Карл Ольсберг
Черный Дождь

Посвящается моим сыновьям – Константину, Николаусу и Леопольду. Пусть в их мире никогда не пойдет черный дождь.

Ненависть к подлости

Тоже искажает черты.

Гнев против несправедливости

Тоже вызывает хрипоту.

Бертольд Брехт

В 1964 году японский писатель Масудзи Ибусэ опубликовал роман «Черный дождь», в котором описал катастрофу в Хиросиме и ее последствия. Немецкий перевод был опубликован издательством Aufbau-Verlag. Я назвал эту книгу точно так же, чтобы отдать дань уважения этому великому произведению и напомнить о тех, кому пришлось и до сих пор приходится жить с последствиями атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Таких людей в Японии называют хибакуся. Их страдания никогда не должны быть забыты.

Карл Ольсберг

«Наибольшую обеспокоенность всех служб, отвечающих за безопасность, вызывает то, что террористические сети могут прибегнуть к атаке с использованием ядерного материала. Многие эксперты сегодня убеждены, что вопрос лишь в том, когда произойдет такая атака, а не в том, произойдет ли она вообще».

Министр внутренних дел Германии Вольфганг Шойбле,

16 сентября 2007 года,

Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung.

Пролог

В центре пустого ангара стоял единственный стол. Он казался островком света в море тьмы. За столом сидел мужчина. Несмотря на пухлое лицо и очки в круглой оправе, он совсем не казался добродушным. Напротив, свет настольной лампы придавал его чертам жесткое, почти демоническое выражение.

– Полковник Марков, садитесь, пожалуйста!

Марков бросил настороженный взгляд на металлический каркас, обтянутый черной тканью, который стоял рядом со столом. Его коллега, очевидно, любил мелодраматические сцены. Он отделился от двух военных полицейских, которые сопровождали его сюда, точно какого-то шпиона, и сделал два шага вперед.

– Что это за фокусы? – прорычал он. – Как вы смеете так со мной обращаться? В конце концов, я все еще командир этой базы! Вы дорого заплатите мне за неуважение!

Он не обмолвился о том, что со вчерашнего дня находится в отпуске и уже обещал внуку Максиму отправиться с ним сегодня на рыбалку.

На тонких губах мужчины за столом заиграла слабая улыбка. По возрасту он был вдвое моложе Маркова, но тирада полковника не произвела на него никакого впечатления.

– Садитесь, – спокойно повторил он.

Марков нервничал (хотя с чего бы ему было нервничать?).

Федеральное агентство по атомной энергии России («Росатом») регулярно проверяло вверенный ему объект, и никаких нареканий никогда не возникало. Все было под контролем. За последний год не произошло даже серьезной драки, не говоря уже о грубых нарушениях правил. Так к чему весь этот балаган? Этот салага, вероятно, только что пришел на должность в агентстве и ведет себя так, потому что хочет, чтобы с ним считались. Скорее всего, он попытается спровоцировать его (в их ведомстве такое случалось сплошь и рядом даже с теми, у кого все было в порядке). Возможно, он рассчитывал, что Марков предложит ему взятку. Не на того напал! Марков искренне ненавидел взяточничество. Пусть «Росатом» перевернет все вверх дном – московские проверяющие не найдут даже пустой водочной бутылки.

Полковник на мгновение задумался, не стоит ли ему проигнорировать приказ и остаться стоять, но тут же отказался от своей идеи. Это был бы совершенно бессмысленный акт неповиновения. Он опустился на простой неудобный деревянный стул и попытался непринужденно улыбнуться.

– Так что вам от меня нужно?

– Сколько ядерных боеголовок в вашей части? – спросил человек из «Росатома». Он даже не счел нужным представиться, но это не имело значения: Марков все равно узнает, как зовут этого парня, и сотрет его в порошок. У него были очень хорошие связи в министерстве.

– Девятнадцать, – ответил он без колебаний и не стал уточнять, что этой информацией располагают даже ЦРУ и Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ). Человек из «Росатома» опустил глаза на лежавший лист бумаги, точно сверяя число, и медленно кивнул.

– А в каком состоянии находится оружие?

Марков позволил себе улыбнуться.

– В превосходном состоянии. Его регулярно проверяют.

– И когда в последний раз проверяли его превосходное состояние?

– Сегодня утром, в шесть тридцать. Плановая проверка безопасности проводится дважды в день.

Мужчина снова кивнул.

– А на что именно ориентированы такие проверки?

– На оперативную готовность и защиту от несанкционированного доступа, – выпалил как из пистолета Марков. Он постоянно твердил эту мантру своим людям. В конце концов, они имели дело с одним из самых опасных видов оружия в мире. В его части было 19 ракет большой дальности «Тополь-М», каждая из которых могла поражать цели на расстоянии более 10 000 километров и была оснащена ядерной боеголовкой. Их задача состояла в том, чтобы нанести быстрый и эффективный удар в случае ядерной атаки и таким образом сдержать агрессора – какой бы маловероятной ни была эта возможность после окончания холодной войны.

– Как проверяется оперативная готовность?

Марков облегченно вздохнул. Он почувствовал себя будто на экзамене в военной академии. Очевидно, в «Росатоме» просто хотели знать, насколько серьезно у них относятся к проверкам безопасности. Потому-то они допрашивали и его самого, и подчиненных по отдельности – хотели убедиться, что все придерживаются единых стандартов. Весь этот театр с затемненным ангаром был затеян только для того, чтобы произвести впечатление на его людей.

– Оружие подключено к электронной системе управления. Состояние пускового устройства проверяется автоматически.

Он едва заметно улыбнулся, почти как москвич несколькими минутами ранее.

– Мы же не можем проверять боеголовки, взрывая их, не так ли?

– А плутоний?

Марков от неожиданности моргнул. К чему клонит этот человек?

– А что плутоний? Вы ожидаете, что я буду проверять, радиоактивен ли он до сих пор? Период полураспада этого вещества составляет двадцать четыре тысячи лет!

Вместо ответа мужчина встал и сдернул с каркаса рядом со столом черную ткань. Под тканью обнаружился металлический корпус на роликах, в который был вмонтирован замысловатый конический аппарат. Марков сразу узнал пусковое устройство. На нем не оказалось защитного кожуха и были отсоединены провода, которые вели к взрывателям. В боевых условиях такие устройства приводят в действие обычные взрывчатые вещества на краю сферической оболочки, а те, сдетонировав, разрушают внешнюю оболочку, окружающую плутониевый заряд, и сжимают высокообогащенный материал в боеголовке до массы, значительно превышающей критическую. В результате происходит ядерная цепная реакция взрывной силы 550 000 тонн тротила, что почти в пятьдесят раз больше, чем при взрыве бомбы в Хиросиме. Марков вскочил на ноги.

– Вы в своем уме?! – завопил он. – Вы нарушили, по меньшей мере, пятнадцать правил безопасности и три закона, доставив боеголовку сюда, в неохраняемый авиационный ангар! Что, если базу атакуют прямо сейчас? Что, если террористы проникнут сюда и украдут боеголовку? И, кроме того, у этой штуки излучение – мама не горюй! Я не хочу заболеть лейкемией прямо перед пенсией!

– Сядьте, пожалуйста, – сказал человек из «Росатома».

На его лице не было и тени тревоги. Либо он был совершенно наивен и туп, либо… На лбу Маркова выступили бисеринки пота. Ему вдруг стало ясно, зачем здесь оказалась бомба и почему этот человек задает такие странные вопросы.

– Это… это же муляж, да?

Человек из Москвы без тени улыбки кивнул.

– И зачем вы притащили это сюда?

– Вы же не дурак, полковник. Вы уже знаете ответ.

Марков сглотнул.

– Сколько?

– Три.

– Когда?

– Я надеялся узнать это от вас.

Марков обхватил голову руками и на мгновение замолк. Он не мог заставить себя поднять глаза на человека напротив.

– Я… я понятия не имел, – наконец выдавил он из себя. Его голос предательски дрогнул.

– Я вам верю, – сказал незнакомец почти сочувственно. – Но боюсь, это вам мало чем поможет.

Марков почувствовал себя так, словно все его тело уже подверглось радиации. К горлу подкатила тошнота, и казалось, будто груз весом в тонну вдавил его в жесткий деревянный стул.

– Я был здесь командиром три с половиной года, – объяснил он, хотя подозревал, что в «Росатоме» знают об этом не хуже него самого. – До меня был генерал-майор Оляков. Он сейчас возглавляет отдел стратегического планирования в Министерстве обороны.

– Генерал Оляков покончил с собой три дня назад, – без видимых эмоций сообщил москвич. – По крайней мере, все улики указывают на самоубийство. Но мы не исключаем, что ему помогли уйти из жизни.

– Так вот почему эта внезапная проверка!

Незнакомец кивнул.

– По нашим предположениям, боеголовки подменили пять лет назад.

– Все равно мне отвечать, – сказал Марков скорее самому себе. – Когда я принял командование частью, я должен был разобрать каждую из этих чертовых адских машин и заглянуть внутрь! А что запихнули туда, чтобы обмануть контроль веса? Свинец?

– Низкообогащенный уран. Даже со счетчиком Гейгера трудно отличить муляж от настоящей боеголовки.

Ага, значит муляж все же радиоактивен. Либо у человека из Москвы стальные нервы, либо у него под элегантным костюмом – свинцовая защита. Долбаный говнюк!

– Я могу идти?

– Полковник Марков, с этого момента вы арестованы. Вы обвиняетесь в нарушении правил хранения ядерного оружия, а также закона о вооружении.

Марков вскочил, с грохотом опрокинув стул. Этот звук разнесся долгим эхом по пустому ангару.

– Но ведь вы только что сказали, что верите, что я не знал об этом! Что генерал Оляков покончил с собой! Что боеголовки заменили на муляжи задолго до моего появления здесь.

– На данный момент это – только мои предположения. Но расследование еще не завершено, и окончательное решение вынесет военный трибунал.

Москвич коротким кивком подал знак военным полицейским, которые все это время топтались за спиной у Маркова.

– Взять полковника под стражу!

1

Скрытый от посторонних взглядов занавеской и большим комнатным растением, Леннард Паули поднял бинокль. С этой позиции открывался отличный вид на внутренний двор U-образного многоквартирного дома и окна противоположного крыла. На девятом этаже старушка, фрау Ценгелер, сидя у кухонного окна, как обычно, разгадывала кроссворд. Она делала это с неизменной серьезностью, как будто ее пенсия зависела от того, удастся ли ей разгадать все до последнего слова. Она не заглядывала в словарь и не звонила никому за подсказкой. Время от времени фрау замирала и сидела без движения минут пятнадцать, уставившись в лежащий перед ней журнал, а потом хватала ручку и что-то вписывала. После этого ее напряжение на миг ослабевало и на морщинистом лице проступало довольное выражение, но оно никогда не держалось дольше нескольких секунд.

Этажом ниже женщина на балконе развешивала белье, которое настирала на семью из семи человек. Они въехали совсем недавно, и Леннард еще не успел прочесть новую фамилию на табличке под дверным звонком. Женщина была не слишком красива: рыхлая фигура, смуглая кожа, черные вьющиеся волосы, стянутые резинкой на затылке. Но ее движения были быстрыми и четкими. Они выдавали большую сноровку, которая была просто необходима многодетной матери, чтобы ежедневно справляться с чудовищной нагрузкой. Она всегда успевала навести порядок в квартире до того, как ее пятеро детей приходили из школы, а муж возвращался с ранней смены. После этого она сама убегала на работу. Куда – этого Леннард не знал. Ее муж проводил остаток дня преимущественно перед телевизором, пока дети делали домашнее задание, играли во дворе в футбол или ссорились. Одним словом, совершенно нормальная семья.

А вот молодую пару, жившую у них по соседству, трудно было назвать нормальной. Они постоянно выясняли отношения. На руках и лице женщины часто можно было увидеть синяки. Как-то Леннард подошел к ней в супермаркете. Она, ничего не говоря, отвернулась, но слезы, стоявшие в ее глазах, не ускользнули от его внимания.

Он перевел бинокль на скверик с небольшой детской площадкой. Женщина лет тридцати с оливковой кожей и длинными вьющимися черными волосами играла с сыном лет шести. Фабьен Бергер работала на полставки продавщицей в цветочном магазине. Леннард почувствовал неприятное покалывание в сердце, стоило ему увидеть, как светится от счастья ее милое лицо, когда она бегает с мальчуганом в «пятнашки». Она двигалась грациозно, как танцовщица. Даже притворная неуклюжесть, с которой она артистично споткнулась и упала на траву, была исполнена изящества. Леннарду казалось, что ее звонкий смех проникает даже сквозь толстые оконные стекла его квартиры. Фабьен Бергер играла с сыном в песочнице, когда к ней подошла другая молодая женщина, Нора Линден, полноватая блондинка, далеко не такая красивая, как Бергер. Фабьен и Нора были близкими подругами и часто помогали друг другу присматривать за детьми. Дочь Линден была ровесницей сына Бергер.

Бергер встала, смахнула с джинсов песок и с улыбкой направилась к Норе. Но когда они встретились, на ее лицо, казалось, упала тень. Они заговорили. Нора Линден выглядела взволнованной – должно быть, что-то случилось. Бергер положила руку ей на плечо, точно старалась успокоить. Леннард достал направленный микрофон, лежавший рядом с ним на радиаторе, включил его, надел небольшие наушники и приоткрыл окно. Ему потребовалось мгновение, чтобы настроить микрофон и даже сквозь шум разобрать, о чем они говорят.

– …уже проверила. Но… ее там тоже нет?

Это был голос Норы Линден. Она говорила, то и дело прерываясь, должно быть, всхлипывала.

– Я… действительно расспросила… всех, кого могла.

– А как начет твоего бывшего? – поинтересовалась Фабьен Бергер.

Даже искаженный мембраной микрофона ее голос звучал мягко и мелодично (ей бы на сцене выступать, а не цветами торговать).

– Разумеется, я сразу же подумала на него. Звонила ему несколько раз – не берет трубку! Я ему оставила голосовое сообщение, но ты же его знаешь. На этого козла нельзя положиться. Однажды он уже забирал Иви из школы, не предупредив меня. Я тогда тоже переволновалась.

– Ну, вот видишь, скорее всего, она с ним и они пошли в зоопарк или еще куда-нибудь.

– А что, если нет?

Сказав это, Нора Линден разрыдалась.

– А что… что, если она?..

Слезы душили ее, не давая договорить.

Фабьен Бергер обняла подругу.

– Ты уже была в полиции?

Линден ответила не сразу.

– Да, они сказали, мне нужно еще раз хорошенько всех расспросить.

Она всхлипнула.

– Они сказали, более 90 процентов пропавших детей… приходят… Приходят сами через пару часов после пропажи. Офицер сказал, что до вечера они ничего не могут предпринять. О, Фабьен, а я уже не знаю, что мне делать!

Бергер подняла голову и обвела глазами многоквартирный дом. На долю секунды, казалось, ее взгляд пересекся с взглядом Леннарда. Даже зная, что она не видит его за занавеской, он вздрогнул.

– Ладно, пойдем домой и еще раз как следует подумаем, где она может быть.

Женщины под руку направились к дому. Малыш поплелся следом за ними. На его лице читалось недоумение. Леннард наблюдал за ними, пока все трое не исчезли из поля зрения. Затем он положил бинокль и микрофон на их обычное место на подоконнике и подошел к небольшому письменному столу в спальне. Темные шторы, как обычно, были задернуты, кровать не убрана. На полу перед шкафом возвышалась гора грязного белья. При виде беспорядка он почувствовал легкие угрызения совести, хотя в квартире не было никого, кого бы он мог стыдиться.

Сев за стол, Леннард окинул взглядом стену, полностью увешанную фотографиями разных размеров. Они были сняты цифровой камерой со всех возможных ракурсов – сверху, сбоку, сзади или по диагонали снизу; некоторые были сделаны с помощью телеобъектива с такого расстояния, что казалось, будто по изображению кто-то прошелся катком.

