Ольга Свобода
Настроение жить

Настроение жить

Не время

Оля провела по губам помадой, и плотно закрыла колпачок. Руки дрожали. Неудивительно: не каждый же день она готовится сообщить такие новости!

Отражением в зеркале она была почти довольна. Ну и в любом случае – это лучше, чем обычно. Интересно, заметит ли Витя, что она нарядилась после работы, специально для него?

Хлопнула входная дверь. Оля поморщилась: ну вот, пропустила писк домофона. Витя всегда набирал код, а не пользовался ключами, и короткий «треньк» оповещал о скором приходе мужа. Чем бы Оля не занималась в этот момент, она тут же бежала в прихожую. Приятно ведь, когда тебя встречают? А тут на тебе – опоздала.

Легкая шифоновая юбка взметнулась от торопливых шагов хозяйки, открыв больше ног, чем полагалось по замыслу создателя. Но Витя красоты не оценил, не улыбнулся при виде жены. От суровой складки на лбу супруга и Олино веселье испарилось без следа. Но о причинах дурного настроения мужа долго гадать не пришлось:

– У мамы инсульт.

В голове Оли разом возникло столько вопросов, что ни один из них не мог прорваться первым. Почему инсульт? Она же ещё молодая?.. И что будет дальше? А как она себя чувствует? В какой больнице? И – где-то на задворках сознания – а как ему теперь сказать…? Вслух получилось выдавить только одно:

– Как?

– А вот так, – недовольно скривился Витя, – говорил я ей: дался тебе этот огород! Я тебе десять мешков той картошки куплю, и долбаных огурцов – тоже! Вот зачем там уродоваться по жаре, а? Но нет же: ей виднее. И вот – пожалуйста! Спасибо хоть жива осталась… Завтра же закажу трактор, чтоб перекопали там всё к едрене фене. Хотя какой трактор… Кому теперь вообще эта дача нужна!

Оля благоразумно промолчала. Хотя справедливости ради и хотелось сказать, что ничего Серафима Павловна там не «уродовалась». Десять кустиков огурцов, десять – помидоров, грядка зелени, и ведро посаженной картошки. Кусты и немножко цветов. А чем еще развлекать себя на пенсии, если всю жизнь привыкла работать на износ? Не на фитнес же ходить, в самом деле… Свекровь сажала только то, что могла обработать сама, и Витю с Олей к полевым работам никогда не принуждала. Но Витя всё равно мамино увлечение не одобрял. А теперь и вовсе запретит, даже если Серафима Павловна поправится…

Оля встряхнула головой. Что значит «если»? Конечно поправится! Надо будет её навестить как только разрешат…

Витя помыл руки и направился на кухню. Глядя на несложный, но красиво сервированный ужин, он вдруг внимательно осмотрел Олю и спросил:

– А что, у нас сегодня какой-то праздник?

– Нет, просто захотелось, – ответила Оля и густо покраснела. Врать она не умела совершенно. Но и сказать правду не решилась: лучше как-нибудь потом. Видно же, что сейчас не время.

***

– Оля, пойми, сейчас совсем не время для такого! Мама парализованная, ипотека не выплачена, да и вообще…

Оля растерянно глядела перед собой, машинально прижав руку к животу. Что значит «не время»? а когда оно – время, если она уже…

– Как же ты недосмотрела-то? Взрослая ведь женщина, у вас же есть там всякие способы… Могла бы хоть моим мнением сначала поинтересоваться!

Оля было открыла рот, но поспешно его закрыла, не дав вырваться жалким оправданиям. И вдруг разозлилась. Почему она должна чувствовать себя виноватой, и объяснять взрослому мужчине, что женщины не беременеют сами по себе? И что ни одно средство не даёт стопроцентной защиты?

Но прежде чем выдать гневную отповедь, Оля снова передумала. Ни к чему скандал. Вите сейчас тяжело: он с трудом перенес известие, что его мама теперь инвалид. Сама-то она узнала о своей беременности до всех событий, и свыклась с ней. А как бы она отреагировала сейчас? Может, тоже бы не обрадовалась…

– Вить, – осторожно начала она, – я понимаю, что это неожиданно. Я и сама удивилась. Но… всё уже случилось, понимаешь? Не переживай, мы справимся. Мы же всегда справлялись. Вместе. И мама поправится. Надо ей сказать обязательно! Доктор же обещал, что есть шансы на восстановление. А уж ради будущих внуков разве она не постарается?

Витя посмотрел на неё как-то странно.

– Оля, а… срок же еще небольшой, да? Может, есть пока какие-то варианты? Давай сейчас решим проблемы, а потом уже вернемся к вопросу. Через годик. Лучше – через два… Завтра надо к маме съездить, можем сразу и тебя на консультацию свозить. Чтобы два раза не мотаться.

Олю замутило. «Это всё токсикоз, – сказала она себе, – это не от Витиных слов. Просто токсикоз». В конце концов, много ли она знает, как реагируют мужчины на такие новости? Обмороки счастья хороши для фильмов, а в реальности-то оно по-всякому бывает…

Она понимала, что был всё еще не лучший момент вываливать известие на мужа, но скрывать беременность стало тяжело. Утренняя тошнота, изменившиеся вкусовые предпочтения, отсутствие менструации… Лучше было сказать самой, чем он бы догадался и рассердился, что она его обманывает.

Оля глубоко вдохнула. Ну же, соберись! Все конфликты решаются только одним способом: словами через рот. И надо как-то подобрать эти самые слова…

***

Компромисс – основа счастливого брака.

На аборт Оля не записалась. Но и Серафиме Павловне они тоже ничего не рассказали. Хотя Оле хотелось до жути – глядя в растерянные, потухшие глаза свекрови, так и тянуло поделиться. Дать новую цель, зародить надежду. Свекровь очень хотела внуков. В общем-то и Оля против не была, только Витя всё откладывал. Ждал подходящего момента…

Оля подумала, что более подходящего и не найти. Её родители уже умерли, Витин отец тоже. Серафима Павловна – единственный шанс Олиного ребенка на любовь бабушки. Доктора в прогнозах были осторожны, но не категоричны. И разве маленькое чудо не помогло бы встать на ноги?

С Витей про беременность они больше не говорили. Он делал вид, что ничего не случилось, а она старалась не привлекать лишнего внимания к этому вопросу, чтобы больше не слышать пугающих намеков.

Оля помнила, как сама чувствовала себя после смерти родителей. Но они ушли быстро и не болели. Поэтому на Витю она не обижалась – ничего, он потом всё поймёт, осознает, и жизнь снова наладится. Пока же она справится сама.

Тем более забот у мужа прибавилось. Серафиму Павловну вот-вот должны были выписать. Врачи сделали свою работу, а долгий реабилитационный период – это уже проблема родственников. Очевидно, что свекровь теперь не может жить одна. А услуги сиделок оказались ох как недешевы…

После пары трудных разговоров с матерью, Витя убедил её продать дачу. Отдавать пришлось с большой скидкой: лето кончалось, а деньги нужны были срочно. Оля в это дело не лезла, только пыталась поддержать свекровь. Со стороны казалось, что после сделки та совсем упала духом.

Оля всё ждала, когда можно будет рассказать про ребенка, но Витя не разрешал.

Убираясь у Серафимы Павловны в квартире накануне выписки, Оля твёрдо решила: еще неделя, и она расскажет сама. В крайнем случае – по секрету. Отношения у них были вполне дружеские, так что Оля не боялась, что свекровь ее выдаст. А вот обрадуется точно.

***

«Господи, ну почему всё так невовремя…» – услышала Оля тоскливый голос через закрывающуюся дверь «скорой». Если бы не было так плохо, то, наверное, стало бы обидно. Но голова кружилась, низ живота тянуло.

«Давай, девочка, не отключайся» – этот голос был бодрее, и требовал внимания. А Олю знобило и хотелось спать…

***

Едва открыв дверь, Оля поморщилась, и тут же этого устыдилась. Но запах в квартире и правда стоял крайне неприятный, красноречиво говорящий, что в квартире есть лежачий больной.

«Нет, здесь всё равно что-то не так», – нахмурилась Оля.

Нанятая сиделка показалась на секунду, и тут же скрылась в недрах квартиры, не поздоровавшись.

«Ну, в конце концов ей же не за это деньги платят».

Оля немного помедлила перед входом в спальню свекрови. Не из-за запаха, нет. Просто она ни разу не навещала её после выписки. Правду Витя матери говорить не стал, «чтобы не расстраивать». Поэтому то, что Оля не приезжала три недели и после того, как её саму отпустили домой, могло показаться Серафиме Павловне странным и обидным.

Но Оля боялась, что не сможет сдержаться.

Придя в себя, она, казалось, сполна оплакала потерю. Но слезы всё не кончались. Стоило попасться на глаза хоть чему-то, отдаленно напоминающему о детях, глаза моментально становились мокрыми.

Витя поначалу старался ее утешать. Потом сердился. А позже просто стал делать вид, что ничего не замечает.

Хотя теперь Оля начинала понимать, почему.

От жизнерадостной цветущей женщины, какой Оля всегда помнила свою свекровь, ничего не осталось. Серая кожа вокруг тусклых глаз покрылась множеством новых морщин, а у рта залегли глубокие складки. Раньше у Серафимы Павловны было лицо человека, который много улыбается. Теперь же – застыла уродливая маска страдания.

Оле вдруг стало стыдно.

У неё, скорее всего, ещё будет ребенок. Может даже и не один. А каково мужу видеть мать такой? И понимать, что лучше не станет?

Увидев Олю, Серафима Павловна кривовато улыбнулась. Витя говорил, что она стесняется своей невнятной речи, и расстраивается, что спустя столько времени после выписки нет прогресса.

Ну что же. Значит, Оля будет говорить сама. Проглотив горький комок, Оля бодро сказала:

– Здравствуйте, Серафима Павловна! Как хорошо, что я вас дома застала …

Наградой ей стало удивление и небольшая усмешка. Ну что же – неплохое начало…

***

– И как только совести хватило, а? Неужели думала, что я ничего не замечу??

Витя рвал и метал. Оно и понятно – очередную сиделку пришлось увольнять. Она настолько плохо ухаживала за Серафимой Павловной, что у той появились пролежни.

Дело осложнялось тем, что свекровь никогда не жаловалась.

– Черт-те что! Одна ноет, что работа тяжелая и просит надбавку, хотя оказывается, что и половины не делает, из того, что должна, а вторая лежит и молчит. А я что, телепат? Откуда я могу знать, что за такую зарплату человек может ничего не делать? Да она же…

Витя вдруг остановился и посмотрел на Олю. И добавил уже тише:

– Она же как ты почти получает.

Почему-то Оля сразу поняла, куда он клонит. Признаться, она и сама уже давно обдумывала, как можно помочь свекрови. Невыносимо было видеть, как она тает на глазах, как угасает в духоте и смраде. Ведь не так уж и тяжело проветрить комнату, почитать вслух книгу, поговорить, в конце концов! Но было несколько «но», почему она не предложила до сих пор свою помощь.

– Вить, но её же и на ночь оставлять нельзя… Да и бюджет весь на тебя одного ляжет… а у нас ипотека…

– Ничего, потяну я ипотеку. Мы и так, считай, всю твою зарплату сиделкам отдаем. А так хотя бы не чужой человек с мамой будет. Тем более она тебя так любит… А с ночными дежурствами я придумаю что-нибудь.

***

Оля сдержала судорожный вздох, и потянулась за новым памперсом. Чистый, который Оля еще не успела толком застегнуть, свекровь описала.

Оля знала, что это не нарочно. Просто ниже пояса Серафима Павловна не чувствовала почти ничего, и контролировать себя не могла. Но всё равно было обидно: хрупкая на вид свекровь оказалась тяжеловата для Оли, и лишний раз приподнимать её не хотелось.

Поняв, что произошло, Серафима Павловна отвернулась, пряча слёзы. Оля выругалась про себя: обычно она что-то говорила при такой деликатной процедуре, старалась отвлечь. А тут вдруг пожалела себя…

– Ну, а что мы загрустили? Знаю, знаю, сиделка из меня так себе, но уж придётся вам потерпеть, пока я вожусь. Надо же мне на ком-то учиться?

– Тебе уже давно на детках своих учиться надо, – немного резко ответила свекровь, – а не на никчемной бабке.

Сердце пропустило удар. Оля сделала пару вдохов перед ответом. Ну не знала же мама мужа, что бьёт по больному…

– Вот как только на вас отрепетирую, так сразу и займусь. Я бы еще и пюрешкой детской вас с ложечки кормила, да вы отказываетесь… Спасибо, хоть книжки читать разрешаете. Но опять же: не сказки. И не стыдно вам так подрывать мою профподготовку?

С шутками-прибаутками Оля всё же закончила смену памперса. Быстро убедилась в отсутствии пролежней, расправила ночнушку и накрыла свекровь одеялом.

– Знаешь, что самое плохое в таком состоянии? – вдруг спросила Серафима Павловна, – нет, не то, что я лежу тут бревном. Даже не то, что под себя приходится ходить. Самое неприятное – что ты всё это видишь. И Витя.

– Ну вот, – притворно надулась Оля, – значит, я тут стараюсь, а вы опять готовы какой-то тётке довериться? Проходили уже…

Оле показалось, что если бы свекровь могла махнуть рукой, она бы так и сделала. И в целом её понимала: трудно сохранить чувство собственного достоинства, пока невестка выгребает из-под тебя отходы жизнедеятельности, благоухающие на всю комнату. Оля тряхнула головой.

– А я знаю, почему вы к чужим тёткам хотите: потому что они вас упражнения делать не заставляют. А я вот буду! Ну, и куда у нас эспандер подевался…?

***

Оля хлопнула дверцей шкафа громче, чем рассчитывала.

Когда она соглашалась уволиться и начать ухаживать за свекровью, она не учла один важный момент.

На работе Оля была женщиной. А теперь – сиделкой.

Тушь безнадежно засохла, у последней помады истёк срок годности, а любимые лёгкие юбки и платья уступили место поношенным треникам и застиранным футболкам.

