Виктор Ночкин
Дети оружия

Глава 1
Власть страха

– Ну а он чё?

– Шарпан-то? Шарпан меня спрашивает: «А чего ты умеешь?» Стрелять, говорю, умею. А он: «Это мы сейчас проверим». И здоровому такому, который меня привел, говорит…

– Митяю.

– Ну да, Митяю говорит: «Дай ей ствол», – и кивает так по-особенному. А сам снова ко мне: где бывала, какие края знаешь? Я отвечаю: там-то и там-то, делаю вид, что не гляжу, как Митяй у меня за спиной свой револьвер разряжает. Револьвер такой здоровенный, патроны под заказ, видно, ему делают, а на поясе кармашки для патронов. Так я, пока он меня к Шарпану вел, парочку стянула. Вот он, значит, сует свой ствол разряженный, а Шарпан и командует: «Стреляй мне в лоб, прямо в середину. Если попадешь, не сдрейфишь, то беру тебя стрелком. Мне охранники всегда требуются». И скалится этак ласково. Я туда-сюда глазами, будто забоялась, а он и рад, Шарпан-то. Следит за моим взглядом, на руки не смотрит. – Йоля[1] вспомнила, как нарочно прикусила губу и шмыгала носом, будто вот-вот слезу пустит. Сейчас ей было весело рассказывать, а тогда сердце ёкало, конечно.

– Радостный человек Шарпан, любит пошутить, – вставил Киря.

– Так и я тоже радостная. Пока он веселился, я патрон-то и зарядила. Взвожу курок, он все радуется, и Митяй за спиной у меня тоже радуется. Дала им маленько порадоваться, потом револьвер поднимаю. Вроде боязно мне – то нацелю Шарпану в лобешник, то ствол отведу вбок… Потом – раз! – вскидываю над собой и ба-бах в потолок. А уж второй выстрел – точно в лоб, но патрона нет, щелкнул курок, и только. Вот тут-то самая смехота и началась. – Вспомнив смехоту, Йоля улыбнулась.

– Представляю, да… – глубокомысленно вздохнул Киря.

– Ага. Я стою, на меня с потолка труха сыпется, Шарпан сидит весь бледный, аж посинел маленько. Народ в двери ломится – как же так, у хозяина стрельба, не случилось ли чего? Митяй, тот грох на колени! «Разрядил, – бормочет, – чтоб меня некроз взял, разрядил!»

Киря тоже улыбнулся, растянув морщинистое запыленное лицо:

– Да, дела… Но работу тебе Шарпан все-таки дал.

– А как же. Чего бы я иначе с тобой тряслась на мотоциклетке на этой? Объяснила, откуда патрон у меня, Митяй уже с коленок встал, кармашки на ремне проверил, весь красный сделался. Но смолчал, хотя сильно на меня сердитый был. Я ему потом объяснила: не сердись, дядька Митяй, очень мне служба нужна, до зарезу надо пристроиться, скоро ж сезон дождей, никуда отсюда не денусь, мне бы переждать…

– Ну и ладно, – заключил Киря. – Вот и ты при деле, и мне веселее. Не то пришлось бы одному катить на прииск.

Киря был мужик спокойный, возраста немолодого и попутчик вполне подходящий. Одно в нем Йоле не очень нравилось – любил, чтобы ему что-то рассказывали, пока он мотоциклетку ведет. Даже не важно что, лишь бы орал кто-то над ухом сквозь рев мотора и лязг подвески. Эту историю, как ее Шарпан на службу принимал, Йоля уже в третий раз повторяла.

– Здесь поворот, – объявил Киря, – от караванной дороги уходим.

Мотоциклетка, рыча, запрыгала, выбираясь из накатанной колеи.

– А далеко еще?

– Да считай две трети пути отмахали. И самое опасное место уже проехали. Бандиты какие, они на караванную дорогу выходят. А здесь края безлюдные, безводные, и никаких тебе бандитов. Разве что орда мутантская нагрянет, так что ты по сторонам все же поглядывай.

– А зачем сюда мутантам? Что им тот прииск?

– Прииск им ни к чему, а ты поглядывай. Мало ли, какая беда. Ведь не прибыла цистерна вовремя, что-то там стряслось.

Прииск, при котором богатый торговец Шарпан устроил производство, лежал посреди безводной пустоши, где ни людей, ни зверья не водилось. Раз в две декады оттуда прибывала цистерна, но вот срок миновал, да еще декада сверх того, а доставщики не приехали. Шарпан отправил Кирю на мотоциклетке, чтобы выяснить причину. Это и стало первым заданием Йоли. Поручение спокойное, безопасное, с надежным проверенным попутчиком. Для начала в самый раз. И гонца сопровождать не помешает, и заодно Киря после расскажет, какова девчонка в работе. Шарпан хоть и любил изредка пошутить, но вопросы решал основательно, ничего не делал зря и привык одно с другим увязывать.

Старая дорога, которой пользовались торговцы, осталась позади, теперь мотоциклетка катила по равнине. Куда ни глянь – все плоское и желтое, пропеченное солнцем. Пока держались дороги, за мотоциклеткой вспухал пышный желтовато-серый хвост, теперь пыли стало поменьше. Йоля тряслась на сиденье, поглядывала по сторонам и изредка косилась на водителя. Крепко сбитый, плотный, загорелый Киря сгорбился, сжимая руль, и медленно цедил слова. Он все так делал – медленно, основательно, наверняка.

– Расскажи еще чего, – попросил он, – а то скучно едем. Вот, к примеру, как ты в первый раз человека пристрелила? Не холостым, а всерьез?

– Про это не люблю.

– А и зря. Ничего хорошего в таком нет, но если нужно, то приходится, и я своего первого как сейчас помню… Морду-то укутай, через дым поедем.

Мотоциклетка обогнула бугор, и впереди встали, как серые колонны, плотные струи пара. Равнина была покрыта озерцами грязи, источающими зловонные испарения. Киря натянул очки с чензировыми прокладками, плотно прилегающие к лицу, и прикрыл нос шарфом. Йоля прежде дивилась, зачем ему очки, сдвинутые на лоб, он же их ни разу не надел. И шарф, как у небохода. Теперь понятно, к чему эта справа. Девушка закутала лицо платком, но очков не имела, так что пришлось закрыть глаза – пар из горячих источников оказался едким и противным.

– Что ж ты не сказал, дядька?.. – прохрипела она в платок.

– Сейчас проедем, это недолго, – бросил Киря. – Пешему не пройти, а так можно. Вдыхай полегче, всего и делов… Эй, а чего это там? Ох ты ж…

Йоля глянула одним глазом – и тут же едкий пар выжал слезу. Она успела различить длинную цистерну, замершую перед холмом. Киря свернул ближе, объехал вокруг и затормозил. Поблизости гейзеров не было, и едкий пар лишь изредка налетал клубами. В этом сером тумане нечетко вырисовывалась цистерна на колесах, прицепленная к небольшому открытому мотофургону. Мотофургон въехал радиатором в склон холма, столкновение было не очень резким, и кабина не пострадала. Киря вытащил дробовик, покосился на Йолю – проверить подозрительное место было ее обязанностью, водитель должен оставаться на месте. Она спрыгнула на землю и медленно пошла вдоль цистерны, держа наготове «беретту». От разогретого на солнце бока цистерны в черных потеках исходило тепло. И ни звука, лишь ветер тихо шипит, перекатывая лохматые гроздья тумана.

Йоля добралась до мотофургона, сунулась в кабину – никого. Рулевое колесо залито багрово-черным, похоже кровью. Но ни тела, ни снаряжения, ни клочка одежды. Она обернулась и махнула рукой. Мотоциклетка, фырча, подкатила ближе, Киря, привстав, заглянул в кабину поверх Йолиного плеча:

– Вот он, который не приехал в срок. А где ж Каравай?

– Кто?

– Водила мотофургона, Каравай… – Киря огляделся. – Слышь, девка, а что там на бугре, вон там?

Йоля утерла слезящиеся глаза и посмотрела, куда он указывал. Потом побежала к соседнему пригорку и вернулась с грязным растоптанным башмаком.

– Вроде у Каравая такие копыта были… – протянул Киря, тревожно озираясь. – Вот что, садись да покатим отсюда. Нас на прииск отправили, вот туда и доберемся. После будет видно.

Йоля отлично понимала напарника. Вдвоем здесь слишком опасно, и непонятно, что произошло. Куда подевался водила, почему его башмак в трех десятках шагов валяется? Его это кровь на руле или чья? С прииска можно на мотоциклетке пару охранников привезти, вчетвером надежней.

На прииске добывали слоистый камень, который после варки и обработки превращался в некое подобие чензира. Может, это чензир и был, только плохой, низкого качества. «Чензир для бедных», – так сказал Киря, пока ехали по тракту. Небоходы его не покупают, потому что тяжелый и слишком легко плавится, вон из цистерны по пути расплескивался. Но Шарпан все же умел эту липкую дрянь продать, а инкерманские гетманы хотя и блюли свою монополию, но пока что к Шарпану ничего не имели, конкурент он для них не слишком опасный. К тому же гетманов недавно крепко побили под Херсон-Градом, им сейчас не до Шарпана…

Йоля взгромоздилась на сиденье, и Киря повел мотоциклетку вокруг холма, потом долина гейзеров осталась позади, а на горизонте синеватой глыбой встал горный кряж, где и располагался прииск. Там, по словам Кири, трудились с десяток рабочих да втрое больше рабов копали породу. При них восемь человек охраны.

* * *

Мотоциклетка въехала на фабричный двор и замерла. Побелевшие от солнца стены, примыкающие к скальным отрогам, дощатые пристройки, груды обломков, какие-то ржавые железяки, повсюду лужи застывшей черной массы… и тишина. Такая же странная тишина, как в долине с ядовитыми испарениями, где осталась цистерна. Там и здесь – предметы, принадлежащие человеку, совсем недавно бывшие в употреблении и заброшенные.

Киря заглушил мотор и огляделся.

– Куда это они все подевались? Здесь всегда грохот стоит: породу дробят, чензир в котлах бурлит, все шипит, пар и дым клубами…

Йоля потыкала ботинком застывшую черную лужу – твердо. Разлитый чензир схватился намертво, как камень. И только она собралась спросить Кирю, сколько времени нужно этой дряни, чтобы так высохнуть, как створка ворот, скрипнув, приоткрылась. Йоля пригнулась и вскинула ствол. Из тени выглянула небритая рожа.

– Киря, ты? Один?

– С девкой вот. Что у вас тут, Леван? – Обернувшись к Йоле, Киря шепнул: – Спрячь пистоль, это Леван, старший охраны здесь. Слышь, Леван, так что ж?..

Договорить он не успел – створки ворот качнулись, пропуская толпу. Больше десятка мужчин бросились к мотоциклетке. Они мчались, отталкивая друг друга, спотыкались, хватались за чужую одежду, чтобы не свалиться… хрипя, отпихивали вцепившиеся руки… Мигом окружили мотоциклетку, Йолю толкнули, так что она повалилась в засохший чензир, потеряла Кирю из виду и вконец растерялась. Что ей делать? Это же не бандиты, свои вроде? И не стреляют, не орут, ничего такого.

– Эй, ты чего? – выкрикнул в сутолоке Киря, Йоля услышала звуки ударов, хриплые возгласы, стон напарника.

Выстрелить она успела дважды, потом ее ударили по голове, в глазах потемнело. Она вцепилась в рукоять «беретты», которую рвали из рук, не удержала, получила еще несколько крепких пинков… Затарахтел мотор мотоциклетки, звук удалялся, вслед неслись проклятия.

Йоля села, вытирая кровь, сочащуюся из разбитой губы. Вокруг все плыло, фабричный двор перед ней раскачивался, в пыли и грязи ворочался избитый Киря, чуть поодаль лежал застреленный охранник. Остальные толпились вокруг Йоли, но не все. Левана не было, и еще одного или двух тоже. Она успела подумать, что хотя бы одного грохнула, и тут ее ухватили за руки, подняли, куда-то поволокли. Йоля не пыталась спрашивать, куда и зачем ее тянут – понятно было, что не ответят. Лица у рабочих и парней из фабричной охраны были словно окаменевшие, будто не люди вовсе, а истуканы. Глаза белые, неживые.

Йолю выволокли за угол, потянули вверх по пологому склону. Впереди, на перекате, она увидела столб с перекладиной. Туда и тащат. Волосы, смоченные по́том и кровью, липли ко лбу, мешали смотреть, Йоля встряхивала головой, по пути ее пинали и подгоняли тычками, и липкие пряди снова закрывали глаза. Под столбом охранники остановились, и Йоля увидела, что с перекладины свешиваются окровавленные обрывки веревок, да и столб весь обильно заляпан багровыми брызгами. Ее левую руку вздернули к перекладине, стали обматывать веревкой. Йоля воспользовалась тем, что мучители отвлеклись, и резким рывком освободила правую, выдернула из спрятанных под ремнем ножен короткий клинок и пырнула мужика, который тянул вверх ее левую руку, потом врезала ботинком между ног тому, что вязал. Вырвавшись, она заметалась среди потных тел, растопыренных грязных ладоней и окаменевших невыразительных лиц. Никто не орал: «Стой!» или «Хватай ее!». Свалка проходила в молчании, охранники лишь сопели и отхаркивались. Даже тот, которого Йоля пырнула ножом, не стонал.

Перед ней вырос крупный парень, раскинул руки, пытаясь облапить, Йоля бросилась на землю, нырнула между широко расставленных ног и, скользя по каменистому склону, полоснула ножом по внутренней стороне ляжки охранника. Тут только раненый взвыл от боли. Йоля покатилась с гребня, увенчанного столбом, преследователи налетели на оседающего парня, который ныл и зажимал рану на ноге, взметнулась пыль, все смешалось…

Когда Йоля вскочила, преследователи были в десятке шагов позади. Она помчалась изо всех сил, перепрыгивая через камни и разлапистые колючие кусты. Фабричные неслись следом. Йоля обогнула здание цеха, слева от нее был фабричный двор, краем глаза она успела заметить, как Киря трясет головой и пытается встать. И тут из ворот хлынул поток людей в грязной, заляпанной подсохшим чензиром одежде. Эти не молчали – ревели во весь голос, размахивали кирками, топали, гремели железом. Йоля, уже оставив двор позади, сообразила, что у многих в этой толпе на ногах кандалы. Особо размышлять было некогда – преследовавшие ее охранники столкнулись с толпой рабов, хлопнул выстрел, другой, взлетел рев боли и ярости…

Пока шла потасовка, Йоля бежала прочь от фабрики. Неслась не разбирая дороги, влетела в узкое ущелье, позади уже топали и гремели цепями. Кто-то визгливо орал: «Сюда! Сюда, я видел!..» Йоля обернулась, под ногу подвернулся булыжник, и она, потеряв равновесие, рухнула в расселину. Выбираться было поздно, крики и топот раздавались чуть ли не над головой. Тогда она забралась как можно глубже, скорчилась, втиснулась в самую узкую щель между камнями и замерла. Кандалы брякали совсем рядом, взбунтовавшиеся рабы с прииска перекликались хриплыми голосами… Потом все стихло.

Йоля долго боялась не то что пошевелиться – даже дышать глубоко. Сидела на дне расселины, откуда и неба не видно, и слушала. Наконец она решилась и стала протискиваться наружу. Небо между изломанными краями лаза было уже не прозрачно-голубым, а густо-синим, солнце скрылось за скальными отрогами. Близилась ночь. Йоля еще немного посидела, прислушиваясь – не чихнет ли кто, не почешется ли? Но нет, никто, похоже, не дожидается над лазом. Она глубоко вдохнула и выкатилась из расселины. Крутанулась на месте, размахивая ножом… Предосторожности оказались лишними – никто не стерег ее убежище. В ущелье было тихо, верхушки каменистых гребней справа и слева все еще золотились в свете заходящего солнца, под ними лежала тень. А там, где сходились две невысокие каменные гряды, торчала верхушка холма, того самого, к которому ее приволокли фабричные охранники. Столб с перекладиной четко вырисовывался на фоне синих небес, на нем – бессильно обвисший человек. Йоля тяжело вздохнула и побрела вверх по пологому склону ущелья, туда, где сходились каменные горбы, а за перекатом высился холм с распятым.

Прежде чем пересечь распадок, она долго прислушивалась и принюхивалась – не стерегут ли? Без «беретты» Йоля чувствовала себя беспомощной и слабой, решительности заметно убавилось. Наконец она собралась с духом и, обогнув холм, поднялась по дальнему от фабрики склону. На вершину чуть ли не вползла – шла, согнувшись, укрываясь за столбом. Если со стороны построек кто смотрит, авось не приметит ее, мелкую. Добралась к вершине и присела позади столба. Распятый не шевелился и не издавал ни звука, как будто не слышал ее шагов. Йоля подождала немного и позвала:

– Дядька Киря… Дядька, ты живой?

Молчание. Йоля осторожно прокралась вокруг столба с неподвижным человеком. Киря обвис на окровавленных веревках, ноги разъехались в стороны, голова была опущена, глаза закрыты.

– Дядька! – чуть громче позвала Йоля. Потом еще повысила голос: – Дядька Киря! Ну дядька же! Отзовись, пень старый!

Ей только теперь стало по-настоящему страшно. Даже когда убегала от погони, даже когда корчилась в расселине – и тогда не трусила, как в этот миг. Тогда она считала, что осталась одна, и знала, что делать. А теперь… Только-только появилась надежда, что дядька живой, что он здесь, рядом, – и вот его снова нет, и снова она одна-одинешенька, и не на кого надеяться… Со страхом пришла злость, Йоля стала хлестать распятого по щекам, так что его голова замоталась из стороны в сторону.

Киря хрипло вздохнул, открыл глаза и уставился на нее:

– Ты? Сбежала, девка… – Его взгляд приобрел осмысленность. – Молодчина… Йоля, дочка, у тебя пистолет есть? Или нож хотя бы?

– Есть, а как же, – буркнула Йоля, злясь на себя за то, что струсила, и за то, что слишком сильно лупила раненого.

Она привстала на цыпочки и разрезала веревки, которыми были прикручены к доске запястья Кири. Он охнул и сполз по столбу.

– Вставай, дядька, укрыться нужно… и пить охота. Есть тут вода где?

Уже порядочно стемнело, и Йоля больше не опасалась, что ее разглядят снизу. Но и торчать на холме не было никакого резона.

Киря неторопливо закатал рукав, открывая руку, оплетенную набухшими венами.

– Вот здесь ножом режь, – попросил он. – Этак вот полосни. И помру спокойно.

– Да ты рехнулся, старый! Вставай, дядька, бежим отсюда, пока никто не приметил, что тебя на месте нет!

– Дочка у меня замуж вышла о прошлом сезоне, дитё ждет. Ты найди их, слышишь, – бормотал Киря, – передай, что помнил их, помирал и про них думал…

– Не глупи, Киря! – Йоля едва не плакала от досады. Рехнулся ее напарник. – Вставай, да идем, пока темно, не видят нас!

– Не уйду я с тобой, девка, здесь помру. Ноги мне переломали, видишь…

Йоля опустила глаза – ноги Кири казались целыми, разве что брюки изодраны.

– Они, когда с охраной и работниками схватились, рабы-то, так и поубивали всех к некрозу, – медленно и тихо говорил Киря, – страх-то в рабе всегда живет, даже когда раб с цепи вырвется. Пока охрана за место на мотоциклетке билась между собой да пока тебя гоняли, эти, с прииска, цепи-то разломали. А со страху не могли остановиться, хотя им живыми бы лучше охранников сохранить. Но страх – он к жестокости толкает, известное дело. Охранники уже и шевелиться перестали, а их ломами и кирками по двору так и размазывали. Даже замутило меня, хотя, кажется, ко всякому привычен. Тут и про меня припомнили.

– Били сильно? – шмыгнув носом, спросила Йоля.

– Не били вовсе, а ноги переломали. Бурят, старшо́й у них, сказал: «Мы против тебя зла не имеем, а девка сбёгла, так мы это учиним, чтоб ты за ней не сбёг». Зло тут ни при чем, страха они передо мной не имели, потому и не били.

Йоля только вздохнула.

– Так что давай нож, – заключил дядька. – Вижу, тебе невмоготу меня резать, так я сам. Потом нож забирай и беги, скройся, а сюда больше не приходи.

– Нет, дядька. Не брошу я тебя, на себе уволоку или еще как, а не брошу! Вместе мы сюда прикатили, вместе и…

– Давай нож. – Киря уговаривал едва ли не ласково. – Давай нож, Йоля, не дури. И тебе, и мне лучше. Может, спрячешься где, переждешь. Шарпан теперь уже не разведчика, а отряд пришлет, уйдешь с ними.

– Вместе дождемся.

– Да ты пойми, времени не осталось, ночь уже, а она в темноте приходит и забирает живого. Если тебя здесь застанет – тебя заберет. Если я раньше сдохну – по округе искать будет живых. Тебе лучше подальше отсюда оказаться, пока она…

– Да кто она-то?

– А некроз ее знает, кто… Тварь. Приходит и берет одного живого. – Киря хотя и рассудил, что ему лучше вены порезать, а на самом деле хватался за возможность еще хоть немного поговорить, оттянуть последний миг, потому и толковал обстоятельно, медленно. – Первым, видно, Каравая подстерегла, утащила, потому кровь была в мотофургоне, а костей или шмоток не осталось… Потом повадилась сюда.

Пока Киря бормотал, Йоля вглядывалась в фабричное строение – там было темно. Рабы боялись, хоть и приготовили страху жертву на холме. Огня не зажигали, не показывались, и ни звука со стороны фабрики не доносилось.

– Когда меня сюда волокли и к столбу прикручивали, я кое-чего понял из их трепа. Страх это, тварь какая-то, пули ее не берут, шагов ее никто не слышит, следов после нее не остается. Чистый страх! Вот Леван и велел столб поставить здесь и на него живого человека каждую ночь вешать. Утром человека нет, веревки оборваны. Рабов Леван брал, многих так извел, вот они и озверели. Пока этому страху одного человека отдавали еженощно, остальных тварь не трогала… Эй, ты чего? Ай, ой! Больно, стой! Больно мне, ноги… Осторожно!

Йоля ухватила бормотавшего Кирю за воротник и поволокла с холма. Сначала дело шло бойко, волочить дядьку под уклон было не так уж тяжело, особенно после того как он заткнулся и лишь охал, когда покалеченные ноги ударялись о камень. Потом Йолины руки налились тяжестью, пальцы онемели и пот покатился по лицу. Девушке давно хотелось пить и казалось, что воды в ней не осталось вовсе, а тут – прямо потоки.

У подножия пригорка, где сходились образующие ущелье скальные гряды, все было сплошь засыпано обломками камня, и пришлось тянуть осторожно. Уже совсем стемнело, под скалами было черным-черно, Йоля не видела дороги, даже собственных рук, вцепившихся в Кирину куртку, не различала. Она держала путь к расселине, где укрывалась от погони. Тут над холмом темнота пошевелилась – вверху что-то двигалось. Но темнота, которая перемещалась над столбом с перекладиной, не имела ни очертаний, ни границ, ночное небо в том месте клубилось, уплотнялось и шуршало.

Киря, уже совсем раздумавший помирать, зашипел:

– Куда тянешь? Под скалу, под скалу давай, там темнее!

– Молчи, дядька, – прохрипела Йоля, смахнула рукавом пот и потянула из последних сил.

На миг она усомнилась, что сумеет отыскать расселину в такой темнотище, но тут камешки под ногой с шорохом сорвались в провал.

Над холмом разнесся скрипучий протяжный выдох – не крик, не голос, всего лишь дыхание твари, но это было еще страшней, чем любой рев и рычание. В скрипе черного неба не было злобы, одна тоска и равнодушие. Сгусток ночи устремился вниз по склону – точно к Йоле и Кире. Больше раздумывать было некогда, Йоля спихнула раненого в дыру, он взвыл, свалившись на покалеченные ноги, Йоля сунулась следом, но места было маловато для двоих. Киря, хоть и не крупный мужчина, все же куда массивнее тощей девчонки, к тому же его оглушила боль из-за падения.

Ночь неслась на Йолю, со свистом рассекая воздух, страх приближался, и она изо всех сил стала запихивать орущего от боли и ужаса Кирю, который так и не сообразил, что он должен теперь делать. Йоля развернулась в тесноте, стала задом толкать спутника глубже в дыру, тот прекратил орать и стал помогать, старательно протискиваясь между камнями вниз под уклон. Что-то заскрежетало по гравию над головами, в расселину пахнуло теплым затхлым духом. Киря, пыхтя, возился под Йолей, она упиралась ногами в стены и толкала спиной. Потом вдруг почувствовала Кирину руку на своей груди, взвизгнула и двинула дядьку локтем, тот охнул, но руку утянул.

– Ты чего, дядька?

– Тесно здесь… – виновато пробурчал он. – Не хотел я, само вышло, хватаюсь за что попало.

– Это не что попало… – сердито прошипела Йоля и осеклась.

Страх глядел на нее в просвет между камнями – глядел красноватым, слегка светящимся глазом. Вертикальный черный зрачок медленно двигался.

Беглецы замерли, не решаясь вдохнуть. Глаз исчез, и наполненная страхом тьма стала медленно просовываться в щель. Что-то твердое скрежетало по камням, приближаясь к Йоле. Она ударила каблуком, попала по твердому и округлому, но страх будто и не заметил – так и лез все глубже, подбираясь к Йоле. Она старалась отползти, но безуспешно – Киря застрял, как пробка в бутылке, дальше ему было не продвинуться. Из твердого рыла, которое тянулось к Йолиным ногам, вырывались потоки гнилостной вони, в расселине враз стало жарко и душно. В груди Йоли все свернулось в холодный ком, страх парализовал и лишил воли. Не помня себя от ужаса, она завизжала:

– Дядька, дай закурить!

Киря нечленораздельно провыл, он уже был во власти страха и вряд ли понимал, что́ пищит девчонка, а если даже понял – не мог и рукой пошевелить. Йоля нащупала под собой полу его крутки, вытянула кисет и смятые бумажки. За время совместного путешествия она неплохо изучила карманы Кири, не для того чтобы стащить его убогие пожитки, а просто по привычке – чужие карманы влекли ее, эта тяга оказалась сильнее разума.

Трясущимися пальцами девушка свернула самокрутку, чиркнула колесиком зажигалки, быстро затянулась и выпустила струю дыма навстречу вонючему рылу, которое уже почти касалось ее башмаков. Рыло замерло. Йоля торопливо сделала новую затяжку, теснота между каменными стенами наполнилась дымом, Киря внизу заперхал. Темнота качнулась, пещерка словно вздрогнула, стены затряслись, отовсюду посыпались мелкие камешки. Страх рывком метнулся наружу, напоследок обдав Йолины башмаки струей вонючей слизи. Страх чихал! Над расселиной прокатился хриплый скрежещущий возглас, в щель снова пахнуло ветерком, но не зловонным смрадом, а сухим и чистым воздухом Пустоши. Скрежет громадных когтей, удаляющиеся громкие хлопки…

Йоля сползла с Кири, подобралась поближе к выходу на поверхность и затянулась в третий раз, теперь уже без спешки. Она почувствовала, как дрожат пальцы – едва смогла поднести самокрутку к губам. Выдохнула дым и щелчком выбросила окурок наружу. Красный огонек прочертил дугу в темноте.

Вообще-то Йоля не курила. Пробовала, бывало, но всякий раз было гадко. И почему ей в голову пришла эта спасительная мысль насчет курева? Со страху, конечно, и не такое придумаешь… Тут она вспомнила, как Киря ее за грудь хватал. Впору разозлиться, но в сравнении с пережитым страхом все чувства теперь казались мелкими, не стоящими внимания.

– Ты, дядька, ровно дитя малое. Тут такое чудище к нам лезет, а ты мамину титьку вроде ищешь.

Киря только вздохнул. Он за нынешний вечер успел столько раз распрощаться с жизнью, что теперь уже и сам не верил, что смерть обошла стороной. Послушал, как Йоля, шурша гравием, выбирается наружу, и подполз ближе. Наконец заговорил и он:

– Ты, девка, как опасность, так первой лезь. Тесно там, мне не пробраться дальше. Ну и вообще… пусть лучше меня эта тварь схватит.

– Никого она не схватит, дядька, – буркнула Йоля.

Если Киря и ответил, она не расслышала – со стороны фабрики донесся протяжный душераздирающий скрежет. Потом грохот, оглушительный треск, сквозь который были едва слышны выстрелы. Ружья и пистолеты сперва хлопали часто, потом все реже и реже, грохот и треск тоже пошли на убыль. Зато ночь огласилась воплями ужаса и боли… Наконец все стихло. Беглецы прислушивались, стараясь догадаться, что творится на фабрике.

Грохнул одиночный выстрел – последний. Потом были слышны лишь скрежет и треск, тварь пробиралась среди фабричного оборудования, отыскивая людей. Нашла – кто-то отчаянно закричал и потом уже выл не смолкая. Захлопали крылья, в темном небе пронесся сгусток мрака, внутри которого кричал человек. Теплое и мокрое упало Йоле на лоб, скатилось по щеке, коснулось уголка рта, растеклось. Йоля ощутила привкус крови на губах. Села, обхватила колени руками и заплакала.

* * *

Когда начало светать, Йоля пошла к фабрике. Она совсем не боялась – тварь приходит ночью, вернее прилетает, потому и следов не остается. Фабричных Йоля тоже не опасалась: вряд ли кто-то пережил прошлую ночь. Страх уничтожил всех.

Посреди двора лежал человек с развороченной головой. Стараясь не смотреть на труп, Йоля подкралась к воротам, заглянула. Она искала воду, потому что умирала от жажды и едва могла соображать. В широком проходе между оборудованием пришлось то и дело переступать через обломки и разбросанный инструмент. Серый сумеречный свет лился сквозь громадную прореху в кровле, и все казалось серым в этом свете – сломанное оборудование, опрокинутые тележки, распростертые в неестественных позах тела… даже обильно разлитая кровь, и та казалась серой.

Йоля отыскала баклагу с водой и долго пила, после этого мысли немного прояснились. Теперь ей нужно было позаботиться об оружии. Нашлось немного – дробовик, горсть зарядов к нему да двуствольный «шершень» с парой патронов. Йоля старательно обыскала тела, рядом с которыми подобрала стволы, но больше ни единого патрона не смогла найти. То ли взбунтовавшиеся рабы успели расстрелять все, что было, то ли просто не знали, где охрана держала запас. Преодолевая тошноту, Йоля снова и снова обшаривала драную одежду мертвецов – тщетно. По чужим карманам лазить – дело знакомое, но она привыкла иметь дело с живыми людьми, а тут жутко изуродованные мертвецы. Тела были изломаны, раздавлены, одного тварь разодрала едва ли не пополам. Наконец Йоля не выдержала и выблевала все, что выпила. Потом отдышалась, собралась с силами и дошла до дальнего конца прохода, где над печью был устроен здоровенный котел для кипячения чензира. Здесь уже тел не было – люди прятались там, где тесно, куда ночному страху трудней добраться, но и так не спаслись. А тут – широкий проход, по которому подкатывали цистерну, чтобы заполнить ее из котла. Йоля подобрала кусок каната, привязала к тележке – в ней возили куски породы, – забросила в кузов скудную добычу, впряглась и покатила к выходу.

* * *

Когда девушка вернулась в ущелье, Киря курил.

– Дядька, тебе на ноги нужно палки привязать, чтобы срастались ровно. Давай займись сам, – деловито велела она. – Потом мы тебя в эту таратайку погрузим. В цех тебя свезу.

– На кой некроз это, дочка? – уныло спросил Киря. – В дыре нужно по ночам прятаться, пока отряд не приедет. А как появятся, так тика́ть с ними не медля. Ты бы лучше пожрать привезла, а?

Йоля молча глядела на него.

– Чего смотришь? – Киря смутился, опустил глаза и стал копаться в дощечках и мотках веревок, которые девушка собрала, чтобы сделать шины. – Или я не так сказал? Ты не серчай, что я тебе вроде как велю, хотя ты меня спасла и сама под смертью для этого ходишь… Не серчай, дочка, что я так говорю.

– Глупости ты говоришь, – буркнула она. – Эту тварь убить надо. А здесь прятаться нельзя, потому что из степи всякое зверье налезет, на запах мертвяков-то. От них в дыре не спрячемся.

– Как убить? – Киря опешил. – Рехнулась с перепугу, Йолька? Да она ж неубиваемая! Ты слыхала, как вчера по ней палили да из скольких стволов? А того прежде, думаешь, Леван с охранниками, они что? Просто так сдались? Я Левана знаю, он парень боевой, если его так разобрало, значит, была причина!

– Сам ты рехнулся, – мрачно отрезала Йоля. – Я эту тварь убью, и ты мне помогать станешь. А не хочешь, так я сама, но уж тогда тебя больше знать не хочу. Оставайся здесь гнить.

– Так она же, тварь эта…

– Тварь всегда убить можно. Сперва ты должен страх победить, а после и с тварью управимся. Бинтуй свои поршни да полезай в тележку. Ну?

* * *

Йоля, пыхтя, вкатила тележку с Кирей в фабричный двор, и дядька указал на мертвеца:

– Вон тот, с разбитой тыквой, видишь? Бурят, у рабов старший был. Переверни его.

Йоля, морщась и стараясь не глядеть на развороченный затылок, пошевелила труп. Оказалось, что Бурят застрелился – сунул ствол карабина под челюсть и спустил курок, потому и рана такая. В его карманах были связка ключей и горсть патронов. Ключи Йоля повертела в руках и вопросительно глянула на Кирю.

– Это от цепей рабских, – пояснил он. – Бурят со своих кандалы снял, а ключи зачем-то себе оставил. Дай-ка карабин.

С оружием Киря почувствовал себя увереннее. Осмотрел трофей, зарядил и уже более бодрым голосом спросил:

– А теперь чего?

– А теперь ты мне поможешь печку в цеху раскочегарить. Там дрова сложены, совсем рядом, так что мне только пары́ развести, дальше уже проще пойдет.

* * *

Страх объявился, как и прошлой ночью, когда окончательно стемнело. Он пришел с шорохом и ветром, проникшим сквозь громадную дыру в кровле. Звезды, холодно светившиеся в небе, померкли, их заслонила черная тень твари. Йоля не слышала шороха крыльев и не ощутила поднятого ими ветра. Она стояла, широко расставив ноги и сжимая дробовик, перед раскаленной печью. По лицу и фигуре гуляли красные отблески пламени, над головой булькала и шипела в котле расплавленная смесь.

Когда сквозь разломанную крышу в цех заглянули два красноватых светящихся глаза, Йоля вскинула ствол и выстрелила. Тварь издала скрежещущий возглас и стала протискиваться в дыру. Йоля не трогалась с места и, старательно сдерживая дрожь пальцев, перезаряжала дробовик. Второй выстрел настиг тварь в падении. Она тяжело плюхнулась на пол, во все стороны полетели обломки задетых ею верстаков и ящиков. Йоля снова зарядила дробовик. Тварь двинулась к ней – черная, сливающаяся с тенью. Будто ночь проникла в цех и теперь направлялась к печи, чтобы задушить красные огни, дрожащие в топке.

Ночной хищник оставался бесформенным силуэтом, Йоля не могла разглядеть ни когтистых лап, ни сложенных крыльев, только покачивающийся сгусток мрака ростом втрое больше, чем она. Девушка выстрелила, целясь в громадные красные глаза. Тварь словно не заметила, все так же неторопливо надвигалась, под ее невидимыми в темноте лапищами хрустели обломки.

Вот красные бельма нависли над Йолей, в лицо пахнуло зловонием. Теперь из мрака проступила громадная пасть, усаженная длинными, острыми, как иглы, зубами, все красное, колеблющееся – на морде чудища играли отблески огня, бушующего в топке. Подступающая к девушке тварь словно вылуплялась из темноты, она обретала очертания, вступая в полосу тусклого света, расходящуюся от печи. Страх не спешил – перед ним была добыча, которой не уйти.

Йоля швырнула в пасть разряженный дробовик и, закричав: «Давай, дядька!» – откинулась назад, падая спиной в темноту. Свалилась в тележку, от этого толчка тележка пришла в движение и покатилась. Тварь сунулась следом, зубы с щелчком сошлись там, где только что находилась жертва, и тут котел с булькающей расплавленной массой накренился над ней. Скорчившийся позади печи Киря навалился на рычаг и привел поворотный механизм в движение. Тварь успела сделать еще один короткий шаг – и ей на голову, на шею, на спину, прикрытую сложенными крыльями, обрушился поток горячей вязкой жижи. Тварь, хрипя, метнулась, ударилась боком в печь, сооружение стало со скрежетом рушиться на нее. Киря пополз вдоль стены, изо всех сил перебирая руками. Голова с разинутой клыкастой пастью повернулась к нему, и тут ее припечатал свалившийся котел.

Йолина тележка ударилась в груду бочонков и встала, девушка поднялась и выстрелила из обоих стволов «шершня» в бесформенную дымящуюся массу, копошащуюся под обломками печи. Тварь вскинула голову, по которой стекали потоки чензира; котел, гремя, покатился по полу, выплескивая раскаленную смесь. Чудище слепо вломилось в остатки печи, топча рассыпавшиеся угли, ударилось в стену так, что гул пошел по всему цеху. Кусок стены исчез – тварь снесла его и устремилась в ночь; липкая жирная масса стекала с нее, шипела в раскаленных углях, источала смрадный дым…

Йоля обошла лужу дымящегося чензира, разглядела у стены Кирю.

– Ну что, дядька, живой?

Тот попытался ответить, но не смог выговорить ни слова, только зубы стучали.

– Живой, значит. Куда карабин-то дел? А то у меня ничего больше не осталось.

– Т-там уронил… – выдавил из себя Киря и проводил взглядом Йолю, которая пробиралась вдоль стены по обломкам разрушенной печи между лужами горячего чензира.

Она подобрала карабин, деловито вытерла ствол рукавом и направилась к пролому, оставленному чудищем.

– Стой! Куда? – К Кире мигом вернулся голос. – А как же я? Не ходи! Хоть до утра погоди!

* * *

С рассветом Йоля отправилась по черному следу разлившегося «чензира для бедных». Сперва шла вдоль широкой полосы вязкой грязи, потом сплошной слой сменился россыпью плоских круглых «блинов», в которых отпечатались когтистые лапы – страх пытался взлететь. В трех десятках шагов – новые следы в россыпи высыхающих черных лепешек. Тварь сумела убраться достаточно далеко, и Йоля уже стала размышлять, что гнало ее прочь. Страх боялся? Такой большой и сильный хищник… Он не должен тру́сить в схватке с маленькими и слабыми противниками.

Когда Йоля приблизилась на полсотни шагов, тварь попыталась встать из топкой лужи, липкие жгуты засыхающего чензира потянулись за ней, истончаясь. Тварь снова рухнула. Йоля остановилась и подняла карабин. При свете восходящего солнца ночной страх не пугал до дрожи, но зверь выглядел жутко – концы распростертых крыльев разделяло не меньше сорока шагов; длинный хвост, слегка сплющенный с боков, гибкая шея. Все тело было покрыто панцирными пластинками. И голову, размером почти с Йолю, тоже защищала броня из плотно прилегающих костяных наростов. Глаза больше не светились, сейчас их прикрыла мутно-белая пленка. Йоля старательно прицелилась и выстрелила в глаз. Ничего не произошло. Дымчато-серая пластинка, закрывающая глазницу, оказалась достаточно прочной, чтобы отразить выпущенную с небольшого расстояния пулю. Тварь вскинула было башку, но подсыхающий чензир держал крепко.

Йоля на порядочном расстоянии обогнула широкую черную лужу с намертво прилипшей тварью и прикинула направление – страх знал, куда и зачем ему стремиться, она тоже хотела это выяснить.

Идти пришлось порядочно, солнце уже подбиралось к зениту, когда впереди замаячили скалы. Гнездо твари находилось на невысоком уступе. Йоля вскарабкалась не без труда – страх устроился там, куда не добраться степным хищникам.

Прежде чем подойти к логову страха, Йоля долго сидела в тени, успокаивая дыхание, сбившееся, пока она взбиралась по крутому склону. Над головой то и дело раздавались сухой стук костей, шорох и скрипучие тихие голоса. Наконец она решила, что готова, и преодолела последний участок склона – уже довольно пологий. Гнездо на плоской вершине скалы было окружено массивными валунами, дно его устилал толстенный слой разломанных костей, перемешанных с пометом. Среди этого месива скалились человеческие черепа.

На гниющих обрывках мяса, клочьях пропитанной кровью ткани, обломках скорлупы и отбросах возились три детеныша. Каждый из маленьких страхов весил больше Йоли, но они были не опасны дня нее – медлительные, подслеповато моргающие, с крошечными вялыми крылышками. И панцирная чешуя на них пока еще не отвердела и не обрела прочность стальной брони.

Йоля молча стояла и наблюдала, как возятся в гнезде маленькие страхи, скрежещут костяной подстилкой, вырывают друг у друга наполовину обглоданную человеческую руку с уцелевшей кистью. Просто стояла и смотрела. Детеныши страха были жуткими – и трогательными, как любой малыш.

Один из них подполз к Йолиным ногам и неожиданно резко выбросил уродливую голову на длинной шее, пытаясь цапнуть ботинок. Йоля отдернула ногу и подняла карабин, целясь детенышу в голову.

Страх нужно убивать, пока он маленький, нельзя позволить ему вырасти и обрести власть.

Страх нужно убивать.

Глава 2
Дорога

Мотоциклетка ревела, как манис во время случки, подпрыгивала на ухабах, скрежеща подвеской, ныряла в ямы. Леван только крепче стискивал руль, когда его зад отрывался от сиденья. Дуля позади орал, не переставая, его надтреснутый вой то перекрывал рев двигателя, то утопал в хриплом стоне металла. Снулый горбился в коляске. Этот молчал, как всегда, но карабин стискивал так, что пальцы побелели – даже под слоем пыли было заметно. Леван не обращал на обоих внимания, даже не морщился, когда Дуля колотил его по спине кулаком:

– Гони, гони скорей! Гони, Леван! Скорей! Скорей же, некроз тебя возьми!

Они на всем ходу влетели в газовое облако, окутывающее равнину с вонючими источниками, Дуля зашелся хриплым кашлем, но продолжал сипеть:

– Скорей, скорей!.. – И колотил между лопаток.

В другой раз Леван не потерпел бы, двинул локтем, да так, чтобы нахальный боец кубарем покатился следом за удаляющейся мотоциклеткой. Но сейчас было не до Дули. В голове метался вопль: «Убраться от прииска, убраться скорей, до темноты укатить подальше, оставить страх позади! Пока день, пока светло! Убраться скорее!»

А Дуля сзади все не унимался:

– Скорее! Скорей!

Леван кашлял, отхаркивался, смахивал рукавом выступившие слезы и снова стискивал руль. В ладонях отдавалась дрожь скачущей по кочкам мотоциклетки, а ему казалось: это он сам трясется, и земля под колесами, и вся Пустошь содрогается от страха.

Когда вылетели из облака ядовитых испарений, Леван совсем ослеп, но скорости не сбросил, вел наугад. Потом проморгался, смахнул слезу в последний раз и свернул к торговому тракту. Мотоциклетка влетела в колеи, и Леван вывернул руль, разворачивая ее влево.

– Стой! Куда?! – сипло выдохнул Дуля.

Даже Снулый подал голос.

– Подворье Шарпаново в другой стороне, – тыча грязным пальцем себе за спину, пробурчал увалень.

Леван сбросил газ и аккуратно остановил мотоциклетку. Вокруг тут же закружились бледные пылевые смерчи.

– А ну вылазь, – бросил он Снулому. И только теперь ощутил, что напряженные бедра свело судорогой. Пока мчались по равнине, даже не замечал.

Снулый, стукнув прикладом карабина о борт, медленно выбрался из коляски и встал рядом, ноги его дрожали, он покачивался, и тень дергалась на белой дорожной пыли, словно тряслась от страха. Беглецы уже немного оправились, а вот тень все еще колотило.

– Ступай к Шарпану, – качнул головой Леван. – Вот куда пальцем мне показал, туда и ступай. Шарпан с тебя спросит за всех, а я к нему не вернусь. Мне еще пожить охота.

Снулый молчал. Всегда неторопливый, упрямый и покорный приказам начальства, он медленно вертел в голове тяжелые мысли. Думать Снулому было непривычно, да и страх как захлестнул его, так до сих пор и не схлынул, мысли тонули в страхе, как камни в болоте.

– Ступай, чего встал? – продолжал Леван. – Может, Шарпан тебя помилует, а с меня уж точно спросит, почему прииск бросил. Мне стеречь велено, а я сбежал. Не поверит, что сберечь неможно было, я Шарпана знаю. Ему виноватый нужен, а вот он – я как раз и есть. Я ж старшой на прииске, я и в ответе за все. А я сбежал. И вас спас, потому что жалко мне вас. Вы люди верные, надежные, на что вам гибнуть зря? Тварь всех бы прикончила, кого раньше, кого позже.

Леван умолк, глядя охраннику в глаза. Тот потупился.

– Ну, так мы же, – выдавил он наконец, – к нему, к Шарпану… за подмогой. Мы же за подмогой поехали.

На самом деле они просто сбежали, и никто не думал, что сказать хозяину, если доведется ответ держать, – очень уж страшно было, страх переполнил разум, не осталось в Снулом ничего, кроме страха… Но человек – такое существо: когда страх уходит, просыпаются другие чувства и мысли начинают шевелиться. Вот и старался Снулый подыскать оправдание.

– Я должен был кого-то одного за подмогой отправить, так, – согласился Леван. Он уже окончательно пришел в себя, говорил спокойно и твердо. – Кого? Дулю, наверное. Да нет же, я должен был все Кире растолковать и обратно его снарядить. А уж ты, Снулый, у меня в лучших стрелках числился, тебя бы я не отпустил. Видишь, как я сделал? И тебя спас, и Дулю… Сам тоже живой покуда, так? Но к Шарпану мне больше ходу нет, а ты валяй ступай к нему. Скажешь: Леван виноват, он один. А я, скажешь, ни при чем, само так вышло, что я сбежал и прииск бросил и хозяйское добро, и все такое.

Снулый еще потоптался немного в пыли, пятная ее своей тенью, потом залез в коляску и пристроил карабин между ног. На Левана он не глядел, пялился куда-то в сторону.

– Чего ж мы стои́м-то? – враз заволновался Дуля. – Тика́ть отсюда скорее надо. Вот-вот темнеть начнет! Неровен час попадемся посреди равнины этой… этой…

– Этой гадине, – поддакнул Снулый. Он уже почти совсем освоился с новой мыслью: теперь они беглецы. Он еще будет долго обдумывать новое свое положение, но главное в голове уже угнездилось.

По тому, как вздрогнуло сиденье, Леван понял, что Дуля за спиной дернулся всем телом. Трусоватый боец избегал называть ночной страх бранным словом – тварь стала для него чем-то вроде недоброго божества, которому Дуля каждый вечер приносил жертвы, и слово Снулого прозвучало для него как богохульство.

– Гони, Леван, – жалобно попросил Дуля.

Леван только теперь обернулся и окинул взглядом трусоватого спутника. Дуля тощий, весь в морщинах и складках, и одежка на нем такая же мятая, как лицо. А под этой невзрачной внешностью скрывается беспощадная тварь. Рабов на прииске Леван держал в постоянном страхе, и в этом Дуля был незаменимым помощником. Всегда находил к чему придраться, а если не находил – мог и без повода пнуть либо прикладом врезать по ребрам. Рабочие его не любили, невольники в копях ненавидели, другие охранники презирали. Поэтому Дуля держался старшо́го – стало быть, в его верности Леван не сомневался. Потому и отбил для трусливого бойца место на мотоциклетке.

Снулый – иное дело. Если Дуля вечно трясется, как студень, то Снулый больше похож на камень. Угловатый, серый, твердый и такой же быстрый, как придорожный валун. Думает подолгу, зато если вбил себе в башку чего, своротить его невозможно. Вот и сейчас Леван дал Снулому время решить, с кем он. Решение принято, теперь на Снулого можно полагаться смело – не отступит и не предаст. А Дуля трясется, у этого ни верности настоящей, ни отваги. Зато в Дулиной душе живет страх, страх им управляет, и это тоже хорошо. Пока Дуля боится – будет верен.

– Гони, Леван, – еще раз повторил Дуля, – вечереть вот-вот начнет…

Леван положил ладонь на рычаг и буркнул:

– Держись крепче. А если еще раз меня по спине стукнешь – выкину. И даже тормозить перед тем не стану. – Потом, не слушая Дулиных оправданий (мол, колотил из одного только страху, а так-то к нему, к Левану, всегда с почтением), врубил скорость, разгоняя мотоциклетку.

Вскоре тракт свернул на запад, и солнце стало клониться к горизонту, распухшее, красное, как глаза ночной твари, разорившей прииск. Постепенно Дуля за спиной Левана совсем успокоился, стал сопеть ровнее, и за ремень старшого не так цеплялся. Снулый помалкивал, как и прежде, по его непроницаемому лицу Леван, как ни косился, ничего не смог понять. О чем думает угрюмый боец? Оставалось надеяться, что, приняв решение, Снулый от него не отступится. Раньше с ним всегда так было. Сам Леван напряженно соображал, как теперь поступить. Дорога, по которой они бегут от ночного страха, ведет вдоль края Донной пустыни, впереди тянутся безлюдные дикие места. Если их миновать, можно добраться к жилью… но топлива не хватит. А хватило бы – куда им троим деться? Вот-вот начнется сезон дождей, движение на дорогах замрет, жизнь на юге Пустоши затаится.

Фермеры уже собрали урожай, сидят по усадьбам, стерегут добро. Им ни работники, ни пришлые люди сейчас ни к чему. Зато со дна пустыни могут нагрянуть дикари и мутанты – для них самый сезон. Если устраивать налет на оседлых, момент подходящий: можно собранный урожай захватить. Плохое время для бегства! Разве что прибиться к какому-нибудь торговцу, стать охранником, наемным стрелком… Но где этого торговца сейчас найдешь?

Мотоциклетка неутомимо тарахтела по дороге, вилась пыль, вокруг расстилалась голая желтая равнина. Горы остались далеко позади, теперь куда ни глянь, только плоская, как стол, высохшая земля и чахлые кустики выгоревшей травы. Разве что изредка попадаются остатки кирпичной кладки, вросшие в грунт, да выжженные солнцем кости.

Колея вильнула в сторону, огибая глубокий овраг, прорытый дождевыми водами. Когда начнутся дожди, здесь хлынут бурные потоки, смоют пыль и обрушатся с кручи, ненадолго оросят северную оконечность Донной пустыни, но мгновенно будут поглощены жадными песками. Иловая пыль принимает и пожирает все, что попадает в Донную пустыню, – воду, людей, самоходы. Жадная она и ненасытная. Лишь здесь, у края пустыни, ненадолго поднимутся травы, расцветет жизнь. Потом снова солнце сожжет все и вся на равнине.

Так ничего путного и не надумав, Леван заглушил двигатель.

– Чего? – забеспокоился Дуля.

– Бензин, – буркнул Леван.

Снулый уже успел сообразить, согнулся, скребя грязными башмаками, отцепил канистру, которую запасливый Киря возил под сиденьем в коляске, и полез наружу – долить топлива в бак. Канистра совсем небольшая, литров на десять, хватит ненадолго.

– Далеко не укатим, – печально заметил Дуля. – А после что?

– Посмотри в сумках сзади, – вместо ответа велел Леван, – нет ли пожрать чего.

Дуля завозился в седле, защелкал замками на притороченных слева и справа баулах. Вытянул перевязанный лозой пакет и радостно сообщил:

– Есть, нашел! А я так и думал, что Киря для нас чего-нибудь приготовил, он запасливый, он такой…

Пока Дуля шуршал холстиной и причитал над припасами, Снулый молча отвинтил крышку бензобака и поднял канистру, чтобы перелить аккуратно, ни капли не потерять. Вдруг он замер, и Леван заметил, что молчун подобрался и насторожился.

– Чего, Снулый?

Рука Левана сама собой потянулась к карабину.

Вместо ответа Снулый поднял палец. Это означало: «Слушай!». Леван ткнул Дулю локтем, чтобы тот стих, и тоже навострил уши.

Теперь и он услыхал звуки выстрелов. На таком расстоянии не разобрать, из каких стволов палят, слышно только, что не один стреляет – так быстро перезаряжать не получится. Значит, идет бой. Услыхал и Дуля; это вызвало у него новый приступ страха:

– Свернем с дороги, а? Не наше ведь дело, верно говорю?

– Это не впереди, – буркнул Леван.

Поднятый палец Снулого качнулся, указывая направление – там равнина приподнималась горбами невысоких холмов, за ними и стреляли.

– Поглядим, – решил Леван. – Снулый, лей уже, не тормози!

Снулый перелил содержимое канистры в бак, они втроем откатили мотоциклетку с дороги, спустили в овраг и оставили там в тени. А сами налегке, прихватив только оружие, двинулись к холмам. Леван привычно похлопал по карманам, где лежали патроны. Справа ладонь нащупала вздутие, которого вроде как не должно быть. Леван вспомнил, что сунул туда пистолет, который отобрал у девчонки, прикатившей на прииск с Кирей. На ходу вытащил оружие, рассмотрел – добрый ствол, старый, но надежный. Изучать добычу было некогда, и Леван сунул пистолет обратно в карман.

Дуля уже подобрался к гребню холма и выглянул. Потом махнул рукой. Троица бегом спустилась в лощину. Новый перекат – здесь уже выстрелы звучали отчетливее и к ним примешивался вой. Несколько голосов то глухо ревели, то срывались на визг, из этих воплей складывалась чудовищная песня.

– Что ж там воет? Звери какие-то… – промямлил Дуля. Ему хотелось одного: поскорее убраться подальше отсюда.

– Дикари со дна, – буркнул Леван. – Или мутанты. Идем осторожно.

– Зачем же нам туда? – Дуля умоляюще поглядел на вожака.

– Бензин, – бросил Снулый.

Как обычно, говорил он медленнее, но соображал быстрее трусливого приятеля. Леван так и рассудил: горючее на исходе, и если помочь тем, на кого напали кочевые, они наверняка поделятся. И вообще, если дикари вышли из Донной пустыни, лучше присоединиться к вооруженному отряду, втроем здесь слишком рискованно. А палят за холмами бойко – и стволы, и патроны у них есть.

Вслух Леван сказал:

– Правильно, Снулый, бензин нам нужен. Поможем этим от кочевых отбиться – они нам бензина нальют, не откажут, отблагодарят за помощь.

– А если откажут?

– Я их уговорю. – Леван бодро передернул затвор. Теперь, когда прииск и страшная ночная тварь остались далеко позади, он снова чувствовал себя злым и сильным – как раньше, до этой страшной декады, когда тварь забирала по человеку всякую ночь и Леван не мог ей помешать. Пока не придет ночь, он будет сильным. С темнотой страх вернется. – А ну идем!

Тут за холмом вой взлетел с новой силой, теперь в нем звучало торжество. Леван больше не мешкал и потрусил к выжженному солнцем желтому скату. Взбежал к вершине, слыша, как позади тяжело топает Снулый и тяжко, с подвыванием, вздыхает Дуля. Достигнув переката, Леван прилег и, вжимаясь в пыль, пополз, осторожно выглянул.

Следующая лощина была куда шире, и по ней проходила дорога. Не настоящая дорога, конечно, а так – наезженная колея. На ней замер мотофургон с прицепом. Мотоциклетка с небольшим кузовом, обшитая ржавыми стальными листами, выкатилась из колеи. В широкой щели посередине ее лобовой брони, пропоров ползунью шкуру, косо торчало древко копья. Водитель был убит или тяжело ранен. Еще одно копье застряло в решетке над передним колесом, и из пробоины, обтекая длинное древко, вился черный дымок.

Четырехколесный массивный прицеп ткнулся в мотоциклетку сзади, торможение вышло жестким. Прицеп тоже защищала броня, из вертикальных бойниц высовывались стволы. То и дело звучали выстрелы, клубился сизый пороховой дым. Вокруг мотофургона, завывая, носились наездники на манисах. Полуголые, загорелые дочерна дикари размахивали копьями, ящеры под ними шипели, разевая клыкастые пасти. Дикарей было около двух десятков, да несколько убитых либо тяжело раненных валялось на дороге.

– Как поступим? – тревожно спросил Дуля. Втайне он все еще надеялся, что Леван сейчас плюнет и велит потихоньку убираться: кочевых-то многовато.

– Палим из всех стволов и бежим к ним. – Леван покосился на Снулого; тот не спорил и послушно вскинул оружие. По крайней мере, хоть один не трусил. – Нападем, пока они не сообразили, что нас всего трое. Чем больше убьем сразу, тем меньше работы после. – Уже поднося приклад к плечу, он добавил: – Когда побежим, орите во всю мочь.

Леван взял на прицел бойкого кочевника, который носился у самого кузова и норовил ткнуть копьем сквозь бойницу. Вот кочевник ухватил левой рукой ствол длинного ружья, высунувшийся из-за брони. Обжегшись, отдернул руку и взмахнул ладонью. Манис под ним пригнулся и дернул башкой…

Громыхнул карабин Снулого, Леван тоже выстрелил. Дикарь, в которого он метил, пошатнулся в седле и взвыл с новой силой – теперь уже не из азарта, а от боли.

– А ну бей их! – заорал Леван, вскакивая. – Бей всех, чтобы не сбежали!

Второй выстрел он сделал на бегу – и снова довольно удачно: его пуля свалила маниса под кочевым.

– Бей! Бей! – орал Дуля. Глотка у него была луженая – натренировал голос, подгоняя рабов на прииске, где вечно стоит грохот и треск.

Хотя кричал Дуля громче всех, легко перекрывая вой дикарей, держался он позади. Зато Снулый не отставал. Вдвоем Леван и Снулый сбежали по склону, дружно выпалили в упор, свалив еще пару кочевников. А те растерялись, когда их атаковал новый враг. Воспользовавшись замешательством дикарей, экипаж фургона сделал несколько удачных выстрелов.

Магазин Леванова карабина был на четыре патрона, последним выстрелом он сбросил с маниса еще одного дикаря, потом схватил оружие за ствол, как дубинку, и смело бросился в самую гущу дикарей. Снулый задержался у обочины, дикарь ткнул в него копьем, охранник пригнулся, пропуская наконечник над плечом.

Оказавшись между пропыленными манисовыми боками, Леван вращал над головой оружие и раздавал удары направо и налево, не заботясь, колотит приклад по дикарям или попадает в ящеров. При этом он, не смолкая, орал. Дикари сперва бросались на него, улюлюкали, пытались достать копьями, но едва глянув в побелевшие бешеные глаза Левана, мигом теряли задор.

Когда доходило до драки, с Леваном творилось что-то странное: он не помнил себя и удержать его никто не мог. Он пер напролом и не щадил себя, зато и врагу доставалось. Благодаря этому качеству Леван когда-то выдвинулся среди людей Шарпана, и вот теперь он снова вошел в боевой раж. Снулый с Дулей остались где-то позади, приклад карабина угодил в пасть маниса, тот сомкнул челюсти, кроша твердое дерево, а Леван, развернувшись, налег на ствол, захрипел, напрягаясь, – и повалил в пыль ящера вместе с наездником. Полуголый тощий дикарь обрушился ему на плечи сзади – сиганул с манисовой спины. Леван выпустил намертво закушенный ящером карабин, одним широким движением отшвырнул врага. Перед ним возникло острие копья. Леван пригнулся, глянул в глаза противнику, ощерился и зарычал, как зверь. Копье в руках кочевого дрогнуло, Леван перехватил древко, но дикарь был крепкий, плечистый, силой он Левану не уступал. Они вдвоем упали на дорогу, манис скакнул в сторону, а на помощь кочевому кинулись двое соплеменников. Леван рычал, вертелся в облаке пыли под кучей полуголых тел, умудрился вцепиться зубами в грязную загорелую руку и вырвал кусок мяса. Кочевой заверещал, но не ослабил хватки. Тот, что напал первым, придавил коленом грудь Левана, выпрямился и занес нож из плавника катрана. Двое других прижимали руки поверженного противника к бокам. Ладонь Левана нащупала оттопыренный карман, нырнула внутрь, пальцы сомкнулись на рубчатой рукояти «беретты». Три выстрела, приглушенные тканью куртки, прозвучали совсем тихо. Левану повезло – он сумел направить ствол в нужную сторону. На груди дикаря возникли три отверстия, струями плеснулась кровь, и мигом позже он, не издав ни звука, повалился на Левана.

И тут совсем рядом грохнул взрыв. В небо взвились обломки искореженного металла и комья твердой земли. Огонь, давно уже расползавшийся по мотоциклетке, добрался до бензобака, вот и рвануло.

Хватка на руках Левана ослабла, один из дикарей, прижимавших его к земле, отпрянул. Отшвырнув другого, Леван вскочил. Кровь – и собственная, и застреленного дикаря – залила его лицо, он едва видел. Успел только заметить, что выручил его не Снулый, от которого он больше ожидал подмоги, а Дуля – шарахнул кочевого прикладом в размалеванную рожу.

Леван, страшный, залитый кровью, бросился к дикарям, размахивая «береттой» – и те, вдруг устрашившись, стали разворачивать манисов, погнали прочь, колотя пятками в твердые ящериные бока… Леван вскинул оружие и дважды выстрелил вслед бегущим. Попал или нет, так и не понял – пыль поднялась сплошной стеной, скрыв отступление племени.

И стало тихо, только потрескивали догорающие обломки мотоциклетки, развороченной взрывом.

Со скрипом и скрежетом отворилась стальная дверца прицепа, на землю спрыгнул молодой парень с дробовиком в руках, следом – стрелок постарше. Леван обернулся к ним, Дуля со Снулым подошли к вожаку и встали рядом.

Парнишка заговорил:

– Ну, вы это… вовремя, значит. Выручили.

– Угу, – буркнул Леван и шагнул в сторону, туда, где из пасти дохлого маниса все еще торчал его карабин с раскуроченным прикладом. Потянул за ствол – мертвая скотина держала крепко. Леван пнул тушу сапогом, рванул сильней, выдрал карабин и оглядел приклад.

Стрелок постарше заковылял к нему – оказалось, он сильно хромал.

– Ты, что ли, за главного здесь? – обернулся к нему Леван.

– Я и есть.

Леван решил быть немногословным, пока не выяснит побольше о чужаках. Он уже догадывался, с кем довелось встретиться. Да и мотофургон был ему как будто знаком. Прежде чем стать начальством на прииске, Леван не раз сопровождал караваны Шарпана, и ему приходилось вступать в бой с налетчиками. Вот тогда-то он и заметил этот мотофургон. Выходит, сейчас они со Снулым и Дулей выручили бандитов, с которыми прежде воевали. Наверняка колея, на которой стоит прицеп, ведет к торговому тракту, а начинается в каком-нибудь укрепленном месте, где банда устроила логово… У Левана начал зреть новый план.

– Я Ляков. Ляков Хромой, так прозвали. – Старик протянул руку.

Леван ответил на рукопожатие, назвал себя и спутников. Потом спросил:

– Как это вас угораздило в засаду попасть?

– Да обычно, – махнул рукой Ляков. – Нас на разведку послали. Мархад послал.

– Мархад – атаман ваш?

– Ну вроде того. Главный в нашем клане.

По прикидкам Левана, банда Мархада была невелика, а туда же – «клан». Никому неохота называться бандой, «клан» куда приятней звучит.

– Мы тут неподалеку обосновались, – продолжал старик. – Хутора наши, хозяйство, всякое такое, стало быть. А эти, кочевые, уже давно повадились – как соберем урожай, они налетают. Вот Мархад и послал нас вроде как на разведку. Посмотреть, проверить, не нагрянули ли эти неумытые. А они тут как тут.

– Вам бы осторожней надо было как-то.

– Надо было, а как же. Да кто ж мог знать, что они так обнаглеют? Раньше более смирно держались, мутантово отродье. Тащили что плохо лежит, это понятно, но чтоб в открытую так напасть…

– А если плохо лежит, чего ж не потащить? – встрял Дуля. – А мы думали бенз…

Леван ткнул болтуна локтем, и Дуля заткнулся. Он хотел сказать: «Мы думали бензином у вас разжиться», но сейчас у Левана на уме было совсем другое, да и мотоциклетка Лякова была разбита, так что горючее пропало.

– Да, а вы-то каким ветром сюда? – заинтересовался Ляков. Он переводил взгляд с одного чужака на другого и гадал, с кем свела судьба.

– Мы бойцы, – сказал Леван, – сейчас хозяина ищем.

– Вроде наемников? Как омеговские?

– Мы сами по себе. Лучше скажи, как выбираться отсюда думаешь. Транспорт ваш взорвался, фургон нечем тянуть. А дикари ведь и возвратиться могут.

Ляков тяжело вздохнул:

– Да, попали мы в оборот… С первых же выстрелов они нас тормознули. Обычно удается отбиться либо развернуться и утечь, а тут… ни туда, ни сюда.

– Ага, паршиво у вас нынче вышло, – снова подал голос Дуля.

Леван заметил, как Дуля, щурясь, бросает взгляды на солнечный диск, уже совсем склонившийся к волнистой линии холмов на западе. Ночью он снова будет выть от страха, если не найти убежище. Да и Левану тоже малость не по себе – все-таки страх, поселившийся в его душе на прииске, не прошел, он весь здесь, на месте. Просто пока день, страх прячется, а ночью выйдет на волю. Вот зайдет солнышко – и страх тут как тут.

– Да, Ляков, – медленно произнес Леван, – вам дотемна убраться надо бы. Дикари нынче нагрянули с силой, это ж только разведка была, передовой отряд. Да и нам бы тоже валить отсюда…

– А вы на самоходе? Или как? Может, дотащите нас к усадьбе? – Глаза Лякова заблестели из-под морщинистых век. Старик уже успел оценить сложность ситуации и глядел на новых знакомых с надеждой. – А что? Мархаду люди нужны, особенно сейчас, если кочевые нагрянули. Парни вы боевые, ловкие, это сразу видать, да и я слово замолвлю. А?

– Ну… – Леван сделал вид, что размышляет. На самом деле все было решено заранее, он нарочно гнул к этому. – В общем, чего бы не выручить? По крайней мере, переночуем с вашим кланом, а там решим. Ждите, мы за мотоциклеткой сходим.

По дороге Дуля, то и дело озираясь, стал нашептывать:

– Их шестеро в кузове было, двое готовы, копьями проткнули, у одного рука пробита. Мы их враз прикончим, если неожиданно навалимся…

– Заткнись, дурак, – буркнул Леван. – Прикончит он их… А после что?

– Ну, это… патронами разживемся…

– Ты решил к ним пристать? – спросил Снулый. – К банде?

Лицо его ничего не выражало, все такое же сонное и равнодушное. Как этого человека звали по-настоящему, никто не помнил – Снулый и Снулый… Он всегда такой был, безразличный и спокойный. Даже во время перестрелки или когда на прииске рабов палкой подгонял – и тогда в лице не менялся. Леван его не всегда понимал. Чего ему надо? Как с ним лучше обходиться? Вот и сейчас Снулый план вожака просек прежде шустрого Дули, но как он к этой мысли отнесется?

– До конца сезона дождей нам податься некуда, – осторожно заговорил Леван. – Почему бы не к этим? Переждем, осмотримся. Главное, к Шарпану они с доносом не побегут, это уж точно. А нам того и нужно. Согласен? Что об этом думаешь?

Леван нарочно спросил – может, Снулому будет приятно, что старшой с ним советуется? Левану нужны верные люди, чтобы было на кого положиться, если дело примет нехороший оборот. Мало ли как их встретят в банде? Дуля что шелуха – ненадежный, легкий человек, сегодня его в одну сторону ветром понесло, завтра в другую. А Снулый – как камень, положил его, и он с места вовек не стронется. Правда, и споткнуться о него тоже можно запросто. Леван всмотрелся в лицо тихони – как тот ответит?

Снулый кивнул.

– Вот и держитесь меня, – заключил Леван. – Вместе будем. Как сегодня спаслись втроем, так и дальше жить станем, друг за друга стоять. Ночная смерть с прииска нас вместе свела, мы как братья теперь.

Снулый подумал и снова кивнул.

Дуля беспокоился, суетился без нужды, пока выкатывали мотоциклетку из оврага, ему страсть как охота было расспросить Левана о задумках, но он так и не решился – боялся злого взгляда вожака. Если они теперь как братья, то Дуля в семье младший, такому всегда тумаки и затрещины перепадают. Лучше не соваться.

Когда мотоциклетка, тарахтя двигателем, подкатила к прицепу, бандиты уже выбрались наружу – все, кто мог стрелять. Двое расположились на гребнях холмов справа и слева от колеи, чтобы наблюдать за округой. Ляков и парень с перебинтованной рукой ковырялись в обломках взорвавшейся мотоциклетки. Леван затормозил рядом, обдав новых знакомых сизым выхлопом. Хромой помахал рукой, разгоняя чад и пыль, прищурился.

– Так вы из Шарпановых людей будете?

Бока мотоциклетки покрывали засохшие потеки «чензира для бедных», так что догадаться было несложно. В хозяйстве Шарпана весь транспорт так помечен, всем так или иначе приходится иметь дело с липкой дрянью, а отчистить ее слишком трудно, никто этого и не делает.

– Нет. – Леван криво ухмыльнулся. – Это мотоциклетка наша из Шарпановых. А люди мы сами по себе.

Ляков понимающе кивнул – решил, что мотоциклетку угнали у прежнего хозяина. Скорее всего, хромому бандиту это понравилось, он заулыбался, потом отозвал дозорных с холмов. Мотоциклетку подкатили к бронированному прицепу, закрепили сцепку.

Леван предложил старику сесть в коляску, а Снулого отправил в фургон. Он бы предпочел иметь рядом надежного молчуна, но Дуля мог ляпнуть что-нибудь лишнее новым знакомым в дороге. Пусть лучше остается рядом, под присмотром.

Пока ехали, Леван выяснил, что банда обосновалась в этих краях довольно давно. За холмами есть источники воды, да и сами холмы – это засыпанные землей руины. Люди здесь и до Погибели жили, потому что больше в окрестностях воды нет. Десятка полтора фермерских хозяйств, сгрудившихся у колодца, из которого воду качает насос, – вот и вся жизнь. Вокруг поселка поля. То ли местные сами позвали отряд Мархада для защиты от налетчиков из Донной пустыни, то ли бандиты без зова явились – об этом Хромой рассказывал уклончиво. Во всяком случае, Мархад и его люди обустроились в здании с колодцем, фермеров атаман зря не обижает, иногда небольшую часть добычи раздает, взамен его людей кормят. «Кормят» – это так Ляков выразился, на самом деле, догадался Леван, атаман забирает долю урожая. Иногда отправляется с людьми на большую дорогу – караваны пощипать, а фермеры на месте сидят, заодно стерегут логово банды.

По всему выходило, что Мархад – не слишком сильный атаман. Неглупый, рассудительный, но и смелости невеликой. Обосновался в убогом поселке, властвует над десятком фермеров и к большему не стремится.

* * *

К поселку добрались, когда солнце уже достигло верхушек холмов. Подворье Мархада располагалось в центре широкой котловины – двухэтажный дом, обнесенный осыпавшимся кирпичным забором. Забор был высокий, но выглядел паршиво: прорехи в кладке завалены ржавыми бочонками, обломками древних самоходов и всяким сором. Вокруг центрального здания располагались подворья фермеров – сложенные из обожженных глиняных кирпичей дома с пристройками и невысокими оградами. Когда мотоциклетка покатила вдоль забора, над ним поднялась голова маниса. Ящер равнодушно жевал, разглядывая тарахтящий мотофургон. Люди так и не показались.

– Туда сворачивай, – велел Ляков, – с другой стороны ворота.

Леван проехал вдоль забора и притормозил перед воротами, сбитыми из досок, поверх которых были приколочены мятые листы жести. Солнечные лучи вспыхнули на кровле здания, она вдруг заискрилась и заиграла бликами. Дом Мархада был покрыт гладкими плитами из какого-то черного материала. Там, где полированный слой был сколот, образовались острые грани, они и блестели в закатном свете. От их сияния перед глазами поплыли радужные круги. Леван поспешно отвел взгляд.

Над воротами были устроены гнезда для стрелков – покореженные кабины самоходов; со двора к ним вели лесенки. Когда мотоциклетка затормозила, тяжелый бронированный фургон подтолкнул ее сзади, удар отдался в ладонях Левана, лежащих на руле. Его мотоциклетка была слишком легкой, толчок сдвинул ее.

Ляков встал в коляске и махнул караульным:

– Отворяй, это мы! С кочевыми схватились, потеряли мотоциклетку.

Стрелок над воротами кивнул и исчез – полез вниз отпереть ворота. Из прицепа выбрались бандиты и Снулый, побрели толкать створки. Леван наблюдал, как неторопливо трудятся бандиты Мархада. Без спешки, без старания отворили скрипящие, давно не смазывавшиеся ворота. Один задержался, чтобы пинком убрать с дороги обглоданную кость. «Страх – вот чего им не хватает, – решил Леван. – Ни своего вожака, ни дикарей из Донной пустыни здесь по-настоящему не боятся. Маленько бы страху на них нагнать, вот тогда бы забегали!»

– Давай! – бросил Ляков, и мотоциклетка потянула бронированный фургон во двор.

Туда уже лениво собирались бандиты. Леван огляделся. У стены дома стоял еще один мотофургон, чуть дальше – сендер с проржавевшим корпусом и пара небольших мотоциклеток, легких, без брони. Одна явно была не на ходу: колеса сняты, вокруг на тряпках разложены детали. Судя по количеству ящериного помета во дворе, манисов здесь тоже держали, но стойла, видимо, располагались по другую сторону здания.

На крыльцо шагнул атаман – очень толстый мужчина средних лет. Живот его торчал, как шар, и Левану пришло в голову, что Мархад давным-давно не видал собственных коленей. Над черной курчавой бородой нависал толстый красный нос, в зарослях шевелились еще более толстые и красные губищи. Все в этом человеке было ярким, необычным для серого пыльного двора – и вышитый золотой нитью халат в синюю и желтую полоску, и красный кушак, за который была заткнута сабля в украшенных фальшивыми самоцветами ножнах, и скрипучие желтые сапожки с загнутыми носками. И глаза у Мархада были яркие, черные.

Из-под тяжелых век атаман осмотрел своих людей и пришлых, наконец разлепил яркие губы:

– Что случилось, Ляков? Почему новые люди? С чем к нам пожаловали?

– Мы в ловушку угодили, Мархад, – отозвался старик. – Кочевых видимо-невидимо на нас навалилось. Чувяка сразу копьем прошили, мотоциклетка заглохла, а после и вовсе взорвалась, пока мы отстреливались. По счастью, эти вот парни на выручку пришли. Без них бы не отбиться нам. Ну и сюда помогли фургон прикатить. Наемники они, вот этот за старшего у них, Леваном звать. Без них нам бы совсем пропа́сть, а так спаслись. Я их в гости позвал, с благодарностью.

– Мотоциклетку потеряли? – Мархад покачал головой, и круглые красные щеки тряхнулись туда-сюда. – Ах, беда.

Он вздохнул, пожевал толстыми губами и стал разглядывать Левана, который до сих пор не отер запекшуюся кровь с лица и одежды.

– Мы люди простые, – изрек атаман, закончив осмотр, – и живем просто. Ты, Леван, и твои друзья – мои гости. За столом и поговорим. Так полагается, чтобы беседа добрая вышла: сперва покушать, а после дела обсуждать.

Говорил он вроде правильно, но в его речи слышались непривычные Левану интонации, чувствовалось, что этот язык Мархаду чужой, хотя выучился он хорошо.

Пришлым дали воды, и Леван смыл наконец чужую кровь, засохшую на лице. Потом их привели в большой зал на первом этаже. Вдоль помещения тянулся длинный стол, возле него стояли лавки. Ляков и остальные шли следом, бандиты вполголоса обсуждали новости. Всех беспокоило, что дикари заявились в большом числе и слишком обнаглели. Леван расслышал, как один сетует: раньше, мол, было достаточно припугнуть кочевых, пострелять малость, и они убегали, прихватив, конечно, что удавалось стянуть, а теперь неизвестно, как выйдет…

Расселись за столом, из соседнего помещения появились женщины с подносами.

– У нас тут по-простому, по-братски, – вещал Мархад.

Когда кто-нибудь из баб оказывался поблизости, он вытягивал руку и хлопал толстой ладонью прислугу по заду. Леван заметил, что некоторые при этом хихикают, другим не нравится, и они не боятся это показывать. Нет здесь страха, ох нет! Оттого и беспорядок, грязь кругом.

– Мы друг другу всё рассказываем открыто, честно, – продолжал атаман. – Вот ты, к примеру, у кого до сих пор служил?

– У Шарпана.

– Ну и как было? Не понравилось, раз ты от него сбежал?

– Не сбежал. Шарпан хороший хозяин, но под ним не подняться. Всё под себя гребет. Вот я и ушел от него. Хочу щедрого атамана найти.

– А, это верно, это ты верно придумал, – закивал Мархад. Молодая женщина в красной косынке поставила перед ним блюдо с вареным мясом. – Ты кушай, кушай. Хорошее мясо, с травами, с луком… Сана, почему бутылку не несешь?

Женщина в косынке улыбнулась. Она была из тех, которых шлепки Мархада вроде бы не обижали. Леван оценивающим взглядом окинул ее фигуру и залюбовался. Красивая женщина. Сана ему очень понравилась.

– Сейчас доставлю, сейчас.

Сана, даже не глянув на Левана, упорхнула, а Мархад, набив рот, снова заговорил:

– Я не такой, как Шарпан, я щедрый и добрый, я для людей ничего не жалею.

Леван кивнул – такие речи обычно предшествуют приглашению присоединиться к клану. Значит, беседа идет в нужном направлении. Потом на столе появилась брага в бутылях толстого стекла, оплетенных лозой; выпили, и Ляков стал рассказывать о схватке с кочевниками. Описывая появление Левана с приятелями, он не жалел красок, упомянул и о том, как Леван опрокинул всадника вместе с ящером и как один бросался на целые толпы дикарей. Кстати, число нападавших старик сильно преувеличил. Да это и понятно – иначе как объяснить, что угодили в засаду и не смогли отбиться сами? Завершил рассказ Хромой так:

– В этом сезоне, Мархад, нам непросто будет отбиться. Много кочевых нагрянуло. Та полусотня, с которой мы нынче схлестнулись, – это ж только разведка, за ними куда бо́льшая толпа валит, верняк!

Мархад слушал, качал головой, облизывал толстые пальцы. Сана принесла еще одну бутыль, уселась атаману на колени. Он нежно прижал женщину к круглому боку и кивнул на пустой стакан. Сана поправила косынку, налила Мархаду и себе тоже. Еще кое-кто из прислужниц присоединился к застолью, остальные стали зажигать лампы на стенах. Солнце село, близилась ночь.

– Вот что я скажу, – заговорил Мархад, одной рукой обнимая Сану и вертя стакан в другой, – если дикари осмелели, их нужно проучить. Биться будем. Это значит, мне понадобятся люди. Хочешь, Леван, оставайся у нас. Сам видишь – мы живем дружно, по-доброму. У нас хорошо. Верно, милая?

Он обернулся к Сане, та потянулась к нему, утонула ртом в густых черных зарослях бороды и влажно чмокнула в губы.

– Верно, Мархадушка, хорошо у нас!

– Так что приглашаю, дорогой, будь моим гостем, будь моим другом.

– Это хорошо бы, – присоединился к главе клана Ляков, – Леван сильный, смело сражался, а как стрелял метко!

Старик успел охмелеть, Дуля сидел рядом с ним и тоже, кажется, принял немало. Леван пока не решался напиваться. Мало ли чем дело обернется. Пока все идет гладко, но…

– Из чего стрелял-то? – небрежно поинтересовался Мархад. – Ах да! Твой карабин ящер укусил, помню. Ничего, приклад починим, будет как новый!

– А потом из пистолета! – сообщил Ляков. – Хорошо стрелял, метко!

– Из пистолета? – Мархад словно удивился. – Покажи свой пистолет, Леван.

Леван неторопливо вытащил «беретту» и протянул атаману рукоятью вперед. Он видел, что бородач опустил стакан и потянулся правой рукой под стол. Наверное, оружие приготовил. Не доверяет, значит. Ну, это не беда, на его месте так любой держался бы.

Мархад выпустил Сану, женщина встала, и Леван заметил, что она тоже держала наготове маленький серебристо блестящий пистолет, только не на виду, а прижав к боку – оружие зарылось в складки широкой юбки. И когда только успела вытянуть?.. От этой бабенки Леван ничего подобного не ожидал. Выходит, Сана – не простая служанка и годится не для одних только поцелуев и шлепков по мягким местам.

Пока Леван размышлял, что не все здесь так просто, как пытается изобразить атаман, Мархад разглядывал «беретту», вертя ее в левой руке, а правую так из-под стола и не показал. Наконец он заявил:

– Хороший пистолет! Очень хороший! Из такого приятно метко стрелять в диких кочевников. Я тоже как-нибудь попробую. Оставайся с нами, Леван, будем стрелять вместе.

А «беретту» бородач без всяких объяснений сунул в карман просторного полосатого халата, как будто так и надо было.

Леван ощутил, как в груди закипает злоба. Он хорошо знал это ощущение, когда красные жаркие волны заливают мозг, в глазах темнеет и хочется бить, крушить и терзать… Еще немного, и он бросился бы на атамана, не задумываясь, что там у толстяка под столом и что за пистолет держит Сана. Леван повел шеей, будто воротник вдруг стал тесен… и тут его взгляд упал на окно. Рама с ползуньими шкурами была отворена – и Леван увидел, как сквозь проем с ночного черного неба на него пялится полная луна, круглая, красноватая, как… как глаз страха. Занимающийся в груди пожар мгновенно потух, Леван взял себя в руки. Злоба пропала, сгинула – ее прогнал страх.

Пистолет… подумаешь, «беретта», которую к тому же он просто отобрал у сопливой девчонки на прииске. Да мутант с ней, с «береттой»!.. Или нет, не так. Леван уже знал, как он поступит. «Беретта» будет принадлежать ему. Она и сейчас его, Левана. Мархад зря так поступил, и пистолетом ему владеть недолго. Да, Леван знал, что будет дальше. Он, как всегда, выйдет победителем, порвет, растопчет и перестреляет всех, кто мешает. И возьмет себе все, что захочет: оружие, бабу, монеты… Но не сразу, нет. Медленно и постепенно. Пусть только страх отпустит, пусть не глядит на Левана красноватым глазом из темноты.

– Конечно, стреляй, Мархад, – выдавил он из себя, стараясь больше не глядеть в окно. – Это хороший пистолет. Ты будешь из него метко попадать. – Леван постарался подстроиться под Мархадову манеру говорить. Вроде получилось.

– Вот и славно, вот и до́бро, – заулыбался атаман. Под столом тихо щелкнул металл, и показалась вторая рука Мархада. Он поднял ладони в приветственном жесте, улыбаясь в бороду. – Я тебе тоже пистолет подарю, очень хороший! Мархаду для друзей ничего не жалко! У Мархада много друзей! А теперь выпьем за дружбу. Наливай, Сана, девочка! Наливай, сладкая!

Сана поправила красный платок и взялась за бутыль. Молчаливые прислужницы приволокли новые блюда – с вареной кукурузой, с подвальными грибами-слизневиками, с пирогами. Появились еще бутылки. Леван заставил себя расслабиться, махнул полстакана браги и сморщился. Вот что-что, а выпивка у Мархада была добрая. Леван ел, пил, поглядывал на сотрапезников. Он обратил внимание на разницу во внешности бандитов. Несколько человек были брюнетами, чем-то напоминающими атамана. Может, родня? Большинство же – обычные парни и мужики. Почему чернявых не было в мотофургоне, который посылали на разведку? Мархад своих бережет, остальных под копья дикарей гоняет. Теперь Леван по-другому видел происходящее за столом. Взгляды, слова – всё приобрело иное значение, во всем чудился тайный смысл.

Вот парнишка, который вместе с Ляковом первым пришел знакомиться, схватил грудастую деваху, которая принесла блюдо жареных пылевых вьюнов. Она, смеясь, хлопнула молодого по рукам, вывернулась, а вскоре очутилась на коленях чернявого бандита постарше и теперь отбивалась разве что для вида. Леван потом несколько раз поглядывал на парня – тот не спускал глаз с молодки. Или вот почему Ляков такой мрачный? По дороге он держался совсем иначе…

Мархад уже целовался взасос с Саной, пьяный Дуля пытался затянуть песню, веселье дошло до крайней точки. Леван напряженно размышлял. Решение он принял, а теперь обдумывал детали. И избегал глядеть в окно – откуда ночь пялилась на него круглым красным глазом страха.

Пьяные бандиты стали покидать стол – кто в одиночку, кто с женщиной. Леван решил, что пора передохнуть. Он оглянулся на Снулого. Тот ссутулился над миской со снедью и вяло жевал. Перехватил взгляд вожака и уставился выжидающе.

– Снулый, ты…

– Что, прямо сейчас? – тихо спросил молчун, выразительно сжимая кулак.

Леван едва не вздрогнул – Снулый что, мысли его прочел, что ли? – перевел дух и ответил:

– Сейчас не выйдет. Перед рассветом. Постарайся разузнать, где Мархад ночует.

– На втором этаже.

Леван снова оглянулся. Никто на них со Снулым не смотрел. Дуля уже задремал, уткнув рожу в сложенные ладони. На этого надежды маловато. Тут к Левану обратился Ляков:

– На боковую думаешь? Идем, провожу. Молодые веселятся, а мне уже неохота.

Растолкали Дулю. Тот очумело заозирался, уставился в окно, увидел красный глаз луны и поежился. Потом стал усиленно тереть глаза кулаками. Леван обернулся – не следит ли за ним атаман? Мархад не следил – Сана устроилась у него на коленях, и они не отвлекались на сотрапезников, занятые друг другом.

Ляков вывел новичков из зала, указал коридор:

– Вон там комнаты для нашего брата. Есть пустые, но внутри все хламом завалено, а еще одна как раз нынче освободилась. Та, в которой Чувяк жил, он водил мотоциклетку. Хотите, там и обоснуйтесь.

– А что на втором этаже? Там вроде тоже жилье можно устроить?

– Без тебя устроили, – вздохнул Ляков. – Мархад со своими наверху живет, наших туда не любят пускать вовсе.

– С этими, чернявыми? – спросил Леван.

– Ну да. Земляки, то да сё. Откуда-то с востока Мархад с ними пришел. Другие говорят, с южного края Донной пустыни. Оттуда с караваном до Корабля, а после сговорился с кем-то из местных торговцев, чтобы их на эту сторону переправили. Да тех же торговцев по пути порешили, с того и начал Мархад. А может, не так всё было, не знаю. Я к клану позже пристал, сам не видел, а рассказывают разное.

– Мархад земляков рядом держит, а с кочевыми биться – это вам, значит?

Ляков отвечать не стал, но лицом помрачнел. Показал комнату погибшего Чувяка, с тем и распрощались.

Когда он ушел, Снулый изрек:

– Хорошо, что ты решил не сразу, не теперь. Ночью мне муторно, особенно когда луна в окно смотрит.

– А, луна – это точно! Будто глаз зыркает! – подхватил Дуля. – А чего не сейчас-то? Вы о чем толкуете? Ты о чем толкуешь, Снулый?

Леван решился – все равно без Дули не обойтись. Будь возможность, провернул бы все вдвоем с молчуном, но помощь необходима.

– Ладно, Дуля, слушай да помалкивай. Значит, дело такое. Все здесь вроде бы хорошо, кроме одного. Не будет нам ни покоя, ни добычи, потому что Мархад одних только своих земляков привечает, заметил?

– Так конечно же! Как не заметить? – мгновенно затарахтел Дуля. – Я сразу просек, что дело тут неладно…

– Я сказал: молчи и слушай, – перебил болтуна Леван. – Рот на замок. Слушай и запоминай…

Когда он закончил объяснения, Дуля замер с открытым ртом. По его удивленному лицу бродили тени. Огонь в жировом светильнике, которым снабдил новоселов Ляков, дрожал, будто тоже испугался слов Левана. Один только Снулый оставался таким же, как обычно, то есть полностью соответствующим прозвищу. Он взял старое одеяло, такое ветхое, что на него никто не позарился, когда растаскивали имущество покойного Чувяка, подошел к окну и завесил проем.

– Не хочу, чтобы видно было, – буркнул, – а то заглянет луна – меня как напильником по хребту протянет.

Выговорив непривычно длинную тираду, Снулый протопал в угол и завалился на сундук с плоской крышкой. Леван и Дуля расположились на койках. Дуля вскоре захрапел, а Левану не спалось. Он то проваливался в легкую дрему, то стряхивал сон. Предстоящее дельце его совсем не беспокоило, но стоило сомкнуть веки, и являлся страх. Чудилось, он не в логове Мархада, а снова на прииске, вот-вот явится крылатая смерть, и ей нужно будет скормить кого-нибудь. Тогда спящий Леван принимался судорожно размышлять: кого отдать страху? С ним остались лишь Дуля и Снулый, оба необходимы для исполнения того, что он задумал. Сон переплетался с явью, прииск то и дело превращался в двухэтажное здание, крытое гладкими черными плитами, и на втором этаже ждал Мархад… Почему-то отдать твари Мархада во сне было никак невозможно, и Леван мучился выбором: Дуля или Снулый? Снулый или Дуля?..

Разбудил его Снулый незадолго до рассвета. Серый сумеречный свет струился сквозь прорехи в одеяле, которым молчун завесил окно, и обрисовывал серебристыми штрихами серьезное лицо Снулого.

– Я бы все равно отдал ей Дулю, – пробормотал Леван.

– Чего?

– Да так, приснилось…

– Пора, Леван.

Леван сел, потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и кивнул:

– Пора!

Глава 3
Выбор

Шарпан объявился на прииске через три дня. Все это время Йоле и Кире приходилось туго. Сперва на запах мертвечины пожаловали птицы. Серые взъерошенные пустынные трупоеды слетелись со всей округи. Нахальные твари лезли сквозь дыру в крыше и в пролом возле разрушенной печи. Они носились по опустевшему цеху, верещали хриплыми голосами, дрались и галдели над мертвецами. Все в цеху было загажено их пометом. Йоля отыскала склад оружия, принадлежавший, скорее всего, начальнику охраны. Пригодились былые воровские навыки – она обратила внимание на щели в полу одной из жилых комнат, обставленной побогаче остальных. Ясно, что здесь обосновалось какое-то начальство. А уж такие комнаты она привыкла обыскивать тщательнее, чем прочие.

На замызганном полу ей попался на глаза относительно чистый прямоугольник в углу. Оказалось, что это крышка люка, запертого на замок. Йоля приволокла связку ключей, которые обнаружила в кармане Бурята – ни один не подошел. Она легла на пол и, высунув от усердия язык, долго ковыряла в замочной скважине изогнутой проволокой. Наконец механизм уступил.

Нашлись и стволы, и патроны. Вооружившись, Йоля сперва собралась устроить стрельбу по птицам, но Киря отговорил ее: объяснил, что патроны еще пригодятся, когда нагрянут гости пострашнее. Падальщиков все едино не перебить, слишком много их. Да и что толку? Только мертвечины в цеху прибавится.

Йоля понимала, что он прав, но не смогла удержаться – пальнула несколько раз по стае, когда серые крикуны собирались над мертвецом и устраивали галдеж. Всякий раз после выстрела горластые падальщики взвивались серым облаком, орали, сталкивались в полете, роняли перья и белые комки помета… потом снова подбирались к добыче.

Следом за птицами явились мелкие хвостатые зверьки, похожие на крыс, но с длинными задними лапами. Эти даже людей не боялись. Киря посоветовал Йоле перетащить припасы на крышу. Она сдвинула ящики, чтобы получилось что-то вроде пирамиды, и стала сносить наверх оружие, патроны, вяленое мясо, сухари.

Киря с огромным трудом вскарабкался по шаткой пирамиде, осмотрелся, потребовал доски и кусок брезента, чтобы соорудить навес. Пока он наверху стучал молотком и елозил по кровле, перетаскивая собственное покалеченное тело, Йоля продолжала рыскать по цеху в поисках припасов. За этим занятием ее и застала стая песчаных шакалов.

Йоля заметила, что птицы с криками взвились с насиженных мест, мелкие голенастые грызуны запищали и бросились врассыпную. Она догадалась, что дело неладно, и побежала к пирамиде из ящиков. Наперерез ей метнулась серая тень. Йоля, не задумываясь, выстрелила, тень с хрипом покатилась по полу. Девушка только и успела разглядеть слюнявую пасть, усаженную длинными тонкими зубами, – и тут сразу с нескольких сторон донеслось утробное ворчание. Тени под стенами зашевелились, Йоля стала взбираться по шаткой пирамиде. Из дыры над головой навстречу бил ослепительно яркий поток света, девушка щурилась, а сзади ящики уже скрипели под новой тяжестью – звери пытались карабкаться следом. Свет померк, на Йолю упала тень – в дыру заглянул Киря с карабином. Бахнул выстрел, ответом послужил отчаянный визг, шакал свалился к основанию пирамиды, забился там, раскачивая хлипкое сооружение. Киря снова выстрелил. Внизу заголосили шакалы, разразились визгливым хохотом. Йоля рванулась к свету, вцепилась в обломки кровли, Киря подхватил ее, помог вскарабкаться. Усевшись на балке, Йоля ногой отпихнула верхний ящик – часть пирамиды завалилась, подняв облако пыли и вызвав у шакалов еще один приступ веселья.

После этого опустевший цех стал владением стаи. Птицы теснились на стропилах под крышей и на обломках печи. Шакалы иногда пытались поймать их, подпрыгивали, клацали зубами и хохотали, промахнувшись.

Два дня цех непрерывно оглашался этим истеричным смехом. Казалось, шакалы никогда не угомонятся. Из-за шума, поднятого падальщиками, Йоля почти не спала. А потом пришли катраны. Откуда они взялись в здешнем краю – непонятно. Случилось это ночью. Шакалы загалдели громче и злее, чем обычно, в цеху что-то с грохотом обвалилось, потом раздались звуки грызни, шакалы с воем бросились во двор, потом прочь оттуда.

Когда удаляющийся хохот растаял в ночной степи, Киря запалил факел и сунулся в пролом. Лежа на животе, он опустил руку с факелом в дыру, присмотрелся, прислушался и наконец объявил:

– Теперь, по крайней мере, выспимся как следует.

Тут он оказался прав: катраны разогнали всех падальщиков, и после их появления в цеху было тихо. Катраны быстро сожрали все, что оставили шакалы и серые птицы, и расположились под проломом вокруг обвалившейся пирамиды из ящиков. Они сидели и лежали, задрав вверх тупорылые морды. Ждали. Сперва катраны были сыты и не делали попыток вскарабкаться на крышу. Потом полезли за свежим мясом, но с их короткими лапами взбираться по ящикам было трудно. Иногда Йоля наблюдала, как упрямые хищники снова и снова ползут по трясущейся пирамиде, доски скрипели под их весом, когти царапали дерево, катраны срывались, сердито шипели и лезли снова. Они были слишком тупы, чтобы бросить добычу, до которой им не добраться. Йоля отсыпалась под навесом, который соорудил Киря на крыше цеха.

Осада продолжалась до тех пор, пока не явился Шарпан с десятком стрелков. Йолю разбудили выстрелы. Катраны, которые уже сильно проголодались, попытались напасть на прибывших – их встретили залпами. В цеховом дворе началась настоящая битва. Йоля с Кирей подползли к краю кровли и палили по катранам сверху. Хищники прятались в тени, подстерегали стрелков. Несколько раз люди Шарпана покидали самоходы и пытались войти в ворота цеха, но катраны загоняли их обратно, под защиту стальных бортов. Даже раненые и издыхающие мутафаги яростно атаковали вооруженных людей. Перепуганные стрелки Шарпана всаживали в гибкие тела пулю за пулей, но раны, казалось, лишь прибавляли тварям злости.

Наконец все стихло. Люди вошли во двор, прогремели последние выстрелы, работники Шарпана взялись за ножи, чтобы срезать острые, как бритва, плавники мертвых катранов.

Когда со зверьем было покончено, Киря вдруг пустил слезу. Сел у края и стал шмыгать носом, утирая морщинистое загорелое лицо рукавами.

– Вот и всё, вот и всё… – бормотал он. – Живой я! Сколько всего было… сколько… а я живой! Живой!

Во двор вошел Шарпан. Оглядел обглоданные кости, разбросанные там и сям, задрал голову и долго смотрел на рыдающего Кирю. Потом прогулялся по цеху – подсчитывал убытки и долго бранился. Его охранники снова нагромоздили ящики, чтобы сидельцы могли спуститься с крыши. Кирей занялся лекарь, а Йолю позвал хозяин.

– Никого больше не осталось?

– Не, все сгинули.

Хозяин поморщился:

– Ладно… Тогда рассказывай ты. Чего тут стряслось? Куда народ делся? Почему такое разорение?

Йоля принялась описывать, что произошло на прииске. Потом вспомнила о сбежавшей охране.

– А разве не прикатил этот… Леван? Я думала, он доложит. Что, не объявлялись охранники с прииска?

– Никого не было, – покачал головой Шарпан.

– Леван, должно быть, сбежал, – прогудел Митяй, здоровенный детина, заведовавший охраной.

– Вот гад! – с чувством произнесла Йоля. – «Беретту» у меня отнял, мутантская задница.

– Может, он твари этой вашей попался? – предположил Шарпан. – До сих пор Леван верным человеком был, нигде не подвел меня. Митяй, слышь? Пусть Левана ищут. А кто еще с ним?

Этот вопрос был уже к Йоле, но она приисковых охранников в лицо не знала, а теперь, когда над мертвецами потрудились шакалы и катраны, их никто не смог бы опознать. Киря сказал, что сбежали трое, а кто именно, он не успел заметить.

Потом Шарпан, прихватив Йолю и Митяя, отправился смотреть на ночной страх. Сендер покатил вдоль подсохшего черного следа, Митяй нервничал и не убирал ладони с рукояти револьвера.

Тварь валялась там же, ничего не изменилось, разве что чензир схватился крепче. Шарпан сопел и ругался вполголоса, шагая вокруг растекшейся черной лужи. Остановился перед мордой, влипшей в ком черной грязи, и долго разглядывал.

– Вот ведь, – буркнул он наконец, – и откуда это гадство выползло только? И почему именно к моему прииску?.. Сколько убытков, сколько убытков! Кто мне все возместит, а? Эта дохлятина, что ли?

– И «беретту» мою Леван увел, – поддакнула Йоля.

– Ты еще со своей «береттой»! – вдруг вызверился Шарпан. – Я о большом убытке толкую, поняла, замарашка? Весь прииск разорен, рабы передохли, охрана перебита, печь сломана! А ты…

– А мне моя «беретта» дороже твоего прииска, дядька! – огрызнулась Йоля. – Ее мне знаешь кто подарил? Самый лучший человек во всей Пустоши…

Шарпан закашлялся, потом харкнул и сердито плюнул. Плевок угодил на рыло распластанной в грязи твари, и тут гигантская туша, до сих пор неподвижная, вздрогнула, пасть приоткрылась, слепые бельма осветились изнутри красным. Шарпан взвизгнул по-бабьи и бросился бежать. Верзила Митяй тоже помчался прочь. Они бежали не разбирая дороги, мимо сендера с обалдевшим водителем – куда-то в степь.

Йоля задумчиво посмотрела им вслед, почесала кончик носа, с которого опять сползала шкура – обгорел нос, пока на крыше торчала – и поплелась к сендеру. Побегают дядьки и все равно туда же придут.

Вернулся Шарпан, уже совсем успокоившись. По пути отдавал Митяю приказы:

– Отправишь Бурьяна на грузовике, пусть по рынкам поглядит, рабов накупит. Денег я дам. Другая беда: где толковых рабочих найти? Чтоб чензир варить умели. И еще: вот кого старшим на прииске поставить?.. Нет такого среди наших.

Взгляд Шарпана упал на Йолю, которая устроилась в тени – села, прислонилась к колесу сендера и дремала.

– Вот девка, а, Митяй? Леван сбег, охрану побили всю… а она прииск отстояла! Вот такого бы мужика найти, я бы ему здешнее хозяйство доверил.

– Я не возьмусь, дядька, – буркнула услышавшая его Йоля. – Не по мне работа – невольников гонять.

– А тебе никто не доверит. Ты бы, может, и управилась, да слушать тебя серьезные люди не станут. Видимости в тебе нет, выглядишь, как сопля.

На эти слова Йоля обиделась и уже совсем собралась сказать, что сам дядька Шарпан не на соплю даже похож, а на что похуже, но тут хозяин заговорил иначе. Похвалил ее и спросил, какую награду она себе желает. Он, Шарпан, таких дел, какое она провернула, без награды не оставляет. При этом дядька косился на черное пятно чензира и на страх, влипший посередине. Похоже было, что щедрость Шарпана происходит от испуга.

– Мотоциклетку дай, – тут же потребовала девушка, – поеду Левана твоего искать. Мне «беретту» вернуть нужно.

– Ты видал, а, Митяй? – Шарпан хоть и был сильно раздосадован убытками, не смог не улыбнуться. – Она Левана ловить собралась. Он троих таких, как ты, Йолька, одной рукой в узел завяжет.

– Одной левой, – подтвердил Митяй. – А правой при том собственную задницу чесать будет.

– Брось эту затею, в общем. Если Леван, мутанта ему в глотку, где попадется, я позабочусь, чтобы тебе имущество возвратили. Выбирай другую награду.

– Ты сам спросил, я ответила. Если беглых сейчас не нагнать, они могут далеко укатить или спрячутся где. А мне нужно…

Благодушная улыбка Шарпана погасла:

– Мотоциклетку мне не жалко, но я ж о тебе думаю. Пропадешь ведь!

– А по-моему, тебе мотоциклетки жалко.

– Тьфу, вот колючая девка! – Шарпан от избытка чувств притопнул и ткнул Митяя локтем. – Будет тебе мотоциклетка. Заслужила, мутанта тебе в… гм.

Потом хозяин перевел дух, оглянулся на черную лужу с присохшим страхом и уже совсем спокойно обратился к начальнику охраны:

– Слушай, Митяй, а как по-твоему, что, если с этой мутантины шкуру содрать и в Харьков оружейникам продать, а? Хватит на мотоциклетку?

– А на кой шкура харьковским? – удивился Митяй.

– Куртки шить, – встряла Йоля. Мысль Шарпана показалась ей дельной. – А ты сечешь, дядька! Шкура эта даже получше, чем панцирные пластины. И это моя добыча, между прочим.

Митяй подумал маленько и вынес приговор:

– Если шкуру толково загнать, то и на две справных мотоциклетки хватит, а то и больше.

– Шкуру мне, мотоциклетку тебе, – решил Шарпан. – По рукам, мелкая?

– По рукам, толстый.

На прииске Шарпан решил никого не оставлять – охранять там нечего, все развалено и переломано, рабочих он привезет позже. Йоля ехала с хозяином на заднем сиденье сендера, помалкивала и слушала. Шарпан рассуждал вслух, какой убыток ему вышел и как быстрей снова запустить производство. О том, чтобы отрядить погоню за сбежавшими охранниками, ни слова не сказал. Стало быть, верно она решила: сама поймает предателя и «беретту» вернет. Иначе не видать ей единственной памяти о самом лучшем человеке во всей Пустоши. Он ей оружие доверил, а она что? Не уберегла! Дорогой подарок от дорогого человека…

Главное теперь – не отставать от дядьки Шарпана, пока мотоциклетку не выдаст. А то ведь и передумать может. Одно дело – когда своими глазами видишь тварь издыхающую, но все равно пугающую до некроза, а совсем другое – когда пьешь пиво в собственном доме, в тепле, в уюте, и подсчитываешь убытки. Но в тот вечер, после возвращения, подступиться к дядьке Йоле так и не дали. Честно сказать, о ней попросту все забыли. Бойцы, сопровождавшие хозяина на прииск, едва их отпустили, заторопились в кнайпу – наперегонки рассказывать о ночном страхе и хлестать дармовое пиво, а уж наливали им исправно, за такой-то рассказ! Сам Шарпан с Митяем удалились совещаться, к ним в дом Йолю не пустили… В общем, осталась она одна, как сиротка у хозяйских дверей. Тут ее позвал Киря.

Когда сендеры вернулись с прииска, его встречала целая толпа – жена в темной юбке, загорелая круглолицая дочка, аккуратно поддерживающая обеими руками объемистый живот, какие-то старухи… позади всех топтался угрюмый парень – зять, будущий папаша Кириного внука. Он помалкивал, держался позади, но как только выяснилось, что Киря на ногах не стоит, парень каким-то непонятным образом вдруг оказался рядом с недужным, подхватил тестя на руки, как ребенка, и в ответ на бабские охи да ахи только бубнил, что ему вовсе не тяжело. Вот из-за плеча здоровяка-зятя и выкрикивал Киря Йолино имя. Она подошла, Киря стал кудахтать о том, как он Йоле благодарен, да что она его сто раз из пасти смерти вырвала и прочую такую чушь. Йоля хмыкала и глядела в сторону. В общем, ее зазвали на постой.

Дом Кири был не бедный – видно, что хозяин у Шарпана в доверии и зарабатывает неплохо. Заберись Йоля в такой дом без приглашения, поживилась бы нехудо… Но раз она здесь в гостях, пришлось сделать над собой усилие и ничего без спросу не брать. Ну, почти ничего.

Наутро Йоля отправилась к Шарпану за обещанной наградой. На улицах спозаранку было шумно, катили запряженные манисами телеги, на перекрестках ящеры шипели друг на друга, возницы орали на зверей, колотили их палками, заодно бранились, споря, кому проехать первым. Дети уже сбивались в стайки для новых проказ, матери кричали на них из-за заборов. Йоля пару раз замечала обращенные на нее взгляды – местные уже прослышали о ее подвигах и теперь, приметив на улице, пялились.

К Шарпану ее не пропустили. Охранники в воротах, два парня с ружьями, строго твердили:

– Хозяин занят, не велено! Никому не велено!

Тот, что постарше, объяснил:

– Погоди маленько, вот снарядят караван, тогда и для тебя у хозяина время сыщется. Очень он нынче занятый.

За забором Шарпанова особняка гулко стучали по металлу молотки, хрипло ревели моторы, были слышны сердитые голоса механиков. И впрямь там дым коромыслом, завертелись дела. Йоля уже начала подумывать, где бы половчее перемахнуть ограду, чтобы все-таки пробраться внутрь, но тут ворота распахнулись, выкатился сендер, и рядом с водителем девушка разглядела Митяя. Кинулась к нему, вскочила на подножку:

– Дядька Митяй! Послушай!

Он велел водиле притормозить, выслушал, подумал, почесал затылок. Решил так:

– Хозяину в самом деле сейчас недосуг… Вот что, мелкая. Я мотнусь по делам, после обеда буду обратно и дам распоряжение механикам, чтобы приготовили для тебя мотоциклетку. Сегодня же получишь. Надо бы тебя, конечно, за нахальство взгреть как следует… но награду ты, как ни верти, заслужила. И потом, я ж вижу: чем скорей ты отсюда съедешь, тем спокойней мне жить будет.

– Это верно, – согласилась Йоля, спрыгивая с подножки сендера. – Это ты правильно рассудил, дядька Митяй. Без меня жизнь спокойней. Не зря тебя Шарпан начальством сделал, ты – голова!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Персонаж романа В. Ночкина «Власть оружия».

Вернуться