти, вернее будет.

–А вы сюда ненадолго?

– Нет, я всего на пару дней заехал по пути – своих повидать. Я там в порту работаю, машинистом.

– Вот как… Ну, тем лучше, письмо я вам завтра приготовлю. Ну, а как у вас там?

Мигель повернул голову и посмотрел на едва различимый в темноте силуэт собеседника. Дон Аугусто пожал плечами.

– Э, как всюду… более или менее. Вообще-то неспокойно.

– Да, это сейчас везде, – задумчиво сказал Мигель, потирая подбородок. – Но так, определенного ничего?

Дон Аугусто пошевелился в темноте, поднял что-то с земли и, судя по звуку, стал медленно ломать сухой прутик.

– Да как сказать… – отозвался он не сразу. – Дон Эрнандо, тот смотрит на дело мрачно. Вы когда будете ему писать, не забудьте рассказать про здешнюю обстановку. Он очень этим интересовался.

– Обстановка здесь довольно скверная, – также негромко сказал Мигель. – Вы сами понимаете, плантации…

– Ну, понятно. Ортаса это и беспокоит. Он говорил мне, что предпочел бы видеть вас где-нибудь в другом месте… не в департаменте Эскинтла. Небось на финках кругом одна сволочь?

– Да, я из плантаторов не знаю ни одного, кто не держал бы камня за пазухой. – Он подумал о Джоанне и украдкой взглянул на светящиеся стрелки часов, досадуя на опоздание Доминго. Потом усмехнулся: – Мне-то, в случае чего, была бы крышка в первую голову, это наверняка.

– Как члену партии?

– Не только. Я в прошлом году работал в Комитете аграрной реформы…

– А, – понимающе сказал дон Аугусто. – Я слышал, вас отсюда переводят?

– Да, в столицу, – почему-то неохотно ответил Мигель. Странное чувство какой-то неловкости на мгновение овладело им; он понял вдруг, что стыдится своего предстоящего отъезда. Покинуть «кофейные земли» в такой напряженный момент – почти дезертирство. В Гватемале последние десять лет именно народный учитель являлся обычно проповедником и представителем новых идей демократического правительства. А теперь, когда над страной нависла такая угроза, может ли он оставить на произвол судьбы тех, кого учил? «Но, черт возьми, я ведь не просил об этом переводе, – возразил он сам себе. – А отказываться от более ответственной работы из-за

каких-то слухов, из-за опасений тоже было бы нелепо…»

Дон Аугусто спросил:

– Вы сами из столицы?

– Нет, я там только учился. Я из Чамперико. В столицу мы с матерью перебрались после гибели отца. Он участвовал в заговоре тридцать четвертого года, его убили во время сентябрьской резни… после того как полковник Родриго Ансуэта предал движение. Помните?

– Помню. А в партии давно?

– С сорок девятого.

– Ясно.

Дон Аугусто снова помолчал, потом спросил как бы между прочим:

– Химена мне говорила, что вы хорошо знакомы с дочкой Монсона?

– Знаком, – не сразу ответил Мигель. – Она хорошая девушка. Не то, что папаша.

– Вот насчет папаши… Дон Эрнандо просил вам передать, что о нем ходят скверные слухи, об этом сеньоре.

– Знаю. Кому знать, как не мне! А что именно?

– Ну, что от него можно ждать любой пакости.

– Знаю, – подтвердил Мигель. – Но я знаю и сеньориту Монсон… не один год.

– Она, кажется, сейчас вернулась из Штатов?

– Да, вчера приехала. – Мигель посмотрел на собеседника. – Вас удивляет, что я с ней хорошо знаком?

– Нет, отчего же! – уклончиво ответил дон Аугусто. – Но вообще-то, знаете, из такой семьи… Тут нужно смотреть в оба.

– Вообще вы правы, но в данном случае нет оснований опасаться.

– Ну, понятно. Если вы знаете сеньориту Монсон не один год, то… Кстати, вы действительно давно с ней познакомились, или это было сказано в переносном смысле?

– Нет, в самом прямом. Мы познакомились в сорок восьмом, когда я был на последнем курсе.

– А-а, вот как… Да, это порядочно времени. Целых шесть лет, да-а… А вы, дон Мигель, не пытались отсоветовать девушке учиться в Штатах?

– Пытался, но это решил ее отец.

– Ну да, понятно. Она такая послушная дочь?

Мигель нахмурился, не глядя на собеседника. Что за допрос, каррамба! Впрочем, нужно понять и то, что со стороны многие вещи выглядят иначе.

– Я понимаю ваше беспокойство, дон Аугусто, но…

– Это не совсем м о е беспокойство, дон Мигель.

– Я понимаю. Поэтому я и отвечаю на ваши вопросы, верно? Так вот, относительно Джоанны. Я хочу сказать, сеньориты Монсон… Дело обстоит так. Я познакомился с нею, когда она кончала колледж. Тогда у нее был только патриотизм – ну, знаете, как бывает у наших подростков, – любимая родина, кетсаль, который не живет в клетке, и так далее. Все это выглядело у нее, конечно, невероятно наивно. В ее коллекции обожаемых национальных героев, например, рядом с Морасаном ухитрился сидеть Руфино Барриос. А начиналась эта коллекция, как полагается, с самого Текум-Умана, так что целый пантеон. Это одно. А второе – у нее был с детства один знакомый, приятель ее отца, который больше всего на свете ненавидел Убико – по каким-то личным мотивам или объективно, не знаю, – и от него она научилась ненавидеть диктатуру. Этот сеньор Кабрера, похоже на то, был для девочки, по существу, первым учителем, своего рода интеллектуальным наставником. Во всяком случае, книги для нее выбирал он. Ну вот… Это в какой-то степени объясняет, почему она так восторженно встретила октябрьскую революцию. По-детски, но восторженно. Ей было тогда тринадцать лет. В конце концов не обязательно нужно родиться в ранчо, чтобы сердцем чувствовать справедливость…

– Конечно, дон Мигель, кто же станет против этого возражать!

– Да… Ну, разумеется, тут уж Руфино Барриос получил отставку, и любимым героем стал профессор дон Хуан Хосе Аревало, – Мигель улыбнулся. – А отец все же оставался отцом, ей понадобилось еще много времени, чтобы с моей помощью разобраться во всем как полагается. Отца она любила, да и сейчас любит, надо полагать. Тут уж ничего не поделаешь. И когда он сказал, что посылает ее в Колумбийский университет…

Мигель пожал плечами. Дон Аугусто слушал внимательно, повернув голову.

– Ну, вы сами понимаете, редко какая девушка откажется от возможности учиться за границей. Ей очень хотелось посмотреть Штаты. Я попробовал приводить разные соображения, но, честно говоря, особенно веских у меня не было. И получилось так, что Нью-Йорк пошел ей на пользу, потому что в университете она сразу оказалась в гуще политической эмиграции: с Кубы, из Никарагуа, из Доминиканской Республики… Так что, вы сами понимаете, Джоанна изучала там не только политэкономию и журналистику. Ну, а коррективы в ее образование вносил уже я.

– Ну, понятно, дон Мигель, на то вы и учитель, э? Так так… Ну, а с самим Монсоном вам часто приходилось встречаться?

– Нет, редко. Последний раз в прошлом году, когда отбирали пустующую землю, – усмехнулся Мигель. – Вот от этого типа можно ждать всего…

– Боюсь, что да. Ну ладно, дон Мигель. Мы с вами еще завтра поболтаем, а сейчас я хочу зайти к одному приятелю, пока еще не очень поздно. Чего это Доминго так задержался? Ну, вы подождите, он, наверное, сейчас подъедет…

Дон Аугусто ушел. Мигель посмотрел на часы и закурил новую сигару. Из дома вышла донья Химена и молча села на порог.

–Ваш брат ушел к приятелю, – сказал Мигель. – А муж, видно, вообще решил не возвращаться домой.

– Беда с ним, – вздохнула женщина. – Как начнет работать, хоть за уши оттаскивай. А у вас что с отъездом, дон Мигель?

– Вот приедет новый учитель, сдам ему школу и поеду.

– Уж лучше бы оставались. Какого еще назначат…

– Плохого не назначат, донья Химена, не беспокойтесь. А помните, как ко мне детей боялись посылать?

– Так ведь не знали вас еще, – засмеялась донья Химена. – Теперь-то знаем!

– Вот и того узнаете. А как он будет работать, это и от вас всех зависит. Поверите ему сразу, значит и дело пойдет, а иначе и ему будет трудно. Человеку на новом месте нужно помочь.

– Стойте, – насторожилась донья Химена. – Вроде мой едет! Слышите?

В ночной тишине явственно послышался треск мотоцикла.

– Это он, – кивнул Мигель. – За километр узнать можно. Оштрафуют его когда-нибудь, вот увидите…

Постепенно приближаясь, шум превратился в оглушительную пулеметную трескотню, потом за деревьями мелькнул яркий луч фары, и все стихло. Заскрипела калитка, на дорожке показался силуэт человека, ведущего за руль мотоцикл.

– Наконец-то! – крикнула донья Химена. – Ты бы еще позже!

– А, и учитель здесь! Привет, привет. Как это тебе нравится – работаешь для нее как мул, а она только и знает, что кричать!

– Значит, соскучилась, – засмеялся Мигель. – Привет, Доминго. Что так поздно?

– Сейчас расскажу… Ремонсито спит?

– Спит, – отозвалась жена. – Аугусто приехал, так тебя и не дождался, пошел куда-то. Ужин разогревать?

– Приехал Аугусто, да? А, ну-ну, интересно, что у них там… Как ты сказала – ужин? Разогревай, а как же, поесть-то человеку надо после работы.

– После работы, – фыркнула жена. – Еще неизвестно, чем ты там занимался…

– Это уж ты зря, старуха! Занимался я тем, чем положено.

Доминго присел на порог рядом с женой и закурил.

– У них там на кухне труб что твоя фабрика, тут тебе и горячая вода и холодная, и пар, и чуть ли не сжатый воздух. Ладно. Сломался у них третьего дня кран, так они вызвали какого-то дурня, и он там такого навертел – одним словом, все перепутал, кипяток пустил в трубопровод для холодной, а трубы там свинцовые, ну, их и поразрывало к чертям в десяти местах. А все ведь в стенах, облицовка там кафельная…

Доминго со вкусом затянулся и покрутил головой.

– Пришлось разворотить им полкухни. Зато подработал сегодня – завтра буду лежать кверху пузом и плевать в потолок. Ну, жена, как там насчет ужина?

– Ты бы еще позже явился! Сейчас разогрею, погоди.

Она принялась раздувать огонь в жаровне. Приятно потянуло горьковатым дымком древесного угля.

– А ты опять без глушителя ездишь, – сказал Мигель. – Я тебе говорю, нарвешься на штраф.

– А что в нем толку, в глушителе, только мощность снижает. Шум мне нипочем, и так от паяльной лампы голова гудит.

– Да, но другим спать надо… Ну, как там?

– Это где, у Монсонов? Да ничего, полно гостей было, – зевнул Доминго. – Богато, черти, живут! Ты вот послушай, какая у них кухня…

– Ну тебя к дьяволу с твоей кухней! Привез или нет?

– Что это? А-а, письмо… Факт, было письмо, было… Вот если я его только не потерял…

– Слушай, ты!

– Ну-ну, – захохотал Доминго, увернувшись от тумака. – Эк его разобрало, скажите на милость! На, получай свое письмо, вот оно. Доволен?

– Я тебе покажу «доволен»! Ладно, Доминго, я пошел.

– Куда? А ужинать не будешь?

– Да нет, я уже. Пойду, у меня работы много на завтра…

Мигель встал и потянулся, разыгрывая неторопливость.

– До свидания, донья Химена! – крикнул он женщине, продолжавшей хлопотать у жаровни. – Ужинать не зовите, некогда, а муженька своего проберите хорошенько, я вовсе не уверен, что он и в самом деле целый день работал. Доминго, заходи завтра после обеда послушать радио, интересный матч будут транслировать!

– Ладно, может, зайду.

Мигель вышел из калитки и наискось пересек улицу, направляясь к одноэтажному зданию школы. Лохматая черная дворняжка встретила его на освещенном крыльце, радушно помахивая хвостом.

– Идем, Чучо, – сказал Мигель, отпирая дверь, – похоже на то, что есть хорошие новости… Входи, входи!

Пес прошмыгнул первым, вскочил в скрипучее плетеное кресло и шумно завозился там, устраиваясь поудобнее.

– Прочь с кресла, – рассеянно сказал Мигель, остановившись посреди комнаты и осторожно вскрывая конверт. – Сколько еще раз тебе, проходимцу, это повторять?

Пес вздохнул, словно обидевшись на «проходимца», но с места не тронулся.

Прочитав первые строчки, Мигель улыбнулся. Продолжая читать, он подошел к койке и присел на ее край. Потом улыбнулся еще шире, опустил письмо и подмигнул псу.

– Слушай, ты, – сказал он, ероша волосы. – Ты понимаешь, что значит «навсегда твоя»?

Чучо вежливо приподнял губу и стукнул хвостом по подлокотнику.

– Не понимаешь? Ладно, придется прочесть тебе все письмо, тогда, может, поймешь.

Мигель стал перечитывать письмо вслух. Пес слушал внимательно, потом заколотил хвостом еще громче и зевнул – нервно, с подвывом.

– Осел и сын осла! – рассердился Мигель. – Все еще не понял? Тогда ступай вон. Ну, живо!

Пес недовольно заворчал.

– Освободи кресло, мне нужно работать! – крикнул Мигель. – Нечего сидеть в кресле и изображать из себя человека, если в голове пусто. Ступай на улицу, Чучо!

Чучо заворчал еще недовольнее.

– Слушай! – насторожившись, громким шепотом сказал вдруг Мигель. – Слышишь, ящерица? Там большая ящерица…

При слове «ящерица» пес сорвался с кресла, а Мигель – с койки, и оба ринулись к выходу.

– Лови ящерицу, держи ее, хватай! – заорал Мигель, ударом ноги распахивая дверь; пес вылетел кубарем и с яростным лаем умчался в темноту.

Взяв с койки письмо, Мигель сел в освободившееся кресло, придвинул его к колченогому столику, заваленному книгами и ученическими тетрадками, и еще раз перечел все – от даты в верхнем углу до знакомого росчерка подписи. Потом достал из ящика небольшой портрет Джоанны в кожаной рамке, поставил его перед собою, прислонив к надбитой пивной кружке с карандашами, и задумался, подперев щеки ладонями.

Чучо за окном продолжал возбужденно лаять, безуспешно разыскивая в кустах свою ящерицу.

– Эй, ты! – крикнул Мигель. – Дурень! Поди сюда, что я тебе расскажу…

Глава 5

В ту же ночь около одиннадцати старое дребезжащее такси остановилось на углу двух тихих улиц резиденциального пригорода столицы. Перекресток был ярко освещен. Пассажир, сидевший на заднем сиденье, достал бумажник и нагнулся к шоферу.

– Послушай, приятель, сверни-ка, где потемнее, – попросил он, передавая деньги, и хихикнул коротко, немного смущенно. – Когда имеешь дело с замужней сеньорой, приходится соблюдать осторожность… Увидит случайно какой-нибудь сосед, и…

Шофер кивнул понимающе и сочувственно. Машина проползла десяток метров, скрывшись в угольно-черной тени платана; потом снова выбралась на освещенную часть улицы и укатила, лязгая и погромыхивая.

Пассажир докурил сигарету, стоя в тени и нетерпеливо поглядывая на светящиеся стрелки ручных часов. Улица оставалась такой же безлюдной, где-то далеко радио передавало танцевальную музыку, вокруг фонаря бесшумно и исступленно толклись мошки. Заорал вдалеке пьяный, и снова стало тихо, лишь пролетали, путаясь в темной ночной листве, обрывки синкопированных джазовых ритмов. Грузный человек, ждущий в тени платана, выругался сквозь зубы и закурил вторую сигарету.

Он ждал еще минут десять; потом из-за угла, едва слышно шелестя мотором, неторопливо выплыла низкая черная машина. Человек под платаном бросил сигарету и шагнул на мостовую.

Машина затормозила рядом с ним. Задняя дверца распахнулась, выглянуло лицо в очках.

– Полковник, вы? Прошу садиться, мы опаздываем.

Грузный полковник, сердито сопя, полез внутрь.

– Без вас знаю, что опаздываем, – сказал он недовольным тоном, когда машина тронулась, быстро набирая скорость. – Торчу здесь уже двадцать минут! Вы не могли придумать ничего умнее, как взять машину с номером дипломатического корпуса?..

Сидящий рядом человек в очках принялся что-то объяснять; полковник не слушал его, насупившись, глядел перед собой.

Внутренность машины освещалась через равные промежутки вспышками фонарей. Стало светлей, заиграли разноцветные отблески реклам. Не сбавляя скорости, машина пронеслась через

Пласа-де-Армас. Мелькнули часовые у входа в военное министерство. Полковник откинулся в глубь машины, быстрым движением, словно фуражку за козырек, надвинув на глаза шляпу.

Кончились людные кварталы центра. Снова глухие тихие переулки, редкие фонари в густой тени разросшихся деревьев, спящие предместья. За городом в машину ворвался сильный ночной ветер, аромат сосен и альпийских лугов. Полковник посмотрел на часы: время приближалось к полуночи.

Хозяин виллы поднялся из кресла им навстречу.

– Your Goddamn conspiracy, – сердито сказал полковник вместо приветствия, пожимая ему руку. – Making me play trick around like a detective – crazy kid²²…

– We must take certain measures for the safety sake, dear colonel²³, – отозвался хозяин медленным скрипучим голосом. – Кстати, будем говорить по-испански, если вы не возражаете. Мне нужна практика. А насчет «конспирации», ничего не поделаешь, в рискованной игре приходится принимать меры предосторожности, как бы глупо они ни выглядели. Прошу вас, сеньоры.

Полковник грузно опустился в кресло.

– Меры предосторожности… – проворчал он. – Хорошая предосторожность – ехать на такое свидание в машине с дипломатическим номером! Хорош я был бы, если бы меня задержали в такой машине…

– Ну, не будем преувеличивать. Здесь все же не задерживают пока дипломатов… и не обыскивают их машины. Глоток виски, сеньоры?

Полковник, продолжая хмуриться, взял стакан. Человек в очках отказался, сославшись на жару.

– Разве? – удивился хозяин. – Странно, я нахожу здешние ночи скорее прохладными. Очевидно, сказывается высота. Около шести тысяч футов, если не ошибаюсь? Где у вас по-настоящему жарко, так это на побережье.

– Да, в низкой зоне климат паскудный, – отрывисто сказал полковник, взбалтывая стакан. – Жаль, что действовать придется именно там.

– О, только в первые дни, дорогой полковник, только в первые дни. Ну что ж, раз мы уже заговорили о деле…

– Да, не будем терять времени, – кашлянул человек в очках. – Насколько я понимаю, у вас есть хорошие новости?

Хозяин, занятый раскуриванием сигары, помедлил с ответом. Он ощутил вдруг знакомое чувство отвращения к своей работе и к людям, с которыми ему по долгу службы приходится иметь дело. Чувство это в последнее время приходило все чаще и с каждым разом становилось все острее; недавно он даже поймал себя на желании уйти в отставку. Такая возможность, разумеется, была весьма слабой. Вернее, ее не было вообще. Будь он постарше, тогда другое дело. Но в сорок восемь лет правительственный служащий не может взять и уйти в отставку просто так, без веской причины. А вряд ли в Вашингтоне признают веской ту единственную причину, которую может выставить он и которая формулируется как несогласие с тактикой центральноамериканского отдела государственного департамента.

Впрочем, на самом деле это даже сложнее, чем просто «несогласие с тактикой». Тактика определяется стратегией, и нельзя не признать, что в данном случае одно вполне соответствует другому. Стратегия же государственного департамента в целом определяется национальными интересами Штатов. Это аксиома, которую он даже в мыслях не имеет права брать под сомнение. Все это так. Но ему самому от этого нисколько не легче. Ибо он, защищая интересы своей страны, вынужден заниматься делами, от которых попросту смердит.

Он отложил сигару – аромат ее стал вдруг неприятен – и с откровенной насмешкой посмотрел на кабальеро в очках.

– Хорошие новости? – переспросил он. – Well²⁴… Это зависит от того, какие новости являются для вас хорошими, мой сеньор. Если вы имеете в виду начало гражданской войны в вашей стране, то я думаю, что в ближайшие дни вы действительно сможете порадоваться этой… хорошей новости.

– Слышно что-нибудь из Копана? – быстро спросил полковник. – Когда они, наконец, там зашевелятся, каррамба!

– Они зашевелятся тогда, когда им прикажут. Не раньше и не позже. Что слышно из Копана, я не знаю, но мне поручено сообщить вам, что операция будет начата раньше, чем предполагали.

– А что случилось? – спросил человек в очках.

– Особенного ничего, – хозяин пожал плечами и снова взялся за сигару. – Просто нельзя больше тянуть с делом, о котором уже орут на всех перекрестках. Беда в том, что наш друг Армас слишком любит рекламу. На этом полушарии не осталось, кажется, ни одной проклятой газеты, которая за последние недели не поместила бы фоторепортажей о его «крестоносцах». Крестоносцы на занятиях, крестоносцы на отдыхе, крестоносцы дефилируют мимо своего вождя и так далее. Вы забываете, что Гальвес не Сомоса. При всей своей терпимости, мягко выражаясь, дон Хуан Мануэль может все же в один прекрасный день возмутиться и положить этому конец. Мне сообщили сегодня, что на столе у Ториэльо лежит черновик послания гондурасскому канцлеру с решительным требованием разоружить и интернировать людей Армаса. Вы не хуже меня понимаете элементарную законность этого требования, поэтому нельзя быть уверенным, что оно будет оставлено без внимания. Это одно соображение. Ну, и кроме этого, простое благоразумие подсказывает начать операцию в тот период, когда в Совете Безопасности председательствует мистер Лодж. Говоря иными словами, не позже конца июня.

Человек в очках кивал, слушая хозяина.

– Так, так… я понимаю… Но в таком случае есть ли вообще смысл созывать Консультативное совещание?

– Оно и не будет созвано.

– Ах, вообще не будет… Так, так… Позавчера нас несколько обескуражило то, что требование созыва не было представлено в Совет ОАГ. Впрочем, я так и сказал коллегам, что, очевидно, возникли какие-то особые соображения.

– Да. Особые соображения сводятся к тому, что сейчас стало рискованно привлекать к этому делу внимание латиноамериканской общественности.

– Благоразумнее просто поставить ее перед fait accompli.

– Перед чем это? – насторожился полковник.

– Перед совершившимся фактом.

– А-а… Что ж, верно! Мы, солдаты, вообще против всех этих дипломатических изворотов, такие вопросы нужно решать силой оружия.

– Безусловно, полковник, – кивнул хозяин и обернулся к человеку в очках: – Вы хотели что-то спросить?

– Да, относительно этого, м-м-м… факта. Когда все же, по вашим предположениям, мы увидим его совершившимся?

– Я сказал, в ближайшие дни. Возможно даже, до конца этой недели. Вы удовлетворены?

Ничего не заметивший полковник хлопнул себя по колену и издал какое-то восклицание, но от человека в очках не укрылась насмешка, почти откровенно прозвучавшая в тоне хозяина.

– Простите, я не совсем понимаю… – начал он обиженно, но хозяин не дал ему кончить фразу.

– Это неважно! – Он поднял ладонь предостерегающим жестом. – Не будем заниматься психологическими наблюдениями, уже поздно. Мистер Перифуа поручил мне встретиться с вами, чтобы окончательно уточнить некоторые детали. Что касается ваших задач, полковник, то часть из них отпадает сама по себе. Армас располагает сейчас такими силами, что непосредственно военные операции, очевидно, будут успешно завершены в пределах сорока восьми часов с момента вторжения. Учтите, однако, что отдельные части вашей армии смогут продолжать сопротивление даже после формальной капитуляции командования…

– Чушь, – сказал полковник, дернув усами.

– Это не «чушь», а вполне реальная возможность, которую мы не имеем права не учитывать, – холодно возразил хозяин. – Поэтому вы, я имею в виду оперативный отдел генштаба, должны позаботиться о том, чтобы все части гватемальской армии, где офицерский состав известен своими симпатиями к правительству, были с первого часа брошены к границе. Мосты в долине Мотагуа будут подвергнуты бомбежке лишь после того, как все части окажутся на передовых линиях.

– Бред! – крикнул полковник. – Вы отдаете себе отчет в том, что именно они являются самыми боеспособными?

– Совершенно верно. Именно поэтому нужно перемолоть их в первой фазе операции. Вам это ясно? Они будут сопротивляться так или иначе, и если не разгромить их на границе, разнесут ферменты сопротивления по всей стране. А герилья в собственном тылу – это самое страшное, что может встретить Армас после победы. Учтите, его войска состоят из наемников и, следовательно, приспособлены к любому типу войны, кроме партизанской.

Полковник, нервно щелкая зажигалкой, закурил новую сигарету.

– Нелепость! – фыркнул он. – Герилья! Партизаны! Ветряные мельницы! Чего ради мы будем из страха перед завтрашними трудностями создавать себе ненужные трудности сегодня?

– Вы никогда не играли в шахматы?

– Здесь мы не играем, мистер! Здесь дело идет не о каких-нибудь там дипломатических штучках, а об исходе военной операции! Мы сделали все, чтобы именно эти верные правительству части к началу вторжения оказались как можно дальше от гондурасской границы…

– Это было ошибкой, – спокойно сказал хозяин. – Теперь вы ее исправите. Если части дислоцированы слишком далеко на севере, переброску нужно начать немедленно. Завтра же, вернее – сегодня утром, вы доложите военному министру, что в связи с тревожным положением на границе считаете настоятельно необходимым усилить гарнизоны в департаментах Чикимула, Сакапа и Исабаль. Кстати, это дает вам возможность лишний раз выступить в роли патриота, в вашем положении это не лишне. Сколько времени понадобится, чтобы перебросить войска на правый берег Рио-Мотагуа?

– Сейчас трудно сказать, – пробурчал полковник, – несколько дней… Смотря в каком состоянии дороги в горах…

– Одним словом, поторопитесь. Я распоряжусь не бомбить мосты, пока не получу сигнала от вас. Ну что ж… Эта сторона вопроса ясна. Теперь с вами, доктор…

– Я слушаю, – быстро сказал человек в очках.

– С вами мы должны уточнить другую сторону. Задача та же: обеспечить тылы Армии освобождения от возможных партизанских действий сторонников свергнутого режима. Таковыми могут оказаться как военнослужащие, о чем мы только что говорили с полковником, так и гражданские лица. Нужно ожидать, что с началом вторжения левые элементы правительства потребуют вооружить профсоюзы, и население получит в руки оружие.

– Думаю, что нет, – покачал головой человек в очках. – В правительстве имеют влияние не только левые элементы.

– Это мне известно, сеньор, я нахожусь в Гватемале не первую неделю. Вопрос в том, чье влияние перевесит. Синдикаты не должны получить оружие ни в коем случае, – сказал хозяин, подчеркнув интонацией последние слова. – Слышите? Ни в коем случае оружие не должно быть передано гражданским лицам! Это неизмеримо важнее, чем проблема уничтожения верных правительству армейских частей, надеюсь, вы отдаете себе в этом полный отчет. У нас нет оснований сомневаться в успехе вооруженного вторжения, но за успех всего предприятия в целом я не дам и цента, если вы позволите коммунистам вооружить народ. Вы это понимаете?

– Разумеется, разумеется, – закивал человек в очках. – Но даже если это случится…

– Если это случится, – нетерпеливо повышая голос, прервал его хозяин, – вам останется пустить себе пулю в висок или просить убежища за границей. И я не знаю, всякое ли посольство согласится открыть перед вами свои двери. Наше по крайней мере от такого шага воздержится почти наверное, это я заявляю вам со всей категоричностью. Мы не можем рисковать престижем Соединенных Штатов, укрывая у себя провалившихся заговорщиков. Надеюсь, вас не шокирует откровенность, мы здесь не на посольском рауте.

– Нет-нет, нисколько, – заверил человек в очках. – Я прекрасно все понимаю! Я хотел только сказать, что было бы ошибочно считать весь народ безусловно преданным нынешнему правительству. Подобное мнение распространено, но оно все же несколько преувеличено, поверьте мне…

– Послушайте, доктор! У вас может быть на этот счет свое мнение, у меня свое, но в данном случае ни одно, ни другое не играют ровно никакой роли. Я разговариваю сейчас с вами как официальный представитель тех кругов, которые финансируют и поддерживают ваше предприятие, и вес в данном случае может иметь лишь мнение, принятое упомянутыми кругами. Так вот, ошибочно или нет, но они считают, что гватемальский народ в массе поддерживает режим полковника Арбенса и что в силу этого нельзя ни в коем случае дать народу возможность влиять на ход событий. Операция должна быть проведена, фигурально выражаясь, за спиной народа и так быстро, чтобы он не успел оглянуться. Ясно?

Наступило молчание. Хозяин скользнул взглядом по лицам гостей и отвернулся к окну.

Слуга негр принес кофе. Расставив приборы на низком столике, он опорожнил пепельницы, сменил в вазочке обтаявший лед и вышел, бесшумно ступая на каучуковых подошвах.

– Прошу, – коротко сказал хозяин. Взяв чашечку, он откинулся на спинку кресла, машинальными движениями помешивая густую, почти черную ароматную жидкость.

…Кофе и бананы – богатство этой маленькой страны, ставшее ее проклятием. В сущности, нынешнее правительство – правительство, которому осталось несколько дней жизни, – оно делало все эти годы именно то, что нужно для Гватемалы. Точно так же, как вашингтонское делает то, что нужно для Штатов.

– Кстати, по поводу оружия, – сказал хозяин, допив свой кофе. – Представители гражданской оппозиции в департаментах Эскинтла и Альта-Верапас жалуются на недостаточность парашютных забросок. Я не знаю, что у вас там происходит, но мы не можем тратить сотни тысяч долларов на посылки, которые не доходят по назначению. В газетах чуть ли не каждый день сообщается о находках оружия, которое крестьяне сдают властям. Вы уверены, что они сдают все найденное? Или в конечном итоге окажется, что все эти месяцы мы вооружали индейцев?

– Я не думаю, – сказал человек в очках. – Индейцы не любят иметь дело с оружием, едва ли они станут его прятать.

– Что значит «не думаю»? Что значит «едва ли»? Игра слишком серьезна, сеньор, чтобы мы могли позволять себе догадки и предположения! Вам уже тысячу раз указывалось на необходимость наладить безотказную службу наведения и сигнализации, были заброшены ультракоротковолновые рации для двусторонней связи с самолетами. Где эта служба наведения? В каком веке живут ваши плантаторы, черт бы их побрал? Или они ждут, что пеоны будут сами разыскивать сброшенное оружие и сносить его своим добрым господам? Так продолжаться не может. Вы забываете, что это оружие куплено на деньги наших налогоплателыциков!

– Я всегда говорил, что со штатскими лучше не связываться, – проворчал полковник, наливая себе новую порцию виски. – Напрасная трата сил и времени. Так или иначе, а все решает армия, и нечего всяким адвокатам путаться у нее под ногами.

– То-то она «все решила» в октябре сорок четвертого! – злобно огрызнулся человек в очках. – Как будто не офицеры вручили власть доктору Аревало!

Полковник побагровел.

– И вы еще обвиняете армию в октябрьских событиях! Какие это офицеры привели к власти Аревало? Такие, как Арбенс? Это шпаки в мундирах, а не офицеры! Ясно вам? Переворот сделали штатские, штатские, независимо от того, как они были в тот момент одеты!

– А что же тогда делали настоящие офицеры? – взвизгнул человек в очках. – Где же была в тот момент гватемальская армия и ее доблестный офицерский корпус?

– Господа, господа, – вмешался хозяин, – сейчас не время для исторических споров. Прошу вас, успокойтесь…

Но его уже не слушали.

– Да как вы смеете! – ревел полковник. – Я не потерплю, чтобы в моем присутствии…

– Вы уже десять лет терпите у себя в стране красную диктатуру! Вы, армия, у которой в руках оружие! Все вы становитесь героями за бутылкой виски…

– Господа! – хозяин повысил тон, стараясь перекричать спорящих. – Господа, вы не в своем уме!

– Он еще смеет обвинять армию в десятилетнем терпении! А кто, как не офицерский корпус, устраивал заговоры все эти годы? И кто их проваливал, как не шпаки? Мы бы уже год назад расстреляли Арбенса со всем его кабинетом, если бы не кретинизм этих сукиных сынов идиотов Бельтранена и Камачо Лаббэ, которые завалили связь с Гондурасом! Лиценциаты! Муниципальные советники! В заднице последнего из моих капралов больше сообразительности, чем в головах у этих тупиц с университетскими дипломами!

– Кабальерос, вы забываетесь! – крикнул хозяин, ударив по столу ладонью. – Прошу немедленно прекратить, мы собрались не для того, чтобы учиться казарменному остроумию! Полковник и вы, доктор, вы служите сейчас общему благородному делу свободы и хотя бы ради него забудьте свои разногласия. Если армия и общественность не сумеют найти общий язык сейчас, перед лицом общего врага, то как же вы предполагаете сотрудничать в дальнейшем, когда перед вами возникнут более сложные задачи?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду переворот 20 октября 1944 года

Вернуться

2

Президент Гватемалы в 1950—1954 годах.

Вернуться

3

«Vision» – официальный журнал, издающийся в США на испанском языке и освещающий главным образом проблемы Латинской Америки.

Вернуться

4

Gringueros (исп.) – презрительное прозвище лиц, преклоняющихся перед всем североамериканским.

Вернуться

5

Название вымышленной центральноамериканской республики (О'Г е н р и, «Короли и капуста»).

Вернуться

6

Официальное наименование внешнеполитического курса президента Франклина Д. Рузвельта в отношении Латинской Америки.

Вернуться

7

Capataz (исп.) – надсмотрщик на плантации.

Вернуться

8

Ударный музыкальный инструмент (вроде ксилофона).

Вернуться

9

Manzana—единица площади в Гватемале = 0,7 гектара.

Вернуться

10

Длинный нож-тесак, применяющийся и как оружие и как земледельческое орудие.

Вернуться

11

Nina(исп.) – барышня.

Вернуться

12

Денежная единица в Гватемале (приравнен по стоимости к доллару).

Вернуться

13

Cofradia (исп.) – религиозное братство, община у гватемальских индейцев.

Вернуться

14

F i п с а – усадьба, плантация в Центральной Америке.

Вернуться

15

Comandancia (исп.) – военная комендатура.

Вернуться

16

Cura(исп.) — священник.

Вернуться

17

У католиков временное отлучение от церкви, как мера наказания.

Вернуться

18

Уважаемый отец – обращение к католическому священнику в Латинской Америке.

Вернуться

19

Местное название морской коровы, ламантина.

Вернуться

20

Comme il faut (фр.) —как полагается.

Вернуться

21

Гватемальская партия труда—официальное наименование Гватемальской компартии в 1954 году.

Вернуться

22

Ваша проклятая конспирация… заставляете меня валять дурака, как помешанного на шпионах мальчишку (неправ. англ.).

Вернуться

23

Приходится принимать известные меры предосторожности, дорогой полковник (англ.).

Вернуться

24

Ну что же… (англ.).

Вернуться