Да ещё в последнее время Оле всё чаще приходилось ночевать у свекрови: Вите сложно было найти помощников за небольшую цену, а на нормальную ночую сиделку денег не осталось: лекарства дорожали, Оля теперь ничего не зарабатывала, выручка с продажи дачи стремительно таяла…

В таких условиях попросить денег на маникюр – беспросветная глупость. Вздохнув, Оля с трудом оторвала взгляд от седого волоска на голове.

Если по-честному, они появились у нее еще после смерти родителей, в двадцать пять. Только мелирование здорово спасало, а теперь волосы отросли, и расстраивали Олю.

Домофон тренькнул. Оля вдруг поняла, что ей совсем не хочется бежать навстречу мужу. Но сделала над собой усилие и вышла в прихожую: у всех бывают плохие дни. А традиция – она на то и традиция, чтобы соблюдать её всегда.

– Ты ни за что не поверишь, что случилось!

Таким счастливым Оля не видела Витю уже давно. Она поцеловала ставшую колючей за день щеку и спросила:

– Что?

– Мне предложили работу! С зарплатой почти вдвое выше, чем сейчас. И должность лучше, и проект интересный.

Оля улыбнулась. Вот зря она предавалась унынию. Забыла, какой молодец у неё муж. Всё у неё ещё будет! И маникюр, и легкие платья, и причёска.

– Есть, правда, один нюанс. Придётся переехать в Казахстан.

Олины глаза стали вдвое шире безо всякой косметики.

– Понимаешь, там очень не хватает специалистов моего профиля. Здесь же мне никто такую зарплату не предложит… Я ещё не дал ответ, сказал, что посоветуюсь с тобой. Но ты же меня поддержишь, правда? Тебе тогда вообще не обязательно будет работать.

– Но… как же мама? Ипотека?

– Ипотеку с таким окладом я закрою в два счета. Продашь квартиру, и переедете с мамой ко мне.

– То есть… я не сразу поеду? – нерешительно спросила Оля. Голова немного закружилась.

– Ну подумай сама: там в первое время у меня ничего не будет. Да и не оставим же мы маму без присмотра! Поеду один. А вы – уже на всё готовое.

Витя так сиял, что Оля не стала возражать. Тем более, что ей надо было подумать в тишине. План выглядел логичным, но что-то мешало порадоваться.

– Тебе, наверное, лучше будет к маме перебраться. Квартиру сдадим, так ипотека еще быстрее закроется. Боже, ну наконец-то какой-то просвет!

На глаза попалась сумка со спортивными штанами и футболками. Не успев сдержаться, Оля вздохнула.

***

– Оля, ну как ты не понимаешь, ещё не время!

А Оля и правда не понимала.

– Вить, я продала квартиру, отправила тебе деньги. Ну сколько ты будешь тянуть с покупкой жилья? Мама уже сама может сидеть. Еще немного, и всерьез начнем пробовать вставать. Мне бы очень пригодилась мужская помощь – это не массажи делать. А вдруг я её уроню?

– Оль, я там пашу как конь. С утра до ночи. Ты думаешь, у меня будет время на физкультуру?

– Она вообще-то твоя мать. Не моя.

– Надо же, как ты заговорила. Думаю, мама бы сильно обрадовалась такое услышать.

– Не передёргивай. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

В трубке раздался долгий, тяжелый вздох.

– Оль, ну потерпи немного. Я же здесь живу, не ты. И мне правда лучше видно, когда стоит покупать квартиру, и когда перевозить вас сюда. Просто доверься моему мнению.

«Будто кому-то есть хоть какое-то дело до моего».

Скомканно попрощавшись, Оля услышала оклик из комнаты свекрови:

– Оленька, ну как там? Как у Вити дела?

С трудом натянув дежурную улыбку, Оля пошла на зов.

– Всё нормально. Говорит, ждёт-не дождётся, когда снова нас сможет увидеть.

Серафима Павловна вдруг замолчала и смерила её долгим, задумчивым взглядом.

– Оленька, а знаешь что? Я передумала насчёт сказок. Почитаешь мне что-нибудь?

***

Оля стояла напротив холодильника с мясными продуктами и едва сдерживала слёзы.

Как она дошла до такой жизни? Как это допустила? Когда всё началось, с чего?

Впрочем, это было неважно. Бросив в корзину хлеб и макароны, Оля пошла на кассу. Кажется, дома еще оставались шпроты…

– Оленька, а курицу ты забыла купить?

Очередная шутка застряла у Оли в горле. Разрываясь между желанием выпалить правду и опасением расстроить свекровь, Оля ответила:

– Не забыла, просто курица кончилась. Разобрали, – зачем-то добавила она и покраснела. – А мне так шпрот захотелось. Всегда любила макароны со шпротами.

– Что-то Витя давно не звонил, – как бы невзначай заметила Серафима Павловна. Оля сжала зубы.

Да, не звонил. И не позвонит. И трубку не возьмет, потому что уже неделю не переводит обещанных денег. А те, что переводил несколько раз до этого – это гораздо меньше, чем нужно им со свекровью для жизни, даже для самой скромной.

Оля так и не поняла, что там у него случилось на новой работе. При этом Витя категорически не хотел «проедать» деньги с продажи их квартиры. Сказал, что как-нибудь справится.

Как справится Оля, его, по всей видимости, не очень-то волновало.

– Попроси его в следующий раз и со мной тоже поговорить. А то всё с тобой, и с тобой. Я уж и голос его забыла.

Оля криво улыбнулась:

– Конечно попрошу. Просто он там очень много работает. И квартиру, наверное, для нас всех ищет. Вот и некогда.

Оля любила Серафиму Павловну. Но иногда от её взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

***

В очередной раз посмотрев на бумажку, Оля убрала ее в карман. Ну почему она никак не может запомнить пин-код карточки свекрови? Четыре цифры, ничего же сложного!

«Что вы, Серафима Павловна, это только ваши деньги!» – говорила Оля в самом начале, когда свекровь предлагала ей свою пенсию перед походом в магазин.

«Серафима Павловна, деньги совсем кончаются…» – говорила она теперь.

Переводов от Вити они не видели уже несколько месяцев. Пенсии свекрови не хватало даже в режиме строжайшей экономии. По сути, её не хватало уже на коммуналку и лекарства, поэтому накопленные за год деньги разлетелись куда быстрее.

Оля всё чаще думала о том, что ей надо выходить на работу. К счастью, свекровь уже могла кое-как двигаться. Недостаточно, чтобы жить самой, но хватало, чтобы побыть одной несколько часов.

Вот только на старую работу Оля вернуться не могла. Её бы взяли, но офис находился рядом с проданной квартирой, и очень далеко от района, где она жила теперь. В идеале нужно было место совсем близко от дома, чтобы она могла быстро приехать, если свекрови понадобится помощь.

Таких вакансий не было.

Оля пересмотрела все предложения по своей специальности, даже с неадекватно низкой зарплатой, но, как назло, все они рассыпались по другому краю города. Точнее, это квартира свекрови находилась практически за городской чертой – чтобы удобно ездить на несуществующую уже дачу…

«Требуется кассир».

В хорошее время Оля и не обратила бы внимания на эту табличку, а над указанной зарплатой –посмеялась. Разве для такого она ночами корпела над конспектами, брала работу на дом, выходила в выходные без оплаты?

Но ни за опыт, ни за диплом денег никто не давал.

Оля тяжело вздохнула, и записала номер.

***

Монотонный писк пробиваемых продуктов гипнотизировал. Только чудом Оля до сих пор не попала на недостачу. Видимо, небеса решили хоть как-то компенсировать выпавшие на её долю тяготы, и посылали исключительно внимательных и порядочных покупателей. Но вечно это продолжаться не могло, и прекрасно это понимая, Оля из последних сил старалась концентрироваться на том, что делает.

Чтобы хоть как-то цепляться за реальность, она вглядывалась в лица покупателей и сопоставляла с содержимым их тележек.

Оля раньше и не задумывалась, как много можно сказать о человеке, видя его покупки.

Вот у этих молодых парней явно намечается вечеринка. Минимум еды, максимум алкоголя, и ящик минералки. В ответ на просьбу Оле гордо продемонстрировали паспорт, по которому имениннику только-только исполнилось восемнадцать.

Оля не удержалась и вздохнула, вспомнив, как сама отмечала этот праздник. Жизнь тогда казалась такой многообещающей! Дорого бы она отдала, чтобы вернуть то ощущение вседозволенности и бесконечности открытых ей дорог…

А вот у этой женщины взгляд ещё более замотанный, чем у Оли. В тележке, над горкой детских пюрешек и набором чрезвычайно практичных и исключительно-полезных продуктов гордо восседает карапуз. Ещё двое, постарше, буквально висят на матери, одновременно засыпая её вопросами и просьбами.

Но вдруг младший поворачивает голову и четко произносит: «Ма-ма». Женщина расплывается в улыбке. Её плечи расправляются, будто она только что отпила из источника вечной жизни. А Оля спешно отводит взгляд на надоевшую, бесконечною ленту с продуктами, и долго почти не поднимает глаз на покупателей.

Но очередной набор помогает отвлечься от нелёгких мыслей. Несколько пакетиков самого дорогого кошачьего корма, палка бюджетной колбасы, батон, и пара упаковок лапши быстрого приготовления.

«Да у вас кот питается лучше, чем вы».

– Ну что тут поделать… Просто он явно умнее меня, и что попало есть не станет.

Оля покраснела. Господи, она что, сказала вслух? Ох, как некультурно…

Но покупатель не обиделся. Из-под мохнатой шапки на Олю смотрела пара весёлых карих глаз. Оля пробормотала неловкие извинения, и мужчина улыбнулся ещё шире:

– Что вы, девушка, не стоит. На правду не обижаются. Но я передам коту, что его поведение возмутительно. Может, он тогда хоть мышь мне принесёт. Думаю, даже сырая и со шкуркой она будет полезнее этой колбасы.

– А вы знаете, у нас сейчас акция… примерно по той же цене можно взять получше, где меньше добавок, но больше мяса…

Олю всегда ругали за то, что она не рассказывает покупателям про акции. Но она никак не могла заставить себя как попугай предлагать людям то, что им, может быть, совсем не нужно. А тут вдруг рассказала обо всём, легко и с удовольствием. К её удивлению, мужчина и правда вернулся в торговый зал и заменил продукты. А когда Оля пробила покупки, он протянул ей только что оплаченную шоколадку.

– А это вам, за консультацию. Может, вы мне вечером ещё что-нибудь расскажете? Глядишь, и я научусь питаться не хуже кота.

Оля растерялась. За мужчиной собралась очередь, и все с интересом ждали её ответа.

Но что она могла сказать?

Правильнее всего было: «я замужем». Но почему-то слова застряли поперек горла, и вырвались совсем другие:

– Простите, но у меня совсем нет времени.

– Ничего, – улыбнулся мужчина, – я никуда не тороплюсь. Может, когда-нибудь в другой раз…

***

Оля долго стояла в прихожей, рассматривая себя в зеркале, и не веря, что она всё ещё способна кому-то понравиться.

Без маникюра, макияжа, с потухшими глазами.

Разве что худенькая. Но то была не юношеская стройность, а худоба человека, который тяжело трудится и мало ест.

Впрочем, пальма первенства по болезненной худобе в этой квартире принадлежала не ей.

Оля тихонько, почти на цыпочках подошла к комнате свекрови, пытаясь понять, спит она или только притворяется.

Серафима Павловна несколько раз разговаривала о чем-то с Витей, и после каждого разговора становилась всё смурнее. Не хотела общаться, не смотрела телевизор, не просила почитать. Оля пыталась что-то с этим сделать, но у нее и самой не осталось искры, которой можно было бы поделиться.

Витя по-прежнему не присылал им денег, не звал к себе. Звонил всё реже, а сами звонки становились короче и однообразнее.

Иногда Оля как будто со стороны смотрела на свою жизнь и удивлялась. Что происходит, почему? И как быть дальше? Но потом круговорот работа-дом убаюкивал, затирал тревожные мысли.

Не время. Просто ещё не время. Ещё немного – и всё изменится. Нужно только подождать…

***

– Оленька, прости…

Оля сжимала хрупкую ладонь свекрови и молилась, чтобы «Скорая» приехала вовремя.

– Серафима Павловна, ну что вы придумали, а? Вот стоит на работу отлучиться, а вы уже проказничаете. В угол б вас поставить, так не простоите же долго… Если только мне рядом быть, вас держать, но это что же тогда получается – я сама себя накажу?

Свекровь не обращала внимания на Олины слова, то проваливаясь в забытьё, то из последних сил пытаясь открыть глаза и за что-то извиняясь.

Скорая приехала быстро, но всё же – недостаточно. Оля растерянно смотрела на врачей.

– Кем вы приходитесь?.. – спросил один из них, деликатно опустив слово «усопшей».

– Дочкой… – почему-то ответила Оля и горько заплакала.

***

Она видела его как будто в первый раз.

Хотя по сути, так оно и было.

В постаревшей лет на десять Оле не было ничего от неё прежней. А в моложавом импозантном мужчине не было ничего от прежнего Вити.

У него даже осанка изменилась. Движения стали плавными и размеренными, а взгляд – чужим и холодным.

– Хорошо выглядишь, – зачем-то сказала Оля. Он ничего не ответил и немного закатил глаза. Ну да, наверное, не самую подходящую фразу для похорон она выбрала.

– После… нам надо будет поговорить.

Оля кивнула. Да, ей тоже хотелось поговорить. Например о том, почему он не навещал их, почему так редко звонил. Куда делись деньги от проданной квартиры, почему их с Серафимой Павловной так и не позвали в Казахстан «на всё готовое».

Поминки были скромными. После смерти мужа Серафима Павловна значительно сократила круг общения, и Оля не стала приглашать тех, с кем свекровь ни разу не виделась за последние три года.

Кроме Вити.

Все подходили к нему, выражали соболезнования. Он печально кивал и вздыхал, а Оля почему-то никак не могла его пожалеть.

После того, как все разошлись, в квартире повисла звенящая тишина. Оле вдруг расхотелось задавать все эти неприятные вопросы, и она просто сказала:

– И что дальше?

Витя немного поморщился.

– Оль… мы виноваты друг перед другом. Я предлагаю всё спокойно обсудить. Я не буду упрекать тебя за то, что ты недосмотрела за мамой, но и ты меня не суди строго.

Олю будто накрыло ватной пеленой. Всё, что говорил Витя, стало вязким, застревало, не хотело доходить до сознания. Как – недосмотрела? И чем же она виновата?..

– Мне было тяжело, очень. Новое место, люди… Ни от кого нет помощи, ни дома, ни на работе. Приняли меня не сразу. И ты ещё давила, хотя я говорил, что не время… В общем, я не буду ходить вокруг да около.

Витя достал из кармана телефон, немного покопался в нем и показал Оле. С экрана на неё смотрела улыбающаяся девушка с задорным взглядом и жгуче-черными волосами.

– Это – Азиза.

– Твоя любовница? – хрипло спросила Оля. Витя поморщился.

– Нет. У нас с ней ещё ничего не было… в этом смысле. Она из приличной семьи. Но я хочу на ней жениться.

Оля бы засмеялась, если бы могла. Вот значит, как? А она, Оля, из какой семьи?

– Ты можешь пока пожить в маминой квартире. А через полгода, когда я вступлю в наследство, мы что-нибудь решим.

– Витя, а где деньги от нашей квартиры?

– Ты имеешь в виду от квартиры, за которую я один выплатил почти всю ипотеку? – вызывающе вздернул голову Витя, – я вложил их. Неудачно. Но я не хочу это обсуждать. Да, я потратил их неразумно. Но и заработал – тоже я. И тебе не кажется, что сейчас не лучшее время обвинять меня за это?

Оля посмотрела ему в глаза, и он не выдержал взгляд. Хотелось смеяться и плакать. Напомнить, как он просил уволиться с работы. Напомнить, как она ухаживала за его матерью, пока он сватался к красавице из приличной семьи… Но что толку? Кажется, Витя всерьез убежден, что это именно она, Оля, виновата в том, что Серафима Павловна не дожила до второй свадьбы сына.

Молнией вспыхнула мысль: а свекровь-то, кажется, всё знала… Вот за что она просила прощения! Но почему не сказала? Боялась, что Оля её бросит?

Оля вздохнула. Хотелось верить, что не бросила бы.

***

Утро началось с грандиозного скандала. Оля несколько раз отстраняла раскалившуюся от криков трубку и задумчиво смотрела на неё: а может, не стоит всё это выслушивать? Но почему-то так и не нажала «отбой».

Как оказалось, интуиция не подвела – концовка разговора стоила того, чтобы её дождаться:

– Я не знаю, как именно ты смогла её убедить, – устало сказал Витя, –пусть это останется на твоей совести, тебе с этим жить. И тебе очень повезло, что я порядочный. Я не стану с тобой судиться, хотя мог бы.

«Не мог, – подумала Оля, – у тебя билет на завтра и свадьба через месяц».

Но вслух она просто попрощалась. Максимально вежливым тоном, каким обычно разговаривала с самыми истеричными клиентами.

Пора на работу.

Сегодня бесконечная череда продуктов не утомляла. Возможно, помогал свежий маникюр на ногтях.

Как же давно она его не делала!

Но это не пустые траты, не каприз. Не могла же она прийти на собеседование неопрятной. Поэтому за стрижку и уход за руками она отдала почти половину зарплаты. Ну и пусть. Обещанный ей оклад должен был окупить все расходы с лихвой.

Олю ждали на новой работе хоть завтра. На этой – готовы были отпустить без долгой отработки. Но Оля медлила. Всматривалась в тележки покупателей, но не находила того, что искала.

Знакомая многодетная мамочка заметно посвежела. Её младший карапуз подрос и уже не сидел в тележке, а держался за руку старшего брата. Впрочем, с таким же важным видом.

Отмечавший зимой день рождения парень выложил на ленту упаковку дешевых сосисок и три пачки макарон. Оля улыбнулась и едва не поздравила его с новосельем.

Обыкновенно вредная и медлительная бабуля шустро метала из тележки непривычно много всего. Не иначе, ждёт гостей…

Олю охватил «синдром выпускника». Работа кассира ей не очень подходила, но по историям из мозаики продуктов, она, пожалуй, будет скучать.

До закрытия оставалось всего десять минут, как вдруг на ленте появился знакомый набор: самый дорогой кошачий корм, лапша и колбаса.

Оля пробила товары, и поставила к ним контейнер с домашней едой из-под прилавка.

– Подарок, за шоколадку и настроение. А хотите, я расскажу вам, как нормально питаться по цене этой колбасы? Так, что ваш кот обзавидуется?

Мужчина улыбнулся.

– Когда?

Оля посмотрела ему прямо в глаза.

– А знаете… сейчас – самое время.

Возврат

По улице уверенной походкой шёл мужчина. Он изредка бросал взгляд на дорогие наручные часы, после чего хмурился и ускорял и без того быстрый шаг. Почти запыхавшись, он всё же вовремя достиг своей цели.

Большое старинное здание вполне подходило для того, чтобы стать музеем. На крайний случай – библиотекой, или сдавать залы под театральный кружок и танцевальную студию. Но металлические буквы, дурно и неуместно смотрящиеся на вычурном фасаде, гласили:

«Центр духовной медицины».

Названия у центра не было, потому что он был единственным не только в городе, но и в стране. И вполне мог себе позволить расположиться в самом престижном районе, заняв один из наиболее впечатляющих домов города.

Что, впрочем, ничуть не помогало примирить архитектуру семнадцатого века с дизайном современности. Открыв дверь, мужчина попал в холл, куда более подходящий для небоскрёба, чем для исторического здания.

Но посетителя явно не волновали контрасты обстановки. Почти не глядя по сторонам, он подошёл к массивной деревянной стойке, за которой расположилась миловидная девушка. Бейдж чуть повыше аккуратной груди сообщал всем желающим, что зовут её Инга, и она – консультант.

Будь мужчина немного внимательнее, он бы сразу понял, что Инга нервничает. Чему, впрочем, удивляться совсем не стоило: она устроилась сюда, пройдя конкурс из 400 человек на место, и после долгого обучения и стажировки с наставником впервые осталась за стойкой одна. Чего, кстати, не должно было произойти… Как назло, именно сегодня заболел второй консультант, и его не смогли вовремя заменить.

Но девушка старательно прятала волнение за дежурной улыбкой, а чуть подрагивающие руки заняла карандашом и блокнотом. Улыбнувшись чуть шире, чем того требовали стандарты, Инга сказала:

– Добро пожаловать в «Центр духовной медицины»! Чем я могу быть вам полезна?

Произнеся эту фразу, она тут же немного расслабилась, радуясь тому, что всё сделала правильно, и наконец смогла избавиться от вечно вылетавшего «чем я могу вам помочь». Наставник каждый раз очень жёстко реагировал на эту фразу, объясняя, что клиенты Центра не больные и не убогие, и в помощи не нуждаются.

– Макарский Александр. Мне назначено, – чуть хрипловато произнёс мужчина.

Едва взглянув на монитор компьютера, Инга сразу нашла нужную запись.

– Да, конечно. Позвольте, я вас провожу.

Стуча каблуками по мраморному полу, она вела Александра лабиринтами длинных коридоров, ни разу не пропустив нужный поворот. Остановившись у двери с надписью: «Процедурный кабинет», приложила ладонь к сканирующему устройству, довольно нелепо выглядящему рядом с дверями из красного дерева. После звукового сигнала механизм щелкнул и кабинет открылся. Инга, едва заглянув внутрь, сказала:

– Геннадий Петрович, к вам Александр, плановый приём.

И, чуть посторонившись, пропустила посетителя внутрь, провожая его взглядом. Ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь, затем тихонько вздохнула. Она знала, что через пару часов снова увидит клиента. Но это уже будет не совсем тот человек…

***

Геннадий Петрович прекрасно вписывался в общую картину несоответствий «Центра…». Удобно расположившийся, одетый в джинсы и свитер он был похож на посетителя бара в приятный вечер пятницы. Его спокойное и расслабленное выражение лица подошло бы человеку у стойки, сидящему с бокалом пенного, но резко контрастировало с обстановкой кабинета. Особенно не сочетаясь с большим зловещего вида предметом, смутно напоминающим стоматологическое кресло, щедро опутанное паутиной проводов и хищно блестящее глазами множества мониторов.

Чуть дрогнув при виде кресла, Александр расположился на предложенном стуле, а Геннадий Петрович углубился в изучение электронной карты клиента.

– Ммм, общие показатели 87/100, анализы в норме, согласие получено, срок обдумывания соблюдён… Всё отлично, просто замечательно! Если вы не изменили решение, мы можем провести процедуру прямо сейчас!

– Не передумал.

Чуть нахмурившись, хозяин кабинета пощёлкал мышкой в безуспешных поисках и спросил:

– Прошу прощения, не могли бы вы напомнить суть обращения? Наверное, какой-то сбой в системе.

– Нет-нет, никакого сбоя. Я воспользовался правом анонимности. Если можно, я бы предпочёл, чтобы никаких записей не сохранилось.

– Мы можем не вносить это в вашу карту. Но в архивах Центра информация сохранится.

– Да, я в курсе. Но мне говорили, что это очень надежные архивы.

– Совершенно верно. И всё-таки перед процедурой вам придётся рассказать, что именно нужно извлечь.

Александр несколько секунд собирался с мыслями, после чего с трудом выдавил:

– Я хочу детей.

Лицо Геннадия Петровича излучало всё то же расслабленное спокойствие. В какой-то момент это состояние передалось посетителю, и разговор полился свободнее – как беседа двух приятелей.

– Я хочу детей, а моя жена не может их иметь. Мы перепробовали все способы, традиционные и … не очень, но ничего не получается. В итоге договорились на усыновление, но знаете… Мне пришла в голову идея. Со мной ведь всё в порядке, так почему я должен воспитывать чужого ребёнка? Я ведь могу завести его от любой другой женщины.

Не заметив на лице специалиста ни тени жалости или осуждения, Александр продолжил:

– Тщательно всё обдумав, я отказался от этого варианта. Я люблю жену. Не хочу разводиться с ней или делать ей больно. И тем более не готов нарушать закон, ища суррогатную мать. Но… идея никуда не делась, понимаете? Я не могу спокойно просматривать дела воспитанников детского дома, стал заглядываться на женщин-коллег. Отношения с женой стали какими-то… напряженными. Она чувствует, что со мной что-то происходит, а я не могу ей ничего объяснить. Я хочу, чтобы это всё кончилось, понимаете?

– Понимаю. Сегодня вы избавитесь от этой идеи. У нас есть несколько вариантов изъятия. В вашем случае могу предложить два: вы можете помнить о том, что у вас была такая идея, просто она перестанет казаться привлекательной. Или вы вообще забудете, что когда-то этого хотели. При этом мы даём гарантию, что заново желание не появится.

– Забыть, – твёрдо ответил клиент.

Александр, повинуясь жесту Геннадия Петровича, расположился в жутковатом кресле. Он ожидал, что большинство проводов будет надето ему на голову, и крайне удивился, когда примерно половина датчиков была прикреплена к нему в районе сердца.

После в ход пошли прозрачные трубки и проводки с иглами на концах. Несмотря на то, что Геннадий Петрович действовал быстро и аккуратно, всё равно процедура оказалась болезненной и неприятной.

Наконец, всё было готово. Надев на лицо клиента маску и регулируя подачу газа, Геннадий Петрович проинструктировал:

– А теперь вам нужно как можно более подробно подумать о вашей идее. Чем детальнее, тем лучше. Расслабьтесь и дайте волю фантазии.

Первое, что увидел Александр, закрыв глаза, был младенец у него на руках. То ли из-за тока на кончиках игл, то ли из-за сладковатого газа, видение было настолько реальным, что он буквально почувствовал вес ребенка и движения маленького тельца. Малыш внимательно разглядывал его и улыбался во весь беззубый рот. Сердце дрогнуло: мальчик был точной копией его в детстве, будто воссозданный по старым фотографиям.

Внезапно картинка поменялась. Александр ведёт уже подросшего сына в школу, волнуясь едва ли не больше его самого.

Дальше яркие видения пошли одно за другим. Совместная рыбалка, игры в футбол, походы… Уже заметно поседевший Александр хлопает по плечу сына, улыбаясь его невесте… Заканчивается фантазия почти так же, как и началась – младенцем на руках. Только в этот раз Александр знает, что это уже не его сын. Это – внук, продолжение его рода.

Многочисленные мониторы постоянно обновляли данные, но Геннадий Петрович успевал следить за всеми. Он не обращал внимания на слёзы, показавшиеся из-под неплотно прикрытых век клиента, его куда больше волновала голубоватая субстанция, извлекаемая из тела мужчины и капающая в изящный хрустальный сосуд, похожий на флакон от дорогих духов, а не на инвентарь для медицинской процедуры.

Скоро всё было кончено. Геннадий Петрович осторожно извлёк иглы, освободил всё ещё спящего клиента от датчиков. Едва он убрал маску от лица мужчины, как тот открыл глаза.

– Вы молодец, – ободряюще сказал хозяин кабинета, – процедура прошла отлично. Как вы себя чувствуете?

– Немного странно… если честно, я не очень помню, как сюда попал, – растерянно ответил Александр.

– Ничего страшного, это пройдёт. Посидите немного, вас сейчас проводят.

Протянув обескураженному клиенту стакан со специальным отваром, Геннадий Петрович подошёл к стоящему на столе телефону.

– Инга, мы закончили. Проводишь нашего гостя?

Инга появилась на пороге кабинета спустя пару минут. Аккуратно взяв под руку клиента, она повела его к выходу.

Лицо Александра было спокойным и безмятежным. Недоумение от провала в памяти рассеялось под действием отвара. Инга знала, что уже оказавшись на улице, он будет в состоянии вспомнить только то, что ходил в Центр за услугой, и что она оказана качественно – и всё. Ни деталей изъятия, ни повода обращения. И уж тем более не вспомнит того, о чём хотел забыть. Блаженное неведение.

Но ей всё равно было жутковато встречаться взглядом с клиентами после процедуры. Потому что с расслабленных и счастливых лиц на неё смотрела пустота.

***

Впрочем, именно внимательность и чувствительность Инги и помогли ей заполучить эту работу. Вот и сейчас, едва взглянув на появившихся в дверях посетителей, она увидела то, чего не заметило бы большинство.

Со стороны всё было вполне пристойно: молодой мужчина, придерживая дверь, галантно пропускает вперёд свою спутницу. Но по едва уловимым выражениям лиц она уже знает, зачем они пришли.

– Добро пожаловать в «Центр духовной медицины»! – и, опережая вопрос, – совместное прохождение процедуры повышает вероятность успеха. Пожалуйста, назовите вашу фамилию.

Мужчина ответил сквозь зубы, раздражённо выдохнув. Ну, так и есть. Чета Самсоновых, готовятся к разводу. Множественные попытки примирения, долгая и тяжелая история отношений. Объект для изъятия – идея о спасении брака.

В Центре специалистом по отношениям был Всеволод Иванович. Только у него был кабинет на два кресла, ещё более пугающий, чем остальные. Инга, провожая клиентов, по возможности старалась не переступать пороги и не заглядывать внутрь.

Во время стажировки примерно на месяц её обязали присутствовать на всех процедурах. За изъятием обращались все, кто только мог это себе позволить: мужчины и женщины, старики, молодежь, и даже дети под присмотром обеспеченных родителей. И во всех случаях была общая черта: как только изящный флакон наполнялся больше чем наполовину, люди начинали плакать.

В этот раз первой не выдержала супруга, уже на воспоминаниях о знакомстве – пара сделала заказ на полное изъятие истории отношений. Если бы слёзы собирали наравне со странноватой голубой субстанцией, их бы набралось даже больше, чем пара флаконов…

Мужчина, который и был инициатором процедуры, сдался только ближе к концу. Подвело его то, что он обожал своего деда – ярого приверженца семейных традиций, и фантазию об ужине в компании первой и единственной жены и своих уже женатых внуков в дедовом доме спокойно выдержать не смог. Злые слёзы неудачи и разочарования просочились из-под крепко зажмуренных глаз…

Но Инга этого не видела. Провожая пару к выходу, она протянула клиентке дежурное зеркальце и влажную салфетку – убрать предательски потёкшую тушь.

Остаток дня прошёл легче. Были обращения по поводу идеи покупки мотоцикла и горных лыж; заказы на изъятие мыслей о похудении, изучении иностранного языка… Такие процедуры были довольно простыми, не требовали долгих предварительных исследований и дорогих анализов, не нужно было заставлять клиентов выжидать период обдумывания решения.

А ещё после простых изъятий во взгляде клиентов почти не было той пугающей пустоты. Так, всего лишь легкая тень.

До конца смены оставалось пятнадцать минут. Мысленно поздравляя себя с успешным первым самостоятельным рабочим днём, Инга вдруг заметила припозднившуюся клиентку.

И тут же поняла, что что-то не так.

Женщина совсем не была похожа на обычных клиентов Центра – уверенных в себе и своём решении. Подавляющее большинство из них по поводу процедуры сомневались не больше, чем если бы обратились к хирургу с давно засевшей гноящейся занозой.

А эту посетительницу уверенной назвать было совсем нельзя. На какую-то долю секунды Инге даже пришло в голову, что дама просто заблудилась. Впрочем, эту мысль Инга быстро отбросила как совсем маловероятную.

– Добро пожаловать в «Центр духовной медицины»! Чем я могу быть вам полезна? – мягко спросила она.

– Добрый день, девушка… добрый день, Инга, – поправилась клиентка, разглядев бейдж, – я… Я пришла узнать по поводу возврата.

– Возврата чего? – совсем непрофессионально опешила Инга, забыв о дежурной улыбке.

– Возврата идеи. Скажите, это возможно?

Инга открыла рот, и тут же его закрыла. Потому что не знала, что ответить. Такого не спрашивали ни разу за её стажировку, и о таком не рассказывали на обучении. Впрочем, она быстро взяла себя в руки.

– Могу я попросить вас немного подождать? Мне требуется дополнительное время для решения вашего вопроса, – сказала она как можно вежливее, стараясь не обращать внимания на вмиг похолодевшие ладони. На Ингино счастье, клиентка не выказала никакого недовольства задержкой и покорно уселась на предложенный мягкий кожаный диван, отказавшись от чая.

А Инга с нарастающим беспокойством рылась в инструкциях в поисках ответа. Поиск по ключевым словам результатов не дал. В голову пришла спасительная мысль позвонить своей наставнице. Хоть она сейчас и в отпуске, может, всё же ответит?

После десятого гудка Инга уже настроилась беседовать с автоответчиком, как Ольга вдруг подняла трубку.

– Привет! Как твой первый день?

– Оля, выручай! – горячо зашептала в трубку Инга, – ты знаешь что-нибудь о возврате?

– Возврате… чего? – удивилась Ольга.

– Идеи! К нам обратилась клиентка с возвратом!

– Вот это тебе повезло… Я десять лет тут работаю, и первый раз о таком слышу! Так, ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Не раскисай! Что, скандалит уже?

– Нет, сидит спокойно, ответа ждёт.

– Ну вот видишь, значит пока всё хорошо. Знаешь что? Попробуй поискать в инструкции 15/58. Мне кажется, там в последней главе было что-то похожее… Самое главное помнишь?

– Помню, – Инга прикрыла глаза. Самое главное – чтобы клиент не потребовал встречи с руководством. Специалисты, которые не могли решить вопрос на своём уровне, Центру были не нужны. Да, платили тут почти втрое больше, чем в среднем по рынку. Но и спрашивали так же: клиент всегда прав. – Спасибо, и прости, что побеспокоила.

Инструкция 15/58 на две трети состояла из описания схем бизнес-процессов Центра. Инга помнила их почти наизусть. В каких случаях назначаются полные анализы, в каких достаточно базового осмотра. Какие сроки обдумывания положены для различных идей… Инга бегло пролистывала знакомую ей информацию.

Но один пункт всё же оказался для неё новым.

«…В случае, если клиент недоволен качеством оказанной услуги, он может получить возмещение стоимости процедуры и предварительного исследования в полном объёме…».

– Простите, я не уточнила как вас зовут. – Просветлевшая и вернувшая уверенность Инга улыбнулась клиентке.

– Валентина… Сомова Валентина Игоревна, – тут же добавила женщина.

– Валентина Игоревна, сейчас я найду вашу карточку. Мы оформим возврат стоимости услуги и всех расходов на анализы, деньги будут зачислены на указанный вами счет не позднее, чем через три рабочих дня.

– Инга, я, возможно, неверно выразилась, – чуть смутилась клиентка, – мне не нужны деньги. Я хочу вернуть идею.

– В таком случае, боюсь, мы вынуждены вам отказать, – сказала Инга, холодея. Ведь по совести, поиск по слову «возврат» не дал результатов. И инструкция 15/58 говорила только о возмещении денег. Про возвращение идеи её владельцу нигде не было ни одного упоминания… Может, удастся уговорить клиентку? – Мне очень жаль. Я могу ещё что-нибудь сделать для вас?

– Этого не может быть! – неуверенная до этого момента клиентка посмотрела на Ингу с таким отчаянием, что она содрогнулась. Прозвучала фраза, которая для Инги означала конец. – Я хочу поговорить с вашим начальством!

«Ну вот и всё», с тоской подумала консультант, «вот тебе и закрыла досрочно ипотеку, и на море съездила…»

«С шефом ты увидишься только дважды» – предупреждали её в первый же день стажировки, «во время первого инструктажа, и при увольнении. Он ужасно не любит общаться с клиентами, если кто-то настоит на решении вопроса с ним – пиши пропало». Тогда Инга была уверена в своих силах, и никак не ожидала, что всё случится вот так быстро. В голове даже промелькнула шальная мысль: сказать, что встреча с начальством невозможна. Но эта идея разбилась о равнодушный глазок камеры наблюдения. Если станет известно, что она обманула клиента, её не просто уволят, а выгонят по статье.

На негнущихся ногах Инга пошла в сторону лестницы, жестом пригласив клиентку следовать за собой и дежурно улыбнувшись. Удивилась сама себе: какой смысл сохранять вежливость, если она тут уже почти не работает?

Второй и третий этажи ничем не отличались от первого. Современные интерьеры, нелепо втиснутые в недра исторического здания. Но поднявшись на последний, четвёртый этаж, женщины словно попали в другую эпоху.

Здесь не было пальм в больших кадках, пухлых кожаных диванов и переливающихся десятками лампочек люстр. Даже освещение было сделано в виде неярких канделябров с теплым светом. Шаги женщин стали чуть глуше, потому что вместо холодного мрамора на полу был паркет.

Инга остановилась у большой двойной двери. Никаких сканеров или камер. Просто дверь. Она немного замешкалась, перед тем как постучать.

– Да-да, войдите! – отозвался глубокий мужской голос. Женщины пересекли порог, и Инга представила клиентку.

– Иосиф Александрович, это – Валентина Игоревна, у неё вопрос к вам.

Хозяином кабинета оказался импозантный мужчина с аккуратно подстриженными седыми волосами и бородкой, гордой осанкой и глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Его костюм идеально вписывался в обстановку, оформленную в английском стиле.

– Инга, верно? – наклонил голову мужчина. Инга коротко кивнула. – И какой же вопрос заставил вас меня побеспокоить?

Тон не обещал ничего хорошего, но Инга уже простилась с местом, поэтому голос её не дрогнул.

– Валентина Игоревна обратилась по поводу возврата.

В комнате повила пауза. Иосиф Александрович долго рассматривал Ингу, а затем вдруг усмехнулся.

– Повезло тебе, да? – хозяин кабинета вдруг обратился к робко молчащей клиентке. – Валентина Игоревна, скажите, довольны ли вы работой моей сотрудницы?

Женщина молча кивнула.

– В таком случае, Инга, я могу сделать исключение из правила. Один раз. Вы понимаете? А теперь оставьте нас. Когда будет нужно, я сам провожу нашу гостью. А ваш рабочий день на сегодня окончен, верно?

Не до конца осознавшая своё счастье, Инга вылетела из кабинета, вытирая потные ладони об юбку. А внезапно оробевшая Валентина вдруг нестерпимо захотела убежать следом, но тут же одёрнула себя.

Ей стоило немалых усилий заставить себя прийти сюда, и она явно сделала это не для того, чтобы сдаться на полпути.

– Как вы сказали ваша фамилия?

Получив ответ, мужчина жестом указал на кресло, и погрузился в единственный предмет, инородно смотрящийся кабинете – тонкий ноутбук.

– Много же вам времени потребовалось, чтобы передумать, – насмешливо заметил Иосиф Александрович. Клиентка покраснела и заёрзала в кресле. – Чтобы не было недоразумений… Вы же понимаете специфику, большинство наших клиентов напрочь забывают проблему, с которой приходят… Опишите, что вы хотите вернуть.

Женщина зажмурилась на мгновение, собирая непослушные мысли.

– Я хотела стать чемпионкой Европы по аргентинскому танго!

Хозяин кабинета вызывающе-пристально осмотрел её с головы до ног, особенно разглядывая место, где уже давно потерялась талия. Валентина покраснела, но промолчала.

Иосиф Александрович ещё ненадолго заглянул в ноутбук.

– Вам сорок семь лет, верно? Замужем, трое детей. Последний раз занимались танцами ещё до свадьбы.

– Да, всё так.

– Не хотелось бы показаться грубым, но… вы же понимаете, что шансы на реализацию вашей идеи стремятся к нулю?

Женщина опустила глаза, а потом тихо ответила:

– Понимаю.

– Но тогда зачем? К нам приходят сотни людей, желающих избавиться как раз от таких вот ненужных, бесполезных и вредных мыслей – которые не могут быть воплощены в жизнь, но постоянно тревожат и нервируют. Неужели вам приелся покой?

– Иосиф Александрович, – Валентина подняла глаза, в которых вдруг появилась решимость, – всё так. Я долгие годы мучилась от того, что моя мечта не сбылась. После рождения третьего ребенка уже даже почти смирилась. Изъятие было подарком мужа мне на день рождения. Но… после него я перестала быть собой, понимаете? Да, меня больше не заводит музыка танго, я не тоскую о соревнованиях. Но с тех пор я сама не своя… будто вижу всё через серый фильтр. Я очень долго не решалась обратиться к вам снова. Но… мои дети уже выросли. Муж давно относится ко мне как… хотя это неважно. Важно то, что мне нужна эта идея. Чтобы помнить, кто я.

Хозяин кабинета молчал, глядя на свою посетительницу с возникшим внезапно интересом. После долгого раздумья ответил:

– А вы куда умнее многих. Идёмте, я вам кое-что покажу.

Подойдя к небольшой картине, Иосиф Александрович нажал что-то на стене, от чего одна из деревянных панелей обивки сдвинулась, открывая неширокий проход. Жестом приказав следовать за собой, он скрылся в проёме.

Небольшой тёмный коридор закончился огромным хранилищем. Бесконечные стеллажи от пола до потолка были заполнены изящными хрустальными флаконами с голубоватой светящейся жидкостью. Других источников света в хранилище не находилось, но всё же темно не было.

Под каждым сосудом покоилась папка с описанием содержимого. Внимательный наблюдатель заметил бы, что на многих папках название было не напечатано, а написано чернилами от руки.

Но Валентина не читала названия. Она удивлялась своим ощущениям. Многие флаконы при её приближении начинали пульсировать и едва слышно звенеть. Ей становилось то тепло, то радостно, то грустно. Она недоумённо посмотрела на владельца этой необычной коллекции, а он улыбнулся ей в ответ.

– Это – моя гордость. Здесь тысячи идей, которые их владельцы посчитали ненужными. Ненужными настолько, что готовы были заплатить, лишь бы с ними расстаться. Очень редко кто-то понимал, как он был неправ, и еще реже люди понимали, в чем именно они ошибались.

Мне нравится ваша решительность. Вообще-то я не возвращаю идеи, мы обязаны вернуть лишь деньги. Но я уже понял, зачем вы сюда пришли. И хочу сделать вам подарок. Вы можете вернуть свою идею, если сможете услышать её зов – или взять любую другую. Здесь много куда более подходящих вам, которые ещё не поздно реализовать.

Валентина смотрела на него, как зачарованная. Ей показалось, или его морщины стали не такими глубокими? С трудом отведя взгляд, она сосредоточила внимание на полках.

Многообразие идей поражало. От простеньких «похудеть к лету», «выучить английский» и «прыгнуть с парашютом» до замысловатых «открыть древнюю пещеру», «поплавать с китовой акулой», «найти клад». Валентина вздрогнула, прочитав надписи «воспитать великого хоккеиста», «сделать из дочери талантливую балерину».

Были и совсем гадкие идеи. Они отличались по виду, были не голубоватыми, а мутно-тёмными, и не пульсировали, а наоборот, будто поглощали энергию вокруг себя: «развести сына с невесткой», «вынудить соседей переехать».

Почему люди избавлялись от таких идей, она понять вполне могла. Но всё же, большинство полок занимали прекрасные мечты, которые могли сделать любую жизнь в разы насыщенней и счастливее. Даже просто проходя мимо них, Валентина чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, а внутри разрастается приятное волнение.

Услышав сзади деликатное покашливание, она вздрогнула и засуетилась.

Где же ей искать?

Немного пометавшись среди бесконечных стеллажей, она заставила себя остановиться. Закрыла глаза, прислушалась.

И пошла навстречу горько-сладкому ощущению, давно забытому, но такому родному.

Вот оно!

Флакон внешне ничем не отличался от остальных. Но даже не читая надпись на папке, она была точно уверена: это – её. Протянув руку, она вдруг замешкалась.

Хозяин коллекции сказал, что она может взять любую идею. Например, совсем радом стояли «Научиться готовить 100 разных тортов» и «Посетить 50 музеев». У них не было горьковатого оттенка, и это были вполне реализуемые для неё вещи.

Может, не стоить мучить себя недостижимыми мечтаниями?

– Любезная, я не хотел бы вас торопить, но у меня ещё осталась работа, которая не терпит отлагательств…

Валентина спешно схватила флакон.

– Да-да, я готова!

– Вам нужно выпить содержимое. Лучше это сделать в спокойной обстановке, – добавил Иосиф Александрович, особенно акцентируя последнюю фразу.

– Спасибо большое! Знаете, меня не нужно провожать, я помню дорогу.

Валентина направилась к выходу, нежно прижимая к груди драгоценный сосуд. Разглядев надпись на папке, Иосиф Александрович улыбнулся.

И не удержался от соблазна еще немного побродить среди стеллажей. Менялись времена, технологии извлечения, идеи… Неизменным оставалось одно: энергия. Её здесь было столько, что он может никогда не бояться немощи, болезней, смерти, ни тем более скуки. Он прислушивался к звенящим напевам приятных мечтаний, зажмуриваясь от удовольствия.

А затем, с сожалением вздохнув, прихватил осиротевшую папку и вернулся в кабинет.

Полчаса – и в проект договора с клиентами, а также во все основные инструкции был добавлен пункт:

«Изъятые идеи обмену и возврату не подлежат».

Он искренне сомневался, что в ближайшие десятилетия к нему вновь обратятся с такой просьбой, но рисковать больше не хотел.

***

Маленький Вадик уже полчаса сидел один у окна, отказавшись присоединиться к игре.

Сегодня он снова вспоминал погибших родителей, но уже не плакал – боялся, что его опять станут дразнить.

Он ещё ничего не знал о том, что в почтовый ящик детского дома номер 47 уже пришла заявка от Александра и Елены Макарских.

***

Инга уютно устроилась диване, закутавшись в плед и оставив снаружи только руку, держащую внушительную чашку с горячим какао.

«А не избавиться ли мне от идеи, что клиенты вредят себе процедурой?» – внезапно подумала она. Впрочем, одно воспоминание о жутковатых креслах и проводах с иглами заставило её вздрогнуть.

«Для начала, попробую-ка я справиться с этим сама».

***

В трёх кварталах западнее дома Инги по кухне порхала Валентина. На сковородке шкворчали отбивные, а в духовке подрумянивались пироги. Не в силах противиться манящим ароматам, на кухню постоянно заглядывал её муж. Внезапно он задержал взгляд на супруге, с удивлением рассматривая её румянец и счастливые глаза.

– Валюш, ты сегодня прямо вся светишься. Случилось что?

– Нет, – ответила Валентина и задорно улыбнулась, – но обязательно случится.

***

На столе кабинета в английском стиле лежала одинокая папка. Иосиф Александрович не смог решить: утилизировать её или подождать, когда появится новый экземпляр идеи, и отложил вопрос до утра.

Название на корешке гласило:

«Всегда о чём-нибудь мечтать».

Медведиха

Дом был безнадёжно стар. Подслеповатые облезлые окна, покрытая ржавчиной, явно протекающая крыша, многочисленные морщины-трещины в стенах, облупившееся до полной потери цвета гниловатое крыльцо – всё говорило о том, что лучшие дни давно позади. Покосившийся, почти вросший в землю сруб ясно давал понять, что даже если бы кто-то захотел, новую жизнь в эту развалину уже не вольёшь. Чувствуя эту молчаливую капитуляцию, лес наступал, отвоёвывая отобранное когда-то у него пространство. Вместо обычных сорняков во дворе пробивались молодые берёзки и ёлочки, стремительно вытягиваясь в гонке за солнечный свет.

Но не зря говорят, что всё в этом мире относительно. Невысокая симпатичная девушка, на вид лет двадцати пяти-тридцати, критически осмотрев строение, крикнула своим спутникам:

– Эй! Идите сюда, тут целый дом сохранился!

И небольшая компания, постепенно подтягиваясь с разных концов заброшенного села, собралась у потрёпанного крыльца.

– Ого, странно! – сказал Пашка, – везде одни развалины, а тут всё так прилично – даже стёкла в окнах целые! И дверь на месте, и колодец во дворе не зарос.

– Вот вечно ты ищешь необычное там, где всё обычно. Развалина как развалина. И с чего ты взял, что колодец не зарос? Сейчас весна, тут вообще ещё ничего и нигде не заросло толком, – недовольно сморщила носик Лиля. Такие места нагоняли на неё тоску, но отрываться от компании ей не хотелось, а все с интересом подхватили идею съездить сюда, после того как Пашка нашёл упоминание о Медведихе на одном из форумов. Они провели тут уже часа два, и обошли почти всё. И вот надо было Наташке забредать так далеко, и найти этот чёртов дом…

– Да точно тебе говорю! Старая трава хоть и сухая, но видно: везде она длинная, а здесь – нет. И около дома, особенно у крыльца, её вообще почти нет, видишь?

Все стали внимательно осматриваться.

– Как думаете, дверь открыта? – спросила Наташа.

– Ну иди и посмотри, – быстро отреагировал Ваня. Он был не из робких, но одно дело – лазить по явным руинам, дыша свежим воздухом и чувствуя себя почти что археологом, и совсем другое – зайти в чей-то дом. Пусть и заброшенный, но практически целый: кто его знает, что там внутри, но вряд ли что-то приятное. Идея его совсем не прельщала, а Ваня крайне редко делал что-то, чего ему не хотелось.

– Неее, да ну на фиг. – Наташа даже отступила назад на пару шагов. – Я ещё помню, как на меня в тот раз летучая мышь врезалась в пещере, когда я первая пошла. И как в прошлом году я в подпол провалилась! Больше я в такие игры не играю. Ты мужчина – ты и проверь.

– Это Пашкина затея была, вот пусть и идёт!

Все закивали. Пашка вздохнул.

– Вот мало того, что я часами в интернете сижу, чтобы для всех нас найти что-то интересное, так чуть что, так «Пашка, Пашка». Вот останетесь без меня, дети инстаграма, будете по выходным в барах пиво пить или в сериалы пялиться…

– Так вот оно, условие счастья! – закатила глаза Лиля, – ты уж смотри там, не осторожничай особо!

Наташа засмеялась, чмокнула Пашку в нос и сказала:

– Не перевелись ещё богатыри на земле русской. Если медведя встретишь – зови.

Пашка осторожно поднялся на изрядно подгнившее крыльцо, с усилием открыл покосившуюся дверь, и скрылся в доме. Не прошло и трёх минут, как оттуда раздался испуганный крик.

***

Наташа отпаивала Пашку чаем у себя дома. Признаться честно, она была рада что он не поехал домой, потому как ей и самой было на редкость паршиво. Лиля уехала с Ваней сразу после больницы, безапелляционно заявив, что эта вылазка была её последней, и больше она в заброшенные посёлки ни ногой. И что она ещё может потерпеть развалины, мусор и клещей, но вот везти старика с инсультом и всю дорогу молиться чтоб он не умер по дороге – это уже слишком. Ваня пытался возражать: если бы не они, он бы точно там умер, и они жизнь человеку спасли; но Лиля наградила его таким взглядом, что он быстро попрощался и повёз её домой.

– Я вот всё думаю… как он там оказался, в этом доме? На бомжа не похож, неужели действительно жил там, один? Я, когда его увидел, вообще сначала подумал, что он труп… И ведь умер бы, если бы не мы!

– А я больше в шоке от того, что скорая отказалась туда ехать, – поёжилась Наташа, – в смысле: «мы всё равно туда не доедем вовремя, везите сами»?! а если бы мы отказались, что тогда? А если бы мы на одной машине были, как обычно – в багажнике его везти? Как страшно, когда настолько никому до тебя нет дела…

– Как думаешь, есть у него семья? Родственники там, ну дальние хотя бы?

– Если бы были, вряд ли бы он там жил!

Пашка встал и подошёл к окну, оставив на столе кружку с недопитым чаем и раскрытую, но не съеденную конфету. Его любимую, шоколадную с орехами.

– Ты знаешь, так странно… Вот вроде бы мы доброе дело сделали, можно сказать, даже чудо – оказались в нужное время в нужном месте, до больницы его живым довезли. Но почему мне так погано? Он же мне не родственник, никто… Но как представлю, что никто не переживает о том, выживет он или нет, сможет ли домой вернуться, так прям кошки на душе скребут…

Наташа подошла к Пашке и прижалась к нему плечом.

– Мне тоже не по себе. Давай завтра в больницу позвоним, узнаем, как он?

Пашка улыбнулся и обнял её. Когда таких уже двое – можно считать, что всё в норме.

***

Одним звонком дело не ограничилось. Две недели врачи не были уверены, что старик выкарабкается. И даже когда дело пошло на поправку, стало ясно, что восстановление ему предстоит долгое и непростое – последствиями инсульта стали паралич нижних конечностей и нарушение речи.

Инициатива, как водится, оказалась наказуема – уцепившись за его интерес к больному, Пашку уговорили помочь с опознанием. Пришлось опять ехать в Медведиху. В этот раз в компании ему наотрез отказала даже мягкая и добрая Наташа – ответила, что она только-только спать по ночам нормально начала, и второго визита её психика не вынесет. Лилю было бесполезно и спрашивать, а Ваня выдал ехидное напутствие: если ему, Пашке, так нравится возиться с одинокими стариками, пусть открывает приют, чего мелочиться-то. И не обязательно будет тогда так далеко ездить…

В этот раз дом выглядел ещё хуже, чем в предыдущий. Весна понемногу готовилась уступить лету: прошлогодняя сухая трава полностью скрылась под свежей, которая уверенно доходила до колен; деревья распушились свежей листвой, и ещё сильнее стало видно, как мало времени осталось до полного исчезновения посёлка в недрах леса.

Внутри дома было сыро и противно. Стоял затхлый запах нежилого помещения, повсюду были заметны следы активной деятельности мышей. Превозмогая брезгливость и гадкое чувство, что он без разрешения копается в чужих вещах, Пашка старательно обследовал содержимое шкафов, полок и прочих мест, где по его представлению можно было хранить документы. Потом перешёл к местам, где нельзя. Ничего – ни документов, ни фотографий, ни квитанций, ни писем. Обшаривая последний ветхий шкафчик, оказавшийся местом обитания пауков и консервов, Пашка со злостью хлопнул дверцей, которая отозвалась громким стуком и оторванной петлёй.

– Да твою ж мать, ну должно тут быть хоть что-то!

Ответом ему стал легкий топот у него над головой. «Зашибись – подумал Пашка, – ещё мыши мне на голову не падали». И внезапно заметил на потолке лаз, прикрытый старыми досками.

«Да, зря Наташка со мной не поехала… Как она обижалась на нас, что мы ржали, когда в неё мышь летучая в пещере врезалась. Вот сейчас моя личная карма за тот случай».

Подставив хлипкий стул, с огромной осторожностью, одну за одной, он вынул доски. С каждой сыпалась изрядная порция пыли и мышиного помёта. Подумав, Пашка постучал по потолку, чтобы наверняка распугать всех жителей чердака, и, зачем-то задержав дыхание, сунул голову в лаз.

На удивление, на чердаке был относительный порядок. Несколько банных веников, кучка старого тряпья, и небольшой деревянный сундучок, который можно было достать, не залезая далеко. Взяв сундучок, Пашка с облегчением вынырнул из пыльной темноты.

Внутри сундучка оказалось всё, что он так старательно искал – документы на дом, совсем ветхое свидетельство о рождении хозяина, почти такой же ветхий аттестат, диплом технического училища, паспорт, старые квитанции и пожелтевшая фотография семьи из четырёх человек: двоих взрослых и парочки детей – девочки лет пяти, и совсем маленького мальчика. Родители были молодые и красивые, и узнать седого, худого и сморщенного хозяина дома Пашка не смог ни в вихрастом отце, ни, тем более, в круглощёком сынишке.

Взяв паспорт и, немного поразмыслив – фотографию, Пашка аккуратно положил остальное в сундучок и убрал его на место.

«Интересно, пригодится ли это хозяину ещё когда-нибудь?»

***

Больше Пашка в больницу не звонил – жизнь старика была уже вне опасности, документы доставлены. Но мерзостная смесь тревоги, стыда, вины и ещё каких-то смутных, незнакомых и непонятных ему ощущений крепко засела у него в груди, не давая вернуться его обычному состоянию – веселья и уверенности, что жизнь прекрасна. Не хотелось искать идеи для новой вылазки, да и вообще ничего не хотелось.

Пашка любил Высоцкого, и, конечно, слышал и раньше «Балладу о борьбе»:

«И когда pядом pухнет изpаненный дpуг,

И над пеpвой потеpей ты взвоешь, скоpбя,

И когда ты без кожи останешься вдpуг,

Оттого, что убили его, не тебя…»

Но вот только он не знал, что «синдром выжившего» бывает не только у военных. И никогда раньше не испытывал изматывающую, разъедающую вину сильного перед слабым.

***

– Паша, а ты не заболел? – подозрительно спросила мама, когда он заехал к ней в гости. Мама пригласила не просто так, а на пироги, его любимые – с вишней. Но обычного интереса к ним он проявить так и не смог, хоть и сильно старался, чтобы не обидеть маму.

– Нет, не заболел. Мам, ты помнишь ту историю про деда в Медведихе?

– Конечно. Как он, кстати?

– На поправку пошёл. Врачи говорят, что речь невнятная, и ходить заново надо будет учиться, но выжил, хотя вполне мог и умереть – если б ещё немного полежал там. Чудо, что всё вот так получилось.

– Да, повезло ему, что вы там оказались, – мама вздохнула, отвела глаза, а потом встала из-за стола и начала мыть посуду.

– Мам, да ты чего, оставь, я помою! – Пашка попытался оттеснить мать от раковины, и вдруг заметил, что у неё глаза на мокром месте. – Мам, ты что, плачешь? Случилось что-то?

– Да ничего, – виновато улыбнулась она, – старость, видимо, случилась.

– Мам, да какая старость! Ты же молодая совсем у меня!

– Молодая-то молодая, но на пенсию хоть завтра выйти уже могу… Я вот всё думала, как же он там оказался, один. Разве у него семьи нет? А потом поняла, а много ли надо – одной остаться? Отец твой вот до пенсии не дожил, а ты… Я ведь знаю, что ты за границей пожить мечтал пару лет, мир посмотреть. Может и переехать куда захочешь… Да это и правильно, ты молодой, тебе своей жизнью жить надо. И я не в лесу, как тот дед, но так тоскливо что-то стало…

Пашка выключил воду, отобрал недомытую тарелку и крепко обнял мать.

– Мамочка, милая моя, родная, ну не плачь! Ты же знаешь, я никогда тебя не брошу! Ну что ты глупости говоришь, никогда ты одна не останешься! И не будешь ты одна жить, я хоть сегодня тебя к себе заберу, только скажи!

Мама немного задержалась в объятиях сына – такого взрослого, сильного и совсем уже мужчины. А потом вздохнула, вытерла слёзы и сказала:

– Да ну тебя, я столько лет за тобой носки собирала по всей квартире, теперь для этого жену заводи, – улыбнулась, – сама не знаю, что я вдруг так расклеилась… Зато ясно, чего на тебе лица-то до сих пор нет. Верно говорят про осинки и апельсинки! Только знаешь что, а навести ты того деда. Ну просто так, один раз. Я варенья передам, малинового. Ну не дело, когда человек один на всём белом свете остаётся. А за меня не переживай, глядишь, я ещё раньше твоего свадьбу сыграю! Как, кстати, у Наташи дела?

– Хорошо дела, – улыбнулся повеселевший Пашка, – она, правда, тоже расстроена до сих пор. Навещу. И Наташку, и деда. А можно мне два варенья? И пирожков с собой!

Мама засмеялась.

***

Евгений Петрович Калинин, хоть и был владельцем недвижимости в Медведихе, из больницы выписался в дом престарелых – по причине отсутствия возможности к дальнейшему самостоятельному проживанию.

Дом престарелых носил гордое название «Усадьба «Лапино» для пожилых людей». Что, впрочем, не меняло сути ни на грамм – последнее пристанище для тех, кому больше некуда податься. Конечная остановка на пути, откуда большинство постояльцев переезжают по одному адресу – на ближайшее кладбище.

Пашка и Наташа нерешительно мялись у входа. В руках у Пашки была тяжёлая сумка с гостинцами, про добрую половину из которых он вообще сомневался – а можно ли такое старику после инсульта.

– Молодые люди, здравствуйте! Вы к кому? – к ним подошла немолодая, полная, но приятная женщина в белом халате.

– К Калинину Евгению Петровичу! – хором ответили они.

– Родственники? – приветливо улыбнулась женщина. – То-то он про детей своих всё время говорил, а мы ещё удивлялись, как же они ни разу к нему не приехали. Живёте, наверное, далеко?

– Мы, вообще-то, не его дети, – смутился Пашка. Пока он подбирал слова, его выручила Наташа:

– Мы просто знакомые. Помогали ему в больницу попасть, когда он заболел.

– Понятно. Ну что же, тоже хорошо – нашим постояльцам общение только на пользу. Я Вера Васильевна. Пойдёмте, провожу вас.

Внутри здания возникло ощущение, что они не через дверь прошли, а через портал машины времени. И вернулись десятилетия на четыре назад. По крайней мере, большинству предметов мебели и обстановки было именно столько лет.

«Бедные, но гордые» – подумал Пашка, осматриваясь. Впрочем, по постояльцам нельзя было сказать, что их это сильно тревожит. Может им и комфортнее было в обстановке, в которой они прожили лучшие свои годы. В вестибюле два азартных старичка увлечённо резались в шахматы, совершенно не обращая внимания на местами облупленную краску на стенах; по коридорам, застеленным старым, истёртым, но чистым линолеумом, неторопливо прогуливались старушки, сбиваясь в компании по двое-трое. Персонал вежливо и доброжелательно общался с проживающими, и Пашка понял, что его представление о домах престарелых несколько… устарело?

Вера Васильевна привела их в комнату с номером 28 на двери. Постучалась и тут же вошла, не дожидаясь ответа.

– Евгений Петрович, к вам пришли!

Комната оказалась небольшой и аскетичной – две кровати, застеленные синими, видавшими виды покрывалами, две кривоногие тумбочки, потертый шкаф и окно с простенькими занавесками.

Одна тумбочка была завалена книгами и журналами, а стена у кровати рядом с ней щедро заклеена фотографиями и газетными вырезками. Старик сидел в инвалидной коляске возле другой кровати, ближе к окну. На его тумбочке сиротливо расположилось только одно пожелтевшее фото – то самое, которое взял в доме Пашка. Выглядел Евгений Петрович куда лучше, чем в первую встречу – ушла мёртвенная бледность, и, кажется, он даже немного поправился. Но сидел он один, сгорбившись, и по всей видимости уже долго просто глядя в окно. Загоревшиеся было при виде посетителей глаза тут же погасли. «Не нас он ждал» – подумал Пашка.

– Ну, я вас тут оставлю, – сказала Вера Васильевна и ушла.

В комнате повисла неловкая тишина.

– Здравствуйте, Евгений Петрович! – первой взяла себя в руки Наташа, – вы нас, наверное, не помните. Это мы вас тогда нашли, в Медведихе. Очень рады, что вы идёте на поправку! Мы решили навестить вас, и гостинцы привезли, – Наташа сильно пихнула Пашку в бок, и он начал неловко и суетливо выкладывать на тумбочку продукты – варенье, пирожки, конфеты, сухую колбасу, пряники… Поверхность тумбочки быстро закончилась. Припасы – нет. Мама постаралась… Не зная, что делать с остальным, Пашка просто прислонил сумку к ножке кровати.

Евгений Петрович попытался что-то сказать, но слова плохо подчинялись ему, застревая невнятной кашей из звуков на непослушном теперь языке и губах. Он явно смутился и замолчал.

Наташа торопливо защебетала обо всём подряд – погоде, природе, дороге сюда, виде из окна – перескакивая с темы на тему. Пашка знал, что она всегда много говорит, когда ей неловко. Не любит гнетущие паузы. Её талантов хватило минут на десять, после чего она затихла, ещё сильнее пнула его локтем в бок и прошептала: «Пашка, не молчи, я не знаю, что ещё сказать!».

– Евгений Петрович, – собрался с мыслями Паша, – я понимаю, что вам сейчас непросто. Вы не переживайте, с домом всё в порядке – я там был, когда искал документы. Убрал всё на место, и, кроме меня, туда явно никто не приезжал. А в больнице мне говорили, что и способность ходить, и речь восстановить можно. Главное, что вы живы! – неловко-пафосно закончил он свою мотивирующую речь. И натолкнулся на взгляд старика.

В нём явно читалось, что он этой жизни совсем не рад.

Схватив Наташу, желая всяческих благ и здоровья, Пашка торопливо попрощался и выскочил из комнаты.

– Паш, а ничего, что мы так мало побыли? Это не было невежливо? – спросила смущённая Наташа.

– Да похеру, – неожиданно грубо ответил Пашка, – я теперь не уверен, что мы были вежливы, когда его в больницу повезли.

Наташа не обиделась на грубость и промолчала. Она тоже заметила тот взгляд.

– Молодые люди! – донеслось до них со спины. Можно было и не сомневаться, что это им. Они остановились.

– Молодые люди! – догоняющий их пожилой мужчина чуть запыхался. – Это же вы к Калинину приходили?

– Мы

Мужчина остановился и замолчал, выравнивая дыхание. Седые волосы чуть растрепались, рубашка, явно старательно заправленная в брюки, от спешки местами неаккуратно выползла наружу. Мужчина пригладил волосы, сделал строгое лицо и спросил Пашку:

– Это вы – Сергей Калинин?

– Нет, – уже почти не удивился Пашка. – Я – Павел. А это – Наталья. Мы не дети, просто знакомые.

Лицо мужчины сменило выражение со строгого на чуть растерянное.

– Тогда прошу прощения, – он протянул Пашке руку, – Александр. Сосед Евгения, – Паша молча пожал протянутую руку. Она оказалась сухой и шершавой, а пожатие – неожиданно крепким.

– А я был уверен, что дети. Женька постоянно про них бубнит – про Сергея и Катюшку. Почти ничего, правда, не понятно, но видно, что скучает очень. Ни с кем не знакомится, ничего не хочет. Я уж и кровать ему у окна уступил, и книги подсовывал – бесполезно. Никуда из комнаты не выходит, и с людьми разговаривать стесняется, хотя у нас кого только нет – и совсем из ума выживших, и глухих, а его-то ещё хоть как-то понять можно… Но нет – только сам с собой, и только про детей. Ну хорошо хоть вы пришли. Если вдруг знаете их – передайте, что нехорошо так вот отца бросать. Не по-человечески.

– Обязательно передадим, – заверил его Пашка. Этим визитом он был сыт по горло.

Дорога домой прошла в напряжённом молчании. Наташа даже не поцеловала его на прощание, как обычно – просто вышла из машины, погруженная в свои мысли. Пашка мог поклясться, что ни одна из них не была приятной.

***

– Вань, привет!

– Привет! – весело ответил мобильник, – что, ждём очередную вылазку? Давненько ты нас никуда не вытаскивал!

– Если честно, то нет. Мне твоя суперспособность нужна. Ты можешь что-нибудь узнать про семью Калининых? Евгений Петрович, 1951 года, и Сергей Евгеньевич, сын, год рождения не знаю. Ещё там дочь была, Екатерина, год тоже не знаю, но на 3-4 старше Сергея.

– Только не говори мне, что это тот дед из Медведихи, – Пашка ясно представил, как Ваня закатил глаза. И понял, почему Ване нравится Лиля. Непонятно только, почему оба они до сих пор дружат с Пашкой. – Ну ты прям конкретно в той истории застрял. Базара нет, ситуация неприятная, но уж пора как-то её пережить. Ты, конечно, натура сентиментальная и романтическая, но неужто к исходу третьего десятка так и не понял, что жизнь – боль, а большинство людей – те ещё говнюки?

– Вань, я не проповедь просил. Можешь или нет?

– Да могу, конечно. Какие там ещё данные есть? И подожди ты, я ж записываю…

***

Дождливым вечером после работы Пашка сидел на диване с кружкой остывающего чая и размышлял о том, что давно он не виделся с Наташей. После той поездки их отношения как-то неуловимо изменились.

Раньше с ней всегда было легко. Пашка уже и со счёта сбился, который год они были вместе. Началось всё с дружбы, потом плавно и незаметно переросло во что-то большее. Они вместе учились, защищали дипломы, одновременно искали работу. Даже от родителей съезжали с небольшой разницей – сначала Пашке досталась в наследство квартира от бабушки, а через полгода и Наташа взяла небольшую ипотеку – с остальным родители помогли. И никогда не было ничего неловкого между ними – они имели одинаковые вкусы в музыке и кино, похожий взгляд на многие вещи, любили одну и ту же еду. Такое ощущение, что она у него всегда просто была. Правда, с ней в комплекте шла высокомерная и жеманная Лиля, но, на счастье, она понравилась Пашкиному старому другу – Ване. Вот так и сколотилась их компания. А теперь куда что делось – и компания, и былая лёгкость с Наташей. Пашка впервые задумался: а почему они до сих пор не живут вместе? Хотя его и так всё устраивало, а она об этом и не заговаривала никогда… Он задумчиво крутил в руках телефон, который внезапно зазвонил.

– Здорово, экстрасенс!

– Не понял, почему экстрасенс-то? – удивился Пашка.

– А щас поймёшь! – Ваня был ещё бодрее, чем обычно. – В общем, нашёл я информацию по семье этой. Там ничего особенного, он, она, двое детей. Старшая дочка, правда, у них умерла рано – в пять лет. А жена деда этого ещё через пять. Сыну тогда семь где-то было, и, судя по платежам, они жили в Медведихе, где твой дед и оставался до сих пор, несмотря на то, что всё село давно поразъехалось кто куда. Настырный, видать. Сын его смылся, как только девять классов закончил – сначала в техникум, потом в институт, и так и не вернулся.

– А при чём тут экстрасенс?

– Да я хрен вас разбери, как это называется! Но по-другому я тебе конец истории объяснить не могу. Я адрес нашёл Сергея Калинина. Он – твой сосед.

Пашка сразу понял, о ком говорит Ваня. В квартире напротив действительно жил Сергей – точнее, Серёга, хороший мужик, лет на пятнадцать старше его самого. Они не то чтобы дружили, но часто курили вместе на лестничной клетке, пока Пашка не бросил, и периодически помогали друг другу с починкой техники, ремонтом или сборкой мебели. Выходит, Серёга и есть та сволочь, которая бросила отца умирать в заброшенной деревне?

– А ты точно уверен? Мало ли Сергеев Калининых в стране?

– Сто пудов! Больше рассказать ничего не могу. А, нет, у Калинина-старшего ещё несколько приводов есть по пьянке. Но дольше 15 суток не сидел. В общем, если тебе подробности нужны – у соседа своего и спроси. Нет, ну какова вероятность! Огооонь! – Ваня был рад явно больше Пашки. Пашка же до сих пор не мог поверить, что Серёга способен вот так забить на пожилого отца. – Паш, мы все с нетерпением ждём нового выезда, не пропадай! Давай только в этот раз вот без всей этой Санта-Барбары! Пещеры, реки, что там ещё – мы только «за» будем. Бывай!

Пашка встал, подошёл к шкафу и достал пачку сигарет. Хоть он и бросил, но запас для гостей имел. Оставалось только ждать.

Услышав шум на лестничной клетке, посмотрел в глазок. Да, это он. Пашка вышел из квартиры, поздоровался, закурил. Заготовленный пылкий театральный монолог про несчастного умирающего старика, ожидающего своего блудного сына в доме престарелых, застрял в горле. Вырвался только один вопрос:

– Серёга… А за что ты отца в Медведихе бросил?

Серёга долго и молча смотрел на него, переваривая услышанное. В какой-то момент Пашка уже был уверен, что сейчас получит по лицу за то, что полез не в своё дело, но, видимо, десятки закрученных вместе шурупов взяли своё.

– Зайдешь ко мне? Мои как раз на дачу уехали. Такие разговоры насухую не ведутся.

Квартира была ровно такой, какой её помнил Пашка. Обыкновенной. Ничем не примечательная мебель из известного бюджетного гипермаркета, разбросанные по полу игрушки Серёгиных двоих маленьких сыновей. Семейные фотографии в разномастных рамках, которые явно дарили разные люди на разные праздники. Чуть криво поклеенные обои, которые он же, Пашка, помогал клеить. Совершенно обыкновенная квартира самой обычной семьи, никак не вяжущаяся со стариком в «Усадьбе». Которая, как ты её не назови, остаётся домом престарелых, где ни разу не был ни Серёга, ни его домашние.

Хозяин квартиры молча достал из недр холодильника непочатую бутылку водки и нарезал колбасы на закуску. Откупорил, разлил. Выпили не чокаясь и молча, будто за покойника.

– Не знаю, как вы познакомились, и не знаю, что он тебе наплёл. Наверное, что-то душещипательное, о том, как бедного старика все бросили. – Серёга налил ещё по одной и выпил, не дожидаясь Пашку. И уже второй раз не закусил. Раньше Пашка никогда не видел, чтобы он так пил. Да и вообще чтобы пил крепкие напитки – хозяйственные работы они всегда завершали максимум пивом, чаще – домашним ужином в исполнении Серёгиной жены.

– Ты знаешь, что у меня была сестра? – Пашка кивнул. – А я вот долго не знал. Мне не говорил никто. Мать умерла, когда мне было семь, а отец всё время пил. – Серёга было потянулся за третьей, но передумал. – Трезвым я его почти никогда не видел. После маминой смерти стало совсем худо. Дома никогда не было нормальной еды – только водка и закуска. Несколько лет меня соседка подкармливала, Настасья Семёновна, добрая ей память. А потом её дети в город забрали, так как в возрасте она уже тогда была. Выживал я как мог. Летом ещё ничего было – грибы, ягоды, рыбалка. А вот зимой хоть волком вой. А ещё он меня до четырнадцати бил. Он бы и потом бил, но я тогда подрос заметно, и сильно пьяному уже отпор мог дать.

Серёга всё же налил третью. Пашке даже не предложил – тот не притронулся ещё и ко второй. Просто сидел и молчал, не зная, что сказать.

– А когда я в девятом классе учился, мне добрые люди рассказали про сестру. И как она умерла. Он её по синему делу, в метель, пока мать на работе была, повёз в лес – на санках кататься. И потерял. Санки домой привёз, а сестру – нет. Пока мать с работы вернулась, пока всем селом искали, она насмерть и замёрзла. Дело не открывали – будто она сама убежала. Но мать-то знала правду. У неё тогда проблемы с сердцем начались, а отец ещё сильнее запил. До этого он не сильно больше других мужиков в деревне пил, а тут совсем с катушек поехал. Мать бить стал, соседи даже милицию несколько раз вызывали. Сгорела мама быстро. Я не помню, от чего она умерла. Помню только, что один раз не проснулась – я её будил, ревел, орал, пинал даже – а она не вставала. Потом какие-то люди пришли, а дальше не помню уже.

Помню зато, как школу заканчивал. Я не хотел, чтобы он на вручение аттестатов приходил, а он пришёл. Потому что всё село там было. Он уже туда навеселе пришёл, а там ещё по случаю с другими отцами выпил, потом со знакомыми, с родственниками, с одноклассниками… и к концу уже на ногах не стоял. Я тогда на выпускной не попал – пришлось его домой на себе тащить. А он ещё и обоссался по дороге. Вот таким я его и запомнил. Взял аттестат и уехал оттуда. Не знаю, когда он пить бросил – а точно бросил, раз не сдох до сих пор. И знать не хочу.

Серёга закрутил пробку, убрал бутылку подальше в холодильник, и поставил чайник на плиту. Вода, нагреваясь, тихонько шумела, разбавляя давящую тишину.

– Серёг… ты прости, что влез не в своё дело. Я не знал.

– Теперь знаешь. – Помрачневший хозяин квартиры долго молчал, тяжело глядя куда-то перед собой. – Где он сейчас?

– В доме престарелых.

– Хорошо, – Сергей кивнул и немного расслабился. – Я знаю, что из Медведихи народ давно поразъехался. Уже когда я там жил, разговоры были, что школу надо закрывать – детей мало. А уж когда колхоз закрыли, и не представляю даже, как быстро там всё развалилось… Хорошо, что он не там. Дрянь он, а не человек, но такого греха мне на душу не надо. Одно дело – я его тогда оставил, молодого ещё. И совсем другое, когда он теперь… такой. – Серёга чуть помолчал. – Что за дом престарелых?

Пашка начал описывать «Усадьбу»: как там всё хорошо устроено, какие душевные люди, и что переживать не о чем, но вдруг осёкся и понял – не о том его спросили. И что второй раз Серёга не переспросит – ему и первый дался тяжело.

– «Усадьба «Лапино»», в райцентре, – в ответном взгляде Серёги были и благодарность, и сожаление.

– Пойду я. – Пашка встал, не зная, как правильно закончить этот разговор. Непонятно, на что он рассчитывал, придя сюда, но явно не на это вот всё.

Ему казалось, что за этот вечер он постарел лет на десять. А ещё ему было о чём подумать.

Дома, часом позже, он взял телефон, и, несмотря на довольно позднее время, отправил маме сообщение: «Я тебя люблю. Очень».

Немного подумав, написал ещё одно, Наташе: «А почему мы не живём вместе?»

«Потому что ты не предлагал» – быстро пришёл ответ.

«Предлагаю»

Через две минуты телефон тихонько тренькнул. Пашка крепко зажмурился, перед тем как прочитать.

На экране светилось: «Я согласна».

Рокировка

Серёга стоял перед белой обшарпанной дверкой, проклиная всё на свете. Большая доля обидных ругательств сыпалась пеплом на его же голову.

Кретин. Придурок. Зачем он только сюда припёрся?

Поднятая и сжатая в кулак для стука ладонь беспомощно замерла в воздухе на полпути, разрываясь между противоречивыми сигналами. Внезапно внутреннюю борьбу прекратил зычный оклик:

– Входите, открыто!

Не успел он к ней притронуться, как дверь нехотя, со скрипом, распахнулась. Серёга удивился – за ней никого оказалось. Точнее, оказалось, но слишком далеко, чтобы открыть ему. Полная женщина сидела за обычным офисным столом в метрах трёх от входа, перебирая какие-то бумажки.

«По ходу ошибся».

– Да нет, по адресу пришли.

Серёга открыл рот, но поспешно его захлопнул. Он готов был поклясться, что ничего не говорил вслух – но, с другой стороны, а чего он ожидал? Конечно же, сейчас будут применяться разные штучки и фокусы, чтобы задурить ему голову. Он правда, ждал встретить более… аутентичный антураж, но это же очевидно. Вот она и играет на этом несовпадении, никакой мистики!

– Присаживайтесь.

Идя к предложенному стулу, Серега все же украдкой оглянулся. Не знай он наверняка, подумал бы, что здесь выдают какие-нибудь справки. Пыльные допотопные стеллажи с папками, чахлый фикус на подоконнике соседствует с двумя унылыми кактусами. С потолка льётся холодный свет казённых светильников. И ни одного, даже самого завалящего хрустального шара. Ну или там сушеной головы ящерицы, или ещё какой дряни… Чему там положено быть у колдунов, ясновидящих и прочей братии мошенников?

Поёжился он раньше, чем понял от чего. Взгляд хозяйки кабинета пронизывал до костей, будто она слышит все его нелестные мысли.

– Спрашивать тебя зачем ты пришёл не буду. Ты же наверняка съязвишь, что я и так должна это знать. Знаю – из-за девушки. И да, конечно, это ничего не доказывает – а чего ради ещё ко мне мог прийти такой молодой мужчина. Доказывать я тебе ничего не собираюсь, не в суде. Хочешь помощи – проси. Нет – выматывайся, у меня на сегодня бумажной работы полно. Тоже мне, Серж нашёлся…

Серёга вздрогнул, как от удара. Серж. Так его называла только она…

София. Впрочем, девушка относилась к своему полному имени презрительно-снисходительно, переиначив его на французский лад – Софи. И Серёгу, невзирая на его исключительно-рязанскую физиономию, прозвала Сержем.

На Сержа Серёга не тянул ни в профиль, ни в анфас. Как не дотягивал и до Софи, и до всего, что её окружало. Серёга вообще не понимал, как его угораздило так вляпаться. Он всегда предпочитал простых девчонок без заморочек, которые не морщат носы от разливного пива, а между музеем и кинотеатром всегда выберут последний вариант…

Софи в такой расклад не вписывалась. Они и познакомиться-то не должны были никогда в жизни, но всё решил случай. Мать Софии, давно и бесповоротно разошедшаяся с первым мужем и оставившая ему половину детей в виде сына Артёма, вдруг решила вместо отпуска в Европе наведаться в родной город – навестить отпрыска, который уже скоро должен был закончить школу. Мнение дочери относительно поездки сильно расходилось с маминым, но в расчёт не принималось: «ты должна увидеться с братом. Если не ради него, постарайся хотя бы ради меня».

Артём, не видевший сестру добрый десяток лет, в восторге не был. И, избегая неловкого молчания наедине, активно таскал её по всем знакомым. Серёге, как лучшему другу Артёма, честь развлекать заезжую гостью перепадала чаще прочих. А однажды пришлось провести с ней целый день – мама Артёма твёрдо вознамерилась убедить сына вместо техникума поступать в институт в столице, и решила, что проведя с ней побольше времени тет-а-тет, будущий студент капитулирует. Скучающую Софи вручили Серёге под честное слово и даже сунули денег – на культурный досуг.

С тех пор прошло уже столько лет, что сложно было вспомнить, тогда он влюбился, или всё-таки позже. Но что она не такая, как все, понятно стало сразу.

Софи совсем не пила алкоголь и не ругалась матом. Её волосы не пропахли сигаретами – ни чужими, ни «на меня друзья надышали». Свободно владела английским и французским, постоянно вставляя какие-то словечки. Не смотрела популярные фильмы и сериалы, не знала современных песен. Но и на заучку похожа не была.

Серёге до сих пор было сложно описать, чем его так зацепила Софи, и сложно описать её саму. «Другая». Это единственное слово, которое приходило на ум. Ей были чужды мечты большинства знакомых ему девчонок об удачном замужестве и крепкой семье – хотя Серёга был уверен, что мама нашла бы ей стоящего жениха в два счёта. Карьера Софи тоже не очень волновала, при том что она тогда была круглой отличницей, а позже закончила хороший ВУЗ с красным дипломом.

Она с головой окуналась в то, что считала интересным, и без оглядки бросала то, к чему не лежала душа. Проявлялось это даже в мелочах. Например, она могла встать и уйти в середине фильма, если посчитала его скучным. Никогда не говорила «я перезвоню тебе позже», если не собиралась перезванивать.

Как-то раз к Артёму заглянули друзья, общение с которыми у Софи не задалось. Прощаясь, один из них из вежливости пробормотал, что ему было приятно познакомиться и они будут рады увидеться ещё. Глядя на его ясными голубыми глазами, Софи твёрдо сказала: «Ну зачем вы врёте. Видно же, что не будете».

Но её точно нельзя было назвать грубой или бессердечной. Софи волонтёрствовала в приюте для животных, участвовала в нескольких спасательных операциях от «Лизы Алерт».

А ещё побывала во всех дорогих ресторанах Парижа, но с того памятного лета приезжала к отцу минимум два раза в год, гуляя с Артёмом и его друзьями, подпевая вечерами нестройному хору у костра песням, которые до этого никогда не слушала…

– Это всё очень занимательно, но что конкретно ты хочешь?

Сочное контральто хозяйки кабинета вернуло Серёгу с небес на землю. Почему эта дама вела себя так, будто слышала весь его внутренний монолог? И чего это вдруг он так размечтался?

– Хочу, чтобы всё кончилось, – вдруг выпалил Серёга и покраснел.

Но это на самом деле было тем, что он хотел.

Она поцеловала его тогда, перед отъездом. Сама. Тогда Серёга решил, что ему тоже надо срочно поступать в институт с Артёмом. Никто не ожидал от него такого рвения, но он всё же поступил, хоть и в другой ВУЗ, и переехал с другом в Москву.

Софи сделала вид, что ничего между ними никогда не было. А ухаживания Серёги будто и не замечала вовсе.

Помучившись несколько недель, Серёга внезапно даже для себя ударился в учёбу – а чем ещё было заняться в чужом городе? Восторгов вырвавшихся из-под опеки родителей первокурсников он не разделял – ему и дома жилось вполне привольно, а пьянкам в общаге было ох как далеко до ночевок с друзьями летом у костра.

После зимней сессии Софи пришла к нему. Вернее, он к ней пришёл – домой, по приглашению. В квартире не оказалось никого, кроме неё.

В тот первый раз он так волновался, что едва всё не испортил. У Серёги и раньше были девушки, но никогда не было такой как она.

Через две недели она перестала отвечать на его звонки и сообщения. А когда он подкараулил её у дома, пожала плечами и сказала: «Я думала, ты сам всё понимаешь».

Что он должен понимать, Серёга так до сих пор наверняка и не знал. Что она не будет с таким, как он? Что ей просто хотелось развлечься?

Когда Артём отмечал свой второй московский День рождения, она была там. Логично – ведь он её брат. А вот что было не логично – проснулись Серёга и Софи в одной постели. Но и только. Второй раз он пережил проще, чем первый, и даже почти не удивился.

Хотя кому он врёт… С тех пор они много раз сходились и расходились. Если, конечно, можно считать разрывом, когда тебя бросают без единого слова и без предупреждения. Он пытался делать вид что ему всё равно, но гордости хватило примерно на пару лет, после чего Серёга в очередное затишье написал: «Я так не могу. Если бросаешь – бросай насовсем».

Она не ответила. Зато написала через два месяца: «Если хочешь – приходи сегодня».

И он пришёл.

Проклиная себя, её, даже Артёма и его маму. Но – пришёл. И приходил всегда, когда она звала. Будто так и надо, будто и его это устраивает.

Софи никогда не спрашивала, есть ли у него кто-то ещё кроме неё – скорее всего, ей было всё равно. Серёга не спрашивал, потому что всё знал. Каждый раз убеждал себя не смотреть её страницы в соцсетях, ничего не спрашивать у общих друзей, не следить за ней, но каждый раз срывался.

Несколько раз он пытался забыться в чужих объятьях. Опыт оказался неутешительным: ему оказались противны чужие поцелуи, ненавистен чужой запах.

Софи могла звонить ему каждый день несколько недель подряд, а потом пропасть на полгода. Когда ей исполнилось двадцать пять, они провстречались восемь месяцев. Серёга решил, что она наконец успокоилась, и собрался делать предложение.

Кольцо до сих пор лежало в дальнем углу тумбочки. А то комбо оборвалось поездкой Софи в Америку на год. Серёгу тогда с собой не приглашали.

– Надо же, что-то новенькое. Даже не попросишь приворот?

От насмешливого взгляда хотелось и злиться, и съежиться. Как он вообще тут очутился??

Хотя выбор был в общем-то невелик. Либо сюда, либо в психушку. Ну или с моста вниз головой…

– Ну ладно тебе, – внезапно мягко сказала женщина, – зачем такие радикальные меры. Давай соблюдём формальности. Я – Надежда Павловна, потомственная колдунья.

Если бы Серёга не был так подавлен, вряд ли бы удержался и не поморщился.

Прийти сюда его уговорила жена Артёма. Лиля долго пыталась забеременеть, и, обойдя лучших гинекологов, репродуктивных психологов, пережив три неудачных ЭКО, по совету какой-то знакомой обратилась к Надежде Павловне.

Две заветные полоски на тесте она увидела уже через месяц, и с тех пор твёрдо уверовала в магическую мощь колдуньи. Кажется, там были ещё какие-то истории чудесным образом исцелённых Лилькиных подруг и родственников, снятые венцы безбрачия, порчи и еще какая-то ересь, Серёга сильно не вникал. Он бы и не узнал никогда про Надежду Павловну, если б не перебрал в честь двадцать третьего февраля и не остался ночевать у Артёма, внезапно распустив пьяные сопли у него на кухне. Сердобольная Лиля тут же сосватала к этой своей колдунье, а отказаться уже было неудобно.

– Сергей.

Серёга не стал спрашивать, откуда «колдунья» знает про Сержа. Очевидно же, что от Лили. Но всё же не удержался от другого вопроса:

– А почему у вас тут… так? – не найдя подходящего слова, он просто обвёл руками помещение.

– А что, без хрустального шара и чёрных штор тебе неуютно? Не люблю, знаешь ли, полумрак. От него зрение садится, а мне отчёты заполнять.

– Это перед кем же вы отчитываетесь? – искренне удивился Серёга.

– Ни перед кем. Для кандидатской нужно.

Уточнять про кандидатскую уже не хотелось. Надежда Павловна наконец отодвинула от себя все бумаги и сказала:

– А теперь подробнее – какая именно помощь тебе нужна? Только давай уже без лирических отступлений, общая канва мне ясна.

На этот раз Серёга тщательно обдумал свой ответ и не отвлекался на воспоминания:

– Вы можете сделать так, чтобы я её разлюбил? Она меня не отпускает. То зовёт, то отталкивает. Я пытался с ней договориться, но она говорит, что я же сам прихожу, всё зная заранее – значит на всё согласен. А я не согласен! Но и не приходить не могу. Чертовщина какая-то…

Колдунья усмехнулась:

– Ну а кто сказал, что Настоящая любовь – это счастье?

– Да разве это любовь? – разозлился Серёга, – это издевательство какое-то! Лучше уж совсем одному, чем так…

– Любовь, ещё какая. Настоящая. Тяжёлый случай. Хуже бывает только Безусловная, но такая обычно только к родителям приходит, да и то не ко всем. Проще было бы, если бы у вас была Влюбленность, или Страсть, или обычная Любовь с ограничениями…

– Какая-какая?

– С ограничениями. Это когда есть нейтрализатор. Измена, например, или старость, или ещё какое условие. Стоит его найти и показать человеку – даже просто в его голове, иллюзией, и всю любовь как рукой снимает. Это работа простая. А вот такие как ты редко встречаются…

– Значит, не поможете? – Серёга удивился тому разочарованию, которое обожгло его изнутри. Он же ведь не верил во всю эту чушь с магией. Или всё-таки верил?

– Отчего же, помогу. Только не так, как ты просишь. Такое чувство как у тебя, нельзя просто уничтожить. Но можно провести рокировку.

На этот раз Серёга не удивился. От этой женщины в сером пиджаке странно было ожидать какого-то «очищения» или там «отворота». Рокировка так рокировка…

– А как это?

– Любовь останется такой как есть. Но я поменяю вас местами. Ты будешь свободен, как и хочешь, а вот она…

– Она меня полюбит?

На короткий миг Серёге до дрожи захотелось и правда поверить во все происходящее.

– Можно и так сказать. Она будет относиться к тебе так, как ты к ней сейчас, а ты – как она. Согласен?

Серёга кивнул и потянулся ко внутреннему карману – достать фотографию Софи. Но Надежда Павловна его опередила, нетерпеливо взмахнув рукой:

– Ну как так можно: ведь сам же смеешься над всей этой чушью, и сам же её подкармливаешь. Зачем мне фото? Может, свечкой вокруг поводить?

Ответить Серёга не успел. Надежда Павловна посмотрела ему в глаза, что-то тихо сказала и…

И он проснулся в своей постели.

***

«Приснится же такое»

Часы на стене мерно тикали. Время они показывали неправильно, но ни отнести в ремонт, ни выкинуть их Серёга так и не собрался. Чтобы узнать время у него был телефон, а часы… Он бы никогда никому не признался, но ему просто нравился этот звук. Тик-так, ты-тут, мы тут, жизнь идёт, пусть так, тик-так…

Но Софи и друзьям он говорил, что ему просто лень лезть за ними.

Сонный туман в голове рассеивался, и Серёга вдруг понял, что не помнит какой сегодня день. Дата на календаре в телефоне озадачила: 24 февраля, десять утра. Благо что суббота.

Но он же вчера пил у Артема и остался у него ночевать? А наутро ездил к Надежде Павловне?

Или не ездил?

Пока Серёга оценивал правдоподобность вариантов, телефон завибрировал входящим сообщением.

«Приезжай сегодня».

Значит, Надежда Павловна ему точно приснилась.

Всё как всегда. Софи никогда не назначала встречи заранее, только день-в-день. Будто у Серёги нет никакой личной жизни, и он готов всё бросить и примчаться по первому зову.

Хотя чего кривить душой, так оно и было.

Раздражённо потерев щетину на подбородке, Серёга решил не бриться. Софи не любила колючих поцелуев, ну и пусть помучается. Маленькая, но всё же месть…

Метро выплюнуло Серёгу на нужной станции ровно через час. Он по привычке зашёл в магазин и кинул в корзинку стандартный набор – виноград, сухое вино, сыр с плесенью и горький шоколад.

Но на полпути к кассе вдруг остановился. Всё это любила Софи. Серёга же считал сухое вино кислятиной, горький шоколад – извращением, ну а сыр с плесенью вряд ли вообще можно было называть едой.

Серёга развернулся и решительно направился обратно к прилавкам.

Палка колбасы («отрава»), молочный шоколад с орехами («невкусно») и красное полусладкое («компот») весело пикали в руках кассира, вызывая у Серёги чувство мрачного удовлетворения.

– На карте недостаточно средств.

– Давайте попробуем ещё раз, – растерялся Серёга. Да, зарплата будет только в среду, но он совершенно точно помнил, что на карте деньги оставались. Уж по крайней мере на такой нехитрый набор должно было хватить.

Вторая и третья попытки провалились, как и первая. Краснея под сочувствующим взглядом кассира и нетерпеливыми – людей из очереди, Серёга полез в паспорт за кредиткой, молясь, чтобы правильно вспомнить пин-код.

Покинув магазин, Серёга открыл приложение мобильного банка. Денег на карте и правда почти не было, и, согласно истории, десять тысяч ушли на счет Надежде Павловне М. Особенно странно, что случилось это в 9.45 утра, когда Серёга спал в своей кровати.

Ситуация становилась нелепее с каждой секундой. Если он не был у колдуньи, то зачем переводил ей денег? А если был, то как оказался дома? Единственный способ восстановить события – позвонить Артёму или Лиле. Но выглядеть совсем пропащим алкашом, который сначала напивается больше всех, а потом ещё и не может вспомнить что делал, Серёга не хотел.

«Ну, как говорится, спасибо, что взял деньгами».

Было бы хуже проснуться в обезьяннике. Или в больничке с обмороженными ногами.

Усмехнувшись ничтожеству своих попыток себя успокоить, Серёга направился по знакомому пути. Как бы то ни было, деньги уже вряд ли получится вернуть, а на сегодня у него планы…

Домофон услужливо открыл дверь на извечный пароль «это я». Продрогший Серёга расстегнул куртку, позволяя теплому воздуху окутать его и отлепить от тела последние клочки сырого холода. Подъезд дома Софи стыдно было называть «подъездом». Петербуржское «парадная» подошло бы лучше. Подъезды пахнут кошками, не очень чистым лифтом и гремучей смесью еды из разных квартир. А сверкающий вопреки слякоти кафель, раскидистые цветы в пузатых кадках и картины в рамках на стене – ну какой же это «подъезд»…

Однажды, сам не зная почему, Серёга притащил на свою лестничную клетку три больших фикуса. Вечером к нему пришла ругаться соседка по площадке: «наставил ерунды, пройти нельзя». На уговоры соседки ушло полчаса, но, как оказалось, зря – наутро от фикусов не осталось и следа, а вдобавок неизвестные ещё и лампочку разбили, тем самым навсегда поставив точку в вопросе облагораживания общедомовой территории.

Нажав кнопку звонка, Серёга прислушался. Никакого пошлого «дзынь». Хитрое устройство имело в своём арсенале с десяток классических мелодий, выдавая их по своему усмотрению. Сегодня Серёгин визит ознаменовала композиция Поля Мориа «Toccata». Хотя в этот раз Софи открыла на удивление быстро, прервав приобщение к прекрасному.

– Привет! Хорошо, что ты пришёл. Я соскучилась.

«А зачем так долго тянула? Позвонила бы раньше», – подумал Серёга, но промолчал. И быстро оттаял от крепкого поцелуя, особенно потому, что Софи даже не поморщилась от его щетины, хотя бывало, что она отправляла его бриться прямо с порога.

– А я смотрю, у нас продовольственная революция? – прокомментировала она покупки. Серёга замер в ожидании язвительных шуточек. – Впрочем, это тоже съедобно. А я всегда любила бунтарей.

Время пролетело незаметно. Серёга не воспринимал и половины того, что Софи ему рассказывала – как обычно, он был совершенно заворожен мелодией её голоса, живой мимикой, улыбкой. Вот кто настоящая колдунья… Софи выглядела и вела себя так, будто не было всех этих лет с их первой встречи. Время не тронуло её красоты, не зачерствило душу. Она напоминала родник с хрустально-чистой водой, и Серёга впитывал драгоценную влагу, вслушивался в ласковое журчание…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.