На снимках были люди. Они выносили мусор, выгуливали собак или тащили пакеты с покупками. Некоторые попали в кадр даже через открытые окна квартир, когда готовили, гладили, пылесосили или смотрели телевизор. Никто на этих фото не улыбался в объектив. Старуха Ценгелер разгадывала кроссворды: карандаш прижат к уголку рта, брови сосредоточенно сведены домиком. Еще была девица из Португалии с непроизносимым именем. Она жила на первом этаже и подрабатывала «девушкой по вызову», чтобы платить за обучение. Фотография запечатлела ее, одетой в дешевые искусственные меха и в светлом парике, который неестественно контрастировал со смуглой кожей.

На снимке, висевшем у дверного проема, герр Гердер выглядывал из окна квартиры на десятом этаже. Это было единственное, чем он занимался днями напролет, потеряв жену и двоих детей в автокатастрофе. Гердер был за рулем, и авария случилась по его вине. Об этом он однажды сообщил Леннарду беззвучным голосом, когда они встретились в лифте. В руках он держал пакет с пустыми бутылками, которые нес в мусорный бак для стеклотары. Он говорил это всем. Это были единственные слова, которые слышали от него другие жильцы дома. Его голос был ровным, как у диктора, но в глазах, точно в высохших прудах, стояла пустота. Почему он до сих пор не покончил с собой, Леннард не знал.

Улыбающееся лицо Фабьен Бергер контрастировало с отчаянием Гердера. Оно появлялось по меньшей мере на десятке фотографий. На одной из них она стояла рядом с подругой у импровизированного барбекю на лужайке, держа в руках пластиковый стаканчик с красным вином. Леннард вспомнил, что домоуправление тогда устроило большой скандал, потому что кто-то из подвыпивших гостей опрокинул гриль и угли оставили на газоне уродливую черную проплешину. На другой фотографии, немного размытой из-за большого расстояния, она подбрасывала в воздух сынишку, которому тогда было года три. Незадолго до этого ее бросил муж, но на снимке женщина выглядела жизнерадостной и беззаботной. Это была одна из его любимых фотографий, напоминавшая ему о том, что в жизни при всей ее мрачности бывают и светлые моменты. Моменты, когда забываешь о невзгодах.

Его взгляд задержался на долговязом мужчине лет тридцати с длинными сальными волосами. Леннард подозревал, что тот занимается торговлей наркотиками, но пока ничего конкретного на него не нашел. Еще был один мальчик, Йонас Динкель, ровесник Бена. Он появлялся на двух снимках: на первом – одиннадцатилетним нестриженым ребенком, играющим с друзьями в футбол на зеленом поле; на втором, сделанном примерно месяц назад, – с помятой банкой пива в руке. Тогда с группой бритоголовых парней в тяжелых ботинках Йонас напал на молодую темнокожую женщину с коляской.

Ни Бена, ни Мартины на стене не было. Они бы смотрели и улыбались в объектив у рождественской елки, на пляже, во время прогулки в Альпах. Нет, это было слишком больно.

Он опустил глаза и посмотрел в монитор ноутбука, излучавший бледный свет. Разговор двух молодых женщин пробудил в нем какое-то смутное воспоминание, спрятанное глубоко в мозгу. Это воспоминание мелькнуло в его сознании. Но чем дольше он думал об этом, чем глубже искал, тем больше терялся в догадках. Все, что он знал, – это то, что однажды ему открылось нечто очень важное.

Фотографии на жестком диске, рассортированные по годам и месяцам, папки для отдельных людей, куда он сбрасывал копии снимков, – всего на его ноутбуке было более семи тысяч фотографий и в несколько раз больше – на раритетных DVD-дисках в ящике стола. Он бесцельно блуждал по папкам, перескакивая то назад, то вперед во времени, нажимая наугад на иконки изображений, чтобы развернуть их на весь экран и тут же закрыть, словно окно в прошлое. Так он надеялся выудить мимолетное воспоминание из глубин памяти, где оно пряталось, подобно пугливому зверьку. Леннард был настолько поглощен работой, что вздрогнул, когда раздался звонок в дверь.

2

Огромный, украшенный колоннами портал виллы выглядел устрашающе. Ее построили более ста лет назад по заказу гамбургского судовладельца, который сколотил состояние на импорте кофе, табака и специй. Это сооружение задумывалось исключительно ради того, чтобы показать простым смертным, насколько они малы и ничтожны по сравнению с его владельцем. Но времена изменились. Богатые и красивые почти никогда не были людьми выдающихся моральных качеств.

Коринна Фаллер знала это лучше, чем кто бы то ни было. Как раз сейчас она собиралась заглянуть за фасад в полной уверенности, что и на этот раз найдет какой-нибудь кусочек «грязи», на который ее читатели набросятся, как мухи на собачьи экскременты. Ничто не доставляло читателям еженедельного журнала «Шик» большего удовольствия, чем наблюдать за низвержением очередного кумира.

Она бросила мимолетный взгляд на фотографа Андреаса, как бы желая убедиться, что и он готов к очередному налету на частную жизнь богатых снобов, а затем дернула шнурок колокольчика. Раздался чистый мелодичный звон, настоящий металлический «дин-дон», а не тот жалкий писк, который извергают из себя современные электрические штуковины. Через несколько секунд дверь открылась. Это был сам Хайнер Бенц. Он пропустил их внутрь. На нем были джинсы Boss, рубашка-поло Ralph Lauren и часы Breitling. Хорошие вещи, дорогие бренды, но ничего экстраординарного.

– Здравствуйте, фрау Фаллер, – сказал он, сжав ее ладошку огромной лапой. Рукопожатие вышло сильным, но не слишком уверенным. Фотографа он поприветствовал доброжелательной улыбкой.

– Пожалуйста, проходите.

Фаллер неохотно призналась себе, что этот Бенц не вызывал у нее отвращения, а казался открытым, милым и совсем не заносчивым. Высокий, широкоплечий, с заметным брюшком, но благодаря плутовской улыбке и вьющимся волосам цвета спелого ореха он выглядел моложе своих тридцати девяти. Ничто не выдавало в нем одного из богатейших людей Германии. Бенц провел их через просторный холл в гостиную с высокими стенами и старым паркетом. Из уходящих в пол ланцетных окон открывался впечатляющий вид на разросшийся сад, нет, скорее – на небольшой парк. За ним разливалась Эльба и возвышались краны Гамбургского контейнерного порта.

Современные светлые диваны отлично оттеняли старинный дубовый шкаф с искусной гербовой резьбой. У одной из стен стоял простой белый книжный шкаф, о котором можно было сказать, что его купили в «Икеа». Украшения почти отсутствовали, если не считать вазы с тремя белыми орхидеями и золотого Будды на низких столиках и абстрактной картины с какой-то изогнутой органикой в ярких тонах без всякого намека на китч. Не было и той стерильной атмосферы Schöner Wohnen[1], которую часто оставляют после себя дизайнеры интерьеров и профессиональные декораторы. У того, кто проектировал эту комнату, был вкус, и ему явно нравилось здесь жить. На журнальном столике лежало несколько потрепанных журналов: Vogue, Der Spiegel, The New Yorker. Журнала «Шик» среди них не было. Этим людям не было нужды заискивать перед журналисткой из таблоида.

– Садитесь, пожалуйста. Я сообщу жене, что вы пришли. Хотите кофе?

– Нет, спасибо, если только стакан воды, – ответила Фаллер.

Кивком головы она дала понять Андреасу, что нужно сделать несколько кадров комнаты перед началом интервью. И обязательно сфотографировать картину (позже в редакции она спросит у искусствоведа, кто ее написал и сколько она стоит).

Вскоре вернулся Бенц с подносом. За ним следовала жена Ева. С ее появлением гостиная неуловимым образом преобразилась, как будто ей до сих пор недоставало чего-то важного. Фаллер знала ее по обложкам журналов и по обширному досье, собранному в редакции, но никогда раньше не видела живьем. И теперь она вдруг поняла, почему Еву Бенц когда-то считали одной из самых красивых женщин в мире. С тех пор как она оставила подиум, прошли годы, но восхищенные взгляды Ева притягивала к себе по-прежнему. Больше всего поражали ее глаза, как два безупречных ярких изумруда, они, казалось, ловили солнечный свет и сияли изнутри. Длинные светлые волосы с рыжеватым оттенком, веснушчатая кожа и простое летнее платье цвета беж были всего лишь рамкой, прелестной в своей безыскусности оправой для этих драгоценностей. Никакого макияжа и украшений, они бы только отвлекали на себя внимание.

Хозяйка улыбнулась, и ее улыбка была как нежное прикосновение руки. Фаллер тоже улыбнулась в ответ, почти против своей воли. Она знала, что и сама выглядит довольно привлекательно с блестящими черными до плеч волосами и большими карими глазами, но на фоне Евы Бенц она казалась невзрачной, как примула рядом с орхидеей. Когда-то она сама мечтала о карьере модели, но ей пришлось довольствоваться титулом «Мисс Экернфёрде». В ней пробудилось знакомое чувство зависти. Она быстро подавила его и схватила протянутую руку Евы Бенц.

– Большое спасибо за то, что позволили нашим читателям заглянуть в вашу личную жизнь!

Ева Бенц застенчиво улыбнулась, словно не могла взять в толк, почему кто-то интересуется ее личной жизнью.

– Почему бы вам не присесть?

Фаллер опустилась на диван и положила перед собой на стол небольшой диктофон. Игра началась. По ее опыту, существовало две категории знаменитостей: «начинающие» и «профессионалы». Те, кто недавно добился богатства и известности, наслаждались вниманием прессы, еще не зная его подводных камней. Они носили кричащую одежду и дорогие украшения, душились тяжелым парфюмом. У них были модные прически и маникюр, они водили машины, на которых обычно ездили только сутенеры, громко и часто смеялись, млели от откровенной лести и вообще считали себя непотопляемыми. Совсем другими были «профессионалы» – политики, высшая аристократия, пожилые, опытные звезды кино и музыки: они следили за каждым своим словом и движением, старались держаться в тени, не выставлять напоказ свое богатство или известность. Они были сдержанными, дружелюбными, внимательными, давали собеседнику почувствовать себя более важной персоной, чем они сами, зная, что таким образом еще больше возвысятся над ним. Они прибегали и к более изощренным уловкам, которые, впрочем, без труда считывала опытная журналистка. Они уважали Фаллер, как уважают кусачую собаку. Хайнер Бенц и его жена, вне всякого сомнения, были профессионалами, поэтому выжать из них что-нибудь интересное для читателей было непростой задачей. Фаллер начала со стандартного вопроса.

– Не расскажете ли нашим читателям, как вы познакомились?

Ева Бенц взглянула мужа, ожидая и уступая ему право ответа, что многое говорило о балансе власти в их семье.

– Это было в Мюнхене, на благотворительном мероприятии, – сказал он. – Я чуть не выронил бокал с шампанским из рук, когда впервые увидел Еву.

Его губы тронула легкая улыбка.

– Была любовь с первого взгляда?

– Для меня – несомненно.

– А для вас? – обратилась Фаллер к Еве Бенц.

– Честно говоря, я поначалу нашла Хайнера скучноватым, – весело прощебетала она.

Ее супруг отреагировал коротким смешком, и Фаллер тоже хихикнула, как бы поддакивая ему:

– Но Хайнер очень настойчивый. Если он чего-то хочет, то рано или поздно получает желаемое. И это произвело на меня впечатление!

Она демонстративно придвинулась ближе к нему и поцеловала в губы. Камера Андреаса несколько раз щелкнула. Не слишком похоже на семейную идиллию. Но обезоруживающая откровенность Евы Бенц не позволяла вбить клин между ними, спровоцировать спор и таким образом сорвать с них маски.

– И поэтому вы вышли за него замуж? – спросила Фаллер с легкой иронией в голосе.

– Да.

Фаллер решила пропустить обычную фазу пустой болтовни и сразу пойти в атаку.

– Извините, если покажусь вам чересчур прямой, но вы никогда не мечтали о детях?

Это был провокационный вопрос на грани фола, и даже предшествовавшее ему извинение вряд ли уменьшало его остроту. В конце концов, могло оказаться, что Бенц с супругой не могут иметь детей. Но это был хороший способ вывести супругов из состояния обороны и столкнуть их лбами, особенно если один из них хотел детей, а другой – нет. Фаллер знала по опыту: в разговоре об отношениях едва ли найдется тема, способная вызвать столь быстрое бурление эмоций, как эта.

Лицо Хайнера Бенца слегка напряглось. (Есть!) Но после полусекундного колебания его жена умело разрядила ситуацию.

– Нам достаточно друг друга!

Хайнер приобнял ее за плечи и удовлетворенно усмехнулся. Фаллер решила сбавить обороты. Если взять нахрапом не получилось, ей следует попытаться усыпить их бдительность. Она принялась расспрашивать о звездной карьере Евы Бенц в модельном бизнесе и об успехе интернет-компании, которую Бенц основал в 1997 году. Оба заметно оттаяли: рассказывать о своих достижениях им было приятно. Фаллер знала, что ничего из того, что она услышала за полчаса, не пойдет в печать, читатели «Шика» и так все это прекрасно знают. Они ждали от нее чего-то нового, особенного, и в этом отношении интервью пока что получалось провальным. Она попробовала зайти с политики. Эта тема наряду с сексом и религией считалась табу в светской беседе, но тем интереснее она была для журналистки.

– Полагаю, вы слышали, что Федеральный конституционный суд вынес решение против строительства мечети в Майзенхайме. Что вы думаете об этом постановлении?

На самом деле Фаллер и не рассчитывала, что из ответа на этот вопрос удастся выудить что-либо стоящее. Согласно опросам, большинство немцев были довольны приговором, в то время как среди мусульманского населения он вызвал гневные протесты. Но почти никто открыто не признавался в своем неприятии ислама. Поэтому она ожидала, что ответ будет максимально расплывчатым и политкорректным. По изменившемуся лицу Бенца она поняла, что ошибалась.

– Этот приговор следовало вынести гораздо раньше, – сказал он, не обращая внимания на предостерегающий взгляд жены. – Я ничего не имею против мигрантов. В моей компании трудятся люди пятнадцати национальностей, и это без учета наших филиалов по всему миру. Но это не значит, что мы, немцы, должны отказаться от культурной идентичности. Просто слетайте в Нью-Йорк: плавильный котел людей со всего мира, и при этом вы каждую секунду ощущаете всепроникающую американскую идентичность, невероятную гордость людей за свою страну. Как по мне, мы, немцы, слишком боимся быть немцами после Второй мировой войны. Как будто это плохо только потому, что у нас когда-то был безумный диктатор. Посмотрите, до чего русские довели народы Сибири или что вытворяли с чернокожими и индейцами американцы. Страдают ли они от коллективного комплекса неполноценности по этому поводу? Да ничуть!

«Так-так, – подумала Фаллер, с трудом подавив ухмылку. – Оказывается, Хайнер Бенц, которого вся Германия знает как щедрого мецената, в душе – националист».

– То есть вы считаете, что туркам можно жить и работать в Германии, но им лучше оставить свою культуру и религию дома?

– Я ничего такого не говорил! – вскричал Бенц, и лицо его налилось кровью. Он обернулся к жене.

– Разве я сказал что-то подобное?..

– Мой муж имеет в виду… – начала она, но Бенц тут же ее перебил.

– Я имею в виду, что турки, румыны или албанцы могут жить в Германии, сколько им заблагорассудится. Но они должны уважать нашу культуру и в какой-то степени признавать ее приоритет. Я не имею ничего против того, чтобы они придерживались своей религии здесь, и я не против мечетей в Германии. Но у жителей немецкого города должно быть право решать, хотят они видеть у себя под носом мечеть или нет! В конце концов, Федеральный конституционный суд не заявлял, что там нельзя строить мечеть. Судьи лишь дали понять, что жители города «имеют право решать». К этому мне нечего добавить! Если после этого некоторые мусульмане решат, что не хотят жить в этом городе, это – их выбор. Так или иначе, это закон спроса и предложения. То есть жители сами должны определить, хотят ли они с помощью мечети привлекать мигрантов в качестве дешевой рабочей силы.

Выходило довольно цинично, и в душе Фаллер зазвучали победные фанфары: это заявление – уже кое-что.

– А как же мусульмане, которые уже давно живут в Майзенхайме? – с самым невинным видом поинтересовалась она. – Вы и их собираетесь отправить домой?

– Конечно, нет. Но до сих пор они обходились без мечети. Почему бы им не обходиться без нее и дальше?

– Как мне известно, старую мечеть снесли, поскольку при строительстве здания, в котором она располагалась, использовались асбестосодержащие материалы.

– Что ж, значит, им придется придумать решение, которое будет вписываться в архитектурный облик Майзенхайма и за которое проголосует большинство в городском совете.

Фаллер мысленно поздравила себя: она наткнулась на золотую жилу!

– По моей информации, исламское сообщество представило несколько проектов, включая даже такой, который снаружи вообще нельзя было бы распознать как мечеть, без минаретов или других внешних признаков, но все они были отвергнуты.

Ева Бенц поспешила вмешаться, пока супруг совсем не вышел из себя. Ее изумрудные глаза вспыхнули, словно она разгадала замысел Фаллер.

– Я уверена, что Федеральный конституционный суд тщательно изучил факты. Нет никакого сомнения, что у судей были веские причины согласиться с городским советом.

Фаллер кивнула.

– Федеральный конституционный суд в обосновании прямо говорит, что это решение не означает справедливость отказа городского совета с точки зрения строительного права или морали. Они просто отклоняют конституционную жалобу исламской общины и ссылаются на местное строительное законодательство.

– Ну вот видите! – воскликнул Хайнер Бенц.

– Мы оба очень мало знаем об этом случае, – продолжила его супруга, – уверена, что ваших читателей вряд ли заинтересует наша позиция по политическим вопросам!

Тон ее голоса оставался дружелюбным, но в нем безошибочно угадывалась скрытая угроза: если Фаллер тотчас не сменит тему, интервью будет окончено.

– Конечно, – согласилась журналистка, хотя знала, что ее читатели «съедят» это за милую душу и с большим интересом, особенно если в своей статье она немного заострит высказывания Бенца.

– Давайте вернемся к личной жизни. Герр Бенц, вас никогда не волновало, что ваша жена снималась в эротическом видео?

…Не прошло и двух минут, как они с фотографом снова очутились на улице перед домом. От ее последнего вопроса Хайнер Бенц буквально взорвался. Красный от возмущения, он наорал на журналистку, приказал выметаться из дома и пригрозил судебным иском, если она посмеет написать хоть слово на эту тему. Ева Бенц сидела с каменным лицом и глазами, полными слез. В тот момент ей было почти жаль Фаллер.

Сама Фаллер даже не знала, правдивы ли слухи об эротическом видео. Она просто выстрелила наугад. Да и тема, положа руку на сердце, яйца выеденного не стоила. Никаких компрометирующих крупных планов не было, а без них в лучшем случае можно было рассчитывать на вялый скандальчик, который вряд ли вызовет отклик у широкого читателя. В одном из гулявших в интернете роликов женщина, похожая на Еву Бенц, занималась сексом, но лица ее было не разглядеть. Оригинальные DVD-диски больше не продавались даже на черном рынке. Если они действительно существовали, Бенц, должно быть, скупил их. Этим вопросом она только вывела его из себя. Но как же здорово это сработало! На мгновение Фаллер увидела истинное лицо миллиардера – лицо человека, который привык расправляться с врагами беспощадно и жестоко.

– Как думаешь, мы сможем напечатать эту историю? – спросил Андреас, когда они уже сидели в машине.

– Конечно! – усмехнулась Фаллер.

– Но ведь он совершенно определенно запретил нам использовать слова и фотографии из интервью.

– И что дальше? И он, и его женушка – публичные персоны. С каких пор мы позволяем нашим информантам указывать нам, что можно печатать, а что нет!

– Ты знаешь, Дирк сказал…

– С ним я поговорю, не бери в голову.

Новый главный редактор был сущим слюнтяем. Он явно хотел превратить «Шик» в светский журнал, на страницах которого фоторепортажи из идеального мира богатых и знаменитых соседствовали бы с модой, советами на все случаи жизни и подборкой головоломок. «Больше никаких провокаций, – сказал он. – Если мы не перестанем дразнить знаменитостей, то скоро они вообще откажутся давать нам интервью». Что за чушь! «Шик» всегда жил за счет скандальных историй, а Фаллер поставила их изготовление на поток. Знаменитости боялись их, но при этом жаждали внимания прессы. Многие предпочли бы, чтобы о них писали плохо, чем не писали вообще. Некоторые даже специально устраивали скандалы, чтобы попасть в заголовки газет и таким образом лучше продать свои диски или книги. Фаллер играла в эту игру более десяти лет, и никогда не было никаких проблем с тем, чтобы получить согласие на интервью. С чем у журнала точно были проблемы, так это с текучкой руководящих кадров: редакторы в нем менялись с периодичностью раз в год. Имя Дирка Брауна покроется пылью и паутиной, а она все так же будет возглавлять отдел «Слухи, скандалы, расследования». Возможно, однажды она даже займет его место.

В конце концов, она была «лучшей лошадью в конюшне», как однажды выразился глава их издательского холдинга. Все, что ей действительно было нужно, это большой успех, одна история, которая попадет в вечерние новости. Тогда она достигнет своей цели. Сегодняшнее интервью, конечно, не было таким уж большим событием. Правда, Хайнер Бенц вышел из себя и сделал несколько заявлений, которые при определенной сноровке можно было бы преподнести как ксенофобские. Но на настоящий скандал это не тянуло. Впрочем, дорогу осилит идущий. Что-то ей подсказывало, что их встреча с Хайнером Бенцем не последняя.

3

Фабьен Бергер изо всех сил старалась не давать воли эмоциям, чтобы еще больше не расстраивать Нору. Но внутри у нее все бурлило. Только две недели назад на берегу Эльбы, недалеко от Гестхахта[2] было найдено тело восьмилетней девочки. Ее изнасиловали, задушили, а потом просто сбросили в реку. Полиция до сих пор не вышла на след преступника. Мысль, что с малышкой Иви могло что-то случиться, ужасала. Девочка была всего на полгода старше Макса. Они, знакомые почти с рождения, играли вместе практически каждый день.

Фабьен оставила сына с фрау Крёгер, проверенной пенсионеркой, которая присматривала за некоторыми детьми из их двора, и теперь, стоя на коленях перед комодом в спальне, рылась в его нижнем ящике. Старые фотоальбомы, письма и рамочки с фотографиями остались на память о счастливом, как ей некогда казалось, браке. Руки слегка дрожали. Это должно быть где-то здесь. Наконец она отыскала старую, ничем не украшенную деревянную шкатулочку и со смешанным чувством благоговения и тревоги извлекла ее на свет. Не открывая крышку, Фабьен вернулась в квартиру Норы. Нора стояла на кухне с опухшими глазами, в одной руке – телефон, в другой – сигарета (непонятно, откуда она ее взяла – подруга бросила курить много лет назад). Перед ней на серванте лежал список телефонных номеров одноклассников Ивонны.

– …Нет, просто проверяю… Да, спасибо. До свидания.

Нора сбросила вызов.

– Что это? – спросила она, увидев, как Фабьен ставит шкатулку на кухонный стол и открывает ее. Внутри оказались потертые, пожелтевшие карты.

– Колода Таро. Очень старая. Досталась мне от бабушки, а она в молодости якобы получила ее в подарок от цыганки.

– Ты же не собираешься всерьез…

– Просто позволь мне попытаться, ладно? Раньше у меня это неплохо получалось. Я давно не брала в руки карты, но…

– И ты думаешь, что это поможет найти Иви?

– Я не знаю. Иногда карты дают дельный совет.

Нора бросила на подругу подозрительный взгляд, так будто сомневалась, в здравом ли та рассудке, но все же кивнула.

– Ладно, валяй. Это точно не повредит.

И вернулась к звонкам по телефонному списку.

Фабьен достала карты из шкатулки. Они были гладкими и мягкими. Ей показалось, что она чувствует прикосновение тысячи рук, через которые они прошли. Она протянула карты Норе.

– Нужно их перетасовать.

– Секунду, – отозвалась Нора и снова припала к трубке.

– Здравствуйте, это Нора Линден, я бы хотела узнать, не у вас ли случайно моя дочь Ивонна. Пожалуйста, перезвоните мне как можно скорее, если вы знаете, где она.

Продиктовав номер, Нора повесила трубку.

– Больше никого не осталось. Черт побери!

Она смотрела на карты, будто не понимала, что именно хочет от нее Фабьен. Наконец она взяла колоду и перетасовала ее, но так неловко, что Фабьен забеспокоилась, как бы подруга не сломала одну из драгоценных карт. Она взяла у Норы колоду, сняла пять верхних карт и выложила из них «крест судьбы». Карта по центру означала исходную ситуацию, левая карта – прошлое, а правая – будущее. Карта снизу указывала на причину или корень проблемы, а верхняя – корону или возможность. Пробежав взглядом по рубашкам карт, Фабьен поймала странное ощущение. Ей показалось, что карты долго ждали, когда же она обратится к ним за советом. В ушах отозвался далеким эхом скрипучий голос бабушки, надломленный раком легких:

– Тебе стоит доверять картам, малышка. Они твои друзья. Они тебя никогда не обманут. Но если не прислушаться к ним должным образом, они могут сбить с пути, показать не то, что есть или будет на самом деле, а то, что ты хочешь увидеть. Будь осторожна: правда может быть опасной!

Она вложила шкатулку в руку Фабьен и сомкнула слабые морщинистые ладони вокруг ее пальцев.

– Вот, возьми!

– Нет, бабушка, не надо, – попыталась возразить Фабьен, глотая слезы. – Эти карты – твои! Они должны быть у тебя!

Бабушка улыбнулась мягкой светлой улыбкой.

– Я уже видела, что мне уготовано. Там, куда я направляюсь, они мне не понадобятся.

– Но… но я не смогу гадать на них без тебя!

– Сможешь, милая. Тебе этот дар перешел от меня так же, как я унаследовала его от своего деда. У твоего отца он тоже есть, но он ничего не хочет об этом слышать. Истина – это цветок с шипами, но его нужно сорвать, иначе быть большой беде.

С самых ранних лет бабушка учила Фабьен всему, что сама знала о Таро. Сначала это была просто игра, но, когда девочке исполнилось четырнадцать, она почувствовала, что карты действительно пытаются что-то ей сказать. Ее отец, высокопоставленный чиновник в Берлине во времена ГДР, познакомился с матерью во время дипломатической миссии в Центральной Америке и увез ее в Восточную Германию, где она сделала блестящую карьеру танцовщицы и певицы.

Когда ГДР уже дышала на ладан, он сумел сколотить небольшое состояние (как именно – для всех так и осталось загадкой) и после падения Берлинской стены вложил деньги в торговлю автомобилями. В тот день – а Фабьен тогда всего лишь собиралась узнать, останется ли ее бойфренд верен ей – карты предсказали ей резкий поворот в жизни. Каким-то седьмым чувством она и так знала, что произойдет: мать расстанется с разорившимся отцом, он погрязнет в алкоголе и покатится в пропасть, из которой никогда уже не сможет выбраться.

Так и случилось. Фабьен гнала прочь всплывавшие у нее в голове картины, пыталась не обращать на них внимания. Но два дня спустя, когда она почувствовала, как напряжен отец, только что вернувшийся с работы, выложила ему все, что смогла увидеть. Он посмеялся над ней, позвонил матери и стал корить ее за то, что она забивает голову дочери всякими эзотерическими бреднями, а Фабьен запретил впредь раскладывать Таро. Вероятно, он догадался, что карты оказались правы. Десять лет спустя отец скончался в одиночестве, напившись до смерти в своей крохотной социальной квартире. Фабьен не могла простить ни матери, ни себе, что они оставили его одного.

С тех пор она относилась к картам с большим уважением и редко пользовалась ими. Однажды Таро сообщили, что ее парень ей изменяет – в результате они расстались. Когда она встретила будущего мужа Ганса, карты предупредили ее о разочаровании, но она проигнорировала предупреждение. Ганс всегда смеялся над картами, и вскоре она перестала их раскладывать. В самой болезненной фазе их разрыва она так боялась голоса карт, что глубоко запрятала коробочку в нижний ящик комода в спальне и в конце концов забыла о ней. До сегодняшнего дня. Когда Фабьен дрожащими пальцами переворачивала среднюю карту, на нее нахлынули тягостные воспоминания. Смерть. Мрачный всадник в черных доспехах на белом коне ступал по трупам прошлого, а люди в смирении преклоняли перед ним колени. Среди 78 карт Таро ни одна другая не подходила бы лучше к исчезновению Иви.

На лице у Норы отразилось смятение.

– Что это значит? Значит ли это, что… Иви мертва?

Фабьен улыбнулась.

– Нет, нет. Смерть означает утрату, какой-то радикальный поворот в жизни, а еще – разрыв существующих связей. Это не обязательно что-то плохое. Карта посередине символизирует настоящее, отправную точку. Все, о чем она нам сообщает, так это то, что Иви пропала.

Нору ее объяснение мало успокоило.

– Давай дальше.

Фабьен открыла левую карту, прошлое. Дурак. Одетый в разноцветное странник беспечно шагал к пропасти, подняв лицо к небу и не обращая внимания на предупреждающий лай собаки. Легкомыслие и жизнерадостность. Безрассудство. Ее рука потянулась к правой карте – будущему, но, вздрогнув, все же схватилась за нижнюю – исток, причину ситуации. Дьявол. Опять же – один из 22 основных арканов и, возможно, самая недоброжелательная карта во всей колоде. Дьявол олицетворял иллюзии, ложь, обман, привязанность к порокам и негативным привычкам. В этой карте было довольно трудно увидеть что-то хорошее. Однако в паре со Смертью она могла означать избавление от иллюзий. И все же Фабьен совсем не обрадовалась тому, что ей открылось. Она колебалась, прежде чем открыть верхнюю карту – корону, символизирующую возможность и надежду. Она молилась, чтобы это была сильная карта. Отшельник. Одиночество, уединение, зрелость. Но одиночка с посохом и светильником также символизировал мудрость – возможно, что-то или кто-то мог помочь им в этой сложной ситуации.

– Давай же, переворачивай пятую карту.

Весь скептицизм Норы куда-то улетучился. По дрожи в голосе можно было понять, как она напряжена.

Фабьен колебалась. Она боялась, что уже знает, какая там карта. Сглотнув, она раскрыла карту Будущее. Башня. Крах существующего порядка. Фабьен почувствовала себя так, словно ее саму поразила молния, ударявшая в башню на карте. Пламя вырывалось из окон, горящие люди бросались вниз. В голове внезапно возникли ужасающие образы 11 сентября 2001 года. Сердце сжалось от страха. Пять карт. Пять основных арканов. Бабушка, обожавшая замысловатые комбинации, однажды сказала ей, что если у нее когда-нибудь выпадут пять основных арканов, то это будет нечто особенное. По ее словам, шанс, что такое случится, равен одному к восьмистам.

– Что это значит? – всхлипнула Нора. – Что-то плохое, да?

Решительным движением руки Фабьен сгребла карты, сложила их в коробку, закрыла ее и с трудом улыбнулась.

– Нет, совсем нет. Карты Таро иногда выглядят довольно мрачно, но все не так. Они просто показали то, что мы уже знали: произошло нечто серьезное, возникла проблема, но мы собираемся ее решить!

Нора смотрела на нее ледяными глазами.

– Нет. Ты говоришь мне не всю правду.

– Эй, это просто кусочки картона с картинками! Слушай, давай ты продолжишь обзванивать родителей, а я еще раз пробегусь по жильцам. Может, кто-то что-нибудь видел. Дашь мне фотографию Иви?

– Ладно.

Спустя полчаса она, расстроенная и разочарованная, звонила уже в сотую дверь. Прошла минута, прежде чем ей открыла сварливая старуха.

– Да?

– Прошу прощения, фрау Леманн. Я ищу эту девочку.

Она показала фотографию, которую дала ей Нора.

– И что? – отозвалась старуха. – Я-то здесь при чем?

Фабьен уже не удивляло подобное безразличие. Почти никто не проявлял ни интереса, ни беспокойства.

– Она сегодня не вернулась из школы. Возможно, она доехала сюда на школьном автобусе, а потом по пути от остановки до дома… заблудилась. Тут всего-то 200 метров. Может быть, вы ее видели?

Женщина покачала головой.

– Никого я не видела. И у меня сейчас забот полон рот.

Не сказав больше ни слова, старуха захлопнула дверь перед носом у Фабьен, которая чуть не крикнула с досады: «Тупая сука!» Однако она взяла себя в руки и направилась к соседней двери.

Позвонила несколько раз, но тщетно: никто не открыл. И в двух следующих квартирах – тоже. Она записала на клочке бумаги фамилии жильцов. Нужно будет попробовать позже.

– Одну минуту, я сейчас, – раздался за одной из дверей мужской голос. Спустя некоторое время ей открыл мужчина, шатен, на пару лет старше ее, невысокого роста, жилистый, с темными глазами, над которыми нависали кустистые брови. Она видела его несколько раз, но ни разу не обменялась с ним ни единым словом.

– Чем я могу вам помочь?

Что-то в его тоне ее насторожило, но она не могла сказать, что именно.

– Вы видели эту девочку?

Она протянула ему снимок. Он внимательно посмотрел на фото и ответил:

– Да, а в чем дело?

Сердце Фабьен учащенно забилось.

– Когда? И где?

– Вчера. Она была внизу на детской площадке. Но одета она была иначе, в такое, знаете, синее платьице.

Фабьен захотелось отвесить себе пощечину. Только сейчас она осознала, что ни разу не упомянула, что было надето сегодня на Ивонне. Она и сама этого не знала, так как забыла спросить Нору.

– А сегодня не видели?

– К сожалению, нет.

– Хорошо, спасибо.

– Без проблем. Жаль, что не смог помочь. Уверен, вы ее найдете.

Он ободряюще улыбнулся. Фабьен попыталась улыбнуться в ответ. Он закрыл дверь, а она в задумчивости направилась к лестнице, чтобы подняться на следующий этаж.

У нее не шли из головы эти прокля́тые карты. Пять основных арканов. Казалось, они хотят сообщить что-то важное. Но что именно? Что Иви убита? Нет. Не зная почему, но она была уверена, что послание было не таким. И у нее по-прежнему стояла перед глазами карта Башня, молнии, горящие люди. Сходство этой карты с телевизионными картинками горящего Всемирного торгового центра было пугающе точным. Как будто художник, нарисовавший колоду почти сто лет назад, уже предвидел катастрофу. Но что все это значило, о чем карты хотели предупредить ее?

Она прогнала мысли о Таро и вспомнила состоявшийся пару минут назад разговор. Странно. После отказов во всех предыдущих квартирах этот мужчина оказался на удивление дружелюбным. Другие отнеслись к Фабьен настороженно, видимо, заподозрив в ней мошенницу или попрошайку, а он нет. Казалось, будто он ждал ее. И эта его наблюдательность! Он точно знал, во что вчера была одета Иви. И говорил об этом совершенно уверенно. Видимо, хорошо успел ее запомнить. Слишком хорошо. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику, когда Фабьен поняла, что, возможно, только что разговаривала с похитителем Ивонны.

4

Мастер полиции[3] Эвальд Сикорски взглянул на часы. До конца рабочего дня оставалось всего пятнадцать минут. Каждую среду по вечерам он играл в скат[4] с двумя приятелями, готовясь к осеннему чемпионату, который должен был пройти во Франкфурте, однако считал, что им там ничего не светит. Лотарь еще не научился толком играть, а Клаус постоянно терял голову, потому что рвался выиграть, какими бы мизерными ни были шансы на победу. Единственным из них, кто действительно разбирался в скате, был сам Сикорски. Может быть, стоило бы собрать более компетентную команду…

Дверь в участок открылась, и вошел мужчина весьма помятого вида с длинными грязными волосами и свалявшейся бородой. Грязная зеленая футболка мешком висела на его тощем теле. Серые глаза горели пугающим огнем. Сикорски сразу понял, что с этим типом придется повозиться. Черт, ну почему именно сейчас!

– Я хочу подать заявление.

– Имя? – спросил Сикорски.

– Что?

Сикорски вздохнул.

– Ваши имя и фамилия, будьте добры.

– А, Ланген. Фридхельм Ланген.

Полицейский вбил имя и фамилию в соответствующую графу.

– Проживаете?

– Клаудиусштрассе, 17. Третий этаж.

– Дата рождения?

– Семнадцатое декабря тысяча девятьсот семидесятого года.

– О чем вы хотите заявить?

Сикорски заподозрил, что речь идет о какой-то сущей чепухе: супружеской ссоре или безобидной детской шалости. Может быть, этот парень слегка не в себе и слышит голоса в голове, которые мешают ему спать. Он не мог себе представить, что у человека, который выглядит подобным образом, есть, что украсть.

– Должно произойти нечто! – заявил Ланген.

Сикорски посмотрел на стоявшего перед ним человека более внимательно. Ему не понравилось то, как это было сказано. В глазах посетителя вспыхивал огонь. Этот парень явно был чем-то обеспокоен. Возможно, он пытался предупредить полицию о том, что бушевало у него глубоко внутри. На семинаре по психологии правонарушителей Сикорски усвоил: к сигналам, которые подают люди, на первый взгляд кажущиеся безобидными городскими сумасшедшими, стоит относиться особенно серьезно.

– Что именно должно произойти?

– Точно не знаю. Ужасная катастрофа. Взрыв атомной электростанции или террористическая атака.

Боже, что он несет?! Он что, обдолбался? Сикорски не хотелось задерживать этого человека для медицинского освидетельствования и связанной с этим бюрократической волокиты, но так просто отпустить его он не мог. А что, если его подозрения верны? Если нет, значит, ему крупно повезло и у парня действительно «прохудилась крыша».

– Что значит, вы не знаете точно? Как вы хотите заявить о том, чего не знаете?

– У меня есть… зацепки, – ответил Ланген с таким взглядом, что у Сикорски по коже побежали мурашки. Либо этот человек был действительно совершенно безумен, либо смертельно напуган, и у него имелись на то веские основания.

– Какие зацепки?

– Я математик. Я все тщательно проанализировал.

– Проанализировали что?

– Текст.

Мастер полиции начинал выходить из себя.

– Что за текст? Не могли бы вы выражаться яснее, что именно имеете в виду?

Вместо ответа Ланген положил на стойку скомканную бумагу. На ней было напечатано какое-то стихотворение:

Хитрость, заговор и коварная атака:
Большой город подвергся стремительному и неожиданному нападению.
Человеческая плоть, превращенная в пепел,
Замок и дворец в море пламени.

Сверкающий огонь узришь в небесах,
Из-за облаков выйдут два солнца.
Тут же вспыхнет огромное пламя
И гром сотрясет небесную твердь.

И повсюду в окрестностях большого города
У швабов и во всех близлежащих краях
Останутся лишь живой огонь и смерть,
Сокрытая в ужасных шарах.

Впечатляющая смерть, гордец убежит.
Скрытым пламенем, жаром выжжет большие пространства,
Большой город будет опустошен и надолго останется безлюдным.

– Вот видите? Тут же все ясно сказано! И это при том, что тексту – около 400 лет!

– Откуда он у вас?

– Как я уже сказал, я анализировал. Вы, наверное, знаете, что Нострадамус написал более тысячи четверостиший, пророчеств, которые он объединил в центурии («столетия»). На протяжении веков люди пытались понять смысл этих строк. Но текст всегда оставался для них загадкой, потому что Нострадамус закодировал его. Это было известно давно, но никому еще не удавалось разгадать код. У меня на это ушли годы, а оказалось, все довольно просто. Нужно только переставить строки в соответствии с определенным математическим правилом. Строки, которые вы читаете, изначально были расположены в совершенно другом порядке. Лишь после того, как я их поменял местами, я понял, что много лет назад хотел сказать Нострадамус. И самое удивительное, что то же математическое правило можно использовать, чтобы выяснить точную дату, когда сбудутся предсказания. Я проверил на некоторых событиях, и это действительно потрясает. Стихи предсказали с точностью до дня Французскую революцию, Версальский мирный договор, начало Второй мировой войны. А теперь – это. День, когда произойдет катастрофа, описанная здесь Нострадамусом, наступит ровно через три недели!

Слова этого человека обрушились на Сикорски, как ливень. Он испытал нечто вроде облегчения!

– Нострадамус! Так вы говорите о пророке?

– Конечно! Видите ли, он совершенно точно указывает на то, где случится катастрофа: «большой город», «у швабов», «замок и дворец в море пламени», это не что иное, как Штутгарт.

– Послушайте, милейший, здесь полицейский участок, а не клуб гадания на кофейной гуще. Мы не занимаемся всякой эзотерической чепухой, – сказал мастер полиции тоном, который, по его мнению, еще оставался относительно дружелюбным. – Почему бы вам не залезть в интернет? Наверняка вы найдете там единомышленников, с которым сможете поделиться своими теориями.

Ланген уставился на него, словно не мог поверить в то, что услышал.

– Но вы обязаны что-то сделать! Разве вы не прочли это? «Сверкающий огонь узришь в небесах, Из-за облаков выйдут два солнца», и еще: «Останутся лишь живой огонь и смерть, сокрытая в ужасных шарах». Это почти фотографическое описание атомного взрыва и радиоактивного заражения. Именно радиацию Нострадамус называл «смертью, скрытой в ужасных шарах». Разумеется, на языке XVI века нельзя было выразиться точнее. Разве вы не понимаете? Нужно эвакуировать Штутгарт! Осталось всего три недели!

Теперь пришел черед Сикорски удивленно воззриться на стоящего перед ним чудака.

– Вы серьезно ожидаете, что мы эвакуируем целый город, потому что какой-то псих предсказал четыреста лет назад скорое наступление конца света? Вы, должно быть, шутите!

Он резко рассмеялся. Ланген взъерошил свои сальные волосы.

– Вы должны мне поверить! Это не шутка! Мои расчеты точны! И Нострадамус во многом был прав…

Сикорски посмотрел на часы.

– Извините, но мой рабочий день закончен. Вам лучше вернуться через три недели, когда произойдет катастрофа. Тогда вы поможете нам прояснить причины, правда?

Он усмехнулся.

Ланген направил в его сторону тонкий палец.

– Я вас предупредил! – крикнул он. – Кровь сотен тысяч людей будет на вашей совести! Попомните мои слова!

Он повернулся и, комично перебирая худыми ногами, покинул участок. Мастер полиции проводил его взглядом и покачал головой. Вносить этот эпизод в журнал было пустой тратой времени. Он удалил данные Лангена и подготовил рабочее место к передаче вечерней смене.

5

Нора открыла дверь. В ее взгляде мелькнула надежда.

– Удалось что-нибудь узнать?

– Нора, во что вчера была одета Иви? – спросила Фабьен, проследовав за ней на кухню.

– Вчера? А зачем тебе это?

– Просто ответь мне, ладно?

– Да я не помню, кажется, какое-то синее платье. Да, точно, она гуляла в нем на детской площадке, а вечером я положила его в стирку. Сегодня на ней были джинсы и оранжевая кофта с уточкой. Вот я дура, совсем забыла тебе сказать.

– Нора, кажется, я знаю, где она.

– Что? Где?

– Я точно не уверена, но я только что разговаривала с человеком, который вел себя как-то странно.

– Странно? Что значит «странно»?

– Он много помнит об Иви. Как будто долго наблюдал за ней. Он сразу же узнал ее по фотографии. В курсе, во что она была одета вчера и играла на детской площадке. Да он и держался довольно… своеобразно. Как будто ждал, что я зайду расспросить о ней.

– Как зовут этого мерзавца? Скажи мне, кто он. Я пойду туда, и если он тотчас не скажет, где она, я…

– Так, полегче. Если этот тип – похититель, он вряд ли признается в этом!

Нора схватилась за хлебный нож, лежавший на деревянной разделочной доске рядом с раковиной:

– Я заставлю его признаться!

Фабьен покачала головой:

– Так не получится. Мы должны действовать осторожно. Если это он похитил ее, то наверняка где-то спрятал. Высказав ему в лоб наши подозрения, мы никогда не узнаем, где она.

Нора схватилась за голову и начала всхлипывать.

– Что… что нам делать? Моя бедная крошка Иви!

– Мы могли бы обратиться в полицию, но от этого, вероятно, не будет особого проку. Они допросят его, и если не найдут конкретных улик, то на этом все и закончится. К тому же, если он почувствует, что его разоблачили, то…

Она вовремя заставила себя замолчать. Ведь она хотела сказать, что, если предполагаемый похититель почувствует угрозу, он может убить Иви.

Нора перестала плакать.

– Ладно, – сказала она. В ее голосе зазвучала решительность.

– Теперь говори, кто это!

– Ты обещаешь мне не делать глупостей?

– Обещаю.

– Хорошо. Его зовут Паули. Леннард Паули. Он живет в крыле «С» на пятом этаже.

– Идем к нему.

– Допустим, мы пойдем к нему, что дальше?

– Хочу еще раз с ним поговорить. Может быть… может быть, узнаем что-то полезное.

– О’кей, только убери нож.

Нора рассматривала столовой нож, который до сих пор сжимала в руке, так, будто видела его впервые. Она кивнула, положила нож рядом с раковиной и достала из ящика баллончик с перцовым газом.

– Ты права. Так менее заметно.

Пару минут спустя они стояли в освещенном неоновым светом коридоре перед дверью квартиры Паули. Фабьен уже хотела было нажать на кнопку звонка, но вдруг засомневалась. Что, если этот тип действительно похитил Иви? Возможно, он прячет ее в подвале или сарае где-нибудь на территории старой фабрики. Как тогда двум женщинам справиться с ним?

– Может быть, нам все-таки стоит обратиться в полицию?

– Глупости! – отрезала Нора. – Сейчас я ему задам!

Она достала из кармана газовый баллончик и спрятала руку за спину. Прежде чем Фабьен успела остановить ее, Нора позвонила в дверь. Ее лицо выражало безжалостную решимость.

– Да? – спросил Паули, открыв дверь.

Нора наставила на него баллончик.

– Где моя дочь? – закричала она, – Что ты с ней сделал, свинья?

Паули отреагировал мгновенно. Он схватил и выкрутил ей руку. Баллончик упал на пол.

– Радуйтесь, что я не тот, кого вы ищете, – спокойно сказал он.

– Отпустите меня! – крикнула Нора. – Вы делаете мне больно!

Фабьен решила воспользоваться шансом.

Отстранив его, она протиснулась в квартиру.

– Ивонна!

– Эй! – возмутился он. – Что вы делаете? Вы не имеете права этого делать!

Не обращая внимания на его протесты, Фабьен открыла дверь в конце небольшого коридора. Гостиная выглядела пустой и нежилой. Из мебели были только диван, журнальный столик и пара низких книжных шкафов. На подоконнике в горшке зеленело одинокое растение. Рядом с цветком лежала пара биноклей и продолговатая черная штуковина с похожей на пистолет рукояткой, соединенная с небольшим электрическим устройством. Чем-то эта штука напомнила ей фильмы о секретных агентах.

– Ивонна?! – снова позвала она, но никто не отозвался. Полуоткрытая дверь вела в спальню. Постель была застелена, окно закрыто, а тяжелые темные шторы задернуты, из-за чего в комнате царил полумрак. Тянуло затхлостью. На стене рядом с дверью стоял небольшой стол с ноутбуком и лазерным принтером. Вся стена над столом была увешана фотографиями, приколотыми к обоям из древесной стружки. Фабьен поморщилась, вглядываясь в фотографии. Она скорее почувствовала, чем услышала шаги Паули у себя за спиной. Он стоял, склонив голову. Вошла Нора и с любопытством посмотрела на фотографии.

– С ума сойти! – воскликнула она.

– Что это? – спросила Фабьен.

– Это… не то, что вы думаете, – замялся Паули. – Я просто наблюдаю. Я ничего никому плохого не делаю. Честно!

– Ты извращенец! Вуайерист! – закричала Нора, хотя ни на одной из фотографий не было обнаженного тела.

Паули опустился на кровать.

– Я… – начал он. Затем резко мотнул головой. – Вам не понять.

Он сидел на кровати, виновато опустив глаза. И глядя не него, Фабьен вдруг поняла, как он одинок и изолирован от всех людей, за которыми наблюдает. В ее памяти всплыла и легла на его образ одна из карт Таро. Фабьен вдруг показалось, что перед ней на кровати – старик с посохом в одной руке и фонарем – в другой.

– Я ошиблась, – сказала она. – Это был не он.

– Откуда ты знаешь? – возразила Нора, явно не желая мириться с тем, что они не продвинулись ни на шаг.

– Этот извращенец тайно следил за нами несколько месяцев! Вот, там ее фотография. Макс на ней тоже есть! Его место – в психушке!

– Возможно, я смогу помочь вам найти вашу дочь, – тихо сказал Паули.

Нора недоверчиво посмотрела на него.

– Помочь? Как вы нам поможете.

Он поднял голову. Ему было стыдно, и это читалось в его глазах, но он выдержал ее взгляд.

– Я детектив, работаю в фирме по защите от промышленного шпионажа. Я долгое время наблюдал за жителями этого квартала, изучил их привычки и ритм жизни. Я признаю, что это сомнительно с моральной точки зрения, но уж так оно есть.

– Ты знаешь, где Ивонна, или нет? – воскликнула Нора.

– Точно не знаю. Но есть подозреваемый.

– Кто? Где она?

Кажется, отчаяние Норы сменилось приступом внезапной радости. Фабьен боялась, что в следующий момент подруга бросится Паули на шею. Не исключено, что последствия могут оказаться для нее весьма болезненными.

– Нет, так не пойдет, – вдруг твердо заявил он. – Я не пущу вас к нему.

– К кому? – вскричала Нора. – Говори уже, ублюдок!

На это Паули никак не отреагировал.

– Немедленно возвращайтесь к себе. Я буду у вас не позднее чем через пятнадцать минут, либо с вашей дочерью, либо без нее. Но туда я пойду один.

Нора всхлипнула.

– Я не могу этого вынести.

Фабьен обняла ее.

– Все в порядке, пусть он сам сходит. Ты видела, что он способен справиться с соперником.

Она обернулась к Паули.

– Если вы врете, я расскажу всем жильцам, что здесь увидела. Уверена, они не обрадуются.

Паули кивнул в знак согласия.

– Не могу обещать, что найду девочку. Но я попытаюсь, не сомневайтесь!

6

На одеревеневших ногах Леннард Паули проводил обеих женщин, закрыл дверь, прислонился к ней и сделал глубокий вдох. Его лоб был влажным. Теперь он ничего не мог изменить. В принципе, он всегда знал, что рано или поздно его раскроют. Ему повезло, что о его секрете узнали эти две женщины, а не какой-нибудь ревнивый муж. Впрочем, нет, лучше бы ему намяли бока и выбили пару зубов. Самым ужасным было то, что первой увидела фотографии именно Фабьен Бергер. Худшего он и представить себе не мог. Отвращение, которое читалось в ее глазах, потрясло его до глубины души. (Почему он был настолько глуп, что оклеил снимками стену!) У него никогда не бывало гостей, но ведь стоило ожидать, что кто-то рано или поздно зайдет в квартиру.

Леннард принялся срывать фотографии со стены, как будто от этого что-то зависело. Покончив с этим, он собрал свои инструменты и вышел из квартиры. Его целью была квартира на третьем этаже. На табличке значилось «Штефан Хинтерманн». Он нажал на кнопку звонка, но, как и ожидалось, никто не ответил. Вероятно, Фабьен Бергер уже была здесь и ей тоже никто не открыл. Леннард приложил ухо к двери – изнутри доносилась музыка, кажется, по радио. Он позвонил снова, а через минуту достал устройство, похожее на маленькую дрель на батарейках, и вставил его в замок. Не прошло и пятнадцати секунд, как дверь распахнулась. Домоуправление не позаботилось о том, чтобы снабдить квартиры надежными замками. Убрав инструмент обратно в карман, он тихо проник в маленький коридор. В лицо пахнуло плохо проветриваемым холостяцким жильем. Планировка была точно такая же, как и у его собственной квартиры: ванная – справа, кухонька – слева и проходная гостиная, из которой можно было попасть в маленькую спальню. Всего около пятидесяти квадратных метров за 375 евро.

В коридоре царил беспорядок. Повсюду была разбросана мужская обувь, грязное белье свисало из пластикового ведра, в углу навалены старые газеты. Леннард подкрался к двери гостиной и прислушался. Сквозь электро-поп восьмидесятых он расслышал голос пожилого мужчины:

– Твоя очередь!

И мгновение спустя – звонкий детский голосок.

– Три, четыре, пять! Вам ходить. Ай-ай-ай!

Он оказался прав.

Когда эти женщины стояли перед ним в момент его ужасного фиаско, он отчетливо увидел эту картину. Хинтерманн, стоя на балконе несколько дней назад, смотрел блаженным взглядом вниз, на детскую площадку, и на его губах играла легкая улыбка. В руке он держал маленького розового пластмассового пони с абсурдно длинной гривой. Конечно, он заманил Ивонну сюда этим пони. Выродок! Обжигающая злость захлестнула напряженное тело Леннарда. Он сделал глубокий вдох, стараясь не поддаваться эмоциям.

– Теперь подожди! – сказал Хинтерманн. – Это – тебе…

Закончить он не успел. Леннард толкнул дверь. Ему хватило доли секунды, чтобы оценить обстановку: круглый обеденный стол, за которым сидели Хинтерманн и девочка, допотопное кресло, высокие стеллажи, забитые книгами, стопки комиксов, комод, десятки фотографий в рамках, на которых была изображена одна и та же маленькая девочка. Глаза Ивонны округлились от удивления. Хинтерманн тоже повернулся к нему.

– Что…

Леннард швырнул его на пол вместе со стулом. Хинтерманн задел ногой край стола, кости и фишки разлетелись в разные стороны. Хозяин квартиры отчаянно боролся, но у него не было шансов. Вскоре он уже лежал на животе с вывернутой за спину рукой, колено Леннарда упиралось ему в позвоночник.

– Ай, мне больно! – заорал он. – Что вы делаете? Отвалите от меня! Вы не имеете права…

– Заткнись, мать твою, – зашипел Леннард. Он вспомнил отчаяние в глазах Норы Линден и сильнее вдавил колено в спину, так что Хинтерманн взвыл от боли. Этот сукин сын заслуживал хорошей взбучки! Ивонна вскочила со стула и в героическом порыве отчаяния бросилась на Леннарда.

– Отпусти дядю Штефана! – закричала она. – Ты делаешь ему больно!

Не обращая на нее внимания, он стянул руки и ноги похитителя пластиковыми хомутами. Хинтерманн, который теперь не мог пошевелиться, обмяк и зарыдал, как маленький ребенок.

– Я… я не сделал ничего плохого! – принялся причитать он.

– Ничего плохого?! – вскричал Леннард. – Ты, придурок, ты насилуешь детей и не видишь в этом ничего плохого!

Он сильно ударил его ногой в живот. Хинтерманн застонал. Прошло некоторое время, прежде чем он снова смог заговорить.

– Это… не… то, что вы думаете… – захныкал он.

Леннард еще раз врезал ногой (теперь трусливый растлитель детей получил в лицо) и приготовился к следующему удару, но остановился. Внезапно ему пришло в голову, что он и сам десять минут назад оправдывался теми же самыми словами. Теперь и Ивонна заплакала. Леннард нагнулся к ней и протянул руку, но она отшатнулась.

– Не бойся, – сказал он. – Я не собираюсь причинять тебе боль. Сейчас я отведу тебя к маме.

– Но я хочу остаться с дядей Штефаном! – крикнула она, опускаясь на колени рядом с мужчиной, который все еще лежал, согнувшись в три погибели. Она прильнула щекой к его шее.

– Боюсь, что так не получится, – сказал Леннард.

Он попытался оттащить ребенка от связанного мужчины настолько мягко, насколько это было возможно.

– Нет, нет, отпусти меня, – зарыдала Ивонна и принялась колотить по руке Леннарда маленькими кулачками.

– Я не хочу! Я не буду!

У него не оставалось другого выбора, кроме как подхватить кричащего ребенка и вынести из квартиры. В коридоре он столкнулся с парой средних лет, только что вышедшей из лифта.

– Пусти меня, пусти меня! – продолжала бушевать Ивонна.

Пожав плечами, пара прошла мимо. Они, вероятно, ничего бы не сказали, даже если бы ребенок был связан и у него изо рта торчал бы кляп. Наконец он добрался до квартиры Норы Линден. Она открыла дверь прежде, чем он успел дотронуться до звонка.

– Иви! – воскликнула женщина. Леннард поставил девочку на пол, и та бросилась в объятия матери. Какое-то время они, обнявшись, стояли и плакали. Позади них показалась Фабьен Берегр.

– Как… как вы сделали это настолько быстро? – спросила она.

– Этот дядя, – сказала Иви, всхлипывая и тыча в Леннарда пальцем, – он очень плохой.

Глаза Линден сузились.

– Так это был ты! – прошипела она. – Ты, ублюдок!

Он поднял руку, точно защищаясь.

– Нет! Вы все неправильно поняли! Я…

– Что он сделал? – спросила Фабьен Бергер у Ивонны.

– Он очень плохой. Он только что пришел и побил дядю Штефана. А потом связал его.

– Дядя Штефан? Кто такой дядя Штефан?

– Он очень милый! – ответила Ивонна. – Он дал мне конфеты и тетрадку с Микки Маусом, а потом мы играли с ним в парчис[5].

Нора Линден подняла голову, в глазах у нее стояли слезы. Прошло мгновение, прежде чем она смогла заговорить.

– Из… извините… я подумала… я даже не знаю, что сказать…

– Спасибо, – сказала вместо нее Фабьен Бергер. – Большое спасибо за помощь, герр Паули!

Она улыбнулась.

– Если… я могу что-нибудь сделать… – подхватила Нора Линден.

– Нет нужды. Чем мог – тем помог.

И прежде, чем обе успели спросить, как зовут похитителя, Леннард развернулся. Он сам разберется с этим сукиным сыном.

Хинтерманн все еще лежал на полу своей квартиры. Он даже не пытался звать на помощь. Когда вошел Леннард, его глаза испуганно расширились.

– Послушайте! – отчаянно завопил он. – Я и не думал обижать эту девочку!

Леннард ничего на это не ответил. Один вид этого мямли приводил его в бешенство. Такие, как он, и насиловали детей, потому что дети были единственными, кто был слабее их.

Он разрезал пластиковые стяжки, схватил Хинтерманна за воротник и поставил на ноги.

– Значит ли это, что… вы позволите мне… – с надеждой начал было Хинтерманн.

В ответ Леннард ударил его кулаком в лицо, отчего тот пошатнулся и едва не упал на землю. Кровь хлынула из его разбитой нижней губы.

– Что… что…

– Сопротивляйся, мерзавец! – приказал Леннард.

Хинтерманн закрыл руками лицо.

– Нет, пожалуйста, послушайте меня!

Правый кулак Леннарда сильным апперкотом вонзился в печень Хинтерманна. Тот опрокинулся навзничь. О нет, этот гад так дешево не отделается. Леннард снова дернул его за воротник рубашки.

– Сопротивляйся, черт тебя дери! – крикнул он.

У Хинтерманна на глазах выступили слезы. Он неумело попытался ударить Леннарда в грудь.

Словно по сигналу на лицо и туловище Хинтерманна обрушился град ударов. Он попятился назад, прислонился спиной к стене и сомкнул локти, закрывая лицо. Казалось, что руки Леннарда летают сами по себе. Как две вышедшие из-под контроля машины, они колотили по безвольному мешку, набитому кишками и костями. Все разочарование, весь гнев последних нескольких лет вылился в грозу, которую он больше не мог контролировать.

– Прекратите! Вы же убьете его!

Постепенно Леннард взял себя в руки. Тяжело дыша, он обернулся и отпустил Хинтерманна, который тихо повалился на пол. В дверях стояла Фабьен Бергер и смотрела на них вытаращенными глазами. Она опустилась рядом с Хинтерманном на колени и тронула его за плечо.

– Вы меня слышите?

Из носа у того хлестала кровь, в нескольких местах – на бровях, губах и на подбородке – алели рваные раны. Глаза были красными и опухшими от слез. Он застонал, но кивнул. Бергер помогла ему подняться и сесть в кресло в углу, а затем с укоризной повернулась к Леннарду.

– Что вы с ним сделали?!

Он взглянул в ее темно-карие глаза, внезапно почувствовав себя учеником, которого учитель поймал на списывании.

– Эта грязная свинья получила по заслугам! – попытался оправдаться он.

Хинтерманн повернул голову и посмотрел на Леннарда щелочками опухших глаз.

– Я ничего не сделал!

В груди Леннарда снова заклокотала ярость. Он опять собирался наброситься на извращенца, но Бергер взмахом руки остановила его.

– Прекратите немедленно! – скомандовала она. – Это дело полиции!

– Полиции?

Леннард злобно расхохотался.

– Забудьте. Они даже пальцем не пошевелят. В конце концов, наш «друг детей» не сделал «ничего плохого», просто играл в парчис с чужой девочкой. Они даже не приедут сюда, не говоря уже о том, чтобы арестовать его.

Он сделал шаг к Хинтерманну.

– Но если этот сукин сын еще хоть раз взглянет на ребенка или подойдет к нему ближе, чем на двадцать метров, я сделаю из него отбивную!

Хинтерманн опустил голову. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с кровью.

– Я… я… вас понял, – заикаясь, промямлил он. – Но пожалуйста, поверьте мне, я не хотел причинить вреда Ивонне. Она… она похожа на мою Лили.

– Лили? Кто такая Лили? – поинтересовалась Бергер.

Дрожащим пальцем Хинтерманн указал на комод, где стояли фотографии в рамках. На некоторых из них была маленькая девочка, примерно ровесница Ивонны, с такими же длинными темными волосами.

– Это моя дочь. Я не видел ее пять лет. Я даже не знаю, где она. Ее мать… В один прекрасный день просто исчезла и забрала ее с собой. Все эти годы я искал их. – Его голос оборвался. – Но больше я их не видел.

Из его груди вырвались рыдания. Леннард ошеломленно уставился на избитого им человека. Его переполняло смешанное чувство отвращения, жалости и ужаса.

– Поверьте мне, я бы никогда не навредил Ивонне. Я хотел… я хотел просто побыть с ней пару часов, ничего больше.

– Как вы когда-то хотели побыть с дочерью? – резко спросил Леннард – Может быть, поэтому ваша жена и сбежала с ребенком? Чтобы держать вас как можно дальше от собственной дочери?

– Конечно, я бы никогда не причинил ей вреда! – закивал Хинтерманн.

– Оставьте его, – сказала Бергер. – С него хватит.

– Мы с ним еще не закончили, – возразил Леннард. – Знаю я таких типов. После этого они плачут и сожалеют о содеянном. Но их жертвам от этого мало пользы, зачастую психологическая травма остается у них на всю жизнь. Эти подонки даже не осознают, какой ужас они творят с детьми.

Он обернулся к Хинтерманну.

– Слушай меня, урод! Ты сам запишешься на психиатрическое лечение. Я прослежу за тобой. Если ты этого не сделаешь, я вернусь и позабочусь о том, чтобы остаток жизни ты провел в инвалидном кресле. Понял?

Хинтерманн кивнул, не поднимая глаз.

– Хотите, я вызову вам врача? – спросила Бергер.

Хинтерманн покачал головой:

– Нет, спасибо, я в порядке.

– Пойдемте, – сказала она Леннарду тоном, не терпящим возражений.

Вслед за ней он вышел из квартиры.

– Как вы тут оказались? – спросил он уже в коридоре.

– Я проследила за вами. У меня было предчувствие, что вы собираетесь совершить какую-то глупость.

Леннард кивнул.

– Возможно, вы были правы.

Губы Фабьен Бергер тронула робкая улыбка.

– Еще раз спасибо, что вернули Ивонну!

Он улыбнулся ей в ответ.

– Не стоит, я просто… – он вдруг запнулся, потеряв мысль. Он хотел бы объяснить ей насчет фотографий, сказать, что фотографировал людей потому что они ему нравились, а не потому, что ему хотелось за кем-то шпионить. А еще он следил за ними, чтобы защитить их. Но он знал, что это прозвучит неубедительно, а для убедительных объяснений у него не было подходящих слов.

Она подождала мгновение, затем одарила его еще одной мимолетной улыбкой.

– До свидания.

– До свидания.

Леннард проводил ее взглядом. Прошагав бодрой походкой по коридору, Фабьен скрылась на лестничной площадке. И даже ни разу не обернулась.

7

– Что значит «мы это не пропустим»?

Коринна Фаллер недоуменно смотрела на главного редактора, который вальяжно раскинулся в кресле за своим столом.

– Какое из слов в этом предложении тебе надо разжевать? – ничего не выражающим голосом спросил Дирк Браун.

Со своими проницательными темными глазами, прямым носом и седеющими волосами он мог бы сойти за красавца, если бы не лохматая борода, которую ее обладатель считал отличительной чертой настоящего журналиста. Выражение его лица было бесстрастным, почти скучающим. Возможно, втайне он был доволен тем, что смог одержать над ней верх. Фаллер перегнулась через стол.

– Ты не можешь так поступить! Всеобщий благодетель Хайнер Бенц – неонацист. Это лучшая история, которую мы приготовили для следующего номера. Чем еще ты собираешься забить журнал в самый разгар мертвого сезона?

– Мы сделаем статьей номера репортаж Нины о юной мисс Тиммендорфер Штранд. Новое, свежее лицо. У этой женщины есть будущее!

– А раньше ее как звали? – спросила Фаллер.

На самом деле даже Дирк Браун должен бы понимать, что читатели журнала «Шик» жаждут истории не о девушках «с будущим», а о людях, которых они знают. Мисс Тиммендорфер Штранд, серьезно?!

– Ну ладно, – сказал Браун с театральным вздохом. – В конце концов, мы можем подготовить репортаж о решении суда в Карлсруэ. С момента его вынесения много чего произошло. Но мы не будем впутывать в это Хайнера Бенца.

– Что?

Фаллер на самом деле не понимала, куда клонит Браун. Репортаж о решении суда без Хайнера Бенца?! Как он себе это представляет? Может быть, он имел в виду, что следует написать: «некий известный миллиардер произносил ксенофобские речи», не называя его имени?

– Лети в Карлсруэ и поговори с мусульманами, которые проводят там демонстрации. Я не возражаю, если ты возьмешь несколько комментариев у жителей этого города, Моосхаузена или как там называется, и у простых людей с улицы. Возможно, ты права и у темы чужих религий в Германии – хороший потенциал.

Фаллер подумала, что ослышалась.

– Никому и даром не сдались твои «чужие религии в Германии», разве что тем двум туркам, которые митингуют у здания Конституционного суда! Читатели хотят скандалов! Они хотят рассказов о том, как люди, гораздо более могущественные и успешные, чем они, падают в пропасть, чтобы самим не чувствовать себя такими слабыми и ничтожными. Мне действительно нужно тебе это объяснять?

Лицо Брауна потемнело.

– Не тебе объяснять мне, как делать мою работу, – прорычал он. – Но позволь, я растолкую тебе кое-что!

Он потянулся к низкой этажерке позади себя и достал последний номер «Шик». Из журнала торчал восьмистраничный буклет-вкладыш. Главный редактор вытащил буклет и протянул его Фаллер. Это была реклама высокоскоростного мобильного интернета Always Online – компании Хайнера Бенца.

– Так вот оно что!

Ее лицо брезгливо исказилось.

– Вы лебезите перед рекламодателями. Отлично! Не за горой тот день, когда «Шик» превратится в одну из тех бесплатных рекламных газет, в которых среди сотни объявлений можно прочесть материал о юбилее добровольной пожарной команды.

Браун постучал ногтем по буклету.

– Как бы там ни было, две трети дохода мы получаем от рекламы. Это и твоя зарплата тоже. Если мы больше не сможем печатать интересные истории, потому что рекламодатели заартачатся, у нас не будет ни читателей, ни рекламодателей.

– Мне кажется очевидным, что лучше потерять рекламодателя и приобрести новых читателей, а не наоборот.

Браун сложил руки на груди – верный признак того, что у него закончились аргументы.

– Может, оно и так. Но это ничего не меняет. Колльманн позвонил мне сегодня после того, как Бенц нажаловался ему на тебя. Он принял решение. Ни слова о Бенце – и точка! Ты полетишь в Карлсруэ и сделаешь репортаж о демонстрациях. А если тебе это не нравится, можешь собирать манатки и проваливать!

В этот момент Фаллер была готова плюнуть на все и написать заявление об увольнении. Но она знала, что позже пожалеет об этом секундном порыве. Лучше ей сейчас отступить и подчиниться. Колльманн, представитель семьи, владевшей издательством, имел большое влияние не только внутри группы, но и во всей отрасли. До сих пор она всегда неплохо с ним ладила и собиралась продолжать в том же духе. Кроме того, история о Бенце была не настолько важна, чтобы ради нее ставить на карту карьеру. Рано или поздно она получит свою большую историю, а затем докажет Колльманну, что Дирк Браун – пустое место. Но этого Хайнера Бенца она еще поставит на место. В конце концов, в их стране свобода прессы была не пустым звуком. Никому не позволено думать, что он может заткнуть рот Коринне Фаллер, каким бы властным и богатым он ни был. Когда она повернулась, чтобы выйти из кабинета с высоко поднятой головой, Браун бросил ей вслед:

– Да, и раз уж ты собралась туда, напиши, пожалуйста, небольшой отчет о новом Информационно-туристическом центре в Научно-исследовательском центре Карлсруэ для раздела «Досуг». Завтра днем у нас назначена встреча с руководителем их отдела по связям с общественностью.

Фаллер резко остановилась. Это была явная попытка ее прогнуть! Такие задания обычно давали практиканту или, в лучшем случае, младшему редактору. Но она не собиралась давать этому засранцу Брауну повод для увольнения. Она еще его удивит. Она пережила многих главредов, и многие из них были на голову выше него! Она повернулась и мило улыбнулась.

– Без проблем. Что-нибудь еще?

– На этом пока все, – сказал Браун. – И, Коринна, будь добра, постарайся! Я хочу, чтобы из этого вышло что-то стоящее, а не одни только расходы!

– Ну, разумеется, Дирк!

Браун наклонился вперед и понизил голос.

– Мне не хочется этого говорить, но боюсь, что в последнее время твое положение в редакции стало довольно шатким. Не стоит перебегать дорогу плохим людям!

Фаллер одарила его фальшивой улыбкой и кивнула.

«И тебе не стоит, дорогой Дирк, – подумала она, выходя из кабинета, – еще как не стоит!»

8

Леннард навел фотообъектив на Объект, словно ствол снайперской винтовки. Если бы сейчас он нажал на «спуск», это произвело бы такой же эффект, как если бы этого мужчину поразила в позвоночник пуля и навсегда приковала бы его к инвалидному креслу. Он колебался, на мгновение задержав дыхание, как стрелок, который не хочет сбить невольным вздохом траекторию пули. В нем пробудились уже знакомые сомнения. Какое право он имел тайно фотографировать незнакомца, разрушать его жизнь? Какое ему до него дело? Почему он здесь?

Как и во все прошлые разы, Леннард отмахнулся от сомнений: то, что делал этот человек, было неправильно. Он сам был виноват в том, что его жизнь катилась под откос. Кроме того, Леннарду нужна была эта работа – наблюдать за людьми было единственным, что он по-настоящему умел делать.

Объект поставил свой портфель на столик в небольшом кафе на другой стороне улицы и открыл его. (Щелк.)

То, что они с собеседником сидели за столиком у окна, доказывало его невежество и наивность. Неужели он действительно думал, что может просто украсть конфиденциальные документы компании и выложить их за латте макиато с кусочком шоколадного торта? Он действительно не заслуживал лучшего!

Мужчина достал из кейса конверт. (Щелк.) Протянул конверт через стол. Лицо человека, сидевшего напротив, было скрыто грязной занавеской, но это не имело значения. Леннард уже успел множество раз запечатлеть его во всех возможных ракурсах. (Щелк. Щелк. Щелк.) Связной положил конверт в карман и протянул через стол конверт поменьше – «Иудины 30 сребреников». (Щелк. Щелк.) В голове у Леннарда пронеслись картины: женщина, только узнавшая о предательстве мужа, стоит с каменным лицом. Дети в слезах прощаются с отцом, на котором уже застегнули наручники. Он отогнал эти мысли. Судить не его дело. Ему просто нужно было собрать доказательства. Впрочем, как всегда. (Щелк. Щелк.)

Материалов, собранных им, было достаточно, чтобы надолго упечь этого человека за решетку. Если просто показать ему фотографии и немного надавить, он «поплывет» и во всем сознается. В конце концов, это всего лишь руководитель отдела в компании по разработке программного обеспечения для автоматической обработки изображений, а не профессионал промышленного шпионажа.

Они вышли из ресторана, как старые друзья. (Щелк. Щелк.) Связной с довольной улыбкой попрощался, а Объект нервно огляделся по сторонам. Взглядом он скользнул по машине Леннарда, но не заметил ничего подозрительного. Леннард дал мужчине сесть в машину и уехать. Преследовать его не было необходимости: он собрал уже все, что нужно. Вместо этого Паули направился прямиком в офис Трайдель Секьюрити в Бармбекском подворье.

Роланд Трайдель больше был похож на бухгалтера, а не на основателя фирмы, которая занималась противодействием промышленному шпионажу. Вся его внешность была какой-то несуразной: бледный цвет лица, старомодный костюм пепельного цвета, криво повязанный галстук, тонкие сальные волосы. На губе красовался небольшой шрам, вроде бы заработанный в драке, однако его обладатель ненавидел любые проявления насилия.

– Очень хорошо, Паули, – сказал он, когда тот показал ему на ноутбуке снимки.

Трайдель говорил низким голосом, нарочито тихо, будто доверяя Леннарду какую-то тайну.

– Полагаю, этого достаточно. Отличная работа.

– Стоит ли мне попытаться выяснить, сколько китайцы заплатили ему за документы? – спросил Леннард.

– Думаю, в этом нет нужды. Сколько бы там ни было, вряд ли ему хватит, чтобы расплатиться со всеми адвокатами, которые ему вскоре понадобятся.

Трайдель позволил себе небольшой смешок, который больше напоминал вздох.

– Будут ли для меня еще задания?

– На следующей неделе у меня встреча с председателем совета директоров одной химической компании. Речь идет о плановой проверке. Предлагаю вам взять несколько дней отпуска – у вас и так достаточно сверхурочных часов. Я позвоню, когда понадобятся ваши услуги.

– Хорошо. Спасибо.

Леннард поехал обратно в квартиру, а по дороге решил купить в супермаркете несколько замороженных обедов. Выходя из машины на подземной парковке жилого дома, он услышал громкий, отчаянный голос:

– …что же я могу поделать! Пожалуйста!

По голосу он узнал девушку с синяками.

– Это была целая бутылка, тупая ты сука! – кричал мужчина. – Как можно быть такой идиоткой! Целая гребаная бутылка!

– Мне… мне жаль… Она плохо лежала в сумке…

– Заткнись, сука! Иначе…

Леннард бросил покупки и побежал на голоса.

– Пожалуйста, Фрэнк, пожалуйста, не делай мне больно… Ой! – всхлипывала она. Затем раздался придушенный крик. Леннард услышал, как кулак вмялся в кожу. Он подбежал к машине супругов как раз в тот момент, когда мужчина занес руку для нового удара.

Женщина лежала посреди лужи алкоголя и торчащих осколков от бутылки. По одной ее руке текла кровь, вероятно, она порезалась, когда упала на стекла. Мужчина отреагировал слишком медленно. От меткого удара в живот у него перехватило дыхание. Через две секунды он лежал на животе с заломленной рукой.

– Эй, какого хрена, ублюдок! – крикнул он. – Отвали от меня, или я тебе морду набью!

Леннард проигнорировал этот выпад. Он рванул руку вверх, почти выдернув ее из плечевого сустава. Мужчина взвыл. Его спутница вскочила на ноги. Но вместо того чтобы поблагодарить Леннарда, начала неистово колотить его кулаками.

– Отстаньте от него! – заорала она вне себя от злости. – Отпустите его сейчас же!

Леннард от удивления оторопел, получив слабый удар по правой щеке, отпустил мужчину и поднял руки:

– Ладно, ладно.

Он медленно выпрямился, не обращая внимания на кулаки женщины, которые барабанили по нему, не нанося особого вреда.

– Проваливайте отсюда! – кричала она. – Валите! Оставьте нас в покое!

– Я только хотел помочь, – смущенно отозвался Леннард.

Но женщина больше не замечала его. Она опустилась на колени перед партнером и помогла ему подняться.

– О Боже, Фрэнк! Ты в порядке?

Леннард покачал головой и отвернулся.

– Сукин сын! – крикнул ему вслед парень. – Ходи и оглядывайся! Ты у меня еще попляшешь!

Леннард поднял брошенные пакеты с продуктами и, не оборачиваясь, направился к лифту.

9

– Эй, парни, ну-ка, заткнитесь на секунду! – крикнул Вилли. – Вы это слышите?!

Никто не отреагировал.

– …А потом он как выстрелит в дальний угол, – продолжал Мартин, так бурно жестикулируя, что из его жестяной банки выплеснулось немного пива. – Удар был, как пушечное ядро, мужик! Вот это я понимаю – футбол! Тогда еще KSC[6] была настоящей командой, а не сборищем слюнтяев, как сейчас все эти чернокожие в команде…

– Да заткнись ты уже! – завопил Вилли. Наконец воцарилось молчание и все взгляды устремились на него. Небольшая компания, которая пришла в парк у замка, чтобы насладиться великолепным июньским днем, выпить немного пива и поболтать о футболе, женщинах и будущем, остановилась. Теперь и Бен услышал хор голосов. Невозможно было разобрать, что они кричат.

– Кто-нибудь поджарьте мне свинины! – закричал Вилли, который телосложением и мускулатурой походил на Обеликса и очень гордился своим сходством с этим здоровяком из комиксов. – Опять эти гребаные исламисты!

Действительно, было похоже, что перед зданием Федерального конституционного суда, которое соседствовало с замком, шел митинг. Однако, судя по голосам, протестующих, которые митинговали уже пятый день подряд, осталось не так уж много.

Герд, лучший друг Бена, громко рассмеялся.

– Дальше-то что? Брось! Пусть себе визжат, сколько влезет, им это не поможет. К счастью, в этой стране еще есть пара судей с мозгами.

– Точно, – поддакнул Ханнес, который совсем недавно перебрался с родителями в Карлсруэ и был в компании новичком. Он был родом из Дортмунда, что явственно слышалось в его речи. – Они сами напросились на этот приговор. Что бы они сказали, если всю Анталью застроили бы церквями?

– Они испортят нам весь день своими воплями! – поворчал Вилли.

– Да ладно тебе, Вилли, – сказал Бен. – Давайте просто отойдем подальше в парк, сделаем музыку громче, и мы их больше не услышим.

– Давайте спустимся туда и посмотрим, сколько их там еще, – предложил Мартин. – Позавчера я проезжал мимо на автобусе, и там было не менее двух тысяч.

Бен предпочел бы не обращать внимания на демонстрацию и отправиться прямиком в парк, но остальные согласились с Мартином. Поэтому они сделали небольшой крюк через Замковую площадь. Демонстрация представляла собой довольно жалкое зрелище. От силы сотня молодых людей, большинство из которых были с черными бородами, стояли на площади и скандировали: «Свободу исламу!». Некоторые держали транспаранты, на которых было написано «За свободу вероисповедания в Майзенхайме!», «Германии нужен ислам!», а еще «Конституционный суд = нацисты».

Несколько скучающих полицейских, прислонившись к своим автобусам, следили за происходящим. Немногочисленные туристы, направлявшиеся в замок, почти не обращали на демонстрацию внимания.

– Вы только взгляните на эту жалкую кучку, – засмеялся Мартин. – Им действительно можно посочувствовать!

– Ты спятил? – возмутился Вилли, побагровев от злости. – Эти уроды оскорбляют наш Конституционный суд! Нельзя спускать им это с рук!

– Чертовы террористы, – согласился с ним Ханнес. – Теперь они взорвут какую-нибудь церковь.

– Слушай, остынь! – прикрикнул на него Герд.

Но Вилли не собирался остывать.

– Сейчас я им кое-что скажу! – рявкнул он и решительной походкой направился к протестующим.

– Точняк! – поддакнул Ханнес и последовал за ним.

Герд, самый уравновешенный в компании, тщетно пытался остановить их. Он бросил беспомощный взгляд на Бена. Тот пожал плечами.

– Лучше проследим за ними, чтобы они не натворили дел!

Герд кивнул, и троица двинулась следом за Вилли и Ханнесом.

– Эй, вы, тминоеды! – прорычал Вилли, когда до протестующих оставалось всего несколько шагов. – Убирайтесь отсюда к черту, в пустыню, откуда пришли! Это наша земля!

Несколько демонстрантов смерили его хмурыми взглядами, но продолжили выкрикивать свои лозунги.

– Брось это дерьмо и пойдем отсюда! – крикнул Герд, но Вилли не собирался уходить. Его голова покраснела, точно ее сунули в кипяток. Он ринулся на одного из митингующих, вырвал у него из рук табличку, на которой было написано «Долой нацистский приговор!», и подбросил ее в воздух. Описав дугу, табличка упала плашмя. Хор голосов смолк. На Замковой площади внезапно воцарилась полная тишина. Сотни темных глаз буквально впились в маленькую компанию. Теперь, казалось, даже Вилли понял, что он не Обеликс, а мусульмане перед ним не римляне. Он поднял руки.

– Разве это неправда? – неуверенно сказал он. – Это наша страна!

– Катитесь отсюда, нацисты гребаные! – крикнул один из молодых демонстрантов. Другой сказал что-то по-турецки. По толпе прокатился смех.

– Да ладно, парни, идемте уже! – сказал Мартин, которому, как и Бену, от всего этого было не по себе. Человек, у которого Вилли выхватил табличку, спокойно поднял ее, а затем резко развернулся и замахнулся ею на обидчика. Каким бы массивным ни был Вилли, реакция у него была отменная, именно поэтому он был самым опасным нападающим в футбольной команде Бена. Он перехватил табличку прежде, чем она коснулась его, выхватил ее из рук удивленного турка и переломил об колено. Отшвырнув в сторону щит с лозунгом, он схватил сломанное древко на манер дубинки.

– Ну, кто из вас чего хотел, говнюки? Подходите ближе! – заорал он, угрожающе размахивая «дубинкой». Раздались возбужденные крики на турецком языке. Вдруг у одного из мужчин, стоявшего рядом с тем, у которого только что отобрали табличку, блеснул в руке нож. Бен огляделся в поисках помощи. На лицах полицейских скучающее выражение тут же сменилось жесткой маской, они напряглись, но вмешиваться в происходящее пока не спешили.

– Полегче, Вилли, – сказал Бен. – Нам не нужны проблемы, ясно?

Вилли опустил руку и повернулся. Но в этот момент над ним, описав в воздухе большую дугу, пролетела пивная банка и угодила в толпу.

– Чурки гребаные! – заорал Ханнес. Один из мужчин в толпе вскрикнул от боли, банка попала ему в лоб. Взревев, толпа протестующих ринулась на кучку друзей. Боец из Бена был так себе. Вилли немного сглупил, а Ханнес все только усугубил, когда кинул пивную банку. Тем не менее у него и мысли не возникло убежать и бросить друзей на растерзание толпы. Он увернулся от удара и всем весом навалился на пожилого турка, который вскрикнул и упал на спину. Бен не удержал равновесия, рухнул на него сверху. Мужчина обхватил голову руками. Бен попытался встать. Вокруг него летали кулаки и раздавались звуки ударов. Ему удалось подняться на ноги, но один из протестующих, словив от Вилли хук в подбородок, навзничь повалился на него, снова опрокинув на землю. Вилли, казалось, совсем ошалел. Полдюжины турок окружили его, но своими длинными, сильными руками он не давал им приблизиться к себе, нанося ударов больше, чем принимал. Однако было понятно, что надолго его не хватит. Скоро его одолеют и, может быть, даже сильно порежут ножом.

Справа от Бена Ханнес пнул лежащего на земле турка.

На самого Бена в этот момент легла чья-то тень. Он повернулся и увидел перед собой бородатое искаженное яростью лицо.

– Я тебя укокошу, нацистская свинья! – прошипел мужчина, поднимая тяжелый булыжник. Бен выставил вперед руку, хоть и понимал, что не сможет противостоять удару. Если камень попадет ему в голову, череп расколется, как сырое яйцо. Прежде чем разъяренный турок смог нанести удар, другой протестующий вцепился ему в руку и отдернул ее назад. Это был пожилой мужчина, которого Бен повалил на землю. Он крикнул что-то нечленораздельное. Бородач с камнем развернулся и со злостью набросился на пожилого, но не успел что-либо сделать: к ним пробился полицейский в спецэкипировке. На голове у него был шлем, в руках – прозрачный щит и дубинка.

– Ну-ка разойтись! – гаркнул он. Турок выронил камень и убежал. Полицейский бросился за ним. Бен попытался встать на ноги, но его снова толкнули. Кто-то без лишних церемоний связал ему за спиной руки пластиковым хомутом.

– Вы задержаны! – сообщил ему прямо в ухо низкий голос.

10

Коринна Фаллер пару раз щелкнула фотоаппаратом. Снимки никуда не годились, она это знала. Уж во всяком случае, в журнале «Шик» им было не место. Но она не окажет Дирку услугу, нарушив его прямое распоряжение. То, что она стояла здесь, на Замковой площади в Карлсруэ, одна, по сути, говорило обо всем. Даже местная пресса не проявила интереса к демонстрации, ведь протесты против решения суда шли беспрерывно уже несколько дней. Обычно репортера всегда отправляли на задание в команде с фотографом. Один занимался репортажем, другой – фотографиями (так было заведено, и этому правилу неукоснительно следовали, особенно когда на задание отправлялись такие опытные и важные журналисты, как Фаллер). Но Дирк решил оправить ее одну, чтобы «сократить расходы на командировку», как он выразился. На самом деле он хотел лишь унизить ее. Но если он надеялся этим сломать Коринну, то сильно ошибался. Фаллер решила играть по правилам шефа. Рано или поздно ей представится шанс поквитаться с этим сукиным сыном, а пока она не позволит ему поймать ее на мелочах.

Поэтому она послушно сделала несколько снимков жалкой демонстрации и скучающих полицейских, а также опросила нескольких прохожих. Как и ожидалось, наблюдатели были в основном раздражены, но осторожничали, боясь ляпнуть прессе что-нибудь политически «неправильное». Все их комментарии можно было бы сочинить «на коленке». Но это не имело значения – напротив, Фаллер старательно записывала то, что видела и слышала. Возможно, это будет самая скучная статья, которую она когда-либо писала. Но в том была не ее вина, а говнюка Дирка Брауна, который категорически запретил ей добавить в историю интересный поворот, включив в него Хайнера Бенца.

На какое-то время обстановка накалилась, когда группа молодых людей напала на мусульман. Но прежде чем стычка переросла в кровавое столкновение, вмешалась полиция. На нападавших и нескольких демонстрантов надели наручники и отвели к автобусам. Фаллер быстро сунула диктофон под нос грузному молодому человеку.

– Почему вы напали на демонстрантов?

– Эти засранцы кривлялись и оскорбляли наш Верховный суд! Что, по-вашему, должен делать добропорядочный немец? Пройти мимо?

– Эти люди просто пользовались своим правом на свободу высказывания, – возразила Фаллер. – Демонстрация была согласована, и она была мирной, пока не появились вы!

– Мирной? – вмешался молодой человек с короткими светлыми волосами. – У них были ножи, разве вы не видели? Они с самого начала хотели навести шороху!

– Хватит, – отрезал полицейский, взял толстяка под локоть, втолкнул его в автобус и закрыл дверь.

Фаллер бросила взгляд на часы. Без двадцати четыре. До встречи в Научно-исследовательском центре Карлсруэ оставалось еще 45 минут. Она огляделась. Остальные демонстранты тем временем разошлись. Здесь больше нечего было делать. Перед тем как отправиться в путь, она выпила капучино в кафе на Замковой площади. Подойдя к машине, припаркованной в запретной зоне, она, чертыхнувшись, выдернула из-под «дворников» штрафной талон и швырнула его на пассажирское сиденье. Тупая сука из муниципальной службы надзора за парковками просто проигнорировала знак «Пресса», который можно было разглядеть даже из космоса.

11

Карин Мюнстер на мгновение замерла на месте и прислушалась: со стороны Замковой площади не доносилось ни звука. Полчаса назад однообразные речовки демонстрантов, толпившихся в двухстах метрах от нее, сменились сначала возбужденными криками, затем – гневными возгласами. Наконец раздалась сирена, а потом все стихло. Ну вот! Очевидно, коллеги все же приняли меры и обеспечили порядок. Будь ее воля, демонстрации в городских центрах были бы запрещены как факт. Они мешали движению транспорта и подвергали опасности прохожих и туристов. Но Карлсруэ был чем-то вроде столицы немецкой Конституции, поэтому к праву на демонстрации здесь относились особенно трепетно. Она не завидовала полицейским, которых назначали дежурить на демонстрациях. Когда дело доходило до беспорядков, многие из них получали ранения, и по понятным причинам, случалось, их терпение лопалось. Но как только кто-нибудь из них позволял себе чуть больше строгости к нарушителям общественного порядка, из полиции сразу же делали общенационального козла отпущения.

Задача Мюнстер была проще: она заботилась о том, чтобы люди, которые считали, что могут безнаказанно игнорировать знаки, запрещающие парковку, сильно об этом пожалели. Это тоже не прибавляло ей популярности, но, по крайней мере, она никогда не подвергалась физическому насилию.

Она ввела в мобильное устройство сбора данных номер старого потрепанного «Опеля» (вероятно, он принадлежал одному из участников беспорядков), распечатала штрафной талон и сунула его под «дворники». Следующей «жертвой» стал темно-серый «гольф». Водитель повесил на приборную панель табличку «Пресса», ошибочно полагая, что это дает ему какие-то особые привилегии. К каким только уловкам не прибегают люди, чтобы сэкономить на оплате парковки! Мюнстер знала их все.

Спустя 45 минут она посмотрела на часы: почти пять – совсем немного до закрытия. Она свернула на Вальдштрассе и направилась на север, к Замковой площади. Для парковки здесь нужно было купить билет в автомате. Поскольку всегда находились люди, у которых не было мелочи или которых не волновало двухчасовое ограничение по времени, здесь всегда хватало работы.

На одном из парковочных мест стоял серый фургон с грузовым отсеком без окон, с кельнскими номерами. На нем был логотип компании по прокату автомобилей. Она заглянула под лобовое стекло. Водитель не посчитал нужным купить талон. Ну что ж, ему просто придется заплатить больше. Мюнстер ввела номер машины. Регистрирующее устройство отправило его вместе с названием улицы, датой и временем в центр приема, который перенаправил данные в компьютеры Федерального управления автомобильного транспорта во Фленсбурге. Там его сопоставили с базой данных номеров. Мобильный регистратор не подавал сигналов. Автомобиль не числился в угоне, а номер был зарегистрирован надлежащим образом. Все в порядке.

Тем не менее при взгляде на машину ее охватывало странное чувство. Как-то не вписывался этот фургон в привычную картину неправильно припаркованных автомобилей, которая сформировалась у нее за долгие годы работы. Что было в кузове у этого фургона или что там могло быть? Мебель? Украденные товары? А если – труп? Инстинктивно она приложила ухо к задней двери кузова. Металл был горячим от июньского солнца. Конечно, изнутри не доносилось никаких звуков. Мюнстер покачала головой: иногда ее воображение играло с ней злую шутку. В прошлом она всегда мечтала стать детективом-суперинтендантом. (Может быть, ей все же стоит попробовать закончить детективный роман, который она начала писать два года назад, вместо того чтобы болтаться здесь и страдать излишней подозрительностью?) Она еще раз бросила взгляд на фургон и продолжила свой путь.

Ровно в 17:00 она достигла границы парковочной зоны на Вальдштрассе. Чуть дальше начиналась запретная зона вокруг Федерального конституционного суда, где просто не было возможности неправильно припарковаться. На ближайшем к выезду парковочном месте стоял «мерседес» с просроченным на 45 минут талоном. Она подумала, не проявить ли ей милосердие – в конце концов, рабочий день уже закончен. Но все же решила выполнить свой долг, вбила номер машины и приложила палец к кнопке «Отправить».

12

– Будь добр, перестань так кричать, – умоляла Юлия.

Она с тревогой огляделась, но молодые люди, которые группками кучковались на газоне Замкового парка, играли в мяч, пили пиво или просто наслаждались полуденным солнцем, не проявляли к ним никакого интереса.

– Я вовсе не кричу!

От гнева светлая кожа Лотаря вся покрылась багровыми пятнами, что сделало его похожим на больного какой-нибудь заразной болезнью.

– И кстати, мне плевать, слышит нас кто-нибудь или нет. Пусть все знают, что ты мне изменила! Плевать!

На глазах Юлии выступили слезы.

– Ради Бога, я тебе не изменяла!

– Да? Почему тогда этот Карло продолжает тебе названивать? Почему ты не сказала, что была позавчера на вечеринке? И откуда, скажи на милость, взялся этот засос на твоем бедре?

Юлия в отчаянии всплеснула руками.

– Я тебе уже три раза объясняла, что Карло – мой однокурсник, с которым я готовлюсь к государственному экзамену. «Засос» – это вовсе не засос, а синяк, потому что я ударилась о кухонный стол, черт возьми! И я не обязана спрашивать твоего разрешения, когда моя подруга приглашает меня на день рождения! Кроме того, тебя даже не было дома той ночью!

– В том-то и дело! Я едва успел уехать, а ты уже пустилась во все тяжкие!

– Черт тебя побери, Лотарь! Ты что думаешь, что я буду сидеть взаперти и пялиться в ящик всякий вечер, когда тебя нет в городе? Достал ты меня со своей вечной ревностью!

– Не ори на меня.

– Буду орать, сколько сочту нужным! И вот что еще скажу тебе…

13

Из зарешеченного окна открывался вид на городской сад. Окно было полуоткрыто, поэтому Бен мог слышать шум улицы и крики животных из расположенного по соседству зоопарка.

– Вот дерьмо! – сказал он скорее себе, чем друзьям, которые уныло сидели на стульях. Комната больше походила на приемную зубного врача, чем на тюремную камеру. На столе даже лежало несколько журналов. Но дверь была заперта, и не было сомнений, что их поместят в настоящие камеры, как только закончатся допросы.

– Думаю, на моем дипломе юриста можно поставить крест.

Отчим Бена, наверное, обрадовался бы, если бы узнал, что Бен тоже планирует стать юристом. Он мог бы подумать, что Бен хочет пойти по его стопам. Но все было наоборот. Бен считал Йохена Вальтера продажным адвокатишкой, которому было наплевать на закон и справедливость. Он хотел стать юристом, чтобы такие типы, как его отчим, не смогли полностью разрушить немецкую правовую систему. Но теперь он сам вступил в конфликт с этой правовой системой.

– Не пори ерунды! – отозвался Вилли. – Они ведь отпустят нас, да? Что мы такого сделали? Кроме того, тебе еще даже нет восемнадцати!

– «Что мы такого сделали?» Это называется нарушением общественного порядка! – крикнул Бен.

Получилось громче, чем он рассчитывал. Наивность Вилли действовала ему на нервы. Если бы он не был таким тупым, то вообще ничего бы не случилось.

– Хватит ссориться, – сказал Герд. – Мы должны быть заодно. Это была необходимая самооборона. Турок ударил Вилли щитом, а мы только защищались. Всем понятно?

– А пивная банка? – спросил Бен, бросив укоризненный взгляд на Ханнеса.

Дортмундец, из-за которого они все они влипли в эту передрягу, тупо хмыкнул.

– А что такого? Она просто выскользнула у меня из рук.

– Это было глупо, чувак, – сказал Мартин.

Он только что поступил в медицинский, и ему эти проблемы были нужны не больше, чем Бену.

– Скажите на милость, вы еще поплачьте, слабаки! – крикнул Ханнес. – Гребаным туркам нужно было начистить морды! У нас их бы просто отметелили – и все!

– Да ну? – парировал Мартин. – И как ты собирался «отметелить» сотню турок впятером?

Он удивительно точно спародировал рурский диалект Ханнеса.

Дортмундец вскочил со стула.

– Слышь, я вот тебе…

– Хватит! – оборвал его Герд. – Нам не стоит выяснять отношения прямо здесь. Ханнес бросил банку, но это вряд ли тянет на нарушение общественного порядка. Да и то, что Вилли выхватил табличку из рук у одного из турок, тоже нельзя назвать нападением. Турки напали на нас с ножами, полицейским это тоже известно. Если мы не облажаемся сейчас, им придется нас отпустить, и все будет тип-топ. Так что соберитесь, парни! Кроме того, отец Бена – адвокат, и он вытащит нас отсюда, если понадобится!

Бен почувствовал, что заводится.

– Он не мой отец! – крикнул он. – И мы ни за что на свете не позволим этому слизняку помочь нам! Я лучше сяду в тюрьму!

Герд положил руку ему на плечо.

– Все в порядке, прости меня, Бен. Ты прав. В любом случае, я уверен, что мы…

14

Мартина Вальтер нервно барабанила по рулю «мерседеса». Сейчас, чуть позже пяти вечера, все трассы, ведущие в город и из города, были забиты машинами. Черт! Она знала, что вряд ли сможет что-то сделать, но ей отчаянно хотелось как можно скорее попасть в полицейское управление, откуда Бен позвонил ей полчаса назад. Во что этот мальчишка опять вляпался?! Нарушение общественного порядка! И это Бен, который всегда был таким нежным и любящим! Который, когда ловил муху на окне, прижав ее к стеклу газетой, не давил, а всегда выпускал на волю!

Только бы Йохен помог! Она позвонила ему, когда он был в аэропорту, и попросила приехать, но, конечно, партийные шишки были для него важнее пасынка. Мартина могла его понять. Она тоже видела в поведении Бена подростковый акт неповиновения, бунт против родительских условностей. И молчаливый протест решению Мартины. Бен так и не смог смириться с тем, что она ушла от его отца. Йохен действительно сделал все возможное, чтобы принять мальчика как своего сына. Он баловал его подарками, совместными поездками, походами в кино и на спортивные матчи. Но Бен унаследовал упрямство и настойчивость Леннарда. Чем больше Йохен пытался завоевать его расположение, тем большее сопротивление встречал. И однажды он сдался.

Мартина все глубже погружалась в пучину отчаяния. Брак с Йохеном трещал по швам из-за постоянных ссор. Словно проклятие тяготело над ней с тех пор, как она уехала из Гамбурга. Но она просто не могла больше выносить уныние Леннарда. Он был сломлен изнутри, когда его с позором уволили из полиции. А ей хотелось быть счастливой и чтобы у Бена была крепкая семья, отец, с которого он бы брал пример. Ничего из этого не сбылось. Напротив, она все основательно испортила. И теперь ее мальчик разрушил свое будущее, дерясь с турками на глазах у полиции. Причиной всему этому была только она. Смахнув слезы с глаз, Мартина подавила желание посигналить: не вина водителя в машине перед ней в том, что снова загорелся красный.

15

Скоростной междугородний экспресс вкатился на станцию и постепенно остановился. Дверь с шипением открылась. Кеничи Танака спустился по двум ступенькам на платформу и осмотрелся. Архитектура вокзала Карлсруэ показалась ему странной, какой-то неказистой. Нигде не было даже малейшего намека на изящность. Ступеньки – слишком высокие, платформы – слишком широкие, а люди – шумные, невнимательные и недружелюбные. Вся Германия была точно такой же – грубой и неотесанной. Он просто не мог понять, как его дочь так долго продержалась здесь, вдали от родного дома, где ей было бы самое место. Но человек способен привыкнуть ко всему, почти ко всему.

Мужчина не смог прочесть надписи на указателях, но найти выход со станции было несложно. Он подошел к остановке, с которой отправлялись трамваи и автобусы, выглядевшие до боли знакомыми. Однако Танака не питал иллюзий, что сможет найти дорогу. Нет ничего проще, чем заблудиться в чужом городе, пользуясь общественным транспортом. Рядом выстроились в ряд машины, стерильно белые, с желтыми значками. Вероятно, это были такси. Он взглянул на водителя первой машины, быстро прошел мимо него и открыл дверь следующей машины. Водитель сказал что-то по-немецки и указал на машину перед ним. Водитель, китаец, тем временем вышел из машины и открыл багажник. Он подошел к Танаке и протянул руку за чемоданом.

– Убери свои руки, болван китайский! – крикнул Танака по-японски. На лице водителя отразилось изумление. Он был еще совсем юн, возможно, студент. (Эти китайцы распространились по всему миру, как тараканы.) Танака разрывался между неприязнью к соседнему народу и осознанием того, что со своими скромными знаниями английского языка он вряд ли сможет вести продолжительную беседу с обоими таксистами, если они вообще говорят по-английски. Если он хотел добраться до дома своей дочери сегодня, у него, вероятно, не было другого выбора, кроме как сесть в машину китайца.

Он бросил на водителя предупреждающий взгляд, который через все языковые барьеры давал понять, что нужно держать руки подальше от его багажа. Танака сам с легкостью поднял чемодан. Ему недавно исполнилось 75, но его нельзя было назвать немощным стариком. В руках он сжимал портфель с документами, которые привез Кейко.

В салоне такси пахло чем-то тошнотворно-китайским. Танака старался дышать как можно реже. Он протянул водителю листок бумаги с адресом, напечатанным немецкими буквами. Дочь прислала его по электронной почте. Китаец кивнул, завел двигатель и тронулся с места. Смешанное чувство предвкушения и напряжения переполняло Танаку. Он не видел дочь пять лет, с тех самых пор, как она последний раз приезжала в Кобе. Он так и не простил ей брака с иностранцем (гайдзином) и долго отказывался приезжать в Германию. Но в конце концов тоска по ней и желание увидеть внуков взяли верх над его гордостью, и он принял ее приглашение.

Танака поймал на себе взгляд молодого китайца в зеркале заднего вида. Он знал, что многие люди испытывают ужас при виде шрамов на его лице, жесткое, холодное выражение которого отчасти объяснялось атрофированными лицевыми мышцами, а отчасти – ранами в его душе. В глазах водителя он прочитал вопрос, что явилось причиной этого уродства (этот взгляд был ему знаком). Танака почувствовал, как память пытается вырваться из тюрьмы, в которую он ее заточил. Внутри все сжалось болезненной судорогой, его бросило в жар. Японец потянулся к карману пиджака, чтобы достать коробку с пилюлями, но ее там не оказалось. Проклятье! Он сунул ее в боковой карман чемодана. Его охватил панический страх, сердце бешено забилось, пульс участился. Нужно было срочно с этим справиться.

Он велел водителю остановиться, чтобы достать свой чемодан, но встретил непонимающий взгляд: Танака говорил по-японски. Борясь с паникой, он совсем забыл, что этот парень – китаец. Пришлось с заметной дрожью в голосе повторить распоряжение по-английски. Хотя он знал мандаринский лучше, чем английский, он никогда не унизился бы до того, чтобы говорить на этом языке с обслугой. Трудно было сказать, понял его китаец или нет, но машина остановилась. Водитель выскочил первым, чтобы открыть дверь перед пассажиром. Танака выбрался из салона. Ноги подкашивались. К горлу подкатывала тошнота. Впервые за долгое время он так явственно ощущал угрозу. Дрожащими пальцами он достал таблетки из бокового кармана чемодана и принял сразу две. Он сделал несколько шагов до угла дома. Там он прислонился к стене, глубоко вдохнул и выдохнул, борясь с приступом паники. Китаец стоял у машины и с тревогой наблюдал за ним.

16

– Это просто потрясающе!

Тимо стоял на краю плоской крыши с бутылкой пива в руке и обозревал город. Только низкий выступ отделял его от падения с высоты пятнадцати этажей и гибели.

– Не походи так близко! – предостерег его Леон, который сомневался, что находиться здесь было хорошей идеей. Обычно дверь, ведущая сюда, всегда была заперта: на крышу могли подниматься только техник-ремонтник и трубочист. Леон украл ключ у отца, который работал уборщиком в домоуправлении. На самом деле он хотел привести сюда Лизу только для того, чтобы произвести на нее впечатление. Вид был действительно великолепный – весь город лежал перед ними как на ладони. Всего несколько зданий в Карлсруэ были выше, чем это. Лиза была очарована, и у нее родилась идея устроить здесь вечеринку. Леон не посмел отказать. Сейчас он в отчаянии метался между двумя десятками студентов, половину из которых совсем не знал. От гриля на шатких ножках распространялся запах горелого мяса. Бумбокс Томаса орал слишком громко, и Леон ожидал, что в любой момент кто-нибудь из жильцов вызовет полицию. Неприятной беседы с родителями было не миновать. Но больше всего его беспокоили четыре ящика пива. Если кто-то из его друзей споткнется о край крыши в пьяном виде…

– Ребята! – крикнул он, подняв руки. – Ребята, послушайте!

Но никто не обращал на него внимания.

17

– Огонь… в твоих глазах… он горит так жарко… так жарко, как… Ахим, подскажи мне рифму к слову «жарко».

Георг Рольфс, более известный под своим сценическим псевдонимом Джордж Дэниелс, повернулся к бойфренду, лежащему рядом с ним на шезлонге у бассейна. Вилла, купленная Рольфсом в прошлом году, располагалась на склоне одного из северных холмов Шварцвальда. С террасы открывался великолепный вид на Рейнскую равнину и Карлсруэ, который с высоты, однако, выглядел мрачным и серым.

– Что? – сонно пробормотал Ахим.

– Что рифмуется с «жарко»? Мне приходит на ум лишь «кофеварка», но она как-то не подходит.

– Боже мой, Джордж, ты можешь хоть на секунду забыть о своих дурацких текстах? Ты не дал мне досмотреть прекрасный сон!

– Да? И что же тебе снилось?

– Брэд Питт. Он пригласил меня в свой роскошный особняк в Калифорнии. Мы сидели у бассейна, а потом он стал натирать мою спину лосьоном и…

– Избавь меня от подробностей, пожалуйста. Лучше помоги мне. Я должен к четвергу закончить еще одну песню.

– Тебе не надоели песни? Ведь ты выпустил одиннадцать альбомов!

– Одиннадцать – это вообще ни о чем! Элвис записал двадцать три пластинки, не считая концертных записей и саундтреков. А у Карпендале их более сорока…

– Карпендале. Хватит уже о нем! «Красивая девочка… с первой страницы… она одна… по ночам мне снится…»

– Тебе никто не говорил, что тебе вообще не стоит петь?

– Перестань брюзжать и намажь мне спинку кремом, ладно?

– Почему бы тебе не позвонить Брэду Питту?

– О да, я бы с радостью!.. Подай-ка мне…

18

Йохен Вальтер хмуро смотрел в окно. Он слишком поздно зарегистрировался на рейс и не смог получить место у прохода. Его мало волновала красота раскинувшегося под ним пейзажа: плоская долина Рейна, холмы Пфальцского леса на северо-западе, а если смотреть в сторону от него – Карлсруэ с характерным темно-зеленым лесным массивом к северу от центра города. Этот сопляк, конечно, снова натворил бед. Из-за него чуть было не пришлось отменить рейс в Берлин, но в итоге он все же решил лететь. Адвокат не мог позволить себе пропустить сегодняшнее мероприятие, приуроченное к шестидесятилетнему юбилею одного из ведущих членов партии.

Он как раз стоял в очереди у выхода на посадку аэропорта Баден Эйрпарк, готовый пройти проверку билета и сесть в автобус, когда зазвонил мобильный телефон. Не обращая внимания на неодобрительное выражение лица молодой женщины, он ответил. Разумеется, это была Мартина.

– Что-то срочное? Я иду на посадку в самолет.

– Да, срочное, Бен в беде!

– В беде? В чем проблема?

– Его арестовали.

По голосу Мартины можно было понять, что ее душат слезы. Так что ему стоило выслушать жену, если он не хотел нарваться на очередной скандал.

– Когда? За что?

– Не знаю точно. Там была демонстрация, на Замковой площади, и возникла потасовка. В полиции говорят о нарушении общественного порядка. Нарушение общественного порядка! И это – Бен! Очередной подростковый протест.

– В чем именно его обвиняют?

– Я не знаю! Он говорит, что ничего не делал. Пожалуйста, можешь поехать туда и вытащить его? Не хочу, чтобы он проходил через все это!

– Если полиция его задержала, то уже слишком поздно! Я ничего не могу с этим поделать.

– Прости? Ты ничего не можешь с этим поделать? Ты адвокат по уголовным делам или кто?

– Пожалуйста, не расстраивайся так!

К этому моменту последние пассажиры уже прошли через выход и ждали его в автобусе. Женщина из наземной службы знаком попросила его закончить разговор.

– Скорей всего, обвинения еще не предъявлены. В худшем случае он проведет ночь в кутузке, это ему не повредит. Я действительно не могу сейчас. Ты знаешь, что я должен пойти на это мероприятие сегодня вечером! Все лидеры партий будут там, и…

– Это наш сын, черт тебя подери! Он страдает в тюрьме, а ты берешь – и идешь на вечеринку?

– Послушай, милая. Как только я приеду в Берлин, я позвоню доктору Бреннеру и попрошу его позаботиться об этом. Сейчас мне действительно пора.

– Ты не можешь так поступать, Йохен! Если ты сделаешь это сейчас…

– Так, либо вы прямо сейчас перестаете болтать, либо мы улетаем без вас!

Женщина уже явно не шутила.

– Мне очень жаль, Мартина, я не могу этого сделать!

Он сбросил вызов.

Бен был избалованным, неблагодарным юнцом. Вальтер всегда старался относиться к нему как к собственному сыну, но мальчик с самого начала не принял его. От этого сильно страдала Мартина. Йохен терпел его выходки только ради жены. Но на большее ей не стоило рассчитывать. Если пасынка в кои-то веки заставят заплатить за его безобразное поведение, это пойдет ему только на пользу. Нет, правильно он сделал, что полетел в Берлин. Он еще только начинал карьеру в рядах «Свободных демократов», и если хотел чего-то добиться в политике, стоило обзавестись полезными связями. Сегодняшняя вечеринка предоставляла ему для этого уникальную возможность, которую просто нельзя было упустить. А Мартина успокоится, когда сопляка отпустят и все уляжется.

Хотя табло «Пристегните ремни» все еще горело, Вальтер вскоре после взлета достал из портфеля ноутбук и открыл его. Устройство загрузилось из режима ожидания. Это глупое правило, согласно которому электронные приборы должны быть выключены во время взлета и посадки! Все знали, что приборы в кабине пилота уже давным-давно были защищены от вмешательства подобных устройств. Тем не менее экипаж самолета упрямо настаивал на соблюдении этого правила. Германия заросла джунглями бесполезных законов, постановлений и инструкций, сквозь которые нужно было продираться, прилагая титанические усилия. Партия Вальтера взялась проредить эти джунгли, но затея была почти безнадежной. Солнце светило прямо на экран. Он бросил короткий взгляд на город, который теперь был почти под ним, затем опустил шторку на окне и, прокрутив письмо доктору Келлеру до последнего абзаца, начал печатать: «Со своей стороны, прокурор Райхельт заявил, что не будет подавать апелляцию, если наш клиент готов…».

19

Научно-исследовательский центр Карлсруэ располагался примерно в 10 километрах от городского центра посреди обширной лесопарковой зоны. Это был разросшийся комплекс, состоявший из административных зданий, павильонов без окон и технических построек. На входе в центр возвышалась огромная башня, представляющая собой легкий металлический каркас высотой более ста метров, удерживаемый в вертикальном положении стальными тросами.

У входа Фаллер встречала молодая прыщавая женщина в джинсах и худи, представившаяся помощницей пресс-секретаря. Они шли по территории, где все напоминало кампус обычного университета. Здесь и на самом деле располагался вуз – Технологический институт Карлсруэ. Мимо них сновали студенты и ученые. Место производило удручающее впечатление. Было видно, что Центр изо всех сил пыжится походить на Массачусетский технологический институт в Бостоне не только названием. Однако здешний пресс-секретарь совсем не вписывался в стереотипный образ ученого, по крайней мере внешне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Красивое жилье» (нем.) – немецкий журнал о дизайне и интерьере дома.

Вернуться

2

Город в Германии, в земле Шлезвиг-Гольштейн.

Вернуться

3

Одна из низших должностей в полиции Германии.

Вернуться

4

Популярная в Германии карточная игра.

Вернуться

5

Настольная игра.

Вернуться

6

Karlsruher Sport-Club – немецкий футбольный клуб из Карлсруэ.

Вернуться