Дмитрий Павлов
Корсары Тарновского

Морской бой

2132 год от Р.Х., сотый год после окончания войны Судного Дня, Японское море.

Неизвестный корабль приближался. С мостика «Громобоя» в бинокль уже можно было различить очертания корабельного корпуса, смещённую к корме надстройку и алую полоску вымпела, бьющуюся на флагштоке. Из дымовых патрубков преследователя валили клубы солярного выхлопа, дым чёрным шлейфом тянулся над волнами.

– Это «Певек»?

– Возможно, – ответил Тарновский.

– Спешит как на пожар, – заметил старпом. – Обычный транспорт так не разгонится.

– Не разгонится, – согласился Тарновский и обернулся ко второму собеседнику. – Ефимыч, а ты что скажешь?

Ефимыч, сутулый косматый дед в потёртой тужурке явно с чужого плеча и в стоптанных сапогах, с потерянным видом стоял на крыле мостика.

– А? – встрепенулся он.

– Узнаёшь его? – Тарновский указал в сторону преследователя.

– Его?

– Да, ёпрст, его! Он тебя поимел?

Зверобойную шхуну Ефимыча пират захватил в Татарском проливе, прямо под носом у сторожевика береговой охраны. Провонявшую тюленьим жиром посудину угнали в Иокогаму, на продажу, а пленных вместе с кормчим отправили в Анадырь, дожидаться выкупа. Зверобоев держали в яме, наполненной талой водой и нечистотами, а когда ударили морозы (не лишаться же выкупа!) перевели в щелеватую избу. Говорят, после войны климат становится теплее и скоро на Чукотке яблони зацветут, но пленные этого не заметили. Им едва удавалось протопить избу настолько, чтобы на стенах подтаял иней. По возвращении во Владивосток Ефимыча взяли на «Громобой» с единственной целью – опознать флагмана пиратской флотилии, если таковой повстречается каперу. Но там, в северном плену, что-то надломилось в душе кормчего. Старик с ужасом смотрел на корабль своего обидчика и… не узнавал его.

– Н-нет, это не он.

Старая и сморщенная, как печёное яблоко, ламутка в выцветшем до белизны брезентовом анораке ткнула в сторону транспорта крючковатым пальцем и заговорила по-своему что-то очень недоброе. Её, пережившую налёт пиратов на Магадан, Тарновскому навязал заказчик поиска, имевший свои счёты с морскими добытчиками. До сего дня никто на капере не воспринимал старуху всерьёз. Моряки не могли поверить, что ламутка сумеет опознать пиратский корабль, наверняка перекрашенный и с фальшивыми надстройками, однако…

– О чём она говорит? – спросил Тарновский рулевого – приземистого кривоногого азиата, принятого в команду во время стоянки в Аяне.

– Очень сильно проклинает, – перевел рулевой и кровожадно ухмыльнулся. – Желает пиратам на том свете огня пожарче и смолы погуще. Короче, она их опознала. Это «Певек», флагман Упыря.

Бахнул пушечный выстрел, и перед носом «Громобоя» взмыл в небо всплеск от разрыва с венчиком дыма на верхушке. Пират сам раскрыл себя.

– Боевая тревога! – рявкнул Тарновский.

За две недели до встречи в Японском море «Громобой» вошёл в бухту Иокогамы и ошвартовался к борту полузатопленного танкера, служившего причалом вместо разрушенного пирса. Ещё до захода в порт пушки сняли с палубы капера вместе со станками и убрали в трюм, трубу дальномера укрыли брезентом, на носу и корме написали новое название в соответствии с фальшивыми судовыми документами. Русский корабль ничем не выделялся среди десятка похожих судов в порту. На борт поднялся таможенный чиновник, представлявший местного губернатора, а фактически независимого князя, самовластно правящего руинами портового города наподобие древних даймё. Чиновник в чёрном пропотевшем насквозь кителе принял любезное приглашение капитана и в салоне пропустил стаканчик ледяной водки. После второй стопки чиновник расстегнул крючки на тесном воротничке, после третьей заявил, что его собутыльник – честнейший человек на свете и досмотра трюмов не будет. Тарновский спустил на причал основательно окосевшего чиновника, по пути сунув ему в карман позвякивающий кисет, который пьяный вдрызг японец забыл на столе.

Три дня «Громобой» простоял в иокогамской бухте с видом на ржавый американский авианосец, который местные фабриканты постепенно разбирали на металлолом. Мимо проплывали рыбацкие шхуны и лодки-кавасаки, на волнах качались арбузные корки, бутылки и радужные масляные пятна. По вечерам в фанерных домиках у подножия заброшенных небоскрёбов зажигались огни, из раскрытых настежь дверей ресторанов в парке Ямашита доносились музыка и женский смех. В воздухе витали запахи мангала, тропических цветов и нефти. Сход с «Громобоя» на берег был запрещён, и это сразу породило массу слухов в порту: ещё не было случая, чтоб мореманы с Уссурийского берега отказали себе в естественных удовольствиях.

Однажды вечером к трапу подошёл молодой японец в пиджаке поверх майки, в драных джинсах и сандалиях на босу ногу. Визитёр без обиняков предложил вахтенному обеспечить команду выпивкой, дурью и девочками в любом потребном количестве. Лишённый всего перечисленного вахтенный мрачно хмыкнул и отвернулся. Японец интересовал его не больше, чем таракан в провизионке. Визитёр привстал на носки и доверительно сообщил на ухо рослому вахтенному, что может доставить мальчиков… для любителей особых наслаждений. Мореман ответил «агенту по удовольствиям» таким свирепым взглядом, что японец тут же ретировался. Береговое братство больше не предпринимало попыток вступить в контакт с русскими, а «Громобой» с его странным экипажем на короткое время стал достопримечательностью порта.

На третий день пребывания «Громобоя» в Иокогаме причал оцепили бойцы держащего порт авторитетного бизнесмена, а на палубе капера появились автоматчики. К причалу подъехала колонна дымящих газогенераторных грузовиков. В тентованных кузовах лежали деревянные ящики с маркировкой фарфоровой мануфактуры. Русские сами, без помощи местных грузчиков, перетаскали ящики на борт, ещё раз удивив почтенную иокогамскую публику и породив новую порцию слухов. Хорошо известно: на всём белом свете не найти таких лентяев, как праворульные. Они станут заниматься погрузкой собственного судна лишь в одном случае: если в ящиках находится нечто таинственное и немыслимо дорогое. Например, драгоценный фарфор с мануфактуры господина Сакаиды.

На другой день «Громобой отошёл от причала, оставив на берегу безутешных грузчиков и шлюх – те и другие остались без заработка во время странного визита русского корабля. Обгоняя рыбацкие лодки, «Громобой» вышел из залива и повернул на северо-восток, прочь от усыпанного огоньками побережья Хонсю. Когда волноломы порта скрылись из вида, Тарновский распорядился поднять и поставить на прежние места корабельные орудия. Строго говоря, это были противотанковые пушки «Рапира», сделанные в незапамятные времена, ещё до войны. Несколько сотен таких орудий хранилось в артиллерийских парках под Хабаровском в ожидании китайского нашествия через Амур. Китайцы в Хабаровском крае действительно появились, но только в качестве беженцев из городов, расплющенных войной Судного Дня. Русские постеснялись пускать в ход пушки против беженцев, хотя порой доходило до перестрелок. Время от времени на руинах Китая появлялся какой-нибудь самозваный генерал и грозился перейти Амур, дабы вернуть «исконные горы и реки». Единственным следствием грозных речей стало то, что русский Дальний Восток не рассыпался на обособленные анклавы, а сросся под угрозой вторжения во вполне дееспособную республику. Ну а старые пушки постепенно распродавали бизнесменам по цене металлолома.

Тарновский приобрёл два орудия с тысячей снарядов и вместо колёсных лафетов заказал массивные тумбы, с которых «рапиры» могли вести круговой обстрел. Пушки установили на носу и корме «Громобоя», подключив к состряпанной «на коленке» системе управления огнём. Она позволяла стрелять на ходу и при волнении с минимально приемлемой точностью. Вокруг орудий соорудили откидные бутафорские щиты из стальных уголков и досок, покрашенных белилами. Издалека в вертикальном положении щиты выглядели как обычные надстройки и закрывали орудия от любопытных глаз – чрезвычайно полезное свойство, когда «Громобою» требовалось изобразить мирное судно и подманить кого-то.

Вслед за орудиями из трюмов начали поднимать ящики с маркировкой господина Сакаиды. Без лишних церемоний их бросали на грузовую сетку по нескольку сразу, лебёдкой поднимали на палубу и вываливали содержимое за борт. Вместо фарфора из ящиков сыпалась морская галька. Но все в Иокогаме, включая агентов Упыря, были уверены, что «Громобой» вышел из порта с фарфором в трюмах, и слух о драгоценном грузе летел впереди корабля.

На траверзе Уэды за «Громобоем» увязались три быстроходных катера. Местный даймё хотел то ли ограбить русских, то ли предложить охрану для прохождения через Сангарский пролив, знаменитый коварными течениями и пиратами. Но Тарновский ждал, когда на него начнёт охотиться зверь покрупнее мелкого японского князька. «Громобой» прибавил ход, и катера остались за кормой.

Возле мыса Эримо погода испортилась. Капер вошёл в полосу густого тумана, и Тарновский приказал сбросить ход до самого малого. Влага оседала на поручнях и бортах, пропитывала одежду и карты на штурманском столике, мир вокруг стал промозгло-холодным. Мимо проплывали берега острова Хоккайдо, невидимого в тумане, безлюдного и страшного. Из тумана прямо по курсу показалась тень. На «Громобое» едва успели переложить руль. Огромное судно промчалось совсем рядом, и все, кто находился на верхней палубе, расслышали гул машин.

– Почему не предупредил?! – рявкнул Тарновский радиометристу.

Радиометрист растерянно тыкал пальцем в круглый, как тарелка, экран:

– Его не было на радаре!

Капитан глянул на экран. Зелёный луч обегал его по кругу и высвечивал из небытия очертания Хоккайдо. Отблеск неизвестного судёнышка вспыхивал очень далеко, у самого радиогоризонта. Радар действительно не отображал судно, которое только что едва не протаранило капер. Тарновский пожал плечами и отвернулся. Он слышал о призраках погибших кораблей, но не верил в них до сего дня.

Первого августа «Громобой» миновал пролив между Итурупом и Кунаширом. Оба острова были необитаемы. После скоротечной войны погранзаставы и воинские части вывезли с островов, население эвакуировалось своими силами на траулерах, баржах-танковозках и даже на шлюпках. Оставшихся захватил высадившийся на островах японский десант. Впрочем, очень скоро японцам стало не до северных территорий, в ту бесконечную послевоенную зиму гарнизоны исчезли. От японцев остались несколько брошенных сборных казарм, ряды аккуратных могил… и больше ничего. Позднее русские и японцы, рыбаки, пираты, добытчики всех мастей и стран устраивали на островах временные лагеря, но сил закрепиться всерьёз не нашлось ни у кого.

«Громобой» проходил пролив ближе к Кунаширу. С мостика можно было разглядеть конус вулкана с вершиной, одетой в облака. Море оставалось пустынным: ни паруса, ни дымка от парохода. Доклад радиометриста не радовал – радиогоризонт чист.

– Будет чертовски обидно, если так и дойдём до Владика, никого не повстречав, – ворчал старпом Куртов, рослый, рыжий и сухощавый, весь словно составленный из углов, радиусов и прямых. Даже его шотландская бородка и блестящие залысины имели строгую геометрическую форму. – Купцы свечки ставят Николе Угоднику, чтобы вот так, без проблем, пробежаться до Иокогамы и обратно, а повезло почему-то нам.

– Пророчествами не занимайся, – оборвал старпома Тарновский. – А то на личности перейду: мало не покажется.

По части субординации капитану «Громобоя» всегда ставили твёрдый кол. Это с виду он плотный, уютный, в пушистом свитере-водолазке и с бородой в духе Хемингуэя. А тронь за живое и сразу узнаешь всё о себе и своих предках, вплоть до седьмого колена: кто, с кем и в какой позе. Спорить с Тарновским рисковал лишь один человек на капере. И это был не старпом.

В проливе Лаперуза «Громобой» попал в полосу жестокого, но скоротечного шторма. Горизонт скрылся за серой пеленой дождя. Валы перекатывались через бак, ломали дощатые щиты вокруг носового орудия и разбивались о надстройку. Капер то зарывался в волну, то взмывал вверх, обнажая подводную часть борта, где ржавых заплат было едва ли не больше, чем родного довоенного металла. Шторм начал стихать после полудня, и на радаре вспыхнула отметка от чужого корабля. Тарновский отдавал команды вполголоса, словно боясь спугнуть удачу:

– Чинить бутафорию вокруг пушек. Курс зюйд-зюйд-вест. Полный вперёд. Пусть думает, что мы его боимся. И вызовите этих… опознавальщиков на мостик.

«Громобой» вздрогнул от грохота колоколов громкого боя. Внизу, в глубине судна раздался топот по трапам, двери с гулкими хлопками запечатывали людей в отсеках и выгородках. Стены бутафорских надстроек рухнули, и орудия развернулись, следя стволами за пиратом. На «Певеке», кажется, ещё не поняли, во что вляпались, и продолжали преследовать капер. Второй снаряд разорвался у борта «Громобоя», обдав надстройку потоками воды. Со слов вернувшихся с Чукотки пленных, Тарновский знал, что капитан пиратского корабля нашёл где-то в доках мёртвого Сан-Диего артустановку Мк37 – отличное орудие, стоявшее на американских эсминцах ещё во времена Второй мировой. По сравнению со скорострельными хлопушками на купеческих судах и сторожевиках это была настоящая вундервафля, пятидюймовый монстр, способный расшибать корабли в щепки с недосягаемой для прочих пушек дистанции. Но пираты не смогли воспроизвести систему управления огнём и сложную механику подачи боеприпасов. Точность стрельбы Мк37 при волнении была никакая, а снаряды и заряды к орудию раздельно подносили на железных носилках. На один выстрел Мк37 каждая «рапира» могла отвечать тремя. Надо только подойти к пирату на расстояние действенного огня стомиллиметровых пушек, чтобы уравнять шансы в бою.

– Три румба вправо, – скомандовал Тарновский. – Самый полный вперёд.

«Громобой» рискованно накренился в повороте. В глубине машинного отделения завибрировали на предельных оборотах два дизеля, работающие на один вал. Из-под носа капера выросли и потянулись вдоль узкого корпуса пенные буруны. Бахнула носовая «рапира», и перед «Певеком» встал всплеск от разрыва.

– Андреич сегодня не с той ноги встал, – разочарованно сказал штурман про командира носового орудия. – Мажет!

– Не болтай! – одёрнул его Тарновский.

«Рапира» взяла пирата в «вилку»: недолёт, перелёт, попадание! Над надстройкой «Певека» взметнулся клуб дыма, взлетели обломки. Пристрелявшись, носовое орудие стало заколачивать в пирата снаряд за снарядом. Капитан повернул «Громобоя» ещё на полрумба вправо, чтобы ввести в дело кормовое орудие, и порой пират совершенно исчезал за завесой из частых всплесков. «Певек» отвечал. Пятидюймовая болванка пробила бак капера навылет, а затем шлёпнулась в море, не разорвавшись. Следующий снаряд влетел в носовой трюм, и все, кто был в рубке, увидели, как при разрыве палуба приподнялась и встала на место, а крышки люков распахнулись сами собой, выпустив клубы дыма от сгоревшей взрывчатки.

В рубке золотистые бронестёкла в кулак толщиной покрылись оспинами от осколков. Новый разрыв у борта, и осколки, как бритвой, срезали антенны, оставив капер без связи. Радист, долговязый поджарый парень, вскарабкался на мачту и, орудуя плоскогубцами, налаживал временную антенну. С мостика на него даже смотреть страшно: на качке топ мачты описывал сложные параболы, то опуская человека к кипящим волнам и брызгам, то вознося в безбрежную синеву. А радист зацепился карабином страховочного пояса за скоб-трап и сращивал провода, не замечая всплески и свистящие вокруг осколки.

– Каков орёл! – восхищался радистом старпом. – Если не сверзится, дадим Артёму премию!

– Обойдётся, – сухо отвечал Тарновский.

Носовая «рапира» начала давать пропуски при стрельбе – орудийный расчёт терял людей и не выдерживал темп боевой работы. От сотрясения при разрыве сами собой отдались якоря и рухнули в бездну, с грохотом увлекая за собой цепи. Ход корабля сразу замедлился, но выбирать якоря некогда – пират выйдет из зоны обстрела «рапир», и тогда всё, конец бою. На бак послали боцмана с автогеном – резать цепи. Мощный, как доисторическая горилла, боцман Твердохлеб с квадратной фигурой и вырастающей прямо из плеч бритой башкой, орудовал шипящей горелкой, пригибаясь всякий раз, когда близкий разрыв обдавал его потоком брызг. Раскалённые звенья лопнули одно за другим, якорные цепи хлестнули по блокам, чёрными змеями скользнули в клюзы. Очередной снаряд с «Громобоя» ударил пирата в корму. На «Певеке» заклинило руль, пират потерял управление и побежал по широкому кругу.

– Под хвост зарядили, под хвост! – вопил в гарнитуру дальномерщик.

– Не засирай эфир, Толя, – осадил его командир носовой пушки. – У нас уже двоим осколки сняли скальп.

Дистанция сокращалась. Ещё серия попаданий, на пирате один за другим вспыхивали огоньки разрывов. Снаряды «Громобоя» рвали металл в клочья, оставляя огромные дыры в корпусе «Певека», закручивали сантиметровую сталь в рулон. Что-то чадно задымило в надстройке, и «Певек» остановился. На мостике рейдера засуетились разномастно одетые люди. В руках у них мелькнуло белое полотнище. Белый флаг привязали к фалу, и он медленно пополз вверх. Пират капитулировал.

«Громобой» остановился в трёх кабельтовых от пирата с направленными на врага «рапирами». Одно неверное движение, и пушки капера с пистолетной дистанции разорвут противника на куски. Избитый снарядами «Певек» горел, пламя выбивало из иллюминаторов и люков в надстройке. Корпус пирата медленно оседал в море. Установленная на шкафуте американская пушка казалась непропорционально большой для маленького судёнышка. Орудие застыло в том положении, в котором произвело последний выстрел – с отведённым назад и чуть приподнятым стволом.

– Призовую группу в вельботы! – скомандовал Тарновский.

На палубе «Громобоя» возникла суматоха, вооружённые до зубов головорезы в горках и чёрных спасжилетах садились в вельботы. Две остроносые лодки вывалили за борт, затарахтели моторы. Стрелки в вельботах полулежали на банках, направив автоматы на пирата. «Певек» капитулировал, но мало ли отчаянных идиотов в чукотских командах? И кто знает, что взбредёт им в голову, когда вельботы подойдут поближе? Тарновский снял с переборки тяжёлую трубку «лодочного» телефона.

– Мартын Петрович! – вызвал он судового врача. – Пошли Машу наверх. С ружом!

В команде «Громобоя» с каждым новым пополнением начинался конкурс «ищу таланты». В маленьком коллективе, за тысячи миль от цивилизации, морякам постоянно приходилось решать проблемы, не предусмотренные корабельным уставом. Одни с переменным успехом изучали профессию электрика, другие плотничали или слесарили. Боцман «Громобоя», за отсутствием штатного газоэлектросварщика, освоил работу с ацетиленовой горелкой, моторист, в ходе несчастного эпизода с намотанной на винт сетью, научился водолазному делу, а старший механик Адольф Дрейзер виртуозно вскрывал любые двери и сейфы – чрезвычайно полезный навык в мародёрских рейдах к мёртвым берегам. Фельдшер Маша Ремезова обладала талантом особого рода. На стрельбище, куда Тарновский возил команду перед каждым рейдом, она впервые взяла в руки СВД и тремя выстрелами трижды продырявила подброшенную в воздух пластиковую бутылку.

– Повтори! – потребовали заинтригованные мореманы.

Маша повторила – сделала четыре дырки в пластике из винтовки, совершенно не приспособленной для стрельбы навскидку. Девушка обладала врождённым чувством оружия и метко стреляла из чего угодно, в любом положении, на любой разумной дистанции. Оставшись на скромной должности фельдшера, она неофициально стала корабельным снайпером. Сейчас, когда вельботы призовой группы приближались к пирату, «Громобой» ничем не мог помочь им в случае перестрелки. Пушки и пулемёты поразили бы своих. Только Маша с высоты могла выщёлкивать противников одного за другим.

Рослая и голенастая Маша с широкими, как у пловчихи, плечами карабкалась по скоб-трапу с винтовкой за спиной, и все находившиеся на палубе моряки вместо того, чтобы следить за морем и за пиратом, наблюдали за девичьим задом, обтянутым неуставными джинсами. В этот момент «Громобой» можно было брать с налёта, практически голыми руками. Но интерес к заднице снайпера был исключительно платонического свойства. У Маши имелась особенность, надёжно защищающая её от приставаний мужчин, осатаневших в море без женской ласки. Всю кожу девушки кроме пяток и ладоней покрывал густой и мягкий, как у куницы, коричневый мех. Нормальные человеческие волосы, чёрные, густые и жёсткие, росли у Маши только на голове. Свою человеческую часть шевелюры девушка отпускала до плеч и собирала в хвост на затылке. Или на макушке, если юная фельдшерица хотела подурачиться.

Маша скрылась в люке марсовой площадки, и наружная вахта разочарованно выдохнула, вернувшись к прицелам и биноклям. И вовремя! На «Певеке» двое выскочили из-за надстройки и побежали на шкафут, к орудию. С марса раздалась частая стрельба, Маша уложила одного пирата, второй успел укрыться за бронещитом пушки. Орудийный ствол медленно двинулся влево, нащупывая неподвижный капер.

В такие моменты седеют. Обе «рапиры» заряжены и направлены на врага, но стрелять нельзя – полные людей вельботы уже стоят у борта «Певека». Тарновский разинул рот, чтобы выкрикнуть приказ, и в этот момент пират выстрелил. Три кабельтова – для морской артиллерии почти в упор. Снаряд ударил под надстройку «Громобоя», на метр ниже ватерлинии. Корабль вздрогнул от киля до клотиков, а затем начал медленно крениться, вбирая в себя тонны воды. Наконец Маша исхитрилась попасть в прицельную амбразуру Мк37, выбив комендора из сиденья наводчика. Призовая группа уже перевалила через планширь. Обозлённые неожиданным сопротивлением стрелки разбегались по отсекам и коридорам «Певека», убивая всех, кто попадался на глаза. Тарновский рванул телефонную трубку.

– Машина, докладывай!

Отчёт Дрейзера был исчерпывающим:

– Убиты трое. Левый дизель разбит в хлам. Поступление воды в отсек. Ставим пластырь.

На «Певеке» уже не расстреливали всех подряд. Пленных гнали на шкафут и заставляли садиться в вельботы. Недостаточно расторопных просто сталкивали вниз, а в воду упадёт человек или разобьётся о твёрдые банки вельботов – бойцов Тарновского совершенно не волновало. Перегруженные лодки отчалили от борта обречённого корабля.

– Было бы здорово взять «Певек» за ноздрю и притащить во Владик, – предложил Куртов.

– Не успеем, – ответил капитан. – Погода портится. Как бы нас самих с одним дизелем не пришлось брать на буксир.

Вельботы подошли к борту капера как нельзя вовремя. Над «Громобоем» ещё сияло солнце, но на востоке из моря вырастала стена туч. Между слоями облаков беззвучно сверкали молнии. Ветер усиливался и уже с тихим шипением срывал пенные барашки с гребней волн. Темнело на глазах. Подгоняемые пинками и тычками пленные лезли из вельботов по штормтрапам вверх, на палубу капера, где их тут же загоняли в трюм. Команда пирата была разношёрстной: азиаты, европейцы, даже один посеревший от страха и холода негр. К Тарновскому подвели коренастого чукчу в наручниках.

– Тот самый! Упырь, – представил его Денисенко, второй помощник и командир призовой группы.

Тарновский с любопытством глянул на знаменитого пирата. Упырь не представлял из себя ничего особенного: низенький, плосколицый, с узкими глазками-амбразурами и куцей бородёнкой из десятка волосин. Из-за этой редкой волосни на подбородке пирата в насмешку прозвали Чёрной Бородой. Впрочем, тем, кто попадал к Упырю в руки, становилось не до смеха.

– В карцер, – приказал капитан.

Чукчу увели. Вельботы подняли из воды и поставили на кильблоки. Из одной лодки достали крупного молодого парня в джинсах и клетчатой рубашке. На груди у него алело крохотное пулевое отверстие. Пират ещё дышал, но, кажется, уже не воспринимал происходящее вокруг и безучастно смотрел в небо широко распахнутыми голубыми глазами.

– Это тот самый, который стрелял из пушки, – пояснил Денисенко. – Американец из Сиэтла. Маша застрелила его, вот только не до конца. Мы специально привезли, чтоб вы посмотрели.

Прибежала Маша, уже без винтовки, но с санитарной сумкой. Помощь американцу не требовалась, он умирал. Воздух со свистом проникал через рану в грудную клетку при каждом вдохе комендора и сжимал лёгкое. Губы американца посинели, глаза закатились, тело вздрогнуло от судороги. Маша сложила собственную куртку вчетверо и сунула комендору под голову, чтобы тот не расшиб затылок о палубу, потом разорвала перевязочный пакет и попыталась наложить окклюзионную повязку. Глядя на них, Тарновский подумал о том, что это, наверное, романтично: умереть на руках девушки, которая только что подстрелила тебя.

– Спустить с него шкуру! – предлагали мореманы. Им было ужасно жаль собственный корабль, искалеченный американцем. – Паяльной лампой его осмолить! Протянуть под килем!

Судороги прекратились, комендор вытянулся на палубе. Он был мёртв.

– Американца отнести в баню, к нашим покойникам, – распорядился Тарновский и глянул на моряков. Собравшиеся на шкафуте громобойцы внимали своему капитану с должным почтением. – Когда придём в порт, похороним амера как положено.

Команда зашушукалась: чудит капитан. Хотя, если бы пираты, которых сейчас загоняли в трюм, дрались вполовину так же храбро и умело, как американец, вполне могло статься, что не «Певек», а «Громобой» набирал бы воду в отсеки, готовясь уйти в последний рейд – на дно. Так что американец честно заслужил свои три аршина твёрдой земли.

«Рапиры» открыли огонь, добивая пирата. «Певек» садился кормой в море. Волны перекатывались через палубу, вода бурлила от выходящего из отсеков воздуха. Корма резко провалилась вниз, нос задрался, обнажилась крашеная суриком подводная часть корабля. В стальном корпусе пирата что-то грохотало, скатываясь по накренившимся палубам. Мгновение, и корабль быстро ушёл в кипящую воду. Огромные пузыри лопались на месте гибели пирата.

– Всё! – Тарновский надел фуражку и сверил кокарду с собственным носом. – Одним морским чудищем стало меньше.

К капитану подошла повариха тётя Фрося, полная женщина средних лет в своей неизменной форме – белом халате поверх вязаной кофты.

– Глеб Алексеевич, обед подавать?

– Что? – не расслышал капитан.

– Обед, говорю. Борщ и котлеты с картошкой. На третье – компот.

Компот на третье – это сильно! Особенно сильно – готовить обед, когда «Громобой» на полном ходу гнал пирата среди разрывов и всплесков.

– Конечно, подавайте, Ефросинья Николаевна!

– А тех, кто в трюме, кормить?

– Обойдутся, – отмахнулся Тарновский. – Через три дня мы будем во Владивостоке. До Владика не помрут.

– Так ведь тоже люди…

– Ефросинья Николаевна, займитесь обедом, – отрезал Тарновский и затарахтел ботинками вверх по трапу.

Задолго до любимой экипажем тёти Фроси на «Громобое» работала коком сухощавая крепкая тётка из Советской Гавани. Однажды на майские праздники, когда капер стоял в корейском Пусане, повариха в красках описала кому-то из своих поклонников, как мылась в корабельной бане с фельдшерицей. Тётка клялась и божилась, что у Маши есть хвостик, короткий и пушистый, как у рыси. Народ на капере вредный, болтливый. Маша в тот же день узнала об особенностях собственной конституции и про то, кто об этом разболтал. Фельдшерица была доброй и незлопамятной девушкой, но такого позора не стерпела и отправилась на камбуз выяснять отношения. Самой драки никто не видел, но свидетели утверждали, что из-за закрытой двери доносился грохот посуды и шипение, как от разъярённой кошки. Думали, повариха не выживет. Экипаж страшно удивился, когда на другой день она явилась к Тарновскому с роскошным бланшем на лице и с заявлением «по собственному». Капитан даже не спросил, кто и за что отмутузил кока, просто подписал заявление и велел отправляться на берег.

«Громобой» выходил в море на следующий день, найти нового кока не успевали. Тарновский объявил: если Маша не утерпела и не отложила месть до родных краёв, пусть расхлёбывает сама. И отправил свирепую фельдшерицу на камбуз. Команда затаила дух в предвкушении нового скандала. Работа кока – совсем не то же самое, что приготовить кастрюльку супа на собственной кухне. Управиться во время качки с громадными котлами и накормить ораву головорезов так, чтобы все остались довольны, – это намного, намного сложнее.

Капер вышел из порта до рассвета, и на завтрак команда получила весьма приличный омлет. Оптимисты отмечали, что Маша неплохо справляется со свалившимися на неё обязанностями. Пессимисты возражали: омлет из яичного порошка – не Бог весть какое блюдо и рекомендовали дождаться обеда. Маша, злая, как сто чертей, носилась по камбузу, словно бес в персональном аду среди кипящих котлов и шкворчащих противней. На обед она приготовила уху из консервированного лосося и гречку с котлетами. Тут даже убеждённым пессимистам пришлось признать: Маша справилась, открыв в себе ещё один талант. Вскоре капер ошвартовался во Владивостоке, и агентство по найму прислало Ефросинью Николаевну Скворцову, даму средних лет, решившую поменять ободранную купеческую шхуну на славный «Громобой». Маша облегчённо вздохнула и сдала новой поварихе камбуз, но с тех пор во избежание недоразумений ходила в баню одна.

Тайфун

Тайфун надвигался с востока. Ветер засвистел в снастях и антеннах, вытянул в линию вымпел, сорвал пенные барашки с гребней волн. Быстро темнело. Горизонт будто растворился в рваной облачной пелене и исчез, небо слилось с океаном. Дождь водопадом обрушился на корабль, дворники на рубочных иллюминаторах не успевали сметать воду со стёкол. Корабль взлетал на гребень и рушился в пропасть между валов, волны пробегали по палубе от приподнятого бака через шкафут к основанию надстройки и дальше по проходам бурными потоками стремились в корму. Капер приподнимался, отряхивал с себя воду и снова взмывал на волне. Вода лилась внутрь корабля сквозь плохо заделанные пробоины, выбитые иллюминаторы, разошедшиеся швы и неплотно прилегающие уплотнители люков. Начались короткие замыкания. Гасли светильники, встала вентиляция. В кубриках и каютах, где пытались отдохнуть свободные от вахты моряки, стоял тяжёлый влажный дух.

Около трёх часов дня ветер стих, и свет засиял так ярко, что все находящиеся в рубке непроизвольно закрылись руками от солнца. Корабль оказался на дне огромного облачного амфитеатра, поднимающегося от поверхности моря до космических высот, – то был глаз урагана. При полном безветрии волны громоздились вокруг корабля. Пронизанные светом, они напоминали подвижные горы, отлитые из зелёного стекла. Рядом, менее чем в миле от «Громобоя», среди волн погибала трёхмачтовая шхуна. Ветер сорвал с неё паруса, от сломанных мачт остались жалкие огрызки. Пользуясь затишьем, экипаж пытался поставить штормовой парус на остатках грот-мачты, и в какой-то момент им это удалось. Но шхуна провалилась в низину средь волн и больше не показалась.

– Проломило люки, – сказал Куртов и перекрестился. – Господи, прими души рабов своих.

Стена облаков надвинулась, закрыла горизонт, и ураган заревел с новой силой. Капер провалился в ущелье между валов, черпнул носом. Волна ударила в рубку с мощью курьерского поезда. Уже повреждённое осколками бронестекло не выдержало и вылетело. Сейчас же внутрь рубки, сбивая людей, хлынула вода. Замигали плафоны, залитая водой консоль радара сыпанула искрами, и экран погас. В рубке ревел ураган, ледяная вода плескалась под ногами, водопадом стекала вниз по трапу. Но выбитое окно закрыли щитом из фанеры, штурман развернул на столе спасённую от потопа карту. Неисправным оставался радар.

– Всё, мёртв окончательно! – заявил радиометрист и указал на тёмную тарелку экрана.

Тарновский глянул на матроса и подумал о том, что «Громобою» нужен новый радиометрист. Тот дурковатый парень, что тыкал сейчас пальцем в экран, при малейшей проблеме требовал сервисную службу. Ага, на широту Парасельских островов, так она и прискачет! В рубку поднялся Артём Цепов, радист «Громобоя», высокий, нескладный, с коротко стриженными русыми волосами и прямым, как форштевень, носом. Парень глянул на истекающую морской водой консоль радара.

– Попробую починить.

Цепов открыл дверцу под консолью и залез внутрь чуть ли не с головой. Вынутые детали он предусмотрительно складывал в жестяную коробку из-под чая, которую тут же закрывал – так детали не придётся ловить по всей рубке. Тарновский про себя отметил, что с радистом ему повезло настолько же, насколько не повезло с радиометристом. Артём появился на «Громобое» месяц назад, когда капер стоял в бухте Улисс у руин эллинга и готовился к своему крайнему рейду. Радист был одет в выцветшую футболку и камуфляжные штаны, за спиной у новоприбывшего висел солдатский вещмешок и старое ружьё-бюксфлинт с гладким и нарезным стволами. Этот бюксфлинт и содержимое вещмешка составляли всё имущество парня. Радист не имел при себе ни паспорта, ни трудовой книжки, но зато Цепов предъявил рекомендательное письмо от капитана Никонова. На своей шхуне Никонов впервые после войны пересёк Тихий океан по диагонали и высадился на чилийском побережье, став столь же знаменитым в Дальневосточной Республике, как в своё время Льюис и Кларк в США. Рекомендации Никонова открывали любые двери, потому Артёма Цепова без лишних проволочек зачислили в команду «Громобоя». И не прогадали.

– Включайте! – Артём вылез из-под консоли и закрыл дверцу.

Экран радара вспыхнул тусклым зеленоватым светом, белая полоска побежала по кругу, очерчивая знакомую линию побережья Приморского края. Вдруг Тарновский обнаружил, что не чувствует подошвами привычную вибрацию дизеля. Рулевой растерянно глянул на капитана:

– Не слушается руля!

Тарновский рванул трубку телефона.

– Машина, мать вашу! Что с дизелем?

Из машинного отделения в рубку поднялся сам Адольф Дрейзер, красноглазый альбинос с волосами, как синтетическая рыболовная леска, и с несмываемой чернотой в трещинах заскорузлой кожи на руках. Механик не любил яркий свет и человеческое общество, предпочитая общение с выверенной механикой клапанов, дросселей и шестерён. Ненадёжная химия человеческих отношений была выше понимания альбиноса. Люди тоже не жаловали Дрейзера. Даже мотористы предпочитали держаться подальше от странноватого начальника, хотя за всё время работы на капере стармех не влепил ни одной оплеухи и даже не матюкнулся. Но только Дрейзер мог совладать с двигательной установкой «Громобоя», в которой вместо одного штатного дизеля инженеры Уссурийской верфи спарили два совершенно разнородных агрегата, один из которых сняли с довоенного корвета, а второй сделали «на коленке» в Арсеньевске, в цехах бывшего вертолётного завода. Регламент запуска дизелей напоминал языческий обряд, а включение этой химеры дизельпанка через редуктор на общий вал был сродни дьявольской литургии. Но на максимальных оборотах спарка из двух дизелей выдавала такую мощность, что капер чуть ли не глиссировал на волнах, оставляя позади сторожевые корабли Сибирской флотилии.

– Сломался масляный насос, – доложил Дрейзер. – Без него дизель проработает минут десять, не больше.

– Переходи на резервный! – потребовал капитан.

– Это и был резервный. Основной убился в бою. Мы чиним насос. Не подгоняйте нас, и мы всё сделаем.

– Сколько вам нужно времени?

– Сутки.

В рубке кто-то чертыхнулся, капитан непроизвольно сжал кулаки.

– Нас выбросит на камни раньше, чем через сутки, – сказал он. – Можно исправить насос быстрее?

– Нет.

В рубке повисло молчание, тяжёлое, как свинцовая дробь. Моряки понимали: неуправляемый и лишённый хода капер даже до прибрежных скал может не доплыть. Его развернёт бортом к волне и… Пример погибшей шхуны был слишком выразителен.

– Прикажете подать сигнал бедствия? – спросил Артём.

Тарновский даже не глянул на радиста. Передать в эфир можно что угодно, но ни один буксир не выйдет из порта в такую погоду.

– Поднять паруса! – приказал капитан.

– Что? – многим показалось, что они ослышались. «Громобой» никогда, даже в горячечных снах своего создателя, не ходил под парусами.

– Ставить паруса из брезента! – рявкнул капитан. – Что стоим?! Работаем, мать вашу! Боцмана ко мне!

Не могло быть и речи о том, чтобы оснащать самодельные паруса на палубе, – ветер вырвет из рук и унесёт. Свёрнутый в длинную колбасу брезент внесли в столовую. Там, в тесноте и толкотне, в тусклом аварийном освещении моряки бестолково вязали верёвки-шкоты к углам жёсткого полотнища.

– Не так! Пусти, бля! – рявкнул Твердохлеб и рванулся к парусу. Моряки отшатнулись, недостаточно расторопный юнга получил затрещину и отлетел к переборке. Боцман преломил сжатый в руках брезент о колено и с одного маха захлестнул узел-щегол. – Так вязать!

Оснащённый и скомканный парус понесли на палубу, в проход между надстройкой и фальшбортом. Накатила волна, моряки упёрлись, заклинились в узком проходе руками и ногами, но парус удержали. Бегом, чтобы успеть до следующего вала, потащили к мачте.

– Артём! – боцман ревел во всю глотку, чтобы радист расслышал его сквозь шторм. – Ты у нас самый ядрён-акробат. Лезь на мачту и захлестни трос наверху!

Наверху у лебёдочных блоков ветер такой, что дышать можно, только прижавшись ртом к холодному стволу мачты. Стальные скобы скользкие от воды, корабль тяжко раскачивается на волнах, грозя стряхнуть человека-муравья со скоб-трапа, а самих волн сверху даже не видно – сплошная пена, кипящая у бортов. Артём с третьей попытки, едва не сорвавшись, захлестнул трос вокруг мачты и полез вниз.

– Взялись! – рявкнул боцман, и все разом ухватились за трос. – Тяни!

Парус втянули наверх, и он раскрылся с хлопком, подобным пушечному выстрелу. Три угла квадратного брезентового полотнища крепились к мачте и кнехтам на палубе, четвёртый угол свободно стелился по ветру. По сравнению с махиной «Громобоя» парус казался носовым платком, корабль по-прежнему несло к побережью. Но капер стал управляем и больше не норовил развернуться бортом к волне.

– Идём в бухту Калипсо, – решил Тарновский. – Повезёт – спасёмся, нет – разобьёмся о скалы.

Бухта Калипсо своим названием напоминала о романтической эпохе, когда пароходы Российского императорского флота, шаткие и неповоротливые, закрашивали последние белые пятна на земном шаре:

– Мичман Вальронд, как вы назовёте эту бухту? – спрашивал капитан зелёного мичманёнка.

– Бухта Калипсо.

– Гм? Калипсо! Нашим мужикам-поселенцам это название ничего не скажет, но пусть будет Калипсо.

В глубине бухты, в тысяча восемьсот каком-то мохнатом году, угнездилось село из полутора сотен изб при церкви, рыбоконсервном заводике и причале для десятка кавасаки. Огни села показались в пятом часу утра. За дождевой пеленой сигнальщики «Громобоя» различили силуэты сопок и скалистый мыс, защищающий вход в бухту. Капер понёсся вдоль мыса, прибой кипел у самого борта.

– Проходим! Проходим! – заорал сигнальщик.

Удар был такой силы, что все, кто находился в рубке, полетели вперёд. Подводная скала вспорола днище «Громобоя», как нож консервную банку. Застонала обшивка, волна приподняла капер и продвинула на метр вперёд, ещё крепче засадив на рифе.

– Приехали! – Тарновский первый вскочил на ноги, бросился на крыло мостика.

Ураган стихал, и на палубе можно было стоять, не опасаясь, что ветер подхватит и унесёт в темноту. Обрывистый берег находился совсем рядом, почти рукой подать до перекрученных ветрами кедров. Но между берегом и кораблём бурлил прибой, грозя размазать по скалам любого, кто угодит в кипящее месиво. Волны свинцовыми горами набегали на капер, их удары в корму отзывались стонами и скрежетами в пробитом корпусе. Каждый вал мог столкнуть корабль со скалы на фарватер, где морское дно обрывалось вниз сразу на двадцать метров.

– Будем делать воздушную переправу, – решил капитан.

Для устройства воздушной переправы требовалось передать на берег тонкий линь и с его помощью протянуть канат, способный выдержать брезентовую корзину с людьми. На воду спустили «зодиак» – маленькую надувную лодчонку с жёстким днищем и навесным мотором. За румпель взялся боцман. Он учился морскому делу на зверобойных ботах, добывавших тюленей во льдах Охотского моря, и виртуозно управлял любыми лодками. Матрос, посаженый в «зодиак» вместе с боцманом, следил, чтобы разматывающийся с вьюшки линь не попал под винт.

«Зодиак» пошёл по ветру вдоль линии прибоя и нацелился на крохотный пляж, окружённый скалами со всех сторон. Улучив момент, боцман дал полный газ, рассчитывая вылететь на галечную полоску на гребне волны. Все в рубке затаили дыхание. Высокая волна закрыла крохотную лодку от людей на капере, а когда она схлынула, луч прожектора осветил ребристое днище перевёрнутого «зодиака» и головы моряков в кипящей воде. Оба неуклюже гребли к берегу. Никто не заметил, как в рубку поднялась Маша.

– Разрешите, я попробую!

Она плавала, как тюлень, и не боялась холода. Если кто с «Громобоя» и мог выдержать заплыв в ледяной воде, то только Маша с её особенной физиологией.

– Действуй! – кивнул капитан.

На девушке были джинсы, обрезанные у колен, нейлоновая футболка в обтяжку, на ногах – кеды. На Машу надели страховочный пояс с привязанным к нему линем. От спасательного жилета фельдшер отказалась – мешал грести. Выйдя на шкафут, где палуба понижалась к ватерлинии, девушка скользнула в набежавшую волну. С мостика осветили прожектором прибрежные скалы и пляж, чтобы Маша видела, куда плыть. Там, среди кедров, кто-то отчаянно махал фонариком, но помочь пока ничем не мог. У самого пляжа волна подхватила Машу и бросила на скалу. На долю секунды всё скрылось в месиве воды и пены, потом волна схлынула, и на «Громобое» дружно выдохнули. Маша, живая и относительно невредимая, карабкалась вверх по камням, скользким от водорослей. Двое мужчин спустились с гребня и бросились на помощь, но отшатнулись, разглядев пушистое чудо-юдо, которое море выбросило к ним на берег. Будь Маша русалкой, ещё куда ни шло, но девушка, покрытая мокрой шерстью, никак не вписывалась в представления пейзан об окружающем мире. Пересилив себя, мужики подхватили Машу под руки и потащили наверх, куда волны уже не доставали.

Рыбаки вытянули привязанный к линю стальной трос и закрепили в скалах. На «Громобое» к тросу подвесили брезентовую корзину. Первым в корзине на берег отправился радиометрист (как наименее ценный член команды – напутствовал его старпом). Радиометрист благополучно добрался до берега, хоть и искупался на полпути, где трос провисал и почти касался волн. Следом отправили раненых, потом начали переправлять обе команды, поочерёдно сажая в корзину моряков с «Громобоя» и пиратов. На корабле оставались капитан со старпомом, старший механик и Артём, который поддерживал связь с базой береговой охраны во Владивостоке.

Над морем разгорался тусклый рассвет. Ветер слабел, но волны продолжали раскачивать пробитый корпус капера. Валы, свободно перекатываясь через шкафут, разбивались о надстройку. Изначально «Громобой» сел на скалу почти параллельно мысу, но волнами его развернуло поперёк фарватера. Тарновский понял: ещё немного, и капер вывернется из скальной ловушки, как дерево с подточенными корнями выворачивается из земли, вода свободно устремится через открывшуюся пробоину в отсеки, и тогда ничто не спасёт «Громобой» от гибели.

– Сколько проработает дизель без масляного насоса? – спросил капитан Дрейзера.

– Минут десять, не больше. Потом заклинит.

– Добро! Приготовься дать ход по команде.

Волна приподняла капер, повернула его, точно ключ в замке, и сбросила со скалы. Трос воздушной переправы лопнул и плетью хлестнул по волне, единственный путь к спасению оборвался. Полузатопленный корабль встал у входа в бухту, словно решая: тонуть или ещё побороться. Капитан передвинул рукоять машинного телеграфа на «полный вперёд». Минуты тянулись как часы. Вода водопадами стремилась в отсеки корабля, растекалась по трюмам и коридорам, искала трещины, щели, неплотно закрытые кабельные отверстия в переборках. В глубине корабля, в машинном отделении, Дрейзер выполнял регламент запуска дизеля, прекрасно зная: если корабль сейчас скользнёт в глубину, механику не выбраться из отсека.

Дизель с натугой провернул коленвал и заработал, оставшиеся на корабле люди в этот миг поняли: ещё поживём. Залитый почти до фальшборта корабль шевельнул рулевым пером, повернулся и пошёл к пляжу в глубине бухты. Уже виднелись лодочные сараи на берегу и причал, палисадники с рябинами и сиренью. Дома с резными наличниками и четырёхскатными крышами, казалось, принесены волшебным ураганом из-под Воронежа в дальневосточную тьмутаракань с её кедрами и тиграми. Под килем «Громобоя» заскрежетали камни. Дизель встал, вместе с ним остановились помпы, качающие воду из отсеков. Корабль продвинулся по инерции ещё на несколько метров, а затем медленно прилёг на каменистое дно, подобно тому, как усталый человек ложится на жёсткое ложе. Рейд завершился.

После шторма

Ветер окончательно стих c восходом солнца. Об урагане напоминала только полоса мусора, выброшенного волнами на галечный пляж в глубине бухты. Солнечные лучи медленно растворяли туман в лесистых распадках между сопок. Село просыпалось. Лаяли собаки, во дворах гоготали гуси, от сопок и скал отражался протяжный звон колоколов древней церквушки. По вытянувшейся вдоль побережья грунтовой дороге конные пастухи прогнали стадо коров. Перед кирпичным зданием сельсовета баба в застиранном сером халате шаркала метлой по участку плиточной мостовой, чудом сохранившейся с довоенных времён. Трубы избушек закурились дымками, над бухтой распространился запах стряпни.

«Громобой» стоял, накренившись, в двухстах метрах от берега, как раз напротив сельсовета. Нос капера был приподнят, корма опустилась в воду, покрытые масляной плёнкой волны свободно плескались у тумбы кормового орудия. На пристань вышли пятеро мужиков. Некоторое время они разговаривали, покуривая и посматривая в сторону полузатопленного корабля, потом спустились на пляж и столкнули на воду вельбот. Пейзане налегли на вёсла и отправились к «Громобою» разузнать, чем на нём можно поживиться. К их огромному огорчению, корабль всё ещё был обитаем. Рыбаков окликнул старпом, вышедший на палубу при полном параде: в кителе с орденскими планками, в отутюженных до бритвенной остроты брюках и ботинках, полированных до зеркального блеска. В лакированной кобуре, подвешенной к поясу на ремешках-пассиках, отражалось приморское солнышко. Следом за Куртовым к борту подошёл капитан. В накинутой на плечи старенькой тужурке он казался пассажиром, который случайно попал на борт славного капера. После недолгих переговоров рыбаки согласились свезти Тарновского на берег.

Вельбот ткнулся носом в гальку, покрытую лохмами водорослей. Тарновский выпрыгнул из лодки и поднялся по вьющейся среди валунов тропинке к сельсовету. Сельсовет был заперт, зато дворничиха оказалась чрезвычайно информированным работником администрации. Опершись на метлу, она объяснила, что экипаж капера разместили в школе, пустующей во время каникул, а пленных пиратов заперли в лодочном сарае (баба указала на серое дощатое сооружение в конце улицы) под охраной участкового и добровольцев из местных.

Ни участкового полицейского, ни сельских минитменов Тарновский не обнаружил. Пленные пребывали в сарае под символической охраной в лице юнги с «Громобоя». Подросток дремал в обнимку с автоматом у двери, запертой на ржавый амбарный замок. Впрочем, опасаться побегов не стоило. Наоборот, пленным следовало бояться самосуда со стороны рыбаков, не однажды страдавших от пиратских набегов. Когда колонну во главе с Упырём вели через село, какой-то местный шутник указал на качели во дворе перед школой: «Гляньте, какая у нас роскошная виселица! Одно неловкое движение, и вы будете болтаться здесь». Шутка удалась, и пираты сидели в сарае тихо как мыши.

На другом конце села капитан нашёл бревенчатое здание школы, в которой ночью размещали спасённых с капера моряков. Школа стояла пустая. Раненых с «Громобоя» и «Певека» увезли в участковую больницу, моряков разобрали по домам местные, и только в столовой у зажжённой плиты капитан обнаружил боцмана Твердохлеба с Машей. Девушка мешала шкворчащую на сковородке картошку с ломтями сала, а боцман, вполне оправившийся после ночного купания, поправлял дрова в пылающем жерле плиты. Твердохлеб был в тельняшке и в чёрных «уставных» трусах до колен. На Маше остались легкомысленная маечка и трусики, которые, по выражению классика, более открывали, нежели давали простор воображению. Одежда громобойцев сохла за окном, на растянутой между турниками верёвке, причём Машкин лифчик кокетливо болтался на ветру рядом с необъятными штанами Твердохлеба.

– А вы почему здесь остались? – удивился Тарновский.

Боцман, отложив кочергу, разразился матюками в адрес местных. Оказалось, селяне позвали на постой всех моряков, кроме Маши. Ни одна семья не решилась пустить в дом мутанта. Узнав об этом, боцман послал своих радушных хозяев к чёрту и остался бедовать ночь с Машей в школе, среди парт, плакатов и заспиртованных гадов в стеклянных колбах. По ходу разговора взгляд Тарновского то и дело задерживался на пушистых ягодицах фельдшерицы, хлопотавшей у плиты.

– Я уже поглядел, – боцман заметил, куда смотрит капитан и улыбнулся. – Хвоста нет.

– Что?! – вскинулась Маша.

Мужчины расхохотались, а девушка выбежала прочь из кухни.

– Машка, жарёха сгорит! – крикнул ей вслед боцман.

Разобиженная Маша вернулась через минуту, закутанная до подмышек в скатерть. Она сняла с плиты сковородку и грохнула её на стол.

– Машуня, не обращай внимания на нас, старых дураков, – сказал капитан. – Мы же тебя любим!

– Ага, стряпню вы мою любите! – огрызнулась фельдшерица, раскладывая картошку по тарелкам.

После завтрака Тарновский навестил раненых в участковой больнице и переговорил с председателем сельсовета. Между тем игравшие на берегу мальчишки заметили выброшенный на скалы «зодиак», о находке они тут же рассказали боцману. Перевёрнутую лодку подтащили к пляжу, вернули в нормальное положение. Мотор «зодиака» сорвался с транца и упокоился на дне бухты, но привязанные к бортам вёсла оставались на своих местах. На «зодиаке» Тарновский вернулся на капер. Не успел капитан вскарабкаться по штормтрапу, как на палубе появился Куртов с бланками радиограмм.

– Коммерческие предложения от спасателей, – пояснил старпом. – Готовы хоть сейчас заняться подъёмом и буксировкой «Громобоя», только плати.

– И сколько платить?

– Много! На судоподъём и буксировку уйдёт вся наша премия за «Певек». А ещё потребуются деньги на ремонт. Предлагаю бросить клич среди акционеров: если не хотите лишиться «Громобоя», подайте на ремонт кто сколько может.

– Не надо впутывать в это дело акционеров, – возразил Тарновский. – Иначе они подумают, будто мы с тобой плохо работаем, и найдут нового капитана со старпомом. С деньгами я что-нибудь придумаю.

Капитан просмотрел бланки и выбрал один.

– Хозяина этой фирмы я знаю. Пусть Артём отстучит ему: мы принимаем предложение и ждём в бухте Калипсо в самое ближайшее время. Остальным – вежливый отказ.

Через три дня из Владивостока пришёл пароход спасательного общества. Громоздкое неуклюжее судно с прямым форштевнем, клёпаной обшивкой и высокой закопчённой трубой казалось на сто лет старше «Громобоя», который даже сидя на мели в полузатопленном состоянии отличался изяществом корпуса и надстроек. На самом деле всё было ровно наоборот: «Громобой» спустили на воду до войны, и Тарновский приспособил его для каперского промысла. Пароход же построили совсем недавно, и своим владельцам он казался последним словом техники. С парохода спустили водолазов. После осмотра корпуса начальник спасательной партии предъявил Тарновскому перечень необходимых работ с указанием стоимости. Читая список, капитан почувствовал, как спина покрывается холодной испариной: сумма была огромной!

– Ладно, почитаю на досуге повнимательней, – Тарновский сложил перечень вдвое и сунул в карман тужурки.

Даже на грани банкротства Тарновский вёл дела с размахом. Чтобы команда не ютилась по чужим избам, капитан оформил в сельсовете участок леса под вырубку, и моряки за два дня скатали на берегу моря бревенчатый барак, настелили в нём нары и сложили печь. В пропахшем смолой бараке устроили ружейную пирамиду и пост вахтенного. Воду брали из ключа, бьющего у подножия сопки, по нужде бегали в сооружение наподобие скворечника, построенное в отдалении среди зарослей шиповника. В бараке сделали выгородку для камбуза и отдельную комнатушку, которую Тарновский прозвал капитанским салоном. За дощатой стенкой «салона» установили снятую с корабля радиостанцию, антенну от неё протянули во двор перед бараком, к верхушке мачты, сделанной из цельной сосны. Через тонкую перегородку капитан целый день слышал, как Артём стучит по клавиатуре, набирая радиограммы для владивостокских контор. Из окошка в «салоне», больше напоминавшем амбразуру в блокгаузе, открывался вид на бухту и на «Громобой», опутанный шлангами и кабелями со спасателя.

Завершив постройку барака, Тарновский уволил большую часть моряков, ставших ненужными на берегу. Получив расчёт, мореманы погрузили своё шмотьё в кузов наёмного грузовика и отправили его во Владивосток, а сами пошли в город пешком, благо через сопки к цивилизации вела торная дорога, на которой кое-где ещё сохранились остатки довоенного асфальта. С Тарновским осталась «старая гвардия»: старпом Куртов, второй помощник Денисенко, механик Дрейзер, боцман и ещё около десятка человек, прошедших со своим капитаном и Крым, и рым. Из новичков в бухте Калипсо остались радист Артём Цепов и Маша. Радист поддерживал связь с Владивостоком, а от аккуратистки Маши требовалось выполнить особо деликатную миссию – привести в порядок снятые с «Громобоя» документы, к которым Тарновский испытывал особое отвращение.

В один из погожих августовских дней над морем зазвенели моторы, в разрыве среди облаков показался самолёт-амфибия. Он заложил вираж над бухтой, снизился и коснулся брюхом воды. Из-под носа амфибии выбило шлейфы брызг. Пилот заглушил моторы, и самолёт заскользил по инерции, пока не ткнулся носом в галечный пляж. Открылся люк, из кабины вылез лётчик, достал из лючка на носу амфибии якорь и заклинил его на берегу между валунами. Лётчик сел на камень, закурил. Следом из кабины выбрался плотный курносый бородач с расчёсанной на пробор шевелюрой. В чёрном кителе и с кожаным портфелем в руках бородач напоминал великовозрастного студента духовной семинарии. «Семинарист» близоруко щурился на сопки сквозь круглые стёкла очков в металлической оправе. Пассажир амфибии живо напомнил Тарновскому попа с советского антиклерикального плаката – не хватало только наперсного креста и рясы.

– По мою душу прилетел, зараза! – проворчал Тарновский, наблюдавший за бухтой из своего окошка-амбразуры. Он ни секунды на сомневался, что бородач прибыл с очередным «сверхвыгодным» предложением от владивостокских дельцов. Теперь капитану придётся выслушать длинный спич, после чего максимально корректно спровадить настырного гостя обратно к самолёту.

– Наверное он из банка, – предположил Куртов, составивший капитану компанию за чаем. – Его следует отвести подальше в ольховник и расстрелять. А в банк отстучать радиограмму о том, что их представитель трагически съеден тигром.

– Так поступают только дикари, – возразил Тарновский. – В нашей цивилизованной республике кредитора сперва выслушивают, а уж потом… принимают решительные меры.

Пассажир неуклюже спрыгнул с носа амфибии, споткнулся и растянулся на гальке. Его пухлый портфель улетел вперёд, теряя рассыпающиеся бумаги. Рыбаки, чинившие сети на берегу, отложили свои челноки и с интересом следили за новоприбывшим. Пассажир спросил что-то у пейзан, те указали на стоящий у подножия сопки барак, и бородач бодро зашагал вверх по тропинке.

– Вы кто? – Маша остановила гостя в дверях. Она дневалила в бараке и заодно исполняла обязанности секретаря Тарновского.

– Я? – кажется, гость невероятно удивился от того, что его не узнали. – Я Кульбака Алексей Владимирович, президент Общества спасения старины. – Кульбака близоруко сощурился на Машу. – Какой у вас чудесный мех, девушка! Во Владивостоке дамы готовы удавиться за пару соболей, а вас Мать-Природа наградила прекрасным шерстяным покровом совершенно бесплатно. Он так вам идёт!

– Спасибо! – Маша покраснела бы до кончиков ногтей от смущения, если бы могла. – Глеб Алексеевич у себя в «салоне». Вы же к нему? Я вас провожу.

– Здравствуйте, – Тарновский указал вошедшему на свободную табуретку. – Чем обязан?

Кульбака сел и устроил на коленках портфель.

– Добрый день, Глеб Алексеевич! Давайте пропустим формальности. Вы получили мою радиограмму?

Тарновский действительно получил бланк во время стоянки в Иокогаме. Его доставил курьер, истощённый и загорелый дочерна старик в поношенном кимоно и плетёных из соломы сандалиях-варадзи на босу ногу.

– Я получил радиограмму и вынужден вам отказать, – ответил капитан. – Вы предлагаете мне заняться невозможным: искать скульптуры в глубине мёртвого континента, в тысячах миль от ближайшего побережья, посреди самого большого в Европе мегаполиса, который к тому же разрушен до основания. Проще найти сказочное Лукоморье.

– Поэтому я и решил обратиться к вам. Мне необходим ваш опыт. Вы берётесь за самые трудные задачи.

– За трудные, но не безнадёжные, – поправил Кульбаку капитан. – Даже если я соглашусь участвовать в вашей авантюре, как мне попасть в Москву? Морского порта там нет, а мой корабль, – Тарновский указал в окно на стоящий у берега «Громобой», – не умеет летать по воздуху.

– Именно, по воздуху! – Кульбака вскочил с табуретки. – Я отправлю вашу команду самолётом!

– Сядьте. Не существует самолёта, способного пересечь континент и вернуться. Когда-то были, но… – Тарновский безнадёжно махнул рукой.

– Можно устроить аэродромы подскока и завезти на них топливо на весь маршрут.

Тарновского это не убедило.

– Скульптуры наверняка сгорели во время бомбёжки, – возражал он. – Или сгнили от сырости. Или…

– В галерее Адама Войнича есть надёжное хранилище, способное защитить от взлома, пожара, наводнения. Полагаю, что близкий ядерный взрыв оно выдержало. Экспонаты поместили в хранилище за сутки до бомбёжки, Войнич писал об этом в своих мемуарах.

– Однако вы даже примерно не представляете, где проходила выставка, – заметил Тарновский. – Всё, что у вас есть – воспоминания галериста, который путается в именах и датах. Я, знаете ли, читал мемуары Войнича. Интересная книжка, мне понравилась. Но в мемуарах масса нестыковок. Сперва Войнич распаковывает экспонаты в Замоскворечье, потом открывает выставку на Арбате, а посетителей встречает в Георгиевском переулке. Похоже, старик тронулся умом во время ядерной бомбардировки и окончательно свихнулся, когда бежал через всю Сибирь. А вы предлагаете использовать его мемуары как руководство к действию.

– В книге Войнича указан ограниченный перечень адресов. Надо просто осмотреть их все.

– Чёрт! – не выдержал Тарновский. – Вы хоть представляете, каково это – лазить по руинам? По целому морю руин?

Кульбака смотрел на капитана наивными голубыми глазами. Он не представлял.

– И наконец, вся эта авантюра обойдётся в чёртову уйму денег. Они у вас есть?

– Меценаты нашего Общества очень богатые и очень религиозные люди, – ответил Кульбака. – Они готовы пожертвовать свой капитал… значительную его часть ради спасения христианских древностей. Деньги у нас есть.

Кульбака встал.

–Я жду вашего ответа в течение часа. Потом, – он трагически взмахнул пухлой ладошкой, – я полечу обратно во Владивосток, искать другого исполнителя.

– Что это за человек? – спросила Маша, когда Кульбака вышел.

– Мошенник и пустозвон, – ответил Тарновский. Он сцепил руки за головой, сладко потянувшись. – Подвижник и святой человек. Смотря с какой стороны посмотреть. Рассказать?

Маша кивнула и присела к столу, подперев кулаком пушистую щёку.

– Ну, слушай.

Кульбака был ровесником Тарновского. Он родился во Владивостоке, на острове Русском, в профессорской семье и без проблем поступил в университет. Кульбаку интересовала история, особенно история христианства. Уссурийский край скуден в этом отношении, ведь первые церкви появились в нём лишь во второй половине девятнадцатого века. Но Кульбака не отчаивался и в первый же свой полевой сезон откопал в городской черте Владивостока полусгнивший крест, объявив находку принадлежащей к эпохе хана Хубилая. Представьте: Русь ещё пребывала под ордынским игом, Марко Поло брёл через азиатские пустыни, а в бухте Золотой Рог (тогда ещё безымянной) кто-то уже справлял обедни и крестил детей. По крайней мере, Кульбака так утверждал. Православные общины пребывали в восторге от открытия молодого учёного, а христианнейшее Уссурийское казачество собиралось носить историка на руках. Университетская профессура мечтала линчевать Кульбаку. Чтоб не порол чушь или по крайней мере не делал этого публично.

После истории с «крестом эпохи Хубилая» присутствие опального историка в университете стало нежелательным. Кульбака решил эту проблему радикально: поступил в духовное училище. В Хабаровской епархии к порыву теперь уже бывшего учёного нести хорошее, доброе, вечное отнеслись с пониманием и загнали свежеиспечённого попа на Шантарские острова, где медведей и росомах обитало явно больше, чем прихожан. Единственная церковь архипелага скорее походила на бревенчатый сарай, к которому шутки ради приделали маковку с православным крестом, а природа вокруг была такова, что Синайская пустыня в сравнении с Шантарами казалась цветущим садом. Нести хорошее, доброе и вечное у Кульбаки не получалось, поскольку паства даже по-русски говорила с трудом, не говоря уже о церковнославянском. Зато батюшка поневоле освоил навыки выживания в дикой природе и совершенствовал их на фоне лесистых сопок, под аккомпанемент ломающихся ледяных полей. В промежутках между рыбалкой и попытками огородничества Кульбака строчил статьи духовного содержания и жалостливые письма в епархию, общий смысл которых сводился к следующему: «Заберите меня отсюда!» Корреспонденцию удавалось отправлять раз в месяц на военном транспорте, что обходил уцелевшие поселения на Охотском побережье, символически обозначая призрачное влияние государства.

Кульбака выдержал на Шантарах год, а затем сбежал на промысловой шхуне во Владивосток, где окончательно скандализировал воцерковлённую общественность, разведясь со своей попадьёй. Епархия больше не желала вести дела с беглым попом. В университете его тоже не приняли, памятуя о кресте времён Марко Поло. Но Кульбака сделал очередной финт хвостом и основал Общество спасения старины, провозгласив его целью поиск в руинах цивилизации произведений искусства вообще и предметов христианского культа в частности.

«Письма с Шантар» создали вокруг Кульбаки образ праведного отшельника, и беглый поп эксплуатировал этот образ с мастерством опытного коммерсанта. Он вытряхивал пожертвования из богомольных купцов и вороватых чиновников, обоснованно опасающихся Страшного суда. Первые артефакты Кульбака «спас» на развалах владивостокской барахолки и немедленно выставил в арендованной Обществом галерее. Почтенной публике представили: «Чёрный квадрат» Малевича, иллюстрированный путеводитель по Москве за 1983 год, а также несколько икон палехского письма. Трагическую пустоту выставочного пространства Кульбака заполнил самодеятельной мазнёй послевоенных художников. Простоватая владивостокская публика экспонатами не впечатлилась.

– Ты понимаешь, – втолковывал Кульбаке здоровущий детина, владелец владивостокского рыбного порта, – моя корова этого не оценит. Если ты пару передвижников притащишь по типу Шилова или Рублёва, моя поймёт. А так трындит, что я червонцы зазря швыряю. К тому же, Малевич – это ваще кто?

Масла в огонь подлил давний недруг Кульбаки, доцент кафедры искусствоведения. В каком-то довоенном справочнике он вычитал, что Малевич, признанный мастер линейки и угольника, наштамповал в своё время то ли пять живописных квадратов, то ли шесть. И не все они были чёрного цвета. В глазах владивостокской общественности творческая плодовитость Малевича низвела его шедевр до уровня почтовой открытки. Авторитет Кульбаки висел на волоске, ему требовалось срочно отыскать уникальный артефакт, желательно с религиозным подтекстом, чтобы польстить патриархальному сибирскому купечеству. Светом в окошке для бывшего попа стали мемуары давно покойного московского галериста Войнича, организовавшего выставку деревянной пермской скульптуры в Москве и бежавшего из столицы за несколько минут до того, как ядерные боеголовки начали взрываться в пределах МКАДа. Мемуары Войнича с описанием нравов довоенной богемы и афер с произведениями искусства читались как приключенческий роман. Но Кульбаку больше всего заинтересовало подробное описание московской галереи, особенно защищённого хранилища, в котором укрыли скульптуры. На них и нацелился бывший поп.

– Знаешь, что возмущает меня больше всего в авантюрах Кульбаки? – рассказывал капитан Маше. – То, что из собранных денег в дело он пускает менее половины. Остальное этот недопоп растренькает на всякую чушь вроде вакцинации нанайцев от оспы. Вот такой он балбес. Про таких говорят: ни себе, ни людям.

В дверь постучались. Вошёл Артём с бланком радиограммы в руке.

– Из Владика, от хозяина «Уссурийской верфи».

Тарновский прочитал текст, и глаза у него полезли на лоб. Ремонт «Громобоя» с заменой дизелей грозил вылиться в астрономическую сумму.

– Твою мать! – на литературную речь у капитана не осталось сил. Это было банкротство.

– Глеб Алексеевич, я заранее извиняюсь, – радист указал глазами на дощатую перегородку, свободно проницаемую для звуков, – но я точно знаю, как выяснить расположение галереи Войнича. Недалеко от Калипсо есть посёлок Рудный, откуда я родом. Там, в поселковой библиотеке, каким-то образом очутился каталог с той выставки. Разумеется, точный адрес галереи в нём указан.

– Ты что, читал каталог?

– Я прочитал все книги в библиотеке. Сказать по правде, их там не так уж много. Каталог я запомнил – красивая довоенная книга с фотографиями.

– А где находится твой Рудный?

– Совсем рядом, – Артём указал куда-то в сторону, словно его родной посёлок располагался за ближайшей сопкой. – В долине речки Бешенки, где цинковый рудник. Я могу сесть на каботажник и доплыть до фактории в устье Бешенки, оттуда до Рудного рукой подать. Там, в библиотеке, наверное, ещё хранится моя карточка. Возьму каталог и сфотографирую страницы. Фотоаппарат одолжу у старпома, если прикажете. Потом пройду через сопки к железной дороге и по ней вернусь во Владик. За пару недель могу уложиться.

Тарновский встал и прошёлся по комнате. Дело, которое предлагал Кульбака, уже не казалось совершенно безумным. Даже если ничего не выйдет, если пермские святые давно обратились в прах и пепел, Кульбаке всё равно придётся платить за работу, и денег хватит на ремонт «Громобоя».

– Пусть Маша пойдёт со мной, – неожиданно предложил Артём.

– Глеб Алексеевич, отпустите меня с ним! – крикнула Маша из-за перегородки. Ей до смерти надоело сортировать бумажки для Тарновского, сидя в унылом бараке.

Капитан попытался сообразить, зачем Артёму понадобилась Машка в тайге, но так ничего и не придумал. Не любовью же с ней заниматься! Конечно, для этого у Маши есть всё необходимое, но лечь с обросшим шерстью созданием… Тут уж нужно быть извращенцем высшего разбора.

– Зачем тебе Маша? – прямо спросил Тарновский.

– Она сильная, на неё много вещей можно нагрузить.

– Я тебе что, лошадь? – возмутилась Маша.

– И лошадей под вьюки надо бы прикупить, – вспомнил Артём. – С лошадьми я вдвое быстрее обернусь. Продуктов потребуется на две недели. Пусть всё оплатит Кульбака в счёт будущей премии. А Машу со мной отпустите?

– Отпущу, уболтал же ж! Мария Николаевна, с Артёмом в тайгу пойдёте?

Из-за перегородки раздался басовитый рёв, который у пушистых мутантов обозначает высшую степень восторга. Маша бросилась в свой отгороженный одеялами закуток собираться в поход.

– Она пойдёт, – сказал Артём.

– Смотри, парень, – пригрозил Тарновский, – испортишь девку, я тебе жопу порву на китайский флаг.

– С её физическими данными как бы она меня не испортила, – с серьёзным видом ответил Артём. – Но ради пользы дела готов пострадать.

– Я всё слышу! – пробасила Маша.

Капитан расхохотался от души.

– Знавал я Вадима Цепова, олигарха из Рудного, – заметил Тарновский и тут же спросил Артёма: – Он твой однофамилец или родственник?

– Это мой дед. Уже умер.

Тарновский почувствовал, как в душе сжимается ледяной ком. Смеяться больше не хотелось.

– А как поживают твои родители?

– Их убили, – ответил Артём, ещё не подозревая, что наговорил достаточно, чтобы Тарновский вынес ему смертный приговор. – Я последний из рода.

– Последний из рода, говоришь, – капитан встал и распахнул окошко.

Свежий ветер с запахом водорослей дохнул в лицо, вернул способность мыслить рационально. Надо же такому случиться – принять кровника в собственный экипаж! И жить с ним бок о бок, просыпаться от ночных кошмаров, не зная, что враг рядом. Достаточно лишь протянуть руку… и убить! Что это, случай? Или норны, ткущие нить судьбы, решили позабавиться? Теперь Цепов никуда не денется. Осталось только решить, как расправиться с ним подальше от людских глаз. Как здорово, что радист подошёл со своим дурацким предложением искать каталог в таёжном посёлке. В тайге с ним многое может приключиться.

Тарновский подумал: а не отправиться ли ему вместе с радистом, чтобы самолично совершить расправу? Нет, так не пойдёт. Если Артём исчезнет, найдутся люди, которые сложат дважды два, сопоставят факты из биографий Тарновского и Цепова, предъявят обвинение. Разумней отправить с Цеповым надёжного человека, который пребывает в неоплатном долгу перед ним, капитаном Тарновским.

– Свободен, – резко бросил капитан и, вовремя спохватившись, добавил мягче: – А я пойду искать Кульбаку. Упаду ему в ножки и скажу, что на всё согласен. Главное, чтоб он задаток не зажал, чёртово отродье.

Возле самолёта-амфибии никого не было. Тарновский заглянул в люк и обнаружил лётчика, дремлющего на оленьей шкуре, брошенной в проходе между креслами. Разбуженный авиатор долго не мог сообразить, чего от него хотят. Где Кульбака, он не знал. Рыбаки, возившиеся с сетями на пляже, указали на древнее кирпичное здание с надписью «Дальпотребсоюз» на фронтоне. В кооперативном магазине продавалось всё, что угодно душе уссурийского пейзанина: от кастрюль и сапог до ружей. На полках громоздились ряды консервных банок, коробки с гвоздями, инструменты, краски. В воздухе мешались запахи бакалеи и керосина. Перед прилавком кооператоры устроили что-то вроде бара. Два мрачных мужика наливались пивом за одним столом, за другим сидел Кульбака с гитарой в руках, напевая трагическим баритоном переложенные на музыку стихи Есенина:

Да! Теперь – решено. Без возврата

Я покинул родные края.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

На столе перед спасителем старины остывала чашка с чаем, на фаянсовом блюдце лежали остатки ватрушки. Толстая продавщица в белом переднике поверх пёстрого платья вышла из-за прилавка и, присев за стол, влюблёнными глазами смотрела на бывшего попа. Кульбака заметил Тарновского и отложил гитару.

– Итак?

– Я принимаю ваше предложение, – сказал капитан.

– Отлично! За это надо выпить, – Кульбака ласково глянул на продавщицу. – Глафира, сообрази нам с господином капитаном рябиновой настойки, которую здесь все так хвалят.

– Погоди, – Тарновский остановил продавщицу и обратился к Кульбаке. – Алексей Владимирович, пока мы не выпили, надо бы набросать договор. Определиться с расходами и с суммой, которую я получу. И ещё, мне потребуется задаток, чем скорее, тем лучше. В идеале – прямо сейчас.

– А, понимаю, – Кульбака лукаво смотрел на собеседника. – Хотите заняться сборами? Что ж, давайте подсчитаем, во что нам всё обойдётся.

Через два часа на столе между опустевшей бутылкой настойки и блюдцем с подсыхающими крошками лежал написанный от руки договор. Согласно ему, команда Тарновского должна будет отправиться в жуткую тьмутаракань, почти в центр континента и разыскать коллекцию деревянных скульптур господина Войнича. Кульбака брался оплачивать расходы. Кроме того, на нём лежала организация доставки людей Тарновского самолётами в Москву. Подписывая договор, капитан терзался мыслью о том, что продешевил. Кульбака же размышлял о том, что расходы на экспедицию явно превышают сумму, на которую он рассчитывал. Следовало основательно поработать с меценатами, чтобы не остаться в глубоком минусе и хоть что-то получить.

– Приятно было с вами пообщаться, – Тарновский встал, засунув свой экземпляр договора в кожаную папку.

– Взаимно. Но у меня к вам ещё одна просьба. Я бы даже сказал: требование. Я отправлюсь в Москву с вами.

– Это ещё зачем? – капитану часто приходилось выслушивать пожелания заказчиков, порой разумные, чаще бредовые, но никто из его клиентов ни разу не захотел поучаствовать в рискованных экспедициях «Громобоя».

– Я оплачиваю наше предприятие. И сам хочу видеть, на что и как расходуются мои деньги.

– Как знаете, – вздохнул капитан. – Но учтите, командовать экспедицией буду я и никто больше.

– Разумеется!

Тарновский вышел, а Кульбака снова взял в руки гитару и, повернувшись к заскучавшей продавщице, запел:

Низкий дом мой давно ссутулился,

Старый пёс мой давно издох,

На московских изогнутых улицах

Помереть, знать, судил мне Бог.

Ночью в каморке капитана долго не гас свет. Тарновский страдал от бессонницы. Отчаявшись заснуть, он оделся и принялся мерить шагами свой импровизированный кабинет. Пять шагов по диагонали от угла до угла, между самодельным столом и койкой, пять шагов обратно. Иногда капитан садился за стол, пил остывший чай с привкусом металла, пробовал читать бумаги, переданные со спасателя. Но работа не шла. Призраки прошлого стояли перед глазами и самый страшный из них – Вадим Цепов, король подгорного мира.

Цепов был немыслимо, невероятно стар. Никто в посёлке не помнил его молодым. Говорили, что старик родился ещё до войны и знавал прежние времена, когда великая страна простиралась от Японского моря до Балтики, а самолёты за один день доставляли людей через моря и континенты в Москву, в Пекин и в сотни других городов, от которых ныне сохранились только названия. Вадима всегда знали в Рудном сухощавым мосластым стариком, быстро шагающим на длинных негнущихся от артроза ногах. Старик был подслеповат и глуховат, но острый ум, знание человеческих душ и жестокость помогали держать в кулаке посёлок и рудник. С набитой мошной, а также командой наёмных головорезов он не боялся ни Дальневосточной Республики, в то время слабой и расхлябанной, ни хунхузов, ходивших из Китая в Уссурийский край, как в свой закром. Не пугали старого палача и соседи, такие же удельные князьки, чьи крохотные государства появились на месте забытых городков и воинских частей. При себе подгорный король всегда держал толстую узловатую палку-клюку, на которую редко опирался, но частенько пускал её в ход, когда требовалось проучить нерадивых подданных.

В основе благосостояния Цепова лежал цинк – редкий и нестойкий металл. Его нельзя нарезать автогеном на кладбищах кораблей, где ржавые полузатопленные корпуса обеспечили людей сталью на несколько поколений вперёд; нельзя выколотить, как свинец, из старых аккумуляторов, нельзя, как медь, выжечь из километров кабелей и проводов, оставшихся от старого мира. Только непрерывная работа шахт и громадных реторт в посёлке Рудном могла обеспечить цинком Дальний Восток, едва начавший приходить в себя после Апокалипсиса.

В отличие от большинства рудничных мужиков Алексей Николаевич – отец Глеба – промышлял охотой. Цепов не одобрял занятия Тарновского-старшего, старик подозрительно относился ко всем, кто не зависел лично от него. Но Цепов неизменно посылал за охотником, когда требовалось отстрелять кабанов, разорявших поселковские огороды, убить медведя-шатуна или разнообразить дичью праздничный стол в усадьбе правителя.

В окрестностях Рудного находилось несколько заброшенных посёлков, и однажды, обшаривая на удачу руины, отец наткнулся на старый гараж. Полузасыпанный обломками и укрытый зарослями ежевики он больше напоминал могильный холм. Ржавый замок на воротах недвусмысленно указывал на то, что гараж не открывали со времён войны и внутри есть, чем поживиться. Взять гараж с наскоку не удалось, довоенная сталь, даже покрытая толстой коркой ржавчины, стойко сопротивлялась топору охотника. Алексей Николаевич вернулся в посёлок за ножовкой и долго пилил дужку замка на воротах, а потом отгребал мусор, не дающий приоткрыть створки. Внутри было сухо и темно. Большую часть гаража занимала запылённая туша «Лады-Гранты» на спущенных и растрескавшихся шинах. Охотник провёл ладонью по матово-серой поверхности, из-под многолетнего слоя пыли «гранта» засияла нетронутой заводской полировкой.

Даже если бы в посёлке нашёлся умелец, способный реанимировать довоенную машину, ездить на ней в тайге негде. На весь посёлок осталось менее километра мощёной дороги перед усадьбой Цеповых. Все остальные улицы тонули в грязи, по которым дребезжали телеги и лихо носились чадящие газогенераторные грузовики с немыслимым для довоенных машин дорожным просветом. Старая «гранта» для таких дорог не годилась. Но детали её подвески, двигатель, проводку, сиденья, зеркала – всё можно было пустить в дело. Довоенные детали ценились механиками, за них давали хорошую цену. Тарновский-старший прикинул, что находка могла обеспечить его семью на полгода вперёд.

Охотник прошёл дальше вглубь гаража и споткнулся о лежащий у стены велосипед. Его шины потрескались от старости, хром облез с колёсных ободьев и спиц, но рама и цепь были в порядке, педали хоть и с трудом, но проворачивались, заставляя заднее колесо вращаться. Алексей Николаевич улыбнулся, представив, как его сын выедет на гремящем велосипеде на поселковую улицу. С велосипедом на плече охотник отправился домой.

Зимой Глеб с отцом вымачивал велосипедные каретки и цепь в керосине, отчищал ржавчину с рамы и руля. А по весне водитель, отвозивший партию цинка к железнодорожной станции, привёз пару новеньких шин. После нескольких неудачных попыток отец и сын натянули шины на ободья, накачали их, и в тот же день Глеб попытался оседлать железного коня. Попытка проехать по двору ожидаемо закончилась в кустах смородины, куда Глеб влетел на полном ходу. После первой неудачной попытки мальчишка приручал велосипед постепенно. Сев верхом, он одной рукой держал руль, второй опирался на шершавые доски забора. К вечеру научился трогаться, отталкиваясь ногой, и соскакивать, когда велик начинал опасно крениться. Через день мальчик уверенно сделал круг по двору и впервые выехал на деревянный тротуар посёлка. Это было немыслимо – мчаться по пружинящим доскам наравне с грохочущими в колеях грузовиками и вгонять в истерику дворовых псов. Прохожие сторонились, пропуская мальчика, и долго смотрели вслед.

У здания заводской конторы его остановил Игнат, сын Вадима Цепова, долговязый прыщавый подросток на пару лет старше Тарновского. С ним рядом стояли трое прихлебателей, сыновья придворной шушеры, людей по большей части бестолковых, но ценимых властелином посёлка за преданность.

– Дай покататься! – потребовал Игнат, хватая велосипед за руль.

Глеб понял: уступив велосипед сейчас, он никогда уже не сядет на него. Всё, что побывало в руках Цеповых, оставалось у них навсегда, вне зависимости от того, нужно оно им или нет. Так было с цинковым рудником и с несчастной матерью Игната, которую престарелый уже Цепов просто забрал из школы, сделав своей наложницей. Так могло стать и с велосипедом Глеба.

– Не отдам! – мальчик с такой силой вцепился в руль, что костяшки его пальцев побелели.

Игнат опешил, впервые столкнувшись с неприкрытым бунтом, но быстро сообразил, на чьей стороне сила.

– Ну-ка, взяли его! – скомандовал он, а сам что есть силы толкнул мальчика в грудь.

Глеб выхватил нож, подарок отца, выточенный из негодного напильника. Мальчик полоснул обидчика по руке и отскочил, поражённый содеянным.

– А-а-а! – завопил Игнат дурным голосом и бросился через кусты к трёхэтажному особняку Цеповых, стоящему на склоне сопки выше всех остальных строений в посёлке. Перепуганные прихлебатели помчались следом.

Глеб побежал домой, держа дребезжащий велосипед рядом, забыв о том, что быстрее ехать на нём. К удивлению мальчика, дома его даже не отругали. Выслушав сына и коротко переговорив наедине, родители начали собираться. Мать отбирала продукты и вещи в дорогу. Отец, выведя из конюшни мерина, стал запрягать его в телегу. Ружья охотника хранились в полицейском участке – Вадиму Цепову всюду мерещились мятежи, и он держал своих подданных безоружными. Но на крайний случай у Тарновского-старшего имелся тайник под полом избы, в котором хранились карабин и патроны. Такой случай настал, отец вскрыл тайник. Старый, тронутый ржавчиной карабин охотник положил на телегу и прикрыл мешковиной, снаряжённые обоймы рассовал по карманам. Менее чем через час после столкновения у конторы семья Тарновских покинула посёлок. Злополучный велосипед остался стоять у забора во дворе дома.

Охотник уводил свою семью из посёлка не по разбитому шоссе, которым из Рудного вывозили цинк, а по старой, полузаросшей грунтовой дороге, ведущей через сопки к морю. Раньше по ней приезжали купцы из посёлков на побережье. Длилось это до тех пор, пока Цепов не запретил визиты слишком независимых коммерсантов, и вся торговля в посёлке пошла через принадлежащий олигарху магазин. Заброшенная грунтовка постепенно зарастала, но всё ещё оставалась проезжей.

Колеи едва виднелись в траве, по сторонам от дороги поднялись молодые сосенки и берёзки. Мать с её больными ногами ехала на телеге среди узлов с вещами, отец вёл лошадь под уздцы, Глеб с сестрой шагали рядом. С тех пор как Тарновские покинули Рудный, никто не проронил ни слова. Телега поднялась на седловину между двух сопок, и оттуда Глеб в разрыве между кедрами в последний раз увидел родной посёлок: стройный ряд довоенных пятиэтажек и заводских корпусов в окружении разбросанных как попало изб.

Семью охотника догнали под вечер, у брода через горную речку. Сквозь шум переката беглецы услышали стук копыт по камням, на опушке один за другим показались четверо всадников. Отец подошёл к телеге и откинул мешковину с заряженного карабина. Он не собирался возвращаться в посёлок, но всё ещё надеялся решить дело миром. Люди Цепова начали стрелять, едва увидев телегу. Первым упал в траву отец, мать откинулась на узлы с простреленной грудью. Испуганный выстрелами мерин дёрнул телегу и заклинил её колесом между камнями. Сестра с криком бросилась через речку, к спасительным зарослям кедрача на другом берегу. Девушка спотыкалась на скользких камнях и нелепо размахивала руками. Выстрел в спину опрокинул её в бурлящую воду.

Глеб нырнул в заросли лимонника и побежал. Он слышал выстрелы, пули несколько раз сбивали ветки совсем рядом. Преследователи помчались следом, но лошади не могли пройти сквозь крепь, а преследовать мальчишку пешком головорезы не стали. Остаток дня Глеб просидел в яме под выворотнем огромного тополя, кутаясь в ветровку от комаров и вздрагивая от любого шороха. Уже в сумерках, когда туман сгустился в низинах между сопок, мальчик, набравшись храбрости, вернулся к злосчастной переправе. Телега всё так же стояла, уткнувшись колесом в камень, но мерина рядом не было – его увели люди Цепова. Сквозь туман мальчик разглядел у места побоища огромного медведя. Хищник настороженно замер, подслеповато вглядываясь в темноту и принюхиваясь, но ничего не учуял и стал есть. Глеб едва не закричал, догадавшись, что пожирает медведь, помогая себе когтями.

Неделю спустя голодный и оборванный Тарновский вывалился из кустов к рыбацкому табору в устье Бешенки. Искусанного гнусом и дрожащего от холода мальчишку накрыли бушлатом, посадили к костру и сунули в руки миску с ухой, в которой плавал большой кусок горбуши. Когда в миске показалось дно, у Глеба наконец-то спросили: «Ты кто?»

Тарновского приняли в рыбацкую артель зуйком, то есть мальчиком на побегушках. Он делал всё – от стряпни, до починки сетей. Встав раньше всех, в холодных предутренних сумерках Глеб с двумя такими же мальчишками, сыновьями рыбаков, шёл с вёдрами к речке, разжигал костёр, подвешивал над огнём казаны с кашей и водой для чая. Из-под навесов выбирались заспанные мужики, почёсываясь и покашливая, шли по нужде, умывались и садились к костру завтракать. День начинался. Глеб оставался в таборе на хозяйстве, перемывать посуду и следить за коптильней, либо вместе со всеми шёл к лодкам, ставить сети на горбушу. Вокруг вздымались сопки немыслимой красоты, шумела река, рыба играла на перекатах, стремясь по течению вверх, к заветным нерестилищам. Но тяжкий однообразный труд в ледяной воде убивал любую романтику.

Зиму Глеб прожил в доме кормщика, деля время между школьными учебниками и работой на берегу, где мужики чинили вытащенную на берег шхуну, основательно потрёпанную во время летней путины. Изучение геометрии для Глеба сочеталось с пошивом парусов, а органическая химия наглядно дополнялась приготовлением вара для осмолки днища. На следующий год Глеб вышел в море полноправным членом артели.

В начале лета, через несколько дней после особенно долгого и жестокого шторма, к поселковому пирсу подошла потрёпанная кавасаки. Расшатанный корпус лодки тёк, как решето, единственный парус, размером чуть больше простыни, держался на обломке мачты в половину от своей нормальной длины. Рыбаки вылезли на пирс и рассказали, как их унесло штормом к Хоккайдо. Там они три дня ждали затишья, чтобы пуститься в обратный путь, но не это оказалось самым примечательным в истории рыбаков. Из бухты рыбаки разглядели опоры высоковольтной ЛЭП, на которой всё ещё висели провода.

К тому времени мародёры основательно исследовали развалины прибрежных городов и очистили их от всего сколько-нибудь ценного. Уже не приходилось рассчитывать на такую удачу, как нетронутый склад или магазин. Но мародёры ещё могли поживиться, если вдали от обитаемых мест удавалось найти брошенное судно, цистерну с нефтью или, как в случае с рыбаками, заметить среди гор линию электропередач с медными проводами. В доме кормчего устроили военный совет, под забористое местное пиво рыбаки решили идти на Хоккайдо за медью.

После трёхдневного перехода морем лесистые вершины острова приподнялись над горизонтом, и русская шхуна легла в дрейф, дожидаясь ночи. В кромешной тьме, руководствуясь скорее инстинктом, чем компасом, кормчий подвёл судёнышко к берегу и высадил десяток мародёров, вооружённых чем попало, от калашниковых до древних гладкоствольных самопалов с курковыми замками. Едва небо над горами посерело, шхуна ушла в море, чтобы не привлекать внимание аборигенов.

Солнце поднялось над вершинами, на фоне гор мародёры различили ажурные опоры ЛЭП. Но провода на них отсутствовали. Их срезали незадолго до прибытия русских, или провода просто померещились рыбакам. Незадачливые мародёры решили обшарить живописные руины городка в излучине реки. На беду, городок оказался вполне обитаем. На русских набросилась толпа вопящих и размахивающих палками японцев. Мародёры открыли беглый огонь, поле боя заволокло клубами дыма от чёрного пороха, которым рыбаки снаряжали самодельные патроны.

У Глеба было двуствольное курковое ружьё, состарившееся ещё до войны. Из дымовой завесы на парня выскочил молодой японец в пеньковых сандалиях, штанах до колена и коротком кимоно. Японец занёс обрезок арматурного прута, Глеб отшатнулся и выпалил в нападающего из двух стволов сразу. Отдачей парня толкнуло назад, он провалился в колодец, совершенно не видимый под зарослями плюща и слоем опавшей листвы.

Бой наверху завершился. Уцелевшие японцы скрылись в зарослях бамбука. Рыбаки озадачились вопросом: куда пропал их подкидыш? Дыра, в которую провалился Глеб, оказалась смотровым колодцем кабельного коллектора, нетронутого мародёрами. Вдоль его железобетонных стен тянулись толстые силовые кабели. Добытой в коллекторе меди хватило, чтобы артель купила новую шхуну. Осенью, когда завершился нерест горбуши, рыбаки ещё раз ходили к японским берегам, и снова невероятная удача сопутствовала парню: извиваясь ужом, Глеб протиснулся через брешь в ничем не примечательной стене и оказался в нетронутом складе готовой продукции. В тёмном просторном помещении рядами стояли довоенные станки в герметичной заводской упаковке. Каждый такой станок во Владивостоке стоил больше, чем всё имущество артели, включая лодки, дома, коз и огороды с картошкой.

Своей долей в добыче Глеб распорядился неожиданно разумно для деревенского парня – оплатил учёбу во владивостокской мореходке. Через пять лет Тарновский ушёл четвёртым помощником на вооружённом пароходе к берегам Канады. Там, в доках Ванкувера, русских дожидался караван с товарами из глубины континента.

При выходе из пролива Джорджия на пароход навалились два рейдера под флагом морского барона из Акапулько. Снаряд разорвался в рубке, уложив офицеров и рулевого. Тарновский с мутными от контузии глазами перехватил свободно вращающийся штурвал и заорал благим матом:

– Принимаю командование на себя!

От страшного вопля «четвертака» на судне не изменилось ровным счётом ничего. Машины работали, как и прежде, механики по пояс в воде заделывали пробоины, а на палубе комендоры, как черти, в дыму и в кровище отбивались от рейдеров с двух бортов разом. Получая плюху за плюхой, пароход вошёл в полосу тумана и пропал из виду. Радаров у мексиканцев не было, преследовать пароход вслепую они не рискнули. Привезённого добра хватило, чтобы акционеры пароходства приумножили свои капиталы вдвое, а за Тарновским закрепилась репутация удачливого офицера и как минимум не труса. Много лет подряд Глеб вёл земноводную жизнь морского добытчика, он охотился на «купцов» с враждебных берегов или, высадившись в мёртвой бухте, вёл команду мародёров вглубь континента. Когда потребовалось назначить капитана на «Громобой», совет акционеров не сомневался ни минуты: во всём Владивостоке не нашлось более опытного командира, чем Тарновский. Но до сих пор он иногда просыпался с бешено колотящимся сердцем. Капитану снился один и тот же кошмар – медведь, пожирающий его отца и мать на берегу таёжной речки.

Ранним утром, когда тусклый предутренний свет осветил барак сквозь узкие окна-бойницы, капитан вышел в кубрик. Тарновский остановился у койки баталёра и тряхнул спящего за плечо.

– Вставай, Руслан. Надо прогуляться.

Руслан, невысокий и сухощавый, с большой бритой головой и неистребимой синевой на щеках, мгновенно проснулся и стал одеваться. Под недоуменным взглядом вахтенного капитан и баталёр вышли из барака. Утро выдалось холодным. Ветер с моря трепал прибрежные кедры, свистел в растяжках радиомачты, забирался под одежду, выдувая тепло. Грозно шумел прибой. На гальке дрожали клочья пены, обсыхали бурые охапки водорослей и склизкие медузы. Сквозь занавесь облаков над морем едва пробивался свет восходящего солнца.

– Через три дня Цепов отправится через тайгу в Рудный, – сказал Тарновский.

Баталёр кивнул. Он знал о затеянном Кульбакой предприятии.

– Ты отправишься с ним. Как доберётесь до посёлка, дождись, когда Артём найдёт каталог, и убей его.

В тусклом свете разгорающегося рассвета большая лысая башка Руслана со впалыми щеками и глубоко посаженными глазами неприятно напоминала череп.

– Маша пойдёт вместе с Артёмом, – напомнил баталёр. – Её тоже кончать?

– Да.

– Когда я их кончу, мой долг можно считать оплаченным?

– Да.

Баталёр осклабился странной и неприятной улыбкой – улыбались только губы, а глаза оставались неподвижны и холодны.

– Я всё сделаю как надо. Никто не узнает.

– Очень хорошо. Свободен.

Баталёр ушёл в барак досыпать, а Тарновский ещё долго сидел на берегу, глядя в прибой и кутаясь в старенькую тужурку.

Каботажное плавание

На деньги из оставленного Кульбакой задатка Артём купил в селе двух лохматых коренастых коней монгольской породы. Серый мерин с кличкой Самсон был спокойным и крупным созданием. К смене хозяина, равно как и к перспективе идти под вьюками, он отнёсся философски. Зато поджарый гнедой жеребец Ванька обладал злобным нравом и мордой бывалого уголовника. Работать он решительно не хотел. Артём ударил с продавцом по рукам и стал отвязывать Ваньку от коновязи. Инстинкт никогда не подводил жеребца. Он понял – его хотят припахать. Ванька прижал уши, угрожающе зашипел и укусил радиста за плечо. Надо отметить, челюсти у коней спокойно дробят кости, так что радисту мало не показалось.

– Чтоб тебя!.. – от неожиданности Цепов выпустил повод, и жеребец, почуяв свободу, отбежал в дальний угол двора.

Парень поймал Ваньку, привязал к коновязи и стал учить линьком. Экзекуция немыслимо забавляла бывшего владельца коней. Присев на крыльце, он раскурил трубку и из облаков вонючего самосада советовал:

– По жопе его, по жопе! А теперь по морде, чтоб себя не забывал. Нехай знает своё место – под седлом!

Во двор заглянула Маша. Она ходила в магазин за продуктами и ей до всего было дело. Девушка увидела, как Артём истязает несчастную животинку, вырвала у парня линёк и обозвала живодёром. На крыльцо вышла дебелая жена продавца и двое пацанят, белоголовая девчонка выглядывала во двор из окна. Крестьянское семейство предвкушало шоу с жеребцом Ванькой в главной роли.

–Бедненький, – утешала его Маша, – обидели тебя.

Девушка достала из кулька сухарь и на раскрытой ладони протянула Ваньке. Жеребец равнодушно схрупал сухарь и подумал о том, что юная грудь будет хорошим приварком. И тяпнул Машу за сиську.

– Ах ты блядь такая! – рассвирепевшая фельдшерица схватила дрын и принялась колотить храпящего и бьющего воздух копытами жеребца.

Теперь уже Артёму пришлось отбирать палку у Маши, спасая коня от увечий. В вечерних сумерках покусанные и разругавшиеся вдрызг путешественники верхом возвращались в табор громобойцев. Артём держал руку на отлёте, чтобы поменьше беспокоить укушенное место, Маша прижимала к груди кулёк со льдом, которым девушку снабдила добрая продавщица в сельпо. Путешествие через тайгу уже не казалось фельдшеру замечательной идеей, но отступать было поздно. Под ногами коней путался приблудный рыжий псин, претендовавший на принадлежность к гордой породе сибирских лаек. Псин почему-то решил, что Маша с Артёмом вполне сгодятся ему в хозяева, и радостно откликался на любую кличку от «Тузик, ко мне!» до «ядрить твою мать!». Ванька смирно вёз Артёма и делал вид, будто покорился судьбе, а на самом деле обдумывал новые пакости. Но на всякий хитрый зад бывает винт с обратной резьбой, и круп гнедого жеребца не стал исключением. У барака Артём спутал коням передние ноги и пустил пастись под присмотром вахтенного. Как только злобный радист скрылся в бараке, Ванька решил, что настал его звёздный час. И укусил Самсона. Мерин с обманчивой грацией бегемота довернул корпус и так лягнул обидчика, что того отбросило на метр. С тех под между конями установился прочный мир.

Вместе с конями Артём купил у мужика сёдла, приспособленные для верховой езды и для вьюков, но сами вьюки у продавца оказались драными и совершенно не пригодными для перевозки чего-либо в дождливом климате Приморья. В форпике «Громобоя» среди брезентов и канатов нашёлся рулон прорезиненной ткани, и Артём с боцманом потратили день на пошив новых вьюков. Изделия получились неуклюжими, но достаточно вместительными, к тому же хорошо защищали поклажу от влаги.

Второй помощник Денисенко, отвечающий, кроме всего прочего, за корабельную оружейку, озаботился снабжением путешественников «огнебойной снастью». Оружие на «Громобое» никогда не возводили в культ, оно открыто хранилось в пирамидах кают-компании вместе со снаряжёнными магазинами, всегда готовое к бою. По разнообразию стволов капер мог поспорить с любым сухопутным музеем, поскольку изначально закупленная партия «калашей» и ПК от рейда к рейду пополнялась затрофеенными в Китае QBZ-95, взятыми на калифорнийском побережье М4, бесконечным разнообразием «глоков», «ругеров» и прочих РПГ. В оружейке хранились совершенно раритетные образцы вроде американской М14, на которую положила глаз Маша и использовала в качестве снайперской винтовки. Вид у оружия был ужасен: облезлое воронение, царапины и выбоины на ствольных коробках, ржавая сыпь от нередких купаний в морской воде. Но все стволы «Громобоя» объединяло одно непременное качество – они не давали осечек.

Денисенко выделил для экспедиции три крупнокалиберных пистолета. Под разными названиями их делали во многих мастерских Дальнего Востока, но все они почти без изменений копировали древний кольт 1911, тяжёлый и неудобный, но совершенно незаменимый для странствий по медвежьему краю. Кроме кольтов каждый путешественник выбрал то оружие, к которому привык. Руслан получил из оружейки автомат Калашникова, Маша взяла любимую М14 и к ней получила сотню редких в Приморье патронов калибра .308Win. Цепов забрал из баталёрки свой бюксфлинт – старое ружьё довоенной выделки с нижним гладким стволом и верхним нарезным, под винтовочные патроны.

– У него же всего два заряда! – удивлялись моряки, впервые увидев бюксфлинт в руках радиста.

– На медведя хватит одного, – резонно отвечал Артём.

– А если промахнёшься?

– Я не промахиваюсь.

В корабельной провизионке, счастливо избежавшей затопления, Маша с тётей Фросей отбирали продукты для похода. Под шумок девушка сунула под кульки с крупой несколько шоколадок, но была разоблачена бдительным коком.

– Нафига?! – возмутилась Ефросинья Николаевна.

– Это НЗ, – объяснила Маша. – Вдруг продукты кончатся? А у нас шоколад!

Какао-бобы привозили в Приморье из немыслимой дали, из Индокитая, и шоколад из них стоил совершенно безумных денег. Врачи прописывали его детям как лекарство. Но, зная страсть Маши ко всему сладкому, повариха разумно предположила, что шоколад кончится намного раньше остальных продуктов, и хорошо, если Артёму с Русланом достанется хоть пара кусочков.

– Положь назад, откель взяла! – потребовала тётя Фрося, выразительно взмахнув половником.

Ефросинья Николаевна была добрейшей души женщиной, но спорить с ней чревато. С видом оскорблённой невинности Маша вернула в заветный рундучок шоколадки. Почти все, кроме тех, которые девушка припрятала ещё раньше.

Раз в две недели в бухте Калипсо бросал якорь каботажный пароход, совершавший челночные рейсы из Владивостока к устью Амура и делавший остановки в каждом сколько-нибудь крупном прибрежном селе. За дополнительную плату капитан согласился высадить путешественников в необитаемой бухте, куда впадала речка Бешенка и где начинался путь в посёлок Рудный.

При погрузке путешественники пережили ещё одно приключение, главным героем которого опять стал Ванька, на этот раз не по своей вине. Для сообщения с берегом с парохода спустили плашкоут – большое самоходное корыто с плоским днищем и откидным носом-сходней. Через открытый нос в плашкоут занесли экспедиционные пожитки, причём командовавший корытом матрос распорядился, чтобы вьюки и вещмешки сложили поверх сети, разостланной на железном настиле. Следом завели коней, сходня поднялась, затарахтел дизель, и плашкоут сошёл с отмели.

Плашкоут пристал к ободранному борту парохода. Лебёдка, рассчитанная на подъём танков, легко подхватила и перенесла на борт сеть с имуществом путешественников. Вместе с вьюками воздушное путешествие совершил Артём, с обезьяньей ловкостью ухватившийся за сеть. С мостика радисту погрозили кулаком – на пароходе не одобряли такие фокусы. Под живот Самсона продели широкую подпругу, лебёдка подняла его и перенесла прямиком в кормовой трюм, где находилась импровизированная конюшня. В ней два десятка лошадей, привязанные к вваренным в борта кольцам совершали путешествие на Амур.

Настала очередь Ваньки подняться на борт. Лебёдка подняла его и понесла над волнами. Бедный коняга замер от ужаса, в его глазах сквозил немой вопрос: «За что?!» От копыт жеребца до настила трюма оставалось менее метра, когда лебёдку заклинило и Ванька повис в воздухе. Вид левитирующего жеребца возмутил лошадей в трюме. С их точки зрения это было вопиющим нарушением закона природы и всех остальных законов тоже. Рождённый бегать летать не может. Даже с помощью человека. Лошади у правого борта заложили уши и разом дали Ваньке копытами в бок. Ванька отлетел к противоположному борту и тут же получил добавки от коней левого борта. На протяжении минуты он летал туда-сюда, пока Артём с судовым конюхом едва успевали уворачиваться от лошадиного футбола.

– Вира-а-а! – завопил радист.

К счастью, на подъём лебёдка работала. Ваньку подтянули вверх, выше зоны досягаемости копыт. Лошади продолжали беситься, но достать избитого жеребца уже не могли, и механик спокойно занялся починкой лебёдки.

Вместе с громобойцами в каютах на жилой палубе плыли возвращающиеся из отпуска офицеры с семьями, разухабистые приказчики и немногословные деловитые купцы. Публика попроще разместилась на дощатых койках в приспособленных под жильё твиндеках, самые непритязательные, с билетами «без места», ютились на палубе, кто где придётся. Ют парохода заняла компания мрачных и вооружённых до зубов личностей в драных энцефалитках. На пароходе все вздохнули с облегчением, когда во время промежуточной стоянки они вместе со своими винтовками и рюкзаками сели в шлюпку, навсегда покинув судно.

Слева от парохода медленно проплывали лесистые сопки и скалы, обрамлённые белой полоской прибоя, справа простиралась бирюзовая ширь Японского моря. К обеду небо затянуло тучами. Ветер засвистел в снастях, волны стали свинцово-серым. Море покрылось пенными барашками, и пароход начал тяжко раскачиваться на волне. Сухопутная публика в судовом буфете сразу поскучнела, потеряв интерес к корейским фруктовым винам и водке, которую подавали в запотевших стопках с закусками из горбуши и лососиной икры. У барной стойки остались только Артём с Машей и толстый пожилой чиновник с неубиваемой печенью. Толстяк плыл в Николаевск-на-Амуре, к месту нового назначения и, будучи совершенно нечувствительным к качке, пытался споить Артёма. Он подливал водку своему собутыльнику, в угаре пьяной откровенности рассказывая байки из жизни владивостокской администрации. К тому моменту, когда перебравший чиновник сладко задремал, уронив голову в тарелку с бутербродами, Артём твёрдо решил, что бюрократов Дальневосточной Республики после пяти лет службы надо отправлять на каторгу лет на десять. Причём отправлять без суда и следствия, просто по выслуге лет.

Непьющий Руслан скучал за столиком в углу буфета с чашкой чая и газетой недельной свежести в руках. Про баталёра на «Громобое» знали, что родился он на Камчатке, плавал на зверобойной шхуне, побывал в Америке и Японии, потом угодил в плен к чукотским пиратам и долгое время пребывал у них на положении раба. Полтора года назад его освободили во время налёта капера на базу морских добытчиков на острове Итуруп, и Тарновский зачислил Руслана в команду «Громобоя». Всё это почти соответствовало реальной биографии баталёра за исключением одного маленького факта: Руслан сам завербовался к пиратам.

Года за полтора до крушения «Громобоя» к мысу Анива на Сахалине прибило шлюпку, наполовину залитую водой. Двое пассажиров шлюпки не выдержали путешествия в штормовом море и погибли от переохлаждения. Третий ещё дышал, когда шлюпку с моря заметили рыбаки. Спасённого отогрели, растёрли спиртом и дали его же внутрь. Слегка окосевший от такого лечения мужчина рассказал, как его вместе с такими же матросами каботажной шхуны пираты захватили у побережья Камчатки. Понимая, что большого выкупа за голодранцев не взять, пираты отправили пленных в качестве дармовой рабсилы на Курилы, где Упырь в то время обустраивал передовую базу, с которой намеревался совершать налёты на берега Приморья и Японии. Оказавшись на острове, матросы при первом же удобном случае умыкнули шлюпку и бежали. Кормчий рыбацкой артели достал карту Курильской гряды, и беглец уверенно указал бухту Потаённую на Итурупе.

– Они здесь. Три рейдера, и при них танкер с солярой.

Чукотских пиратов на Дальнем Востоке ненавидели люто. Наплевав на улов, рыбаки отправились в Корсаков, оттуда по радио депеша ушла во Владивосток, в штаб Сибирской флотилии. Требовалось действовать быстро. Пираты сегодня на Итурупе, а завтра ищи ветра в море… У флотилии не было собственных сил вблизи Курил. Но у входа в Сангарский пролив «Громобой» охотился за судами враждебного даймё. Командующий флотилии обратился к владельцам капера, те озадаченно чесали в затылке. «Громобой» уже зарекомендовал себя удалым кораблём, а за голову его капитана обещали награду в нескольких прибрежных государствах, но посылать один капер против трёх было слишком рискованно. Могло статься, что вместо трофеев и призовых денег акционерное общество потерпит чистый убыток в виде потопленного корабля. Окончательное решение оставили на усмотрение Тарновского. Капитан прочитал шифровку и неожиданно для всех решил атаковать. Тарновский хорошо изучил своего чукотского визави и знал порядки на его кораблях. Старому кровососу всюду мерещились заговоры, мятежи, диверсии. Не без оснований: поскольку взять матросов на малолюдной Чукотке неоткуда, значительную часть пиратских экипажей составляли пленные, несущие службу под угрозой расправы. Вне боя всё оружие на кораблях Упыря закрывали в оружейных комнатах, запирали погреба боезапаса, а ключи хранились у особо доверенных людей, как правило, у капитана и старпома, реже у старшего артиллериста. При внезапном нападении офицерам рейдеров требовалось несколько минут, чтобы добежать до погребов, открыть их и организовать подачу снарядов. За эти несколько минут скорострельная артиллерия «Громобоя» могла сотворить много чего неприятного с небронированными кораблями